Ираклий Берг

Крепостной Пушкина 3

Война

Глава 1

Несколько слов о Турции к 1834 году

Современники, а за ними историки, любили подчеркивать, что Оттоманская Порта в представлении европейцев являлась государством странным, несуразным, не очень понятным. Некая могущественная сила раскинулась на территории размером со старушку Европу. Опасная тёмная клякса залившая собой добротный кусок географической карты, разделившая Восток и Запад, отхватившая куски и там и там. Гигантский ненасытный спрут, чудовище пришедшее за грехи человеческие и отобравшее Великий Шёлковый Путь. Мало того — желающий проглотить всё оставшееся.

Бесчисленные войны с противником по которому невозможно было нанести удар достаточно сильный, чтобы низвергнуть монстра в преисподнюю, укреплял этот не слишком комплиментарный стереотип. Потери, которые несли европейцы даже не при столкновении, но простом соприкосновения с царством Османа, пугали.

Терялись люди, что знатные, что незнатные, как в многочисленных походах, морских и сухопутных, так и от набегов берберийских пиратов, умудрявшихся грабить даже на берегах Англии.

Терялись государства, что «свои», то есть христианские, пускай речь шла об условно христианских Валахии, Семиградье или сербских схизматиках, что чужие, но «привычные», вроде владений мамелюков. Потеря Венгрии потрясла христианский мир. Угроза потери Вены ставила, как казалось, весь мир на край гибели.

Но главное — терялись деньги. Людей попавших в неволю приходилось выкупать. За ненадежное отведение войны — платить дань или делать подарки, не слишком отличающиеся от дани. Приходилось тратить огромное количество ресурсов на войска и флотилии, не для дохода, нет, для того, чтобы не потерять больше и более верно. Любви подобное не добавляло. Объяснение столь плачевному положению искали и нашли в Библии, что становилось популярным ко времени религиозных войн.

Эпоха Великих Географических Открытий, совпавшая с наибольшим усилением и величием Порты, позволила создать определённый баланс. Золото и серебро Нового Света подкрепило Европу.

Нередко встречается мнение, что новые торговые пути если не вытеснили старые, то нанесли им существенный урон, однако наиболее внимательные наблюдатели заметили странность, что как раз с этого времени товарооборот между Портой и Европой стал стремительно увеличиваться.

Немало воды утекло с той поры и до времени описываемых событий, но Оттоманская Порта по-прежнему изображалась государством загадочным и непонятным. Это была неправда. Что представляет из себя восточное образование, возникшее на землях почившей в бозе Ромейской империи, европейцы поняли довольно быстро. Окончательное понимание пришло во время Сулеймана Великолепного, владыки полумира и самого могущественного из земных властителей. А поняв и разобравшись что к чему — успокоились. Вердикт был холоден — никакой значительной опасности из себя Оттоманская Порта не несёт.

Да, приграничью было туговато. Временами приходилось собирать армии. Да, восточное средиземноморье пришлось уступить. Да, силы султана казались неисчислимы и необоримы. Способность за год отстроить флот взамен уничтоженного, или собрать армию в любой момент когда хочется, всё это внушало уважение. Но страха уже не было. Опытным путем было замечено главное: если походы османов становятся слишком дороги, то они сворачивают куда-то в другое место. Султаны не очень удачливые, но воинственные — долго не живут.

Под «европейцами» в данном вопросе, конечно следует понимать не абы кого, а мужей государственных, из тех что управляют этими государствами.

Уильям Питт Старший, жизнь положивший за идею превращения Британии в мировую империю, тратил немало времени, сил и здоровья на самообучение. Больше всего его привлекали империи, не важно, прошлого или настоящего. Он читал всё, читал взахлёб и фанатично, изучал любые доступные материалы по всем известным империям. Добрый англичанин ставил всего два вопроса: почему у них получилось и почему вдруг перестало получаться, когда мысли заходили о каком-нибудь павшем гиганте. Со столь серьезным подходом, он мог бы считаться одним из лучших знатоков империй во всей Европе, если не наилучшим.

— Вы знаете, сэр, — говорил он за бутылкой модного тогда бренди одному из главных спонсоров партии Вигов, к которой имел честь принадлежать, — я сделал удивительное открытие. Оно, безусловно, послужит на благо Англии и Короля.

Что же это за открытие? — молча, одними глазами спрашивал заинтересованный джентльмен.

— Я думал о Востоке, сэр. О его невероятных богатствах. О том как много есть накопленного столетиями в разных странах. Как было бы уместно и приятно перевести хоть малую частицу того в нашу добрую Англию. Вы согласны со мной?

Молчаливый джентльмен лёгким движением ресниц выражал полное согласие. Англия не отказалась бы от малой частицы.

— Говоря о Востоке, нельзя не говорить о восточных деспотиях, царствах, и, особенно, империях. Ведь именно они, эти громадные деспотии только и способны на то, чтобы копить богатства безо всякой пользы. И это показалось мне очень странным. Всегда одно и то же. Есть некий владыка. У него войско и слуги. Все несут ему богатые дары. Несут много, порою владыка не знает как ими распорядиться, тогда как мы… гм. Простите, увлёкся. Так вот, сэр. Я вдруг осознал самую простую вещь. Все восточные империи, абсолютно все, нет ни единого исключения со времен ассирийцев, вавилонян и персов, все они суть рисунок на карте наброшенный сверху на торговую сеть. Только так и никак иначе!

Питт ещё долго рассуждал о Востоке и его чарующих богатствах, не забывая, впрочем, о бренди, а когда гость уходил, продолжал думать.

Легко представить, что для столь проницательного англичанина, Османская империя не являла собою загадку. Где прочие видели всемогущего владыку, властного над жизнью и смертью любого из подданных, по прихоти казнившего хоть Великого Визиря, там Питт видел куклу на троне. Где говорили о бесчисленных поборах и взятках во дворце, там он находил обыкновенное лоббирование интересов тех или иных купеческих объединений. Когда с недоумением рассказывали «небылицы» про то, что в Порте высшими чиновниками легко становятся люди происхождения не просто низкого, но прямо подлого, что даже Визирем способен стать даже не турок, а сын рабыни, ещё и кастрированный — пожимал плечами, не находят в том ни капли удивительного. Всё управляется приказчиками, думал Питт, а если так, то какая разница в происхождении этого приказчика? Ещё один довод в пользу своих соображений!

Таким образом, по мнению этого джентльмена, нет никаких препятствий к тому, чтобы английский народ, как уважающий торговлю, не нашёл общего с теми кто заправляет в Порте, а именно — с торговцами.

Общую картину премьер-министр Англии видел так: Оттоманская Порта в сути своей государство специально созданное торговцами для торговли. Во главе стоит Султан. Хранитель Веры и Порядка. Вера и устанавливаемый с её помощью порядок очень удобны для торговли. Ислам гораздо лучше относится к этому благородному делу чем то же христианство. Неудивительно с какой скоростью он распространился! Если ещё припомнить все известные случаи «открытых ворот городов» при подходе нужного войска, то картина складывается совершенно ясно. Личность султана принципиального значения не имеет, их и выращивают как салат на ферме. Кто-нибудь да станет, прочих душить как котят и в воду. Нужен ведь один, а не толпа! Солдат тоже выращивают! Отбирают детей и воспитывают в нужном направлении. Это ли не очередное доказательство, думал Питт, что всё устроили местные богачи? Торговые пути в их руках, кратчайший путь в Индию, в Персию, важнейшая часть Шёлкового пути, выход в Европу как морем, так и через Дунай. В их руках огромное население с многочисленными ремесленниками. В их руках… всё! Для буйных есть войско, войны и справедливый суд. А где же знать? Часть, ясное дело, в религии. Охрана Веры есть охрана сложившегося устройства, где есть храмы и служители. Но где османская знать в европейском понимании?

Открыв, как ему казалось, для себя Порту, Питт всерьёз задумался о тесном союзе с Османами, отправляя посольство за посольством с довольно интересными наставлениями. Увы! Как и везде в мире, как в Америке, Индии и прочих местах, англичане столкнулись с ненавистными французами. Столкнуть их не удалось. Оказалось, что прекрасная Франция незаметно пустила крепкие корни при Оттоманском дворе.

Раздраженный Питт вновь задумался. Применив свой излюбленный метод для умственной стимуляции, а именно «ящик бренди, полтора фунта лучшего табаку и запереться на три дня», метод, который он совершенно серьёзно собирался запатентовать, к исходу третьего дня Уильям едва не поймал удар. Ошеломленный джентльмен вдруг осознал, что мудрость Соломона не пустые слова, и под Солнцем действительно не столь много нового. Иными словами, до него дошло, что французы пришли к аналогичным с его выводам несколько раньше, примерно за сто лет, в эпоху Ришельё и Мазарини, если не при короле Франциске.

Отдышавшись, джентльмен, чьё упрямство могло составить конкуренцию любому ослу на сто миль от Лондона, продолжил свои исследования, потребовав ещё ящик бренди. Он смог заглянуть ещё глубже в тайны европейской политики, где обнаружил, что и испанцы после Лепанто на турок чихать хотели, и вообще увлеклись совсем иными делами, хотя за пару десятилетий до этого колотили в набат по всему континенту. Такого оскорбления своему интеллекту англичанин простить не мог, но дело превыше всего и он заказал третий ящик средства столь хорошо помогающего ему думать. Неизвестно какие еще открытия уступили перед столь пытливым умом, но доложили королю, который срочно вызвал своего премьер-министра по какому-то вопросу, чем, вероятно, спас государство от неминуемой тяжёлой утраты. На то он и король!

* * *

Султан Махмуд Второй, правивший с 1808 года, был одним из умнейших людей своего времени. Во всяком случае, таково было единодушное мнение у всех послов европейских держав в Константинополе. Не только у них — султан любил беседовать с европейцами путешественниками, когда их заносило в древний город. Он умел слушать и умел говорить.

Ничуть не стесняясь собственного окружения, Махмуд хвалил Европу, её порядки, устроенность и обычаи. Неплохо бы всё это перенять, мечтал султан к ужасу и отвращению сторонников старины. Вслух возмущаться боялись, ведь этот ценитель неверных получил власть путем переворота, а укрепил её методами старыми как мир. Предыдущий султан, его родной брат, был казнён со множеством менее важных людей при первой возможности, предоставленной вечно буйным янычарским корпусом. И правильно сделал, решили на городских улицах. Зачем такому слюнтяю, не озаботившемуся тем, чтобы самому казнить брата власть? Он недостоин быть султаном, ясное дело. Организатор переворота, паша по прозвищу Байрактар, потребовал было от нового султана того же, что и от предыдущего — назначить его генералиссимусом, но вскоре сгорел живьём со всей семьёй в собственном доме при волнении янычар.

Махмуд ликовал. Судьба, впрочем, казалось исчерпала отпущенный ему запас удачи и далее не слишком благоприятствовала порывам.

В наследство он получил войну с Россией. Войско Белого Царя являлось серьезной проблемой примерно с полвека. Да, во главе неверных уже не было Сувар-паши, столь грозного на поле брани и совершенно безжалостного в победных реляциях, но были другие, не менее опытные и опасные полководцы. Война была проиграна, несмотря на пламенную письменную поддержку их Парижа самого Наполеона. Ах, если бы письма умели стрелять!

Южное направление несло опасность ещё более серьёзную. На Аравийском полуострове утвердилось и уверенно себя чувствовало государство ваххабитов. Мало того, что они объявили султана (ещё его отца) лжехалифом, мало того, что оторвали себе часть торговых путей, так они ещё завоевали (по их мнению отвоевали) Мекку и Медину, а всех паломников обложили налогом. Решив, что и этого недостаточно для истинной Веры, они попросту запретили совершать хадж всем подданным лжехалифа, а караваны непонятливых грабили.

Соседний Египет раздражал не намного меньше. Формально он оставался в составе империи, но по факту стал независимым. Мохаммед Али Египетский превратил свой пашалык в личное государство. До глубины души впечатленный Бонапартом, который однажды разбудил местное сонное царство высадившись с войском и разгромив мамелюков, Мохаммед и себе возжелал иметь таких же красивых солдатиков, умеющих крутиться во всё стороны как будто один человек. Французы и англичане согласились помочь. Правда они дрались тогда между собой не на жизнь, а на смерть, но египетскому паше это не мешало.

Султан Махмуд, как человек учёный и способный считать до двух, направил паше фирман с приказом разгромить Саудитов. Тому и самому хотелось повоевать, так что приказ был в точности исполнен и приличия соблюдены. Ваххабиты сопротивлялись отчаянно, но потерпели поражение. Разорив их города с присущей межрелигиозным войнам человечностью, Мохаммед подвёл итоги и опечалился — он был разорен. Недолго думая, египетский паша обложил поборами всё тех же несчастных паломников, а войско вывел с полуострова. Логично, что там наступил хаос. Не менее логично и то, что завершился он воссозданием государства Саудитов. Всё это не помешало султану отпраздновать Великую Победу, когда град Константина гулял больше месяца.

Затем вспыхнул конфликт с Али, Янинским пашой. Столь занимательная личность никак не могла избежать пристального внимания султана. Али воевал против всех всю свою долгую жизнь. Долгую — потому, что если считать год за три, а меньшего его нрав не заслуживал, то паша условно разменял третий век, когда наконец доигрался. Нет смысла описывать подробно его биографию, для понимания масштаба этой личности будет довольно одного примера. Узнав, что император французов развёлся с неспособной подарить ему наследника женой и ищет новую, Али решил, что это его шанс. В Париж полетело послание, в котором Али выражал глубочайшее уважение личности сумевшей ограбить столько стран, выражал сочувствие по поводу имеющейся проблемы и предлагал взять в жены своих дочерей. Всех. Трех «основных» и сколько-то побочных, Али так спешил, что сам ещё не успел сосчитать, но уверял, что Бонапарт не прогадает, кто-нибудь да родит, их уже ищут по всей Албании. Паша знал о сватовстве к австрийцам и понимал, что его владения не идут ни в какое сравнение, однако надеялся взять количеством там где не мог состязаться в качестве. К его удивлению и досаде, Наполеон отказал. В Париже вообще решили, что это шутка. Обиженный Али выждал момент и переметнулся к англичанам.

С этим противником султан расправился неожиданно легко. Против паши сыграло его богатство, не меньшее, чем можно было отыскать в самом Константинополе, будь он тогда разграблен. Против паши шли воевать с удовольствием, предвкушая богатую добычу. Вскоре голова самого Али и головы его сыновей отправились услаждать взор султана и отгонять от него хандру.

А хандрить было с чего. Махмуд никак не мог приступить к столь желаемым преобразования, всякий раз что-то случалось. Теперь полыхнула Греция.

Славные дети Эллады перерезали всех турок и евреев до которых смогли дотянуться, не разбирая возраста и пола, но будучи почти совершенно недоговороспособны, не имели возможности развить успех. Зверства греков вызвали отвращение и негодование со стороны европейцев. Англичане и французы негодовали особенно сильно, и тем и другим мерещился «русский след». Вскоре, однако, они убедились, что русское правительство здесь совершенно ни при чем и задумались. Не прошло и полугода от начала раздумий, как греки на Национальном Собрании провозгласили Независимое Государство и приняли Конституцию. Со всей Европы потянулись добровольцы…

Султан сражался как мог. Заключив мир с Персией (о, да, ещё и это), он собрал войска. Обратившись за помощью к Египетскому паше и пообещав тому Сирию, Махмуд получил ещё одну армию. Совместно с египтянами османы стали брать верх.

Европа возмутилась. Сочувствие к несчастным грекам росло как на дрожжах, и вылилось наконец в прямое вмешательство. Слова «эллин» и «герой» на время стали синонимами. Потоки добровольцев резко выросли. Греки тоже не отставали — они собрали ещё одно Национальное Собрание на котором приняли ещё одну Конституцию на всякий случай. Почти сразу в Лондоне была принята конвенция о греческой независимости, идеи которой довели до султана. Тот отказал и объединённый турецко-египетский флот был разгромлен эскадрами Англии, Франции и России.

Начавшаяся новая война с Россией была обречена изначально. Войск на подобное попросту не было, даже янычар, поскольку Махмуд уничтожил их корпус.

Суть конфликта получилась проста. Янычары обвинили султана в военных неудачах. Султан не согласился с этим выводом, и предложил свой, согласно которому военные неудачи случились из-за янычар. Разрешится конфликт не менее просто: наемные артиллеристы из Европы смели картечью янычар, затем разбомбили их казармы. После обязательных казней и конфискации имущества вопрос был закрыт.

В очередной раз проиграв русским и экспедиционному корпусу французов в Греции, султан пошёл на уступки.

Наступил мир.

Как раз в это время выяснилось, что европейские державы имеют разное представление о будущем Османской империи, что немало удивило и приободрило турок.

Россия поглядывала на сам Царьград, почему настаивала на особом виде дружбы, при котором военные корабли других стран не имеют права проходить через проливы. Франция никак не могла позабыть Египет и почти открыто стала поддерживать местного пашу. Англия не желала удачи ни тем, ни другим, рассчитывая занять особую роль в турецкой торговле.

Султан добрался до реформ, и видит Всевышний, тернист был его путь!

Махмуд увлечённо открывал школы и военные училища, боролся с взяточничеством и стремился как мог централизовать власть.

Увы — не оценил практически никто, начиная от чиновничества и духовенства и заканчивая простыми людьми, ибо реформы — штука недешевая.

Увы — Египетский паша устал ждать обещанную Сирию и решил отвоевать её сам.

Увы — армия султана была разгромлена египтянами и только вмешательство англичан (дипломатическое) и русских (физическое) помогло удержать власть.

В такой ситуации султан решил вернуть дипломатические представительства в столицы великих держав, отозванные было в годы греческого мятежа.

Глава 2

В которой делегация прибывает в Константинополь и знакомится с диспозицией

— Никогда не чувствовал себя по-настоящему свободным человеком настолько, насколько чувствовал когда был крепостным. А теперь? Туда нельзя, сюда нельзя. Туда не ходи, сюда ходи. Принеси то, не знаю что. Отнеси это. Целуйте ручки всем дамам. И выправка, граф, не забывайте про выправку, вы дворянин или где? — ворчал сын Юльевич перед небольшим зеркалом, готовясь покинуть корабль.

Царьград оказался куда ближе, чем рассчитывал новоявленный аристократ. Что-то недоброе зрело на юге, потому делегация была сформирована со скоростью необыкновенной и сразу отправлена в путь.

Дорога вымотала его настолько, что он дал себе слово, зарок, любой ценой продвинуть дело железнодорожного сообщения как только сможет пр мере сил своих. Морской переход, принятый им сперва с облегчением, добил окончательно. Ступив на твёрдую землю, Степан перекрестился.

Глава делегации тоже глядел не соколом. Во-первых, он был, мягко говоря, удивлён подобному назначению. Во-вторых, прощание с домашними вышло нервным. Супруге отчего-то почудилось, что её муж непременно погибнет на чужбине, и она отказывалась отпускать его. Муж попытался разрядить ситуацию пошутив, что ей будет тяжелее чем ему, ведь он остаётся без супруги, тогда как она на время лишается балов. Балов летом не бывает, отчего ему шутка казалась остроумной, но благоверная оценила иначе.

— Ну что, граф, вы уже знаете с кем едете? — поинтересовался тогда Пушкин зайдя к Степану. Тот вновь подумывал о смене жилья на более пристойное новому положению, но не спешил. Зачем, когда впереди Турция?

— Ещё нет, Александр Сергеевич. Да и какая разница?

— Действительно, — согласился поэт, — твоя правда. Ты ведь в любом случае не заскучаешь.

— Лишь бы не совсем дурак, если откровенно и между нами. Не фат и не пижон.

— Гм. Не совсем дурак, думаю.

— Вы знаете кто? — удивился Степан.

— Знаю. Кстати, могу обрадовать — Пётр Романович включён в состав делегации. Не слишком многочисленной, надо признать.

— Безобразов? Он протрезвел? Воображаю его удивление, — рассмеялся Степан, хотя напрягся внутренне, — пил да пил, проснулся, а ему и говорят — давай в Константинополь. Родина ждёт.

— Верно, он тоже удивился. Но государь был непреклонен.

— Государь? — Степан внимательнее посмотрел на Пушкина, начиная понимать. — Что же вам сказали Его Величество?

— Что все мы дороги его сердцу. Так дороги, что он не может не беспокоиться о столь отважных дворянах. Это и о тебе тоже, Степан Юльевич. Что в окружении турецких сабель этим доблестным дворянам сейчас безопаснее. Необходимо удалиться от двора и провести какое-то время в отдалении. Если так, то отчего бы не совместить сие время с пользой Отечеству? Тем более данные храбрецы отличаются поразительной удачливостью, можно сказать — любимцы фортуны.

Степан так и сел.

— Так вы… — враз пересохшим горлом прохрипел он.

— Я. Вы удивительно сообразительны, любезный граф.

— И Безобразов!?

— И Пётр Романович. А что тебя удивляет?

— Нет, ничего, просто это как-то неожиданно. Не приходил в голову подобный вариант. — оправился от первого удивления Степан.

— К тому же, как недавно было замечено кем-то из бывших крестьян Нижегородской губернии, я генерал, пускай свитский. Потому — отчего нет?

Великий город встретил их ласково. Разумеется, их ожидали.

— Позвольте представиться первым, господа. — слегка вышел вперёд элегантный господин с красивым лицом и добрыми, лучистыми глазами. — Бутенёв, Апполинарий Петрович. Посол и полномочный министр Российской империи. Действительный статский советник.

— Пушкин, Александр Сергеевич, — отозвался глава делегации. — Посланник Его Величества. Действительный статский советник.

— Литта, Степан Юльевич, граф и титулярный советник.

— Безобразов, Пётр Романович. Надворный советник.

— Как я рад тебя видеть, Саша. — заметил посол. — Совсем вырос. Я знал, что из тебя выйдет толк, когда другие не верили. И кто оказался прав?

— И я рад видеть вас, Апполинарий Петрович. Таша просила передать вам свое глубочайшее уважение и восхищение.

— Полно, полно! — засмущался добродушный господин, покраснев от удовольствия. — Вы знаете, господа, — обратился он к Степану с Безобразовым, — ведь я рос в семье Гончаровых у благороднейшего Афанасия Николаевича. Какой был человек! Эх. Невосполнимая утрата. Скорблю вместе с тобой, Саша.

«Вот как. Тогда понятнее, — подумал Степан, — но черт возьми! И здесь „все свои“».

Представитель Османской стороны был менее доброжелателен, обходясь сухими и резкими фразами. Покончив с формальностями, посол пригласил всех к себе, озаботившись предварительно вопросом сохранности доставленных ценностей.

* * *

Дом посольства, или обитель, по выражению доброго Бутенёва, был расположен там же, где и прочие посольства европейских держав — на Перской улице. Эта улочка, пересекавшая Перский район, выделенный османами специально «для неверных», служила тем же, что при Петре Великому в России служила Немецкая слобода. Но иначе. Разнообразнее.

Здесь были посольства Англии, Франции, Австрии, России, их канцелярии и почтовые конторы, магазины европейцев, цирк, театр, дом греческого Патриарха, кофейни, гостиницы и многое другое.

— Кусочек Европы в столице исламского мира! — комментировал Бутенёв. — Одно лишь неудобно — улочка столь узка, что двум экипажам не разминуться.

— А каковы здесь люди? — заинтересовался Пушкин, во всё глаза разглядывая пеструю толпу странно одетых людей в костюмах из смеси турецкого и европейского платьев.

— Плуты. — засмеялся посол. — Мошенники. Но как иначе? Восток. Знают, что без них новичкам не разобраться ни в чем. Тем и пользуются. Здесь сущий сброд со всех концов христианского света. Французы, итальянцы, немцы, представители всех славянских народов, греки, шведы, испанцы, англичане, и всё это живет здесь со времен генуэзцев, перемешиваясь друг с другом и турками. Есть ещё церковники, иезуиты, капуцины, да кого только нет. Турки их не любят, так и зовут перотами, считай прохвостами.

— Его сиятельству понравится. — буркнул Безобразов. Все сделали вид, что не расслышали.

Дом посла выглядел снаружи помпезно и уютно изнутри.

— Я непременно представлю вас остальным служащим, но после. Попросил их прогуляться до вечера по местным базарам, уж простите. К тому же расположиться вам лучше всего здесь. Если вы не против.

— Не стесним ли мы вас, Апполинарий Петрович? — запротестовал Пушкин.

— Наплевать. — с посла в одно мгновение слетело добродушие. — Зато живее будете. И то — бабка надвое сказала.

— Всё так серьёзно? — поинтересовался Степан, решив наконец, что раз он тут граф и кошелёк, то и нечего мяться.

— Да, ваше сиятельство, серьёзно. Совершенно непонятно чего ждать.

— Если бы вы оказали любезность ввести нас в курс дела. — попросил Пушкин.

— Само собой, Александр, я введу вас в курс дела. — фыркнул посол. — Это моя прямая обязанность и долг. Но для начала вы должны отдохнуть. Законы гостеприимства в Порте не отличаются от наших по существу.

— Мы ничуть не устали, Апполинарий Петрович, — соврал Пушкин, — я ведь вижу, что вы разрываетесь между этикетом и необходимостью. Уверяю вас, для нас нет такого этикета, который не уступит место необходимости.

— Если речь не идёт, разумеется, о чести женщины. — спохватившись, добавил поэт.

— Добро. — посол вновь сменил вид, мгновенно преображаясь в доброго дядюшку. — Тогда пройдемте в турецкую комнату, прошу вас. — указал он путь.

Помещение, в которое они вошли, выглядело небольшой залой устланой коврами и со стоящими кругом диванами.

— Располагайтесь. — предложил Бутенёв, сам подавая пример.

Едва все уселись, как посол громко хлопнул в ладоши. Тут же в дверях показалась толпа слуг, разодетых в турецкое. В руках они держали длинные трубки и тазики. Ловко расположившись около каждого гостя, слуги поставили тазики на пол, уперев в них трубки, после чего жестами предложили их опробовать.

— Вот это понимаю — чубук! — заметил Безобразов разглядывая длинное, в сажень, творение украшенное янтарем и драгоценными камнями.

— Здесь важно запомнить две вещи. Первое — гость не должен совершать лишних движений. Даже наклонять голову. Это неуважение к гостю, если тот будет вынужден двигаться. Потому чубуки такие длинные. Второе — вежливость в том, чтобы гости вкусили дым единовременно. Но не долго.

— То есть?

— Вдохнуть трех раз будет довольно.

Посол хлопнул в ладони ещё раз и слуги ловко удалились со своими приборами, не тратя лишнего времени. Зато с другой стороны в залу вошла вторая группа слуг, с маленькими серебряными подносами с чашечками кофе которые сверху прикрывали руками. Кофе было подано так же одновременно.

— Так мало? Здесь всего полглоточка. — заметил Безобразов.

— Таков этикет. — развёл руками посол. — Нужно следить за одновременностью подачи, чтобы никого не оскорбили задержкой. Даже секундной.

— Но если слуга просто замешкается, — спросил Пушкин, — а кто-то решит будто это специальное оскорбление, тогда…

— Если слуга «просто замешкается», — перебил поэта Бутенёв, — то его столь же просто убьют, а вам принесут глубочайшие извинения, которые придётся выслушивать более часа. Потому «просто» никто не замешкается.

— Сурово.

— Но к делу, господа, к делу. — Посол жестом приказал слуга удалиться, что те и проделали с поразительной скоростью.

— Мы вас слушаем, ваше высокопревосходительство. — улыбнулся Пушкин своей мысли о том, что Бутенёв отбирает прислугу отрубая головы нерадивым.

— Извольте. — посол расположился поудобнее на своем диване, совсем по-турецки подтянув ноги, к удивлению своих гостей.

— Итак — мы имеем проблему. Её необходимо решить. Как — я лично не представляю. Проблема заключается в том, господа, что османы делают ставку на англичан. Ни мы, ни французы им не нужны.

— Отчего так, Апполинарий Петрович?

— Оттого, Александр Сергеевич, что сыны Альбиона нащупали слабое место османов. В него и бьют. Место сие — панический страх перед любыми территориальными потерями. Любая уступка земли для Порты — трагедия. Здесь они похожи на нас. Они вовсе не глупцы, эти османы. Они прекрасно осознают что и кому нужно. Англичане подчёркивают всеми возможными способами, что у них нет никаких помыслов на султанские земли. Они им не нужны.

— И турки верят?

— Верят, как не поверить столь благородного вида джентльменам. Или делают вид, что верят. Нет, если в целом, то они не доверяют никому, это понятно. Тех же англичан так и зовут между собой «хокаджи», сиречь «вольнопродавцы». Но из всех зол принято выбирать меньшее. Англия для них — меньшее зло, и переубедить их в том невозможно.

— Доверять англичанам? — презрительно скривился Безобразов. — Признаюсь, господа, я был о турках лучшего мнения.

— Османы не глупцы, — повторил Бутенёв, — и доверяют только тогда, когда видят подтверждение в виде серьёзных соображений.

— Каковы эти соображения, Апполинарий Петрович?

— Всё очень просто, — пожал плечами посол, — они уверены в том, что Белому Царю, то есть нам, нужны их земли. Французам хочется утвердиться в Египте, получить кратчайший путь в Индию и утереть нос англичанам. Египет фактически независим, французы открыто поддерживают пашу. Как им верить? Никак. Желания Парижа означены более чем ясно поставкой оружия и советниками. А мы? Мы ещё хуже. Ладно Египет, нам сам Царьград подавай. И святую Софию. Представьте себе, что есть сосед, который в открытую желает прихватить себе Санкт-Петербург. Вот вы, граф, — обратился посол к Степану, — чтобы вы сказали в адрес этого соседа?

— Батарея: огонь! — хладнокровно ответил Степан.

Посол рассмеялся. Даже Безобразов улыбнулся.

— То-то и оно, дорогой граф. Вот и они так.

— Возможно я заблуждаюсь, — заметил Пушкин, — но в государствах подобного толка немало зависит от личных отношений, не так ли, Апполинарий Петрович?

— Разумеется, как и везде. Но англичане и здесь обошли всех. Торговые дела британцев на первом месте. Здесь с ними вся прочая Европа вместе не справится. Они продают всё и покупают всё. Торговые нити англичан опутали Османскую империю как паук паутиной опутывает муху. Разница в том, что этой мухе положение дел нравится. Торговля подразумевает прибыль. Этой прибылью англичане делятся с нужными людьми.

— Взятки можем давать и мы.

— Можем, — согласился посол, — и даём. Но никакие разовые подношения, даже пускай постоянные подношения, не перебьют общей выгоды турок от англичан. Дайте хоть миллион. Не поможет.

Делегаты тревожно переглянулись.

— В сумме выходит совсем нехорошо. — продолжал Бутенёв, — англичане не претендуют на территории, англичане выступают против всех кто посягает или может посягнуть на османские территории, англичане приносят качественные товары и прибыль.

— А как же Греция? — вспомнил Степан. — Неужели они простили Грецию? Роль англичан там явно против турок, те лишились земель.

— Но и себе они не взяли ни кусочка. — парировал посол. — Безусловно, потеря Эллады горит в сердцах турок, но и целиком вину на англичан они не возлагают. Её там и нет особо, если разобраться. Да, помогали. Но воевали меньше всех. И в Греции утвердились и с Портой не рассорились. Даже завидно. Талантливые черти. Зато против нас, против России — для османов как возможный щит и союзник. И против француза. Нет, британцев не сдвинуть, никак.

Посол умолк. Некоторое время сидели молча.

— Скажите, Апполинарий Петрович, — решил немного сузить тему Степан, — что вы мыслите о нашей задаче. Вы видите опасность, это мы осознали. Но в чем она может заключаться более детально?

— В чем угодно. — отозвался Бутенёв мрачнея. — Вы, господа, посланы в пасть циклопу. Знаете, какие бы дары и извинения вы не привезли, сама ваша делегация есть наибольший подарок для Порты. Дар Всевышнего. Здесь они постараются выжать всё что только возможно.

— Гм. То есть как — выжать?

— Так. Как в голову придёт. Вы представляете, дорогой граф, сколь много унижений претерпели султаны от нашего Отечества? Список можно устать составлять. Самолюбие и самомнение османов не поддаётся измерению. И вот по этому самому самолюбию северные варвары (они так нас величают) очень долго наносили удар за ударом. Вдруг такое! Они не просто виноваты, они очень-очень виноваты, эти северные дикари. Они признают вину и жаждут вымолить прощение. Боюсь, что наглядность извинений, которую потребуют турки, приведёт к новой войне. В начале которой вас казнят, вероятно.

— Ну уж. — натянуто улыбнулся Пушкин.

— Я не шучу, Александр. — тихо, с какой-то тоской посмотрел ему в глаза Бутенёв. — Всё может случится. Как минимум унизительная процедура извинений. Да, я понимаю, что государь император напутствовал вас указаниями не допустить урона чести, само собой. Но император далеко, а султан близко. И всё может пойти не совсем добровольно. Наверняка — на глазах иностранных представителей. Наверняка — под одобрение и радость большей части из них.

— Да ведь это война! — воскликнул Пушкин.

— Война. Ах, вы не до конца осознаете логику турок. Пусть война, считают они. Пусть мы её проиграем. А может и не проиграем, если будет на то воля Аллаха! Зато факт извинений в гмм… особом виде со стороны такой страны как Россия — такое на века, в их представлении.

— Но когда государь победит, то им тоже придётся «извиняться особым образом».

— Верно, граф. Потому, я надеюсь, что все пройдёт более-менее хорошо. Но принцип «око за око» никто не отменял. Совершенно случайно вас может убить разъяренная толпа под влиянием мулл. Отсюда вывод — пока вам лучше пожить здесь. Тесновато, но безопаснее. Относительно.

Степан восхитился, поняв, что посол сознательно подвергает свою собственную жизнь опасности, мнимой или реальной, не так важно, для того только, чтобы уменьшить опасность грозящую по его мнению им.

— Все-таки вы перебарщиваете, Апполинарий Петрович, — задумчиво сказал Безобразов, — никому из европейцев не на руку что-то выходящее за рамки пристойности. Сегодня нас, завтра их. Разве нет?

— Надеюсь, Пётр Романович, надеюсь. Но не далее как третьего дня голландского посланника перед султаном скрутили лбом до ковра. И ничего. Никто не возразил. И я промолчал. Что такое Голландия, верно?

— Делай что должно и будь что будет, как говорили древние. — Безобразов изобразил рукою как рубит воздух. — Мы представители государя императора и никому не позволим над собой насмехаться. Даже его сиятельство.

Степан мысленно закатил глаза.

Глава 3

В которой английский посол выражает одно мнение, а его секретарь другое

Глава Английского посольства, достопочтенный виконт лорд Понсонби, был образцовым джентльменом. Всю свою жизнь он занимался только тем, что его интересовало. В круг этих избранных занятий входили рисование, политика, охота, женщины и вист. Во всех указанных направлениях виконту сопутствовал успех, чем собственно и подтверждалась безукоризненная образцовость. Люди знакомые с течением жизни британской аристократии поверхностно, могли бы вообразить будто сей джентльмен был главным образом политиком, но сам он крайне удивился бы подобной характеристике. В своём собственном понимании, лорд Понсонби политиком не был.

— Скажите, виконт, — с непроницаемой иронией поинтересовался у него однажды Уильям Питт Младший, — как вам всё-таки удалось выскользнуть из лап якобинцев?

— Ах, господин премьер-министр, мне удивительно везёт за границей.

Питт расхохотался, дружески хлопнул юношу по плечу. Только истинный англичанин мог по-достоинству оценить шутку.

Молодой виконт находился во Франции ко времени начала бурных событий революции. В отличии от многих, Джон Понсонби и не думал от них бежать, напротив, с интересом наблюдал за происходящим. Джентльмен от рождения, он едва не погиб в один из дней, когда толпа грязных санкюлотов вздумала линчевать «благородного». Спасение пришло со стороны толпы женщин, разогнавших негодяев силой, что стало известно в Англии и сделало юношу героем лондонских салонов. Женщины восторгались смелостью француженок. По их общему мнению, те не смогли позволить погибнуть прелестному юноше, чья красота заставила на мгновенье опомниться и отвергнуть революционные заблуждения. Мужчины помалкивали, хотя имели куда большее представление о вероятном роде занятий этих «революционных француженок», что наводило на версию путаницы между понятиями «красота» и «щедрость».

Виконт понравился Питту и они подружились. Джон считал Уильяма примером политика и до самой смерти питал к тому глубочайшее уважение. Не будет ложью сказать, что Питт стал учителем виконта, и немного было у него столь прилежных учеников.

Джон видел то, что было нужно, и не видел того, что не надо.

Пока одни считали количество потребляемого премьер-министром алкоголя (Питт Младший творчески развил теорию отца о стимуляции мыслительной деятельности и, заменив бренди вином и портвейном, выпивал в день до двенадцати бутылок), Джон обращал внимание на странное сочетание неистовой воли Питта в борьбе против Франции, борьбе тем более яростной, что личной неприязни не было никакой. Питт презирал любого кто утверждал, что Франция и французы должны погибнуть. Раз он шокировал и погрузил в молчание весь Парламент, бросив в лицо оппоненту слова, «что мысль, будто какой-либо народ может быть естественным и вечным врагом другого, есть мысль совершенно ребяческая». Насладившись произведенным эффектом, Питт продолжил как ни в чем не бывало требовать новых субсидий для флота и армии во имя интересов и чести Англии. Джон запоминал.

Пока другие насмехались, вспоминая сколько раз Уильям переусердствовал со стимуляцией и проблевался прямо во время речи, Джон вслушивался в саму речь. Питт утверждал и настаивал на своём утверждении, что свобода печати есть благо. Что Англия достигла того уровня общества, когда цензура государства не нужна более, ибо есть внутренняя цензура, идущая от самого общества, много более внимательная и суровая. Что негодяй решивший с помощью печати нанести Англии вред, будет раздавлен остракизмом как в древних Афинах, что страх перед общественным порицанием…впрочем, здесь как раз Питту стало нехорошо и Джон не расслышал мысль полностью.

Джон видел как его друг поступил с Ирландией.

Многие годы спустя, когда судьба забросила его в Южную Америку, лорд Понсонби сполна продемонстрировал, что те уроки не были забыты.

Войну между Бразильской империей и Соединенными провинциями Рио-де-ла-Плата, он провел в трех ипостасях. Сперва как полномочный посол в Соединённых провинциях. Затем (война всё ещё шла) как посол в Бразильской империи. Наконец как арбитр, то есть просто — представитель Англии.

С детства отличающийся безукоризненной логикой, англичанин довёл до противоборствующих сторон свои соображения, а именно:

1. Никто из вас не имеет сил выиграть эту войну.

2. Спорные территории непременно послужат причиной для новых войн, если кому-либо достанутся.

3. Для предотвращения подобного развития событий необходимо создать отдельное государство. Ни тем и не тем. Таким образом вопрос будет снят, ведь ваши враги останутся ни с чем, чего вы все и добиваетесь.

Был там еще четвертый пункт, но он не лег на бумагу и циркулировал устно. Что-то про то, что Англии надоело ждать когда все устаканится и вообще торговля стоит.

Вскоре Национальное Собрание приняло Конституцию и появился Уругвай.

Лондон высоко оценил результаты работы посланника, которую тот сам воспринимал как занятное приключение между зарисовкой долин Патагонии и партией в карты с испанским генералом по дороге домой.

Виконт получил новое предписание и прибыл в мятежные провинции Нидерландов. Здесь он было едва не расстроился.

— Всё очень просто, друзья мои! — радушно приветствовал он посланников городов. — Первым делом необходимо создать Временное Правительство.

Посланники смутились. Временное Правительство уже было создано.

— Как? — поразился англичанин.

— Увы! — подтвердили посланники, вводя виконта в курс дела. Сперва было Революционное Правительство. Затем подумали и оно стало называться Временным Правительством. Затем ещё подумали и оно стало ЦК — центральным комитетом. Комитет объявил Независимость и выборы в Национальный Конгресс.

— А Конституция? — воскликнул лорд.

— Разрабатывается специальной комиссией. Вы понимаете, — робко заметил самый смелый их представителей, — дело в том, что вы здесь не первый англичанин.

— Зачем же меня отправили? — удивился Джон. Вскоре, впрочем, он понял. Независимому государству требования правильный король. Виконт вступил в игру и добился очередного успеха. Предложенный кандидат устраивал новых подданных тем, что не имел никакого отношения ни к Франции, ни к Голландии, все его интересы находились в Англии, а значит он совершенно незаинтересован ни в каких территориальных уступках кому бы то ни было, что очень важно для любого новообразованного государства.

Так появилась Бельгия.

Далее виконт полгода прослужил в Неаполе, где не обнаружил ровным счетом ничего интересного кроме архитектуры, и получил затем должность посла Великобритании в Стамбуле.

* * *

— Мой лорд, они здесь.

— Я вижу только вас, Дэвид.

— Русские! Русские здесь!

Понсонби прищурился. Вид человека почти ворвавшегося к нему был забавен.

— Запомните, Дэвид. Пока я здесь представляю своего короля, русских тут нет и не будет. Дальнейшее будущее более туманно.

— Ах, вы не понимаете! — человек дрожал от возбуждения, едва не заламывая руки.

— Сядьте, Дэвид, сядьте. Выпейте хересу и успокойтесь.

Человек подчинился с видимой неохотой. Манеры Дэвида Уркварта оставляли желать лучшего, но виконт редко обращал на то внимание.

«Бедный мальчик, — подумал он изучив его личное дело, — бедняга получил воспитание в Европе, и то непонятно какое, без отца. Вот результат.»

Уркварт недавно стал секретарём посольства, но знакомы они были и раньше. Дэвид трудился в торговом представительстве Англии, а внимание к себе привлёк ещё во времена войны в Греции.

Привлеченный движением Спасения Эллады он отправился воевать. Оглядевшись, примкнул к крайним националистам. Одной войны для молодого человека оказалось недостаточно, и он открыл второй фронт. Днем стреляя в турок или «неправильных» греков, вечерами Дэвид писал письма полные силы и ярости, требуя от Лондона оказывать наибольшую поддержку Греции.

Лондон оценил предлагаемый пыл и приставил его к делу переговоров с османами. Там незаметно произошло изменение. Дэвид отправился к туркам врагом, но вернулся другом.

— Ничего. Теперь-то они попляшут.

— Что вы имеете в виду, Дэвид?

— Уважаемый сэр. Мой лорд. Я имею в виду то, что всего в пяти домах от нас сейчас сидят русские. И знаете, мне кажется я знаю, что они сейчас делают, мой лорд.

Понсонби не торопясь раскурил гаванскую сигару.

— Что же, Дэвид, просветите меня. — виконт ловко пустил колечко дыма. — Что же они там делают?

— Они смеются над нами, мой лорд. Вот что!

— Смеются? Русские? Должно быть у вас жар, Дэвид. Уверяю вас, русские совсем не умеют смеяться. Они и улыбаются с трудом.

— Вы издеваетесь надо мной! — Уркварт почти лишился самообладания, с силой вжимая пальцы в край стола.

— Вы ошибаетесь. — ледяным тоном отозвался виконт. — Это вы издеваетесь над собой.

Уркварт понял, что перегнул.

— Прошу вас извинить меня, мой лорд. Действительно, эта новость помутила моё сознание.

— Это прискорбно, Уркварт. Тем более, что в вашей новости нет самого главного, а именно самой новости.

— Что вы имеете в виду, сэр?

— То что это такая же новость как закат или восход Солнца. Разве русские не должны были отправить миссию к султану? Должны были. Они её отправили. Она прибыла. Вот и всё. Что в ней собственно нового?

— Хотел бы я обладать вашей выдержкой и невозмутимостью, достопочтимый виконт. Увы — я лишь простой человек, почти как те моряки в пабе старого боцмана.

— Не имел чести посещать данное заведение. Но вот они прибыли, эти русские. Что дальше?

— Как это что? — не понял секретарь. — Я лично вижу нашей задачей всеми силами мешать им. Или я не прав?

— Во всяком действии существует цель, дорогой Дэвид. Действие лишенное цели не может по существу именоваться действием. Помешать. Вы, как и я, как и любой человек в Стамбуле, отлично понимаем задачу русской миссии. Вы предлагаете им помешать. Допустим. Что это нам даст?

— Войну.

— Дэвид… — разочаровано протянул Понсонби.

— Вы несогласны? Но ведь это идеальный шанс.

— Дэвид, — уже мягче повторил виконт, — вы сейчас говорите только свое мнение, или столь любимого вами Решида-паши?

Уркварт заёрзал на стуле.

— Паша наверняка считает так же как я.

— Вы можете за то поручиться?

— Мой лорд, я вас не понимаю.

— Всё вы отлично понимаете, Дэвид. — виконт с наслаждением пустил ещё несколько колечек. — Потому и вбежали сюда как рвущийся к выпивке матрос в пабе этого… как его… не суть важно. Вы просто дурак, дорогой Уркварт.

— Мой лорд!!

— Увы, это правда. Вы трясётесь всю последнюю неделю. Вы ждёте. Считаете дни. Вы так хотите уничтожить этих русских, как и всех остальных тоже, насколько понимаю, что допускаете кляксы на документации, что совершенно неприемлемо. Дождавшись, вы врываетесь ко мне так, словно Бонапарт воскрес и ведёт армию на Париж. Или ещё куда-нибудь, ему нравилось разнообразие. Неужели вы действительно допускаете мысль, что меня можно увлечь в столь нелепую авантюру?

Уркварт счёл за благо промолчать. Как многие англичане, он испытывал подсознательный страх перед британскими аристократами, страх, в котором никогда бы не признался, но тело выдавало его.

— Есть ли резон торопиться? — продолжал рассуждать Понсонби. — Куда и зачем бежать впереди лошади? Вы желаете войны. Но желает ли её султан? Насколько мне ведомо, и вам должно быть известно не хуже меня, что у Порты сейчас нет боеспособного войска для подобного дела. Их только что разгромил Египет. Не прошло и года. О какой войне с русскими может идти речь при подобном условии?

— А мы, Англия?

Понсонби опешил. Себя он относил к Англии, безусловно, но никак не Дэвида.

— Англия будет воевать за Турцию, вы это хотите сказать? — ласково поинтересовался виконт.

Уркварт почуял западню.

— Ни в коем случае, мой лорд! — возразил он излишне поспешно. — Англия воюет всегда только за свои интересы.

— Вы небезнадежны.

— Но разве сейчас интересы Англии и Порты не совпадают? Разве мы не в одинаковом положении? Русские убили посла султана — беспрецедентное преступление, если забыть, что речь идёт о дикарях. Русские недавно перебили сотни англичан, сотни! И это сойдёт им с рук? Они надругались над женщинами, грабили дома, варили живьём детей!

— Кхм-кхм.

— Разве нет? Пусть газеты немного преувеличили, но преступление их чудовищно. Каков итог? Ах, извините, говорят русские, это всё сделала чернь. Возьмите деньги! Деньги — это хорошо, но этого мало! Русские… только общаясь с турками я до конца смог осознать что это за народ! Они способны на любую подлость! Знаете, вот даже Лондонский пожар — я совершенно не удивлюсь, если и это их дело.

Уркварт вдруг осёкся, случайно взглянув в глаза виконта. Они потемнели настолько, что секретарь замер всем телом, застыв словно статуя, как будто и сердце замерло.

— У османов нет достаточного войска для войны с такой державой как Россия. — скучающим менторским тоном повторил Понсонби. — вы не видите главного.

Дэвид отмер и несколько раз сморгнул, прогоняя наваждение.

— Войско можно создать, мой лорд. — проворчал он.

— Как скоро, вы об этом задумывались? Каких успехов оно добьётся и где? Какова будет задача кампании? Наполеон собрал полмиллиона отборных солдат, и где они? Где сам Наполеон? Я понимаю, что Решид-паша витает в облаках, куда зачем-то забрались и вы, но на земле всё несколько сложнее.

— Разве не вы учили меня, мой лорд? — решил зайти с другой стороны Уркварт.

— Чему именно? Действовать не думая?

— Позволю себе дерзость процитировать ваши слова: где развевается английский флаг, там подданный Короны и его имущество неприкосновенно.

— Совершено верно, дорогой Дэвид. Всё обстоит именно так. Там где развевается флаг. Но его надо сперва поставить и дождаться ветра. Тогда он будет развеваться.

— Вы смеётесь надо мной. Пусть. Я деревенщина, отчего бы не посмеяться? Но я не верю, не позволяю себе поверить в то, что вы готовы так просто им всё спустить с рук.

— Я предлагаю не спешить, — виконта развлекало отчаяние секретаря, — первый ход всё равно за султаном. Не оскорблять же его вмешательством, даже знать не хочу каким. Ваша фантазия мне известна. Пускай действует султан. Они ведь к нему приехали.

— Да, надеюсь, что он не откажет себе в удовольствии заставить их ползать как червей, мой лорд. — оскалился Уркварт, обнажая белые крепкие зубы.

— Возможно. Но маловероятно. В любом случае жаль, что любезный вам Решид-паша этого не увидит.

— Как? — воскликнул Уркварт.

— Я получил известие, что султан отправляет его в Париж. Немедленно.

— Париж? Почему? Зачем?!

— Вам правда хочется это знать, Дэвид? Что же, я могу просветить вас в этом вопросе. Ему указано требовать от Франции возвращения Алжира.

Уркварт разинул рот.

— Не может быть? Мой лорд, вы должно быть шутите!

— Разве я похож на шутника, Дэвид? Разве я когда-нибудь шутил?

— Но это… это нелепо. Французы только посмеются.

— Они ещё больше посмеются когда захватят Египет.

— Египет? Мой лорд, я не…

— Как вы думаете, что предпримет Париж в случае новой войны России и Турции? Вот о чём вы должны размышлять, а не о химерах глупой мести. Англия не может оставаться одна против двух держав. Османов сейчас можно не брать в расчёт вовсе. Вся политика Англии здесь построена на неприкосновенности владений Порты! Пускай кое-где формальном, но владении. И что вы предлагаете? Помочь случиться войне с русскими? Где они остановятся, как вы думаете? Неизвестно. Но если они договорятся с Парижем, то чем дьявол не шутит, лягушатники способны разменять сам Константинополь на Египет. Где тогда будем мы, Англия?

— Французы пойдут на союз с дикарями? Мой лорд, вы говорите ужасные вещи.

— Вы удивитесь, Дэвид, но многие во Франции считают османов дикарями ещё большими, чем русских.

— Не может быть, мой лорд, вы преувеличиваете! Турция страна древней культуры, её цивилизацию нельзя сравнить с этими выродками. Её поэты, писатели, учёные, архитектура, обычаи, да что угодно! Разве можно это сравнить с немытыми варварами, которые…

— Скажите, Дэвид, тогда в Греции, когда вы ещё не знали о древней культуре турок и сражались против них, как вы расправлялись с пленными или просто непонравившимися людьми?

Уркварт побледнел как полотно. Вопрос был задан в лоб и слишком неожидан.

— Я был молод и глуп, мой лорд, — закашлялся секретарь.

— Нет-нет, мне совершенно не в чем вас упрекнуть. Я только давно хотел уточнить детали. Вы или люди с которыми вы сражались бок о бок, вы резали головы?

Уркварт молчал не зная что ответить. Струйка пота прокатилась с его виска по щеке.

— Вы сдирали с них живьём кожу? Отрезали части тела? Быть может, поджаривали им ноги на огне?

— Мой лорд. — с трудом вытолкнул слова секретарь.

— Нет-нет, я не говорю, что это делали именно вы. Ни в коем случае. Мне просто любопытно, что такого родного, близкого вашему сердцу вы обнаружили в столь уважаемой древней культуре и не менее древней цивилизации? Можете не отвечать, если подобная информация относится к личной, но мне действительно интересно.

— Пока же ступайте и обдумайте мои слова. — Понсонби понял, что ответа не дождётся. — Наша с вами цель в сохранении Оттоманской Порты, но не в бездумном риске её будущим.

Уркварт вышел слегка пошатываясь. Виконт открыл коробку с сигарами и достал очередную.

— Бедный мальчик. — произнёс он с наслаждением пуская новые кольца дыма. — Как можно жить кого-то ненавидя и не любить Англию?

Глава 4

Корреспонденция из Порты

Из письма Пушкина А. С., действительного статского советника, графине Фикельмон:

— С Богом! — перекрестился добрейший Апполинарий Петрович.

Мы оделись в парадные мундиры со всеми орденами и поехали в Топканы для аудиенции. Как и положено, нас лично сопровождал сам Великий Визирь, глубокоуважаемый Мехмед Эмин Рауф-паша. Редко можно увидеть воочию человека столь полно осознающего собственную важность. По словам Апполинария Петровича, визирь не любим падишахом, но получил этот высокий пост по сумме причин, в нашем Отечестве именуемыми как «связи». Не могу не отметить, что посол признаёт стремление падишаха европеизироваться, однако считает сие стремление блажью, которую другие турки не примут. Сейчас, глядя на монументальность фигуры визиря, мне подумалось, что он прав.

Нам было предложено открытое ландо, с мужественного образа кучерами, разодетых в синие куртки с золотым шитьём и в красных фесках. Здесь вышла досадная накладка, поскольку нас было пятеро, включая визиря, а мест только четыре.

Кроме того, мы оказались окружены множеством всадников, должных придавать пышности, в одеяних пестрых настолько, что позавидовал бы сам Мюрат. Какое-то время казалось, что заминка надолго, но Степан Юльевич, с видом самым любезным из доступных его сиятельству, раздал три или четыре мешочка с золотом, после чего всадники вспомнили как нужно действовать и очистили путь, а нам доставили второе ландо. Граф проявил свою любезность ещё и тем, что подарил визирю перстень с крупным рубином. Глава османского правительства не обратил на то самого малого внимания, глядя в противоположную сторону, по перстень таинственным образом изчез. Воистину, турки — народ фокусников!

Увидев наконец дворец, мы услышали гром пушек. Салют есть непременная часть приветствия. Апполинарий Петрович особо подчеркивал и переживал по сему поводу, мол, турки могут унизить дав недостаточное число выстрелов. Теперь он переживал, что выстрелов было больше положенного. Такой ответственный человек.

Фасад дворца украшен мраморной колоннадой с широкой лестницей, что мы увидели пройдя первые ворота. Апполинарий Петрович здесь снова осенил себя крестным знамением. Он опасался, что нас заставят ждать как в старые времена.

Внутри дворца есть несколько дворов. В первом мы увидели караул и музыкантов. Второй двор являет собой подлинный сад, где слух услаждает пение райских птиц.

Дворец великолепен, но стоило ли ожидать иного? Восточная роскошь в наиболее ярком виде открылась нам.

Мы вошли в комнату полную придворных и слуг, они кланялись и касались правой рукою груди и лба пока не проходил визирь.

Затем последовала церемония передачи подарков султану, именуемая селямлик. Даров с нашей стороны было девять:

1. Настольные часы в виде стоящего на задних лапах грифона, вооруженного мечом и круглым щитом. Щит в его левой лапе, он же циферблат, окружность которого инкрустирована 24 чередующимися рубинами и бриллиантами.

2. Драгоценная трость, вся покрытая алмазами и изумрудами.

3. Орден Белого Орла, в специальном исполнении для нехристиан.

4. Булатная сабля, усыпанная бриллиантами, стоимостью не менее трости.

5. Конная упряжь, усыпанная бриллиантами, некоторыми довольно крупными.

6. Золотые ковши и чаши тонкой работы, числом 12.

7. Фарфоровый сервиз, тончайшей работы, красоты необыкновенной. При нас передано было только двадцать отборных предметов, поскольку весь комплект составляет около двух тысяч предметов, что доставило определённые сложности в транспортировке.

8. Зеркало в рост человека в удивительной оправе выточенной из уральского малахита.

9. Жемчужное ожерелье из очень крупного чистого жемчуга, в три ряда, с сапфиром цвета морских глубин (так указывается в списке).

Кроме того, нами было роздано несколько дюжин дорогих искусно выполненных табакерок придворным, здесь же. Кому и что — определял посол.

Далее настал момент кульминации, как ранее предполагал Апполинарий Петрович. Нам было вежливо предложено сдать шпаги. Ещё более вежливо мы отказались. К нашему удивлению, турки не стали упорствовать, разрешив оставить как есть. Мы приободрились. Только молодой граф Литта, которому шпага норовила поставить подножку, вздохнул.

Далее было предложено одеть церемониальные шубы. Мы отказались и вновь визирь не настаивал.

Затем был тронный зал, освещенный пурпурным светом. Осмотревшись, я увидел, что окна отсутствуют, но есть стеклянная крыша в виде купола, не сразу заметная. Под ней растянута тонкая пурпурная ткань, что и даёт указанный эффект освещения.

Колонны покрытые золотом, столы из мрамора, два камина из малахита, всё это очень красиво. Султан, однако, отсутствовал.

Позволив огляделся, визирь повёл нас далее, и в следующей комнате, расписанной фресками и покрытой тонкими шалями, на небольшом троне сидел, поджав ноги, владыка правоверных, обеими руками опираясь на саблю. За поясом у него был кинжал, украшенный бриллиантами, на плечах шуба из меха русской чернобурой лисицы, невероятного вида чалма, из которой торчало перо с целой гроздью бриллиантов. Чернокожий невольник с опахалом стоял за владыкой не для красоты, стараясь трудом своим уменьшить воздействие шубы на повелителя, поскольку было жарко. В помещении находилось не менее полусотни человек.

Султан сидел, но стало видно, что он весьма велик ростом. Черты лица у падишаха грубые, жестокие.

Визирь самолично представил нас. Султан не сделал ни малейшего движения, как будто перед ним никого не было.

Со всей доступной мне невозмутимостью, я зачитал послание государя. Толмач переводил сразу, не дожидаясь окончаний фраз.

Выслушав перевод, султан поднялся на ноги и вдруг резко выхватив саблю, взмахнул ею. Движение вышло замечательно быстрым, и я, конечно, не смог бы ничего поделать, не останови падишах оружие в миллиметре от моей шеи. Резко что-то сказав, повелитель вышел.

Мы удивлённо переглянулись, но тут визирь распахнул руки и объявил, что падишах нас прощает. Нас — это Россию, следует понимать.

Важно заметить, что всё это представление произошло на глазах представителей Великобритании, Франции, Австрии, Испании и Рима, по выражению лиц которых нельзя было прочесть решительно ничего.

Визирь провел нас до первого из дворов (все европейские дипломаты и часть османских чиновников следовала за нами), где прошла церемония ответных даров.

Нам было вручено:

1. Красивая сабля.

2. Богато украшенный кинжал.

3. Изящная табакерка.

4. Отличное охотничье ружьё с двумя стволами.

5. Пара превосходных дуэльных пистолетов.

6. Подзорная труба в футляре украшенном драгоценностями.

7. Шкатулка, при открытии издающая мелодию гимна нашего Отечества.

8. Золотые часы на цепочке из платины для повседневного ношения.

9. Великолепный скакун в дорогом убранстве.

Радуясь, что всё прошло столь легко и просто, особенно если припомнить опасения развившиеся до чрезмерных пределов, мы возвратились в обитель добрейшего посла, который единственный из всех смог сохранить совершенное беспристрастие на лице.

Трижды положив поясной поклон на иконы, я обратился к нашему хозяину:

— Ну что скажете, Апполинарий Петрович, ветра беды нас обогнули стороной?

К моему удивлению, Бутенёв не разделял общей радости. Напротив, принял озабоченный вид.

— Напрасно радуетесь, Александр Сергеевич, — сказал он, — да, я рад, что всё прошло не столь дурно как могло быть. Но, боюсь, вы не заметили главного.

— Чего именно, Апполинарий Петрович, разъясните. — попросил Безобразов.

— Того, молодые люди, что все ответные дары султана куплены.

— Что вы имеете в виду?

— Среди них нет ни одного предмета к созданию которого приложил бы руку турок. Они все британские, все, до последней мелочи. И скакун английский.

— Вот как! Интересно. — я испытал лёгкий стыд за свою невнимательность.

— Тогда, быть может, это послание от англичан? — вмешался Степан. Наш любезный граф первым делом снял с себя шпагу и вальяжно развалился в кресле. — Дары данайцев? Или чего похуже? Пистолеты — намёк на дуэль, ружьё — что дичь не уйдёт от охотника, сабля и кинжал — вызов на битву, часы — что время идёт и приближается… что-то приближается! Конь означает не менее важное, мол, от нас не ускачешь. Подзорная труба даёт разом три намека: силу английского флота, предложение смотреть внимательнее, и то, что за нами следят. А, ещё шкатулка играет не «Боже, Царя храни», но английский гимн. Они чем-то похожи. И это я ещё не упомянул табакерку!

— Что с табакеркой? — спал с лица Апполинарий Петрович.

— Ну как — что? Табакерка превосходное средство для апоплексических ударов… эй, что с вами? Господин посол, я ведь пошутил!

Не всякая шутка в строку, как утверждал экзекутор в бытность моего обучения в Лицее. К сожалению, граф не был близко знаком с этим прекрасным человеком, что временами сказывается в определённой небрежности. Если бы Пётр Романович не подскочил и не поддержал, наш добрый Апполинарий Петрович непременно бы лишился чувств.

Не успели мы успокоить его, уверить, что граф обладает столь специфическим чувством юмора и дальностью полёта мысли, что (между нами) и оказался он от Санкт-Петербург столь далеко, поскольку язык довёл до Киева и повёл дальше, как внезапно доложили о великом визире.

Ничего не понимая, мы вновь выслушали приглашение на аудиенцию к его величеству падишаху!

Визирь повёл себя решительно и отверг любые возражения (подарки ведь кончились), утверждая, что его господин не должен ждать. Делать было нечего — мы подчинились. Казаков эскорта в этот раз взяли лишь двух, прочим велели ожидать во дворе. Граф Литта набрал золота в карманы, на всякий случай, и мы отправились опять во дворец. Но в этот раз водным путем. Ведомые визирем, мы пришли к пристани и сели в посольские лодки-каики. Оказалось даже быстрее, чем в колясках.

Степан вдруг вспомнил, что он особа титулованная, и сделал попытку заговорить с визирем, на что тот улыбнулся и жестом попросил подождать.

Во дворце как будто ничего не изменилось за это время, только вели нас иначе, пригласив в залу с накрытыми столами, где визирь угощал нас сладостями, которыми так славен Восток.

— Нет ли водки? — поинтересовался наш обожаемый граф.

Толмпач перевёл, и визирь виновато развёл руками, пояснив, что спиртное «харам».

— Ох, свистишь, морда рязанская. — не поверил аристократ.

Щербет выпал из руки моей, и быть беде, кабы Апполинарий Петрович не успел указать толмачу изменить перевод на «всё очень вкусно».

— Рехнулся, ваше сиятельство? — задал Безобразов общий вопрос. Степан если и смутился, то самую малость.

— А чего? Я так. Вдруг он по-нашему разумеет? У них ведь кто угодно может визирем стать, я читал. И вообще! Ты это, — обратился он к толмачу, — спроси своего господина, правду ли говорят про историю с португальскими принцами?

Вмешаться мы уже не могли, оставалось уповать на остатки благоразумия графа. Визирь попросил уточнить, что желает узнать благородный гость.

— Читал в…давно, в общем, читал, что в гостях у султана жили некие принцы из Португалии. Во времена Сулеймана Великолепного. И для их удобства выращивали привычные им огурцы. Принцы всё-таки. Однажды было замечено, что с грядки пропала пара огурцов. Немедленно провели следствие. Собрали всех кто мог быть причастен к позорному факту кражи и стали искать огурцы. В желудке то ли четвёртого, то ли пятого подозреваемого искомое нашли, и негодяй был казнён немедленно. Прочих отпустили, разумеется, кроме тех с кого начали розыск. Им разрешили попробовать выжить.

Визирь внимательно выслушал и добродушно рассмеялся. Да, было такое, подтвердил он. Честность превыше всего.

— К чему это вы, Степан Юльевич? — по послу было видно, что ожидал он худшего и теперь с опаской разглядывал графа.

— Да так, Апполинарий Петрович. Вспомнил вот. Подумал, вдруг до сих пор та грядка существует? А раз есть огурчики, то может есть и…молчу, молчу!

Султан выглядел иначе и встретил нас тоже иначе. Владыка Востока смотрелся почти по-европейски в чёрном сюртуке, из-под которого выглядывал белый воротник рубашки, с феской на голове и в императорском плаще. Только на ноги он почему-то поверху сапог носил турецкие туфли. На груди падишаха сверкал подаренный нами ранее орден Белого Орла.

Присутствовали какие-то министры и важные люди кроме визиря, всего, вместе с нами собралось человек двадцать. Уселись на диваны, по-предложению и указанию, конечно. Подали кофе, совсем как в посольстве у Апполинария Петровича, в крошечных фарфоровых чашечках, вставленных в серебряные поддонники. Трубок предложено не было.

— Передай моему брату императору, — обратился ко мне султан, — что я вернул ему долг. Мой брат помог мне недавно, и я не имел даров достойных его помощи. Но теперь долг уплачен сполна.

Выслушав перевод, в свою очередь я передал султану поклон от государя императора российского и поблагодарил за приём.

Султан подобрел.

— Вы храбрые и смелые люди, — сказал он, — таковых немало в государстве моего брата Белого Царя. Разумеется, что послал он ко мне наилучших. Я люблю таких людей и желаю, чтобы мои слуги брали пример с вас. Им, как и мне, будет полезно познакомиться с вами ближе. Говорят, что вы поэт, паша. У нас, на Востоке ценят поэтов. Вы умеете окрылять дух, чувствовать красоту мира Аллаха и упражнять ум. Вы станете желанным гостем.

Как умел, я рассыпался в изъявлении благодарности, строго следя, чтобы случайно не нанести урона чести своего государя.

— Законы гостеприимства одни их самых важных, — продолжал султан, — и я прослежу, чтобы ваше пребывание здесь запомнилось как приятное время. Вы не будете нуждаться ни в чем.

Каюсь, тут я допустил некоторую заминку. Отсутствие серьёзного дипломатического опыта сказалось. Не мог ведь я ответить, что мы и так ни в чем не нуждаемся. Это дерзко. Потому, я повторил свои благодарности.

Султан оказался человеком не склонным откладывать дела в долгий ящик и осыпал нас дарами. Выразив сожаление, что мы прибыли по столь печальному поводу, Махмуд одарил нас шубами. Всех пятерых, включая секретаря Апполинария Петровича. То оказалось разминкой.

Секретарю посольства торжественно передали ларец для бумаг, с секретными отделениями и замками. Стоит ли говорить, что вещица была усыпана алмазами?

Апполинарию Петровичу достался тоже ларец для бумаг, но втрое больший размером и ещё богаче оформленый.

— Для самых важных бумаг, — подчеркнул визирь, — которые никто не должен знать как извлечь.

Гм. Что там наш граф говорил про данайцев?

Безобразов получил в подарок кинжал, чему искренне обрадовался. В сравнительно простых ножнах, зато наилучшей стали.

Степана султан одарил попугаем. Очень красивая крупная птица в позолоченной клетке покрытой шёлковым платком, она очаровала графа.

— Это очень умная птица, — объяснил визирь, — умеет подражать голосам животных и людей. Лаять как собака и мяукать словно кот. Способна запоминать слова и говорить целые предложения.

Степан пришел в состояние близкое к восторгу. С улыбкой, в искренности которой невозможно усомниться, он кланялся и горячо благодарил падишаха. Обещал научить птицу не только говорить («пополнить словарный запас» как он выразился), но и декламировать стихи, поскольку его сиятельство тоже немного поэт.

Услышав, что к нему «в гости» приехало сразу два поэта вместо одного, владыка правоверных возблагодарил Всевышнего за оказанную милость и даже хлопнул себя по колену.

Ну а мне, милая Долли, его величество султан предложил арабского скакуна, чёрного как смоль и с глазами умными как у женщины. Я назвал его Аристотель.

Глава 5

Дары

Степан снисходительно улыбнулся.

— Я думаю, денег хватит.

— Должно быть, вы молодой Крез, ваше сиятельство. — Апполинарий Петрович всплеснул руками. — Жаль, что не могу сказать так о себе. Посольство не бедствует, благодаря щедрости Его Величества, ежегодно отпускающего определённую сумму из своих личных средств, поскольку штатные расходы никогда не умещаются в параграфы официальные, но вы предлагаете расход совершенно чрезвычайный.

— Ничего, Апполинарий Петрович, — прокомментировал Безобразов, — его сиятельство не обеднеет. А если и так, то тоже недурно. Смирнее будет.

— Да сколько их там, этих жён? — не обратив внимание на ворчуна, с ленцой в голосе, принимаемой им за признак благородного происхождения, спросил Степан.

— Как и положено Пророком — четыре.

— Ну вот. Если каждой поднести дары…тысяч на двадцать рублей, то всего восемьдесят. Пустяки. Я готов выделить сто тысяч. Жён четыре, но кто-нибудь из них самая любимая, верно? Кого господин назначил любимой женой? Ей дадим двойной бакшиш. Тогда и выйдет сто тысяч.

— Вы совершенно правы, ваше сиятельство, — с лёгким поклоном заметил посол. Его до глубины души поражала развязность графа. Рекомендательные письма, если можно так выразиться, полученные им из двух ведомств сразу, ещё до прибытия делегации, обращали на молодого графа Литта особенное внимание. Содержимое тех писем смущало странностью содержания, если не сказать фантастичностью. Поразмыслив, мудрый посол решил, что наилучшим для него будет относиться к графу так, словно тот был рождён с золотой ложкой во рту.

— Вот и чудесно. Что лучше всего дарить, как вы думаете?

— Ваш порыв жертвовать на благо Отечества весьма благороден, милый граф, — вмешался Пушкин, — но вы забыли о наложницах. Наверняка они есть, не правда ли, Апполинарий Петрович?

— Верно, Саша. Наложницы у повелителя имеются.

— Сколько их?

— Не так и много, ваше сиятельство, всего только двенадцать.

— Гм. — постарался не смутиться Степан.

— Должно быть, — елейным голосом почти промурлыкал Безобразов, — у всех этих жён и наложниц есть дети? Знаете, женщины временами рожают.

— Безусловно. — подтвердил посол. — Аллах даровал султану восемнадцать сыновей и двадцать дочерей, не считая не до конца известное мне число внуков. — Апполинарий Петрович взял паузу, давая себе и другим полюбоваться зрелищем как вытягивается лицо его сиятельства. — Но шестнадцать сыновей и пятнадцать дочерей Аллах забрал обратно, так что сейчас у падишаха два сына и пятеро дочерей.

Степан не сдержал вздоха облегчения.

— Таким образом, кроме четырёх жён, имеются двенадцать наложниц, два шахзаде и пятеро султанш. Несколько сотен рабынь еще не получивших ранга наложницы можно не учитывать. Мальчики ещё дети, хотя старшему стукнуло десять, а дочери есть и на выданье. Буквально перед вашим приездом, господа, весь город праздновал брак Салихи-султан. Повелитель выдал её за своего адмирала, каптан-ы дерью Гюрджю Халила Рифата-пашу. Её можно не считать.

— Что достойно дарить наложницам? И как это вообще происходит? — очухался Степан. — Вряд ли кому-то позволено видеть их лица? Или не так?

— Да, видеть лица жён повелителя нельзя. Но того и не нужно. Зачем вам их лица? Все они обладают божественной красотой и глаза их светят ярче звёзд. Вам, как поэту, ваше сиятельство, не сложно будет подобрать к дарам нужные выражения.

— Как всё это происходит? — заинтересовался Пушкин. — Подозревающие вас евнухи с обнаженными кинжалами вокруг богинь красоты закутаных в ткани?

— Нет, не так. — рассмеялся посол. — Вариантов два. Визирь или сам падишах. Вы просите разрешения поднести дары жёнам владыки, и получаете его. Почти наверняка. Расходы на гарем огромны, потому турки не особенно церемонятся. Главное, чтобы подносимые дары были достойны, что для вас, ваше сиятельство, сущие пустяки, как понимаю. Лучше всего просить оказать вам милость совершить кровопускание своему кошельку у самого султана. Визирь ведь только промежуточное звено, он доложит повелителю и принесёт ответ. Не все имеют счастье общения с владыкой Востока, потому чаще действуют через визиря. Так дороже, то есть на одну взятку больше, но доступнее. Вам назначают день и час, вы приходите с дарами и раскладываете их, восхваляя женщин господина на все лады. Заодно поясняете кому и что. Ни жён, ни наложниц, вы, разумеется, не видите. Они вас видят и слышат, ибо находятся в определённом укрытии за тонкой перегородкой. Когда вы истощите словословие и удалитесь, они заберут ваши подарки. Нужно быть крайне осторожным! Вместе с ними может находиться и сам султан, если ему станет интересно. Кстати, повелитель вправе перераспределить поднесенное как ему нравится, а вовсе не так как вами задумывались. А то и вовсе всё отобрать.

— Отобрать подарки у женщин? — не поверил Пушкин.

— Отчего нет, Саша, они все его рабыни.

— А мать султана? Валиде-султан? Она самая главная в гареме? — припомнил как смотрел фильм про гарем Степан.

— Её нет, мать султана покинула бренный мир. В гареме существует несколько партий. Самые сильные из них две. Ашубиджан Кадын-эфенди, мать той самой Салихи-султан, что я упоминал и мать наследника, шахзаде Абдул-Меджида, Безмиалем-султан, составляют одну партию. Им противостоит Пертевниял-султан, мать второго шахзаде, Абдул-Азиза. Говорят, что она черкешенка и немного понимает русский язык. Не знаю так ли это. Но знаю, что противостояние серьёзное. С учётом османских традиций, возможно и насмерть.

— И кто побеждает, Апполинарий Петрович?

— Султану хватает мудрости поддерживать равновесие. Говорят, что черкешенка обладает огромным влиянием и совершенно вытеснила соперниц из…гм…определённой сферы жизни. С другой стороны, старший шахзаде любимец господина.

Все задумались, обдумывая услышанное.

— Тогда так, — подсчитал в уме Степан, — предлагаю обойтись суммой тысяч в сто пятьдесят. Шестьдесят первой партии, раз их там две, и сорок черкешенке, чтобы при счёте одна к одной у неё вышло больше. Ну и пятьдесят на прочую ораву.

— Разумно. — кивнул Апполинарий Петрович. — Хотя суммы огромные.

Степан не признался бы в в том самому себе, но ему, что говорится, «деньги жгли ляжку». Юлий Помпеевич сдержал слово и отправил со своим новообретенным сыном миллион — княжеское состояние, ибо миллион был золотом. Привыкший больше к бумажным деньгам, молодой граф впервые увидел столько золота разом. В метрической системе веса (Степан успешно освоил пуды и фунты, но машинально всё равно мысленно переводил в килограммы) вышло одна тонна и треть.

Тысяча триста килограмм золотых монет. Двадцать тысяч полуимпериалов по пяти рублей и десять ларцов-сундуков с «известной монетой», по тридцать тысяч в каждом, голландскими дукатами, которые считались по три рубля и незаконно чеканились в Санкт-Петербурге со времен Екатерины Великой, если не раньше. Качество было превосходным, монеты ходили по всей Европе. Голландцы долго недоумевали откуда их столько. Узнав, растерялись. Почему эти странные русские не могут просто заказать им чеканку дукатов, если они им так нужны, или даже просто не купят патент — понять было невозможно. Русские упорно всё отрицали и отказывались понимать о чем речь. Загадочная русская душа не торопилась открываться простодушной Европе.

Заодно Степан оценил преимущества золота. Их было два. Волшебное воздействие на почти любого человека. Никакая связка ассигнаций не подействует как груда сверкающих монет. У бумаги нет блеска, нет магии. Она не отражается в глазах. Искушение золотом много, много сильнее…

Второе — золотом выходило дешевле. Его попросту не унести как бумагу. Тысяча рублей, то есть сотня золотых империалов — килограмм и триста грамм. Десять тысяч — тринадцать килограмм. Сто тысяч — центнер с третью. Попробуй поноси. Это в кино некто мог бросить кошелёк с монетами на стол со словами «здесь двести тысяч». В реальности стол бы сломался, даже найдись подобный Геркулес. Меньше имеешь при себе — меньше тратишь.

Когда золото было доставлено, что случилось на день по прибытии, растерялись все. Посол, впрочем, и в этом вопросе показал себя со стороны наилучшей, предложив услуги в деле сохранности данного груза. Сундуки сложили в посольстве.

Пушкин, которому как главе миссии было выдано в министерстве двадцать тысяч рублей под роспись, вздыхал.

Скупка подарков заняла почти три дня. Константинополь оказался городом примерно вдвое более «дешевом» чем Петербург. И с втрое большим выбором.

— Торговый путь. — пожал плечами посол. — Здесь и при римлянах так было.

Благовония, масла, ткани, духи, опять ткани, украшения, ковры, женские наборы, посуда, ювелирные изделия — во всём этом разбирался больше всех Пушкин, чем удивил своего бывшего управляющего.

«Ах ты хитрец, — думал Степан, — сам всё беспомощность изображал, мол я чего, я ничего, вот всё Таша накупила, а я поэт.»

Сам он впечатлился Великим базаром. Площадью в тридцать десятин, имеющий пять дюжин улиц, насчитывающий до трех тысяч магазинов и десяток караван-сараев и собственную мечеть, базар внушал.

— У нас так на Макария только. — растерянно признал он.

— А здесь всегда. — ответствовал посол.

— Торгуются иначе. Ладно сбить цену впятеро, когда завышена вдесятеро, это я понимаю. Но не в двадцать раз? Выходит порою в убыток, как понимать?

— Им всё равно, ваше сиятельство. Торговцы входят в гильдии и защищены ими.

— Все равно непонятно. Торг ради торга.

— Здесь всегда так.

Апполинарий Петрович обратился к визирю. Решили действовать через него, ибо султан не проявлял себя никак после аудиенций. Как и предсказывал посол, одобрение было получено.

В указанный день (им оказался следующий за обращением), делегаты направились в Топканы с порядочным грузом на осликах.

У дворца встретили провожатые, те самые евнухи о которых наши герои столько слышали, но никогда их не видели.

— Ну и рожи, — заметил граф, — за копейку зарежут.

— С чего вы взяли, ваше сиятельство? — поинтересовался Безобразов. — Физиономии елейные, как на родных глядят.

— Именно это мне и не нравится, особенно вон тот, похожий на козла без бороды. — возразил Степан. — Они глядят так, словно мы блюдо в их меню.

— В каком-то смысле так и есть. — улыбнулся Пушкин. Поэт с каждым днем восторгался своим назначением все больше. Его горячей крови импонировало всё окружающее. Поэт наслаждался древним городом, его пестротой и колоритом. Сказки тысячи и одной ночи бурлили в его воображении, когда он выходил поздним вечером, по наступлении темноты, в посольский сад и жадно вдыхал его воздух.

Их провели в специально подготовленный дворик, коих было множество в веками разраставшемся дворце, отчего путь оказался несколько кружной. Там, среди огромных ваз с поражёнными кустами растений, перед элегантного вида небольшим фонтаном, обложенного красным камнем, располагались столы покрытые разноцветными тканями. Чёрные евнухи (осликов, конечно, внутрь не пропустили. Весь груз забрали представители солнечной Африки, ожидавшие у входа) аккуратно положили груз на столы и отступили.

— Начнём, Александр Сергеевич? — спросил граф.

— Пожалуй, — согласился Пушкин, — начинайте.

— Отчего я?

— Без вас всё было бы куда менее масштабно, — обвел рукой поэт груды сложенных свертков. — Вам и карты в руки, ваше сиятельство. Сдавай, Стёпа.

— А они поймут русский? — усомнился вдруг тот.

— Черт возьми. — прошептал Пушкин. — Действительно. На каком языке говорить?!

— Не беспокойтесь, — шепнул Апполинарий Петрович, — говорите на любом. Здесь бывают послы со всего света. Вас переведут если надо.

— Тогда давайте разделимся. — предложил Степан. — Я буду говорить по-русски, другим языкам не обучен. Вы, Александр Сергеевич, великолепно знаете французский. Даже стихи на нем пишете, вот эта карта уже вам в руки. Можно стихами. Чем вы хуже Мольера или кто там у лягушатников? Вы, Пётр Романович, знаете немецкий. Не протестуйте, это известно всем. Вы, когда выпьете, на нем ругаетесь и раздаёте команды. Звучит не хуже иных стихов, поверьте поэту. Рифмуете похлеще Гёте.

Безобразов покраснел как рак и стиснул кулаки. Но Степана уже несло:

— Вы, Владимир Олегович, — обратился он к секретарю посольства, — наверняка владеете английским, верно?

Тот подтвердил кивком головы.

— Отлично. Ваша задача выразить свое восхищение прекрасными женщинами языком Шекспира. Но без лишней драмы, прошу вас! Мы не Монтекки с Капулетти, а прохожие привлеченные красотой Джульетты. Апполинарий Петрович, вам знакома латынь?

— Знакома, ваше сиятельство. Позвольте задать вам вопрос? Скажите — вы пьяны? Но как, ведь совершенно нет запаха?

— Я? Пьян? — удивился Степан. — С чего вы взяли? Я совершенно трезв, пьяный я гораздо скучнее. Скажите им, Александр Сергеевич!

— Он прав, господа. Не обращайте внимания, на Стёпу, то есть на его сиятельство, временами находит вдохновение.

— Я серьёзно! Апполинарий Петрович, этот город родился на латыни и вырос на ней, отчего бы не уважать его?

— Быть может, начнём? — оборвал его посол.

— Я готов. Но лучше вы, Александр Сергеевич.

Пушкин, посмеиваясь, подчинился. На блестящем французском, который и вправду для него был родным, то есть первым языком, Александр выдал речь по красоте сопоставимую только с прелестницами которым она посвящалась.

Закончив, поэт поклонился невидимым слушателям. Откуда-то донеслись лёгкие хлопки.

— Талант! — одобрил Степан. — Хоть и не понял ничего, но красиво. После вас я не смею, Александр Сергеевич, потому лучше спою.

— Нет нужды! — поспешно воскликнул Пушкин. — Друг мой, вы отлично поёте и все мы с удовольствием выслушаем пение после, в посольстве, но сейчас вы рискуете.

— Чем это? — набычился Степан.

— Простите за прямоту, граф, но тем, что вас примут за одного из тех ослов, что остались за воротами и выведут к ним.

— Да ну вас, шутки шутить, — отмахнулся Степан, считавший, что неплохо умеет петь, повернулся к стороне откуда слышал хлопанье и затянул любимое:

— Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны

Выплывают расписные,

Стеньки Разина челны!

Так или иначе, но его сиятельство смог завершить произведение, пускай и запыхался.

— Ну как? — победно обернулся Степан к своим.

Надо признать — выступление произвело впечатление и в этот раз хлопали многократно сильнее и дольше.

— Видали? Аплодисменты переходящие в овацию, так сказать. Поверьте, господа, я знаю женщин. Немного внимания — вот и всё, что им нужно. Кстати, испанского языка никто не знает? Серенады там всякие? Я только рекламу «сиалекса» помню. Но не тот случай.

Апполинарий Петрович понял, что нужно брать дело в свои руки и выступил вперёд.

* * *

— Хотел вас спросить, Александр Сергеевич, о чем была ваша речь? — пытался расшевелить спутников Степан во время обратного пути. Ему не нравилось их молчание.

— О том что мы послы к их повелителю. — сдался Пушкин после третьего вопроса. — Что мы поражены его величием. Восхищены оказаным приёмом. Потрясены оказаными милостями. Что повелитель, в безграничности своей доброты, позволил нам припасть к ногам самых прекрасных из всех женщин вселенной. Что мы умоляем принять наше скромнейшее подношение, от недостойных людей, которым на мгновение Всевышний явил милость в виде взгляда своего наместника на земле, согрев тем наши сердца.

— Понятно. Другими словами, вы подточили лёд, а я своим выступлением совершенно разбил его. Что? — поёжился граф от того как на него вдруг все посмотрели. — Разве нет?

На следующий день в посольство явился лично визирь, сообщивший, что Падишах и Владыка Востока приглашает завтра своих гостей разделить с ним удовольствие от охоты в окрестностях Стамбула.

Глава 6

Случай на охоте

Во дворце Топканы готовились к выезду. Посланный от визиря гонец указал стоять у ворот и ждать.

— Всё-таки это случилось, Апполинарий Петрович, нас заставили ждать у ворот. — рассмеялся Степан.

— У вас подпруга слабовата, граф, поправьте пока есть время. — отозвался посол. — Неизвестно сколько времени придётся сидеть в седле. Пока все соберутся. Мы первые из посольств.

— Думаете будут другие?

— Безусловно.

— А вы не знаете куда мы собираемся? — Степан последовал слез с коня.

— На охоту. Куда — знают только султан и Всевышний. Могу только предпологать.

— Это уже кое-что, ваше высокопревосходительство, — шутливо отсалютовал граф, — предположите, если вам не трудно.

— Не трудно. Вряд ли куда-то далеко. Точно не в Эдирне, тогда нас бы предупредили. Вероятно, действительно рейд по окрестностям. Султан недавно построил себе новый охотничий дом в Маслаке, это к северу отсюда, можно рукой подать. Наверное, туда и отправимся.

— Какого зверя будем бить? — не унимался Степан.

— А вам не всё равно, господин граф? — поморщился Безобразов.

— Интересно ведь, Пётр Романович. У меня и оружия нет. А вдруг что?

— Охотиться будет султан, а мы, ваше сиятельство, находимся здесь в роли благодарных зрителей. — резонно заметил Бутенёв.

— Благодарных? — усомнился Степан. — Но вдруг султан промахнется, или нам не понравится?

— Даже если падишах промахнется и попадёт вам стрелой, например в… то место которым вы мучаете лошадь, нам всё равно следует быть благодарными. — не отставал Безобразов. — это называется дипломатия, ваше сиятельство.

— Промах подобного рода может вызвать международный скандал. — с серьезным видом ответил Степан. — по возвращении домой, наш государь оценит подобную самоотверженость и щедро наградит за службу.

— Непременно. И повелит добавить в ваш родовой герб изображение символизирующее этот подвиг. Ваш отец будет счастлив.

— А вы умеете в сарказм, Пётр Романович. — расхохотался Степан представив как он сообщает Помпеевичу о подобной награде.

— Смех смехом, но я бы попросил воздержаться от шуток сегодня. Охота, граф, дело серьёзное. — заметил Пушкин. — Ну вот опять. Что такого я смешного сказал, Степан?

— Ничего, Александр Сергеевич, просто ваш конь…

— Что — конь? Он как раз не ржёт, спокоен и послушен, как и положено хорошему коню.

— Да нет, я про имя. С вас можно рисовать картину и назвать её «Пушкин верхом на Аристотеле».

— Действительно забавно, ваше сиятельство. Но смотрите — французы.

И правда, к нашим всадникам приближалось несколько верховых, старший их которых нёс на себе мундир французского адмирала.

Почти сразу показались другие всадники в европейских костюмах. Обмениваясь дежурными приветствиями учтивости, они занимали понравившиеся места сбоку от ворот.

Апполинарий Петрович, пользуясь случаем, взял на себя труд дать краткое представление об основных участниках.

— Француз это Альбен Рейн Руссен, барон и адмирал. Говоря проще — пират. Во времена корсиканца он грабил англичан и кого мог ещё в Индийском океане, за что получил орден Почётного легиона. Перейдя на сторону роялистов получил орден Святого Людовика. Во время «ста дней» избежал ошибок. Получил титул барона. Прославился во время войны Бразильской империи против провинций. Прибыл с эскадрой прямо в Рио, наставил пушки и потребовал компенсацию французским купцам, которую выплатили. Стал членом академии наук. Не самая приятная личность.

— А это кто, с вытянутым лицом и выпучеными глазами?

— Австрийский посланник. Эдуард фон Клесль. Древний род, но только третий в семье. У австрияков, как вы знаете, майорат. Впрочем, его семья богата настолько, что получаемый им апанаж достаточен для представительства в Порте, что показатель. Холост. По слухам, весьма несчастен. Якобы любил одну девушку, но одна из прабабушек объекта его страсти не являлась дворянкой, правило шестнадцати не выдержало проверки и потому старший брат запретил помолвку. В Вене нравы довольно строгие.

— Ужас. — передернул плечами Степан.

— А те трое, на отличных гнедых, должно быть англичане? — спросил Безобразов.

— Вы правы, Пётр Романович. Старший лорд Понсонби, джентльмен до мозга костей и дипломат от Бога. Очень опасен для интересов Его Величества. А вот его спутник опасен для нас.

— Который?

— Что слева. Тёмная личность. Зверь в человечьем обличии. Но не трогайте его, господа. Это моя дичь.

— Воля ваша, Апполинарий Петрович. Но кто вон те люди?

— Испанцы. А за ними Пруссаки.

— Тот немец нехорошо на нас глядел, когда была аудиенция.

— Он на всех так смотрит, ваше сиятельство. Считает, что именно так выглядел старый Фридрих. Но будет, кажется начинается. Слышите?

У ворот засуетились. Раздался звук труб возвещающий о том, что ожидание завершено.

* * *

Почти через целый час кавалькада выбралась из города и шагом двинулась на север.

Всего в охоте участвовало по оценке Степана не менее полутысячи всадников, десятую часть которых составляли представители дипмиссий. В середине процессии находилось с два десятка крытых поводок, на вид лёгких и богато украшенных. Впрочем, здесь всё дышало роскошью.

— А как вообще турки относятся к иностранцам, Апполинарий Петрович?

— Всё зависит от статуса, как, наверное и везде, Саша.

— Понимаю, — поддержал Степан, — если вы посол от какого-нибудь правителя, то ещё ничено, но если просто неверный гяур, то голова с плеч.

— Что вы хотите сказать? — посол так удивился, что дёрнул повод и его конь сбился с шага.

— Ну как. Вы же сами сказали — от статуса.

— Но гяур не столько статус, сколько вопрос веры.

— Разве османы веротеопимы? — засомневался в своих знаниях граф.

— Помилуйте, ваше сиятельство, что значит веротерпимы? Примерно половина населения империи, а по мне так и больше — христиане.

— Как?!

— Кто-то должен платить повышенные налоги, — усмехнулся посол, — прими все они завтра ислам и империя рухнет.

Степан задумался.

Впереди вновь зазвучали трубы.

— Вот мы и на месте.

Посол не ошибся. Всадники впереди разворачивались в два крыла, охватывая лежащее пепед ними поле шириной в версты полторы. Султан с группой особ приближенных продолжил движение по центру, но вскоре и он остановился.

К дипломатам подскакал всадник, на довольно приличном английском предложивший господам приблизиться к падишаху. Здесь вышло недоразумение между французами и англичанами, не поделившими одно и то же место, но устраивать войну перед султаном никто не хотел и потому французы уступили невозмутимым островитянам.

Повелитель Востока выглядел как… султан из сказки, хотя придирчивый взгляд мог бы найти, что золота и драгоценных камней в этом наряде всё-таки многовато.

Заметно было, что турки действовали по многократно повторенному ритуалу. Все участники действовали быстро и слажено. Подкатили возки. Из них на свет вынесли…

— Ох, матерь божья! — выдохнул Безобразов. — Это ведь соколы?

— Что в том странного, Пётр Романович?

— Царская охота, — ответил за него Пушкин, — у нас уже и нет почти. Остатки.

— Беркуты, кречеты, в сапсана нет. — Безобразов пожирал птиц глазами. Степана это развеселило.

— Не знал, что вы такой страстный охотник, Пётр Романович.

— Да что вы в этом деле понимаете, граф, — рассердился надворный советник, — соколиная охота наивысшая охота в мире.

— О, значит нам оказана высокая честь?

— Совершенно верно, ваше сиятельство, — подтвердил посол, — честь и показ могущества.

— В чем? Приручить птичку настолько сложно?

— Приручите, попробуйте, — фыркнул Безобразов, — одну, может быть, приручите. Или две. Но содержать большую охоту под силу только государям. Ого, вот и дичь!

Степан не заметил как в небе оказались птицы назначенные в жертву.

— Вон, с того края запускают.

Действительно, приблизительно в полуверсте от них, на опушке леса примыкающего к полю находились крытые повозки сходные с теми в которых везли хищных птиц. Там суетились люди и вдруг в небо взмыла ещё одна пара журавлей.

— Смотрите!

Со стороны охотников взлетела птица, быстро набиравшая высоту. Затем она заложила маневр в сторону удалявшихся целей.

— Атака!

— Как вы видите столь далеко? — удивился Степан. — Я наблюдаю их как точки в небе.

— Попал! Какая ставка, а?!

Несколько всадников сорвалось с места и поскакали вперед. Султан величественно поднял руку, на которую несколько мгновений спустя сел вернувшийся кречет.

* * *

Охота длилась около трех часов и состояла из двух частей.

Султан охотился на птиц. Запускали цапель, воронов и голубей. С первыми пришлось потрудиться, несколько кречетов не справились и упустили дичь.

— Двоих разом кинули. — Безобразов ближе всех принял к сердцу разворачивающееся представление. — Вдвоём должны догнать. По одному что за дело!? Цапля не котёнок, она верткая, сама ударить может.

— Глядите, ворон! Двоих на него пускают. Мало, можно и трех. Умная птица. Его и с пяти ставок* бывает не взять. Ну что я говорил! Догоняй его теперь.

— Вы так всё подмечаете, словно полжизни провели на подобной охоте. — не удержался от шпильки Степан.

— Читал о том. Книги есть старинные. Ого, чайки! Ну, этих посбивают!

Вдруг добрая сотня османских всадников зашумела и поскакала вперёд через поле.

— Куда это они вдруг?

— Птица не вернулась, — пояснил Безобразов, — силу почуяла. Надо найти её как можно скорее. Вот и скачут.

— Интересно. А до того птица силу не чуяла?

— Нет, граф. Птицу надо уметь содержать. Кормить так, чтобы и ставки мог делать и улететь опасался. Значит, ошибся кто. Перекормил. А сытому соколу человек без надобности. Теперь искать. Такие кречеты многие тысячи стоят.

— Как же можно найти птицу в небе, если решила улететь? — не понял Степан.

— По звону колокольчика. Он дичь не отпустил, съесть решил. Далеко не понесёт. Можно успеть найти. Главное разом площадь осмотреть. Подбираюших мало будет, потому пошла сотня. Вообще, граф, мы тоже должны скакать, охотники то есть. Хорошая охота на много вёрст уйти может. Это султан нам шик наивысший показывает — не сзодя с места дичь бьёт. Хорош! Вот, наконец-то! Лебеди!!

Султан охотился на зверей.

— Беркуты! — едва не свалился с коня Безобразов. — Теперь по земле.

И верно — в центре поля буквально высыпали из возка несколько десятков зайцев специально заготовленных, добрая половина которых оказалась прибита могучими лапами больших птиц.

— Лисы! Интересно, а волк будет?

— Кажется, эти птички даже результативнее тех. — Степан пытался найти удовольствие в охоте и не находил.

— От баб не уйдёшь. — на Петра Романовича нашла несвойственная словоохотливость. — Беркуты для охоты почти всегда самки. Ловчее намного. А рыжие, наоборот, самцы. Вон как чешут по-прямой, дурни. Лисички иначе уходят.

* * *

Вдоволь показав свое могущество, султан приступил к раздаче даров, в этот раз охотничьих. Послы европейских недоразумений по одному подзывались к Повелителю Вселенной, обменивались несколькими словами, получали какую-то часть из добычи, например дохлого ворона или голубя, с благодарностью принимали трофей и отьезжали на прежнее место. Англичанину досталась лисица, что логично, если учесть древнюю страсть лордов Альбиона. Французскому посту торжественно вручили цаплю, с которой тот явно не знал что делать. Третьим позвали Австрийского посла и добрейший Апполинарий Петрович потемнел лицом. Четвёртым попросили предстать перед султаном его, так что времени совсем расстроиться он не имел. Переговорив с султаном и вернувшись с видом озабоченным, посол продемонстрировал сразу трех зайцев доставшихся в подарок.

— Он тебя зовёт, Саша, и вас, граф. Говорит — хочу видеть поэтов. Вы там поосторожнее, ради Бога. Особенно вы, граф.

Поэты переглянулись и двинули своих коней к султану.

Махмуд был весел и приветлив.

— Вы знаете, я иногда тоже пишу стихи. Когда мне не идёт слово и строки не слушаются, я беру птиц и выезжаю в поле. Тогда всё возвращается. Разве есть в мире что-то прекраснее охоты с благородной птицей? — радушно спросил султан. — Только тогда человек может чувствовать себя хозяином не только на земле, но и в небе.

* * *

— Лошадь можно и обогнать. Если не очень далеко. — беззаботно возразил Степан Юльевич. — Вот у меня в деревне уж на что резвые кони были, так всех обгонял.

Пушкин похолодел. Толмач без паузы и запинки перевёл сказанное.

Султан приподнял удивлённо бровь и пристально всмотрелся в лицо Степану. Тот выдержал взгляд без видимых усилий. Султан заговорил.

— Падишах спрашивает, верно ли он понял, что его благородный гость способен обогнать скачущего коня?

Степан улыбнулся.

— Да, господин, но не просто коня, они ведь разные, а любого коня. Я не говорю о больном или дряхлом коне. На небольшой дистанции я могу обогнать какого угодно коня. Самого резвого из всех.

Выслушав толмача, султан задумчиво погладил бороду. Глаза его блеснули предвкушением когда он вновь заговорил.

— Падишах спрашивает о каком именно расстоянии говорит его благородный гость.

— Пятьдесят саженей, — прикинул Степан, — но я должен сам выбрать это расстояние, откуда и куда.

— Путь ровный? Без канав и барьеров? Честный бег? — продолжал переводить вопросы султана толмач.

Стёпа принял слегка оскорбленный вид, но только слегка.

— Конечно. Никаких помех ни мне, ни коню. Но я должен сам выбрать где бежать. Тогда — пусть господин вырвет мне язык и отрубит голову если я лгу, смогу обогнать лошадь. Коня то есть.

Султан опешил. То что говорил этот русский казалось нелепицей. Но тот уверенно стоял на своём. Что было делать? Гость неприкосновенен, его особа священна. Гость представитель Белого Царя, унизить его насмешкой — оскорбить своего брата-императора. Сделать вид, что не расслышал — невозможно. Ведь это означало стерпеть ложь, а ложь противна Всевышнему. Он оглянулся на визиря. Тот понял всё затруднение повелителя и пришёл на помощь.

— Уважаемый гость не должен терпеть урона ни в чем, таков обычай. — перевёл его слова толмач. — Не хочет ли гость показать всем как возможно то, что считается невозможным?

— Да не вопрос, — Степан не обратил внимания на старавшегося подать какие-то знаки Пушкина, — я о том и говорю. Могу показать. Пятьдесят саженей, конь против человека.

— Возможно, уважаемому гостю требуется время для подготовки к столь сложному испытанию?

— Да не надо никакой подготовки, — стал немного раздражаться Степан, — можно устроить все здесь и сейчас. Я готов.

— Повелитель не может выставить своего коня, — покачал головой визирь, — ведь неудача огорчит благородного гостя, а успех опозорит благородного коня. Но здесь есть и другие гости. Быть может кто-то из них предоставит своего коня или сам примет участие в испытании?

Султан незаметно облегчённо вздохнул. Мудрый визирь предложил подходящий выход. Пусть гяуры состязаются между собой! Тогда позор при любом исходе падёт на них, и закон гостеприимства не пострадает.

Визирь, со следующими за ним толмачом, Пушкином и Степаном, подъехал к дипломатам, жестами созывая их.

Визирь озвучил предложение. Первым отреагировал секретарь посольства Англии.

— Я согласен. Если позволите, мне бы хотелось участвовать.

— Ставлю на вас тысячу франков. — почти сразу заявил посол Франции.

Остальные со смущением переглядывались. Степан заинтересованно посмотрел на француза и обратился к визирю с вопросом можно ли делать ставки. Тот развёл руками, затем воздел их к небу и объявил, что гости вольны в саоих действиях.

— Можно ли ставить на себя? — допытывался Степан.

— Остановись, безумец. — прошептал ему на ухо Пушкин.

— Я знаю что делаю, — так же шёпотом ответил Степан, — вы бы лучше поставили на меня. Этот француз сам нарывается.

Но «нарывался» не только и не столько француз. Предложивший свои услуги британец, услышав о возможности пари, поднял планку.

— Ставлю тысячу фунтов на себя, если найдётся смельчак выступить против.

— Принимаю. — согласился Степан выслушав перевод.

— Принимаете? — на лице англичанина проступила ненависть. — Я ставлю три, нет шесть тысяч фунтов, всё что у меня есть.

— Согласен.

— Вы сошли с ума, Уркварт? — поинтересовался Понсонби подъехав ближе. — Жаль. Вы мне нравились. Не посоветуете секретаря вам на замену, пока разум ещё теплится в вас?

— Нет ни малейшего риска, мой лорд, — оскалился секретарь, — русский сошёл с ума, но не я.

— Само участие в подобном пари наводит на определённые мысли, Дэвид.

— То было бы верно предложи я такое. Но нет, я только поддержал, разве нет?

Прусскак отрывисто заявил, что ставит сотню талеров на лошадь. Испанец принял условие, сказав, что ставит столько же на человека.

Никто больше не захотел участвовать.

— Спорить будем тут. — Степан соскочил с коня. — Вам понятно условие, что по условиям я выбираю расположение дистанции?

— Что там? — султан видел как англичанин вдруг стал размахивать руками и выкрикивать если не оскорбления, то грубые слова в адрес русского. Тот возражал не менее активно.

— Спорят об условии, повелитель, — отозвался визирь. — Оказалось, что русский действительно выбрал ровное место, но поделил его надвое. Двадцать пять саженей в одну сторону, потом обратно. Англичанин в негодовании.

Султан всё понял и только усилием воли удержал рвущийся наружу смех. Следовало блюсти серьёзность. Русский оказался не сумасшедшим, но хитрецом. В предложенном им условии не указывался обязательно прямой путь в одну сторону. Конь, безусловно, обогнал бы человека, но как разогнаться, если впереди поворот? Конь просто не справится быстро, потеряет время. Значит, с места в галоп брать нельзя. Успеет ли конь догнать за обратные двадцать пять саженей? Неизвестно.

Визирь и прочие знатные турки ждали решения своего владыки.

— Русский сказал свои условия. Они были приняты. Странно, что англичанин, чей народ так любит пари, возмущается.

Англичанин глотал слюну, чтобы не плеваться. Спорить было бесполезно. Он попался как ребёнок, что выводило из себя.

Турки воткнули сабли, отмерив нужное расстояние. Турецкая сажень на целый фут меньше русской, так что Степан приободрился ещё более. Шутка, которую он вспомнил, показалась весьма подходящей. Это запомнят. Об этом будут говорить. Оставалось одно — победить. Сделать это было не так просто, как уверенно он говорил, но возможно.

— Ну-с, если чего — не поминайте лихом. — подошёл он к своим.

— Под монастырь нас подведёте, ваше сиятельство. — бедный посол даже вспотел от волнения.

— Надо было ставить, — хмыкнул Безобразов, — его сиятельство известный прохво… нигде не пропадёт.

Пушкин ничего не сказал, но лицо его выражало более не ужас, но азарт.

Договорились начать по выстрелу из пистолета. Тот дал осечку к досаде визиря, но со второй попытки выстрел раздался и участники помчались вперёд.

Никогда ещё Степан не бежал с такой скоростью. Проиграть он позволить себе не мог, потому мчался изо всех сил. Это едва не обернуло задумку против него самого. С трудом не «улетев» при развороте, Степан неловко вдохнул воздуха, сбив дыхание. На силе воли он побежал назад.

«Всего ничего», — скользнула мысль, а спина уже чувствовала, что враг настигает. Интуитивно зная, что даже повернуть голову станет ошибкой роковой, Степан выжал из себя что мог, оттолкнувшись так, что в последний прыжок пошёл головой вперёд. Удар о землю принёс боль, но он понял, что победил.

* ставкой назывался бросок-нападение ловчей птицы после набора высоты. За один вылет птица могла сделать несколько ставок.

Глава 7

В которой выясняется, что Апполинарий Петрович не так прост

— Откушайте, ваше сиятельство. Испробуйте. Такого бланманже вы и в Париже не сыщете. — Бутенёв превосходил самого себя в ласке доброжелания.

— С удовольствием, Апполинарий Петрович, с большим удовольствием. — Степан еле осилил попробовать ещё одно блюдо, но всё-таки осилил. Вкусно ведь!

После своей выходки на султанской охоте, граф Литта стал спокойнее. Словно излишняя энергия, не дающая человеку покоя, временно истощилась, если не покинула его вовсе. Он послушно внимал всему, что говорили, соглашался со всеми доводами, признавал разумным то, что должно считать разумным человеку знакомому с логикой, и выражением глаз своих выказывал недоумение — чего это на него все накинулись?

Прошла почти неделя с того дня, когда Степан впервые поинтересовался окружающей жизнью сверх предлагаемых занятий, спросив когда их «великое посольство» отправится домой.

Апполинарий Петрович, как раз расправившийся с десертом, казался застигнут врасплох, ибо покраснел словно рак в кипятке.

— Разве вам здесь не нравится, господа? Куда вам торопиться? — заговорил Бутенёв, явно сбиваясь.

Пушкин удивлённо наблюдал за свояком, ранее никак не замечаемом в способности краснеть столь сильно.

— А что здесь ещё делать? — вздохнул Степан. — Дело, кажется, сделано. Прогулялись хорошо, погостили славно. Пора и честь знать. Разве нет?

Апполинарий Петрович даже привстал от волнения, хватая воздух руками, видом показывая как слова застряли в его горле.

— Что с вами, вам дурно? — насторожился Безобразов.

— Да! — воскликнул Бутенёв. — Станет здесь дурно! За что, господа, за что вы говорите такое? Неужели вы могли помыслить, что я вас отпущу без подобающего приёма, словно каких-то гонцов из фельдъегерской службы?

Степан и Пушкин обменялись непонимающими взглядами. У Апполинария Петровича слезы стояли в глазах и сам он вид имел чрезвычайно взволнованный.

— Да разве бы я осмелился? — продолжал он едва не всхлипывая. — Но что я, пусть! Пусть служба моя падёт прахом, но государь! Вы не можете, господа, слышите? Не можете позорить императора всероссийского!

Недоумение переросло в тревогу. Дипломаты наперебой принялись уверять посла, что и в мыслях не держали ничего подобного, пытаясь понять в чем собственно дело.

Немного успокоившись, посол приступил к объяснениям, подбирая слова с трудом, но чем больше Степан вникал в их смысл, тем больше разумел, что сложность обусловлена не только внезапным волнением.

* * *

Апполинарий Петрович смотрел на новоявленных дипломатов, особенно на «Сашу», как на детей, имеющих о политике представление самое поверхностное, чтобы не сказать смутное.

Когда в 1816 году, после Венского Конгресса государь Александр Благословенный обнаружил себя в ситуации непонимания большинством его идей Священного Союза, призванного по мысли императора связать руки европейским государствам, отводя ему роль арбитра, он опечалился. От него требовали ровно того же, что и всегда — непременного союза или с Францией или с Англией, по вкусам и предпочтениям представителей лучших домов империи. Поразмыслив, Александр уступил и тем и другим. Внешняя политика проводится, как известно, через министерство иностранных дел. Император назначил англомана Нессельроде управляющим Коллегией иностранных дел и министерством. Одновременно, император назначил галломана Иоанна Каподистрия управляющим коллегией Иностранных дел.

Несколько странное решение оправдало себя. Все получили нравящегося им министра, на выбор, а государь оставил себе роль судьи над ними. Для того, чтобы министры не чувствовали себя со связанными руками, Александр разделил направления приложения их усилий. Нессельроде получал полное одобрение там, где следовало придерживать французов, не до конца понимающих каким образом Европа вдруг выскользнула из рук, а Каподистрия не оставался брошен в местах где неугомонность островитян огорчала императора.

В том же году Бутенёв был назначен секретарём в Константинополь, где прослужил пять лет под крылом Каподистрии.

Последовавшие вскоре греческие события внесли дисбаланс. Британцы сумели встревожить французов, аппелируя к «русскому следу». Кападистрия, грек по происхождению, отошёл от дел по состоянию здоровья. Нессельроде торжествовал.

Когда новый император смог разгрести дела внутренние, столь горячо свалившиеся на него с первых часов царствования, он с удивлением обнаружил, что его венценосный брат и не думал отправлять Каподистрия в отставку и тот все ещё остаётся министром иностранных дел.

Греки в то время увлечённо созывали уже третье Национальное Собрание, где, вероятно, приняли бы ещё одну Конституцию, но дело пошло иначе. Сперва не удавался сам созыв. Освобожденные от векового гнёта эллины переругались и у них вышло сразу два Национальных Собрания, готовых воевать друг с другом. С трудом смогли европейские посланники примирить стороны и уговорить на участие в совместной Ассамблее. На ней решено было избрать главу исполнительной власти сроком на семь лет, чтобы новое государство начало функционировать. Избран был Каподистрия. Союзники негодовали, сознавая как легко их провели сыграв на невозможности уступок одних другим. Так Иоанн стал губернатором Греции, или, в русском переводе — президентом. Переводы с греческого вообще дело тонкое.

Следующим шагом предполагалось избрание короля, ведь без монарха правление не могло быть достаточно народным, но господин президент упёрся в вопросе уточнения народного мнения.

Апполинарий Петрович в то время был отмечен Нессельроде, чью походную канцелярию Бутенёв возглавлял на войне с турками и вновь получил направление в Константинополь, куда вскоре явился сам Рибопьер.

Этот блестящий дипломат и масон, любящий как анекдот рассказывать забавный факт своей биографии, что присягал он в своей жизни только раз — Константину, тогда как присяги Павлу, Александру и Николаю (впоследствии и Александру Второму) избежал благодаря довольно нелепым случайностям, никогда не берущий никаких взяток, тратящий огромные суммы, невесть откуда берущиеся, и не оставивший наследникам долгов, произвел неизгладимое впечатление на Бутенёва.

Сделал это Рибопьер очень легко — он произвёл неизгладимое впечатление на самого османского султана, и, тем самым, на всех кто находился в пределах видимости.

Итогом султанского впечатление стало поистине невероятное, небывалое — Махмуд согласился присутствовать на празднике устроенном главой русской дипмиссии. Более того — попросил.

Рибопьер закатил пир на четыреста персон.

— Зовите всех! — объявил он Бутенёву.

— Как это — всех? — не понял Апполинарий Петрович.

— Так. — беспечно развёл Рибопьер руки. — Французов, англичан, португальцев, неаполитанцев, австрийцев, немцев, кто здесь имеет представительства? Зовите всех. С их жёнами, дочерьми, внучками, собачками, кошками, попугаями, обезьянками, секретарями, купцами, словом — всех!

— Но это сотни человек, Александр Иванович!

— Что с того?

— Это безумно дорого, и…

— Ах, дорогой Апполинарий Петрович! — рассмеялся на столь смешное возражение Рибопьер. — Мы на Юге, который зовём отчего-то Востоком, здесь ценится роскошь. Отчего нет? Нужна роскошь — будет роскошь. Нельзя приучать людей к другой жизни насильно. Они должны захотеть того сами. Мы можем сколь угодно убеждать, доказывать и все пройдёт мимо ушей. Человек выбирает не умом, то есть самообман, человек выбирает сердцем. Завоюйте его, околдуйте сердце человека, и вы удивитесь как он найдёт самостоятельно столько доводов ума для объяснения своего выбора, что вы столько не сыщите. Мы должны именно поразить. А деньги у меня есть. Деньги — пыль.

— Но кого поразить? — не мог взять в толк Бутенёв.

— Как, разве я не сказал? Будут не только европейцы, будут турки, Повелитель Вселенной одобрил. Главное — будет он сам.

Отторопевший Бутенёв так и застыл столбом. Уверившись, что Рибопьер не шутит, весь следующий день он истратил на обход посольств и представительств.

— Посол России просит вас посетить его со своей нацией. — говорил Апполинарий Петрович, как было принято.

Пришло, вместе с турками, четыре сотни гостей.

Ужин был сервирован по наивысшему разряду. Представленные кушанья — великолепны. Обстановка — сказочная.

Рибопьер не жалел ничего. Огромная терасса и сад были не только разнообразно украшены, но и освещены. Илюминация превращала вечер в день. Горели шифры императора и султана, а когда Рибопьер поднимал главный тост, то взмыли вверх сотни ракет, поскольку что за русский праздник без фейерверка?

— Не знаю как турки, — шепнул Бутенёв, — но наши европейцы уже потрясены, это точно. Семнадцать тысяч на салют, Александр Иванович!

— Воспринимайте это как дело не только культурное, но и политическое, — толковал ворчуну Рибопьер, — цель не в том, чтобы подданные султана пришли посмотреть как развлекаются неверные. Нужно, чтобы они ушли с чувством, что видели как живут люди. — выделил он последнее слово.

Меню включало восемь супов, сорок закусок, восемь мясных блюд, восемь рыбных, шестнадцать видов гарнира к ним, восемь видов дичи и тридцать два десерта.

Пили за всех государей, чьи представители находились в саду русского посольства. Турки не отставали (далеко не все они были мусульманами), и праздник удался на славу.

— Ваш повар превосходен! — хотел сделать приятное хозяину французский посол.

— Неудивительно, — ответствовал невозмутимо Рибопьер, — ведь это повар самого Талейрана.

Султан присутствовал, но инкогнито. Он поднялся в сад и наблюдал, скрытый листвой от чужих глаз.

Месяц спустя, когда разговоры о безумных русских немного утихли, посольство посетил сам сераскир султана, Хозрев-паша. Глава всех войск империи впервые за много лет чувствовал себя смущённо.

Оказалось, что его величество падишах, да живёт он вечно, никак не может выбросить из головы тот праздник и желает сделать такой же, но у себя.

— Вы понимаете, Рибопьер-паша, всё дело в вашей серебряной посуде. Падишах созвал всех ювелиров, они уверяют, что не могут сделать столько посуды за две недели ни за какие деньги, даже когда им пообещали отрубить головы.

Рибопьер ликовал и обещал оказать посильную помощь. Она выразилась в отправке всего: посуды из серебра, хрусталя и фарфора; слуг, от дворецкого и невозмутимого повара, до официантов и дюжин лакеев в полной ливрее; мебели, ради которой разворошили всё посольство.

Не найдя у себя подходящего помещения, или, вернее, не решаясь гневить чрезмерно сторонников старых обычаев, султан дал праздник на берегу, с азиатской стороны, где прямо среди деревьев выложили паркет.

Всё прошло замечательно, гости были восхищены подобным нововведением со стороны турка, а Рибопьер восхищён самим турком, чья особа заявилась одетая в русский казачий кафтан, с феской на голове из которой торчало обязательное бриллиантовое перо.

Султан был словно гость на собственном празднике, спрашивал назначение тех или иных предметов, неловко общался с чужими женщинами, всех благодарил и вскоре уехал.

На следующий день в посольство были возвращены все позаимствованные предметы, до последней мелочи.

— Поразительно, ничего не сломано и не утеряно, — заметил Бутенёв, лично проведя ревизию, — и славно. Значит, обошлось без жертв.

— Султан отличный малый, — ответил Рибопьер, — из которого лепят образ тирана. Но он желает добра, только не знает с чего начать. Наш христианский долг — помочь ближнему.

Выяснилось вскоре, что европейский образ жизни воспринят султаном серьёзно, с целью практического применения. Посланник по-секрету, то есть на ухо, рассказал Рибопьер-паше, что падишах любит кататься на Принцевы острова, с целью общения с женщинами ещё не принявшими ислам. Он просит несколько блюд европейской кухни, чтобы завтракать с ними как принято в Европе, и сколько-нибудь бутылок хорошего вина, до которого эти дамы весьма охочи. Александр Иванович немедленно исполнил просьбу, чем вызвал полное удовольствие у Владыки Востока. Просьбы приняли вид почти ежедневной ренты, отчего Рибопьер вскоре обнаружил, что запас его вин практически иссяк.

— Однако! — заметил посол императора. — Вряд ли кто ещё в мире мог бы похвастаться тем, что оттоманский падишах опустошил его погреб!

* * *

— А мы почему тогда дурака валяем? — прервал Степан рассказ Апполинария Петровича. — Надо было привезти двадцать бочек вина и сто ящиков бутылок вместо всех этих побрякушек. Падишах пришёл бы в восторг и…

— И нас утопили бы в этих бочках, а какое назначение придумали бы для бутылок даже думать не желаю. — ответил Пушкин. — Ты в своём уме, ваше сиятельство? Посла вашего убили, уважаемый султан, вот вам двадцать бочек для утешения, выпейте — полегчает. Так?

— Да, простите, — смутился Степан, — не подумал.

— Интересно другое, — заметил Безобразов, — никак не пойму, Апполинарий Петрович, как вам удалось разместить здесь четыреста человек?

— Да, правда. Я тоже о том подумал.

Посол тяжко вздохнул. Делать было нечего, пришлось рассказывать дальше, но эта часть повествования нравилась ему меньше и давалась труднее. По окончании, Бутенёв виновато развёл руки и замолчал, как ожидая решения.

Пушкин покраснел. Степан и Безобразов переглядывались, первый удерживая смех, второй невозмутимо. Некоторое время молчали.

Оказалось, что дом в котором их разместили и который был принят за посольство, не посольство вовсе. То есть посольство, конечно, но временное. А настоящее здание несколько поодаль отсюда. И не здание, а прямо дворец, купленный послом Булгаковым ещё при Екатерине Великой у венецианского посла. Островная Республика каталась к финалу и её владение здесь выкупили русские, опередив и французов и англичан.

После отбытия Рибопьера на другие страницы своей удивительной жизни, послом назначен был Апполинарий Петрович, как самый опытный и сведующий в вопросе дипломат. Одна беда — поддерживать уровень расходов Александра Ивановича, считаемый тем мелочью, господин Бутенёв не имел никакой возможности.

Он не мог швырять десятки тысяч на праздник. Не мог поддерживать жизнь посольства на том же уровне. Константинополь — город дорогой для представительских расходов, но Рибопьер жил практически как сам падишах, и турки ожидали продолжения банкета. Что было делать, Бутенёв не знал. Написать министру, а то и самому государю, чтобы подняли содержание в пять раз, со ста тысяч до полумиллиона? Так ведь и сто тысяч казались огромной суммой. В положение бы вошли, безусловно, но Апполинарий Петрович знал как всё будет. Сперва, после долгой переписки и унизительных уточнений, запросов по адресу самого Рибопьера, будет выделена дополнительная сумма. Большая. Тысяч пятьдесят. Ещё двадцать или тридцать тысяч добавит император из своих личных средств. Заодно появится ревизор, следящий за расходом, который не обнаружит статью «на расшвыривание денег во имя империи».

Долго думал Бутенёв, долго, и кое-что придумал. Он решил идти от противного. Как отреагирует начальство на просьбу увеличить расходы? Плохо отреагирует. А как отреагирует начальство на предложение расходы сократить? Строго положительно. Так он и поступил.

В Санкт-Петербург отправилась бумага, в которой Апполинарий описывал в какую дряхлость пришёл дворец, как протекают крыши и месяц заглядывает сквозь трещины стен. Требовался срочный ремонт. Но, успокаивал он начальство, стоить это не будет казне ровно ничего, напротив — выгода очевидна. Бутенев предлагал временно, на три года, перенести посольство в здание более обыкновенное. Штат — сократить, расходы снизить вдвое. И то верно, ни у кого в посольстве нет восьмидесяти человек, никто не устраивает приёмы так часто! Выходит пятьдесят тысяч экономии, а на ремонт требуется всего только тридцать. Казна экономит двадцать тысяч рублей в год! Ну а спустя три года можно поражать гостей новым отремонтированным дворцом.

Ремонт, если и требовался, то незначительный, Апполинарий Петрович рассчитывал не тратить больше десяти тысяч в год. Тогда, собрав «лишние» шестьдесят тысяч за эти три года, можно вернуться в венецианский дворец, когда безумства Рибопьера поблекнут в памяти.

В столице, разумеется, все поняли. На тот лад, что посол желает положить некую сумму в карман, но возмущения это не вызвало.

Во-первых, Бутенёв отлично справлялся с обязанностями. Как раз в 1831 году горело Польское восстание, а в Греции зарезали президента. В обоих случаях, Апполинарий Петрович повёл себя правильно. В вопросе с Польшей он уверенно «разоблачил козни и клевету французов перед Султаном», а во втором подал бумагу в ключе, что и в Греции прослеживается галльский след. Нессельроде одобрил.

Во-вторых, Бутенев был вдовец с тремя детьми живущими у родственников в России, а значит, человек в непростом положении. В обществе, где «все свои» такое играло роль. Если учесть, что покойной супругой Апполинария была племянница Бенкендорфа, то и дети её не чужие глубокоуважаемому Александру Христофоровичу. Это, конечно, способствовало пониманию. Идея с ремонтом дворца получила высочайшее одобрение.

Как честный человек, Апполинарий трудился изо всех сил. Во время восстания Мохаммеда Али Египетского, он понял, что вот его шанс сыграть свою партию.

Бутенёв передал султану, что Россия готова в любое время прийти на помощь, стоит только попросить официально, на что у него есть твердое предписание. В безвыходной ситуации разгрома, Махмуд решился. Посол всё рассчитал верно. В Санкт-Петербурге, думал Апполинарий, дуреют при известии, что иностранная держава просит помощи. Тем более сейчас, когда Египет означает Францию. Нессельроде приложит все усилия и убедит государя.

Так и вышло. От императора приехал граф Орлов, не менее блестящий чем Рибопьер, с карманами лопающимися от золота. Египетский паша остался у разбитого корыта, султан был спасён. Немедленно был заключён мир. С ним вместе — военный союз между Россией и Турцией. Было там странное дополнение, что в случае нападения на Россию, Порта может войск и не отправлять, довольно перекрыть проливы. Странное тем, что при «обыкновенном» военном союзничестве, то есть в условии помощи одной стороны при нападении на другую, проливы и так бы перекрывались, но этот пункт желал видеть лично министр, и Апполинарий Петрович закрыл глаза.

Решив, что настало время укрепить свои позиции, Бутенёв надумал жениться повторно. Целью наш добрый посол наметил простую девушку, сестру другого дипломата, Хрептовича, который годом ранее стал зятем господина Нессельроде.

Из Петербурга ему сообщили, что девушка, если говорить привычным для Апполинария языком дипломатии, весьма некрасива, но это не смутило одинокого человека.

Бутенёв испросил отпуск для улаживания вопросов личной жизни и совсем было собрался в столицу, как вдруг громом среди ясного неба прогремело известие о гибели посла султана.

В Петербурге вообще творилось черт знает что, но это било прямо по нему. Всё выстроенное с таким трудом и терпением могло пойти прахом в любой миг. Апполинарий поседел за те первые, самые страшные дни, когда, не зная ничего, ожидал гнева султана. Его могли бросить в тюрьму, позволить толпе растерзать посольство, ограбить до нитки.

Вместо этого, посол был вызван на аудиенцию, где ему был задан единственный вопрос.

— Что делает русский император когда гневается?

— Он молчит. — ответил посол пересохшими губами.

Султан еле заметно кивнул, на чем аудиенция окончилась.

Дождавшись специальной миссии, Апполинарий приободрился. Состав её был очень странным, но привезенные дары щедрыми. Оставалось надеяться на лучшее.

Как ни странно, оно и случилось. Бутенёв сам в душе верил, что султан ждёт возможности к примирению, в конце-концов, ему это нужно, но кто может уверенно читать в душе восточного владыки?

Дары в гарем и шутка графа на охоте султану понравились, то было ясно как день. Оставалось дождаться известия о казни виновных, поведать о ней султану в привычных для того красках, и можно ехать свататься. Нерешенным был только вопрос на кого всё оставить в Константинополе. Секретарь не внушал доверия, карьерист и способен на многое, но Бутенёву пришла в голову иная мысль.

* * *

— Вы с ума сошли! Помилуйте, Апполинарий Петрович!!

— Но кто, если не ты, Саша? — вновь чуть не плача, жалобно протянул посол. — Кому можно доверить такое важное дело?

«Вот и Сергеевич как рак покраснел, — подумал Степан, — теперь видно, что свояки.»

Им Апполинарий поведал всё в сильно усеченном виде, чем оно обстояло на деле, но и озвученной части хватало.

— Нет, это невозможно! У меня даже нет полномочий! Моя миссия очень проста, она окончена! Ещё этот дворец! Меня жена ждёт!

Апполинарий Петрович не преминул сообщить, что ремонт дворца практически завершён, и можно переезжать хоть завтра, но он хотел подготовить сюрприз. Дождаться одобрения из Петербурга, и прямо на большом приёме посвященном возвращению русской миссии всем сообщить о своём временном, он это особо подчеркнул, временном отбытии.

— Ничего нет более постоянного, чем временное. — озвучил Степан избитую веками мудрость. Сам он лихорадочно соображал. Долго задерживаться здесь не хотелось, но бросить Пушкина одного среди турок — невозможно.

Апполинарий наконец заплакал, отчего взгляд его стал ещё более кроток.

— Сашенька. — взял он в свои руки ладони поэта.

— Что означают слова «дождаться одобрения из Петербурга», господин посол? — вычленил главное Безобразов.

Пушкин нервно выдернул свои руки.

— Одобрение государя, — пролепетал несчастный Бутенёв, — строжайше наказано обо всем сообщать немедлено-с, господа.

— И вы…сообщили? Но когда?!

— Наутро после соколиной охоты-с.

Пушкин схватился за голову. Апполинарий Петрович смахнул слезу и внутренне подобрался. Он был уверен в успехе, но переговоры ожидали быть сложными.

Глава 8

Сфинксы*

Степан с неодобрением разглядывал бутыль. Ёмкость в четверть ведра, покрытая плетением, одним размером своим взывала к осторожности. Приобрёл он её случайно, разговорившись с торговцем-болгарином, и позабыв, что у болгар мотать головой из стороны в сторону означает не отрицание, но согласие. Торговец обрадовался, добавил от себя чудесно пахнущий пшеничный хлеб и… идти в отказ граф постеснялся. С мрачным видом водрузив бутыль на стол, он приказал слуге принести рюмки, после чего задумался. Пить или не пить, искал Стёпа ответ в своей душе, как бывает у русского человека, когда тот подозревает, что день может закончится совершенно непредсказуемо и заранее страшась последующего разбора полётов.

— Вас что-то смущает, граф?

— Да. Не люблю когда проигравшие стремятся оставить за собой последнее слово.

— Англичанин уплатил весь долг? — Безобразов уютно устроился в саду с длинной турецкой трубкой и наслаждался курением. Османский табак нравился ему более прочих, а здесь был ещё и дешев. Пётр Романович подумывал, что стало бы недурно переправить в Россию запас для личного употребления. Фунтов сто, а лучше двести.

— Даже больше.

— Как это?

— Гинеями.

— Хм. Щедро.

— Не посмотрел сразу. Видели бы вы его высокомерие, Пётр Романович. Слуга почти сбросил мешочки на пол. Этот Дэвид, так его зовут, сделал движение как собираясь пнуть их мне, но сдержался. Лезть пересчитывать в такой ситуации не хотелось.

— Понимаю.

— Потом-то я заглянул. А там гинеи.

— Поздравляю, ваше сиятельство.

— Не с чем, Пётр Романович.

— С барышом. Шесть тысяч гиней это на триста фунтов стерлингов больше. Почти две тысячи рублей серебром. Надо запомнить, что иногда даже ненависть несёт финансовую выгоду.

— Мне хочется дать сдачи.

— А вот это лишнее, граф. Это оскорбление. И нанесение его вы, первым. С точки зрения любого джентльмена, конечно. Унизите себя мелочностью.

— Дать сдачи можно не в буквальном смысле.

Безобразов задумчиво пыхнул трубкой, соглашаясь. Англичане ему не нравились.

— Да и джентльмен ли он? — рассуждал Степан.

— Возможно.

— С виду обычный клерк. Но вот Апполинарий Петрович утверждает о нем вещи самые неприятные. Сущий разбойник и живодер.

— Но сам он считает вполне однозначно.

— Это да, — согласился Степан, — демонстративно.

После введения золотых соверенов, равных фунту стерлингов, британская аристократия упорно продолжала считать в гинеях, стоивших на один шиллинг больше. В том виделся особый шик. Джентльмен и деньги — тема щекотливая, близкая к неприличной. У джентльмена деньги есть, это не обсуждается. Знать разницу между почти одинаковыми внешне монетками ему необязательно. Аристократия и не знала, игнорируя «непривычные» соверены, благо гиней отчеканили за восемнадцатый век в достатке. Подражать людям осененным счастьем рождения стремились многие, но удавалось не всегда.

— Скажите, граф, когда вы напиваетесь, вы становитесь злым или добрым?

— Вы ведь видели меня в определённом состоянии.

— Имел некоторое удовольствие. Но я неверно выразился. Вы становитесь скупы или расточительны?

— К чему вы спрашиваете? — Степан слегка обиделся, что кто-то может подозревать в нем скупердяя.

— К тому, что, если позволите дать вам совет, обождите с этим напитком. Возможно, не утверждаю наверное, но говорю — возможно, вам скоро представится случай ещё раз огорчить господ с туманного Альбиона.

— Говорите, Пётр Романович. — облегчённо выдохнул Степан, отодвигаясь от столика, — я весь превратился в слух.

— Так не меня надобно слушать, — блаженно прикрыл глаза Безобразов, — а нашего милейшего хозяина.

— Апполинария Петровича? Что он ещё выдумал? Не томите.

— И в мыслях не держу, ваше сиятельство, но право, лучше самому его выслушать. Если кратко, то суть дела в желании господина посла прибыть в столицу не с пустыми руками.

— Думаете, государь удовлетворит его просьбу?

— В получении высочайшего одобрения сим ловким господином, я бы не сомневался.

— Признаться, я тоже.

— Кстати, вот он идёт, — ткнул мундштуком в направлении дома Безобразов, — едва не бежит.

— Гм.

— Вы нужны ему, ваше сиятельство. Вернее, нужны ваши деньги.

Посол почти преодолел разделявшее их расстояние, потому Степан предпочёл оставить ответ при себе. Бутенёв вид имел огорченный и заботливый одновременно.

— Ваше сиятельство! — всплеснул посол руками, увидев бутыль. — Где вы раздобыли сей снаряд?

— Купил, Апполинарий Петрович.

— Ох, молодость. В такую жару да такое орудие!

— Скучно, господин посол. Дней десять ничего не происходит. Турки не нападают на посольство. Англичане не вызывают на дуэли. Султан не зовёт на охоту. И всё это на чужбине. Жизнь — тлен, Апполинарий Петрович.

— Даже не знаю что вам возразить, — стушевался Бутенёв, — ну… можно гулять. Сходите в город.

— Я сходил. — кивнул на итог вылазки Степан.

— Действительно. Сейчас всем скучно, ваше сиятельство. Его величество султан приболел, в этом дело. Никто не смеет развлекаться. Турки в гости не зовут и не ходят сами в такие дни, кроме как по делу. Что до наших с вами визави, с ними тоже не всё гладко. Простое совпадение, дорогой граф.

— Да-с, не так я представлял себе Восток, не так. — закручинился Степан, решив набить себе цену, раз уж он «дорогой». — Воображал сказки тысячи и одной ночи, пещеры Аладина, широту и размах. А на деле… даже стихи стал писать!

— Стихи? — заинтересованно поддержал Безобразов. — Конечно, полные тоски и печали? Песнь разбитых надежд?

— Вот, послушайте! — объявил Степан, стараясь правильно припомнить сонет Гумилёва:

Я верно болен: на сердце туман,

Мне скучно все, и люди, и рассказы,

Мне снятся королевские алмазы

И весь в крови широкий ятаган…

— Неплохо, неплохо, — пыхнул дымом Безобразов, когда граф завершил декламацию, — вот видите, Апполинарий Петрович, до чего его сиятельство дошли от тоски. Может быть, у вас есть нечто способное внести разнообразие?

— Даже не знаю, — засомневался посол, — нет ничего, что требовало бы отвлекать вас, но ежели это не навязчивость, а необходимость. В целях разнообразия…

— Исключительно разнообразия, Апполинарий Петрович.

— То да, есть забавная история. Частично я упоминал её при вас, Пётр Романович. О сфинксах.

— Каких ещё сфинксах? Расскажите. — поторопил Степан, с трудом мирившийся с неспешностью века.

Бутенёв подарил ему добрый изучающий взгляд.

— Да и я бы послушал ещё раз, — добавил Безобразов, — вы говорили что-то, но не вполне понял суть.

Дело заключалось в следующем. После похода Бонапарта к пирамидам, в Европе прочно утвердилась египтомания.

Спрос на неоегипетский стиль держался уверенно, позволяя составлять неплохие капиталы умелым дельцам. Расшифровка Розеттского камня усилила интерес. Европейцы желали иметь всё, что можно было получить от канувшей в истории цивилизации. Не избежала веяния и Россия: Наполеон лично подарил императору Александру Египетский сервиз. При Николае в Санкт-Петербурге поставили цепной висячий Египетский мост через Фонтанку, а в Царском селе установили Египетские ворота, заботливо расписанные иероглифами.

— Жаль, что я её египтянин, — заметил Степан, — нашёл бы столько, что хватило бы побороться с Ротшильдами. Делов-то, если подумать. Найти подходящую глину, нанять сотню или две работяг, несколько армян или евреев, и такие шедевры прикладного искусства времен фараонов пошли бы в лучшие дома Европы, успевай только прибыль считать. Кстати, так ли для того необходимо тащиться в Египет?

— Что вы граф, это подлинное искусство! — возмутился Бутенёв. — Сам государь наш, Николай Павлович, весьма уважительно отзывался о способностях древних.

— Тогда мне нечего возразить, — согласился Степан, — Его Величество человек учёный. Прошу извинить неуместное недоверие.

— Так вот, господа, представьте себе, что где-то в окрестностях Фив откопали настоящего сфинкса!

— Живого?! — изумился Степан. Безобразов невольно рассмеялся.

— Шутить изволите, ваше сиятельство, — с горькой строгостью пожурил Апполинарий Петрович, — тогда как сфинкс сей есть подлинный шедевр творения рук человеческих.

— Кстати, простите, что перебью, но как устанавливается древность предмета?

— Очень легко, дорогой граф, — улыбнулся Бутенёв, — на предмете самом написано когда он создан. На данном сфинксе надписи, из которых следует, что создан он при жизни фараона Аменхотепа.

— Выкопать сфинкса лишь половина дела, — придушил Степан прорывающийся смех, — необходимо продать. Сколько он стоит?

— Искусство бесценно, молодой человек, искусство настолько древнее — тем более. Любая цена для подобных предметов только условность времени.

— Не могу возражать вам, но насколько велика эта условность?

— Три тысячи фунтов стерлингов за каждый, ваше сиятельство.

— Как?! Но, дорогой Апполинарий Петрович, почему вы стали говорить о сфинксе во множественном числе?

— Потому что их два. Откопав первый сфинкс, искатели вскоре откопали второй.

— Талантливые ребята, нечего сказать. Тот, разумеется, тоже исписан иероглифами во времена Аменхотепа. Но не кажется ли вам, что цена в шесть тысяч фунтов немного завышена за обожженую глину?

— Господь с вами, Степан Юльевич! — воскликнул изумленный подобным невежеством посол. — Они из розового гранита!

— Ого! Серьёзный подход к делу. — рассмеялся Степан не выдержав, как вдруг осекся.

— Погодите! Из розового гранита? А каковы размеры этих творений?

Посол ответил.

«Ох, мать честная, а не те ли это сфинксы, что стоят на набережной Васильевского острова? То есть стояли. То есть будут стоять. Тьфу ты. Да, скорее всего. Это меняет дело.»

— Их нужно купить и отправить в Санкт-Петербург сколь можно быстрее, Апполинарий Петрович. Я готов отдать на то весь выигрыш, в нем аккурат необходимая сумма. Будет мало — добавлю сколько требуется.

Посол задумался. Поведение графа вновь стало не очень понятным. Поначалу демонстрация неверия, сдобренного добродушием, мол, упрашивайте меня, может соглашусь, как вдруг внезапное согласие без каких-либо условий. С другой стороны, его сиятельство уже не раз демонстрировали склонность к чудачествам, и Апполинарий решился.

— Помыслы наши совершенно совпадают, Степан Юльевич, чему я искренне рад.

— Столь удивительные шедевры древней цивилизации должны служить украшением и для гордости Отечества нашего, иначе никак. — заявил граф. — Вы совершенно верно задумали вывезти их в Россию. Значит, необходимо совершить покупку? Кто продавец, Апполинарий Петрович?

Бутенёв вновь замялся.

Апполинарий Петрович покупал сфинксов уже третий год. Они и вовсе прошли бы мимо, не случись во Франции очередной смены власти.

Нашёл статуи один весьма известный авантюрист, тут же продав их английскому консулу за тысячу фунтов. Тот, лично оценив масштаб предлагаемого, стал искать покупателей в среде людей знатных, обеспеченных и склонных к оригинальным приобретениям. На разосланые письма поступали ответы. Выждав год, англичанин вскрыл все имеющиеся конверты, отбирая наиболее щедрые предложения. Их было два. Первое — от французского короля, предложившего сто пятьдесят тысяч франков, что в английских деньгах составляло шесть тысяч фунтов, и второе, в десять тысяч фунтов от герцога Девонширского.

Англичанин предпочёл короля, а предложение герцога, хотя очень заманчивое, отверг, ибо их семьи связывала непримиримая вражда. Поколебавшись, консул счёл сделку недостаточно выгодной, чтобы окупить непременные проблемы с родственниками, прими он её.

Англичанин написал его величеству, что ждёт денег. Король ответил, что ожидает статуи.

Англичанин написал, что перевозка подобных предметов очень недёшева, учитывая их вес и размеры, а он не обладает свободными средствами. К письму он присовокупил рисунки сфинксов, сделанные французским художником.

Король прислал половину суммы и письмо с выражением нетерпения ожидания статуй.

Англичанин послал половину сфинксов, то есть одного, в Константинополь, ведь Египет формально всё еще входил в Османскую империю и ближайшее французское посольство находилось там.

Говорили, что король пришёл в ярость от подобного ведения дел и сыпал проклятия на головы британцев, но вдруг случилось очередная революция и ему стало не до египетских древностей. Новый король, король-буржуа, не горел желанием обладать «кусками гранита по цене золота», как он выразился, и отказался подтверждать сделку.

Англичанин расстроился. Нужно было кому-то продать вторую статую, а количество и щедрость желающих поубавилось.

Внезапно на него вышли русские. Бутенёв увидел статую, к которой слуги норовили сваливать мусор, во дворе французского посольства. Выслушал нового посла, решительно не знавшего что делать, и его осенила мысль приобрести их для России, то есть за счёт казны.

Дело подобной важности решить без императора не представлялось возможным, посему было доложено его величеству. Государь дал добро, но ограничил сумму допускаемую к трате теми же ста пятьюдесятью тысячами франков.

Дуреющий от песка и пыли в Египте, англичанин не стал упорствовать, отправив наконец второго сфинкса в Константинополь. По какой-то ошибке, статую отвезли в британское посольство, к ничего не понимавшему невозмутимому послу.

— Вы не знаете, что это за предмет, Дэвид? — спросил он у секретаря торгового представительства, бывшего частым гостем.

— Статуя, сэр.

— Вы истиный англичанин, Дэвид.

— Откопали в Египте. Такая же стоит во французском посольстве. Только хуже. Больше побитая.

— О. Если у французов точно такая же, но наша лучше, то пускай стоит во славу Британии и Короля.

Вскоре нагрянул русский посол. Право собственности — священно, и англичанин предложил забрать статую. К несчастью, Бутенёв не смог сделать это, поскольку в бумагах обнаружилась путаница. Консул в Египте перепутал описания и выходило, что он дважды продал одну и ту же статую, ту, что находилась в посольстве Франции.

— Моя страна заплатила сполна, — отрезал француз, — и не может отдать вам ей принадлежащее. Но вы можете купить ее, я свяжусь с Парижем.

Король-буржуа даже не думал, указав продавать немедленно, но не указав кому.

Пока разбирались, пока писали в Париж и Каир, прошло время и английский посол уступил место следующему.

Виконт Понсонби сперва счёл огромного сфинкса частью посольского пейзажа. Сообразив, он заинтересовался вторым, и, найдя оного у французов, немедленно приобрёл, выложив четыре тысячи фунтов.

Бутенёв пришёл в отчаяние. Дело оборачивалось серьезной переплатой, и это если англичанин согласится продать. Англичанин действительно предложил продать, но продать ему второго сфинкса. Уговоры не помогли.

— Но император ждёт! — в отчаянии Апполинарий схватился за голову.

— Герцог Девонширский пишет, что готов отдать за пару пятнадцать тысяч фунтов. — сообщил виконт. — Но я не уверен, что пожелаю расстаться со столь интересными вещами.

— Да ведь ваша только одна!

— Не спорю. Вы имеете право забрать своего сфинкса в любой момент. Но я прошу вас не делать этого до момента как недоразумение разрешится. Им хорошо быть вместе.

— То есть, — ухватился за соломинку Бутенёв, — вас не устроит обладание частью?

— Ни в какой мере. У сфинксов должен быть один владелец и нам с вами, дорогой друг, предстоит решить кто им станет. Я предлагаю пять тысяч фунтов за вашу статую.

Скоро и Апполинарию стало не до сфинксов. Сейчас же, собираясь в Санкт-Петербург (добрейший посол тоже не сомневался, что получит разрешение покинуть временно Константинополь), Бутенёв решился пойти ва-банк. Выкупить второго сфинкса.

Для начала, он уведомил достойнейшего виконта, что выражает тому глубочайшую благодарность и признательность за сохранение статуи, но время пришло и он забирает её.

Понсонби понял, что если желает сохранить обоих сфинксов, то действовать нужно решительно. Предложить столько, чтобы русский не отказался. Кроме того, Джон был практически уверен, что и его оппонент находится в схожей ситуации и попытается непременно купить у него второго. Всё обдумав, виконт отправил Бутенёву предложение решить этот вопрос между представителями двух держав. Лицом к лицу, путем состязания.

— То есть, Апполинарий Петрович, — уточнил внимательно всё слушавший Безобразов, — в данную минуту сфинксы находятся в английском посольстве?

— Совершенно верно, Пётр Романович.

— Что?! Мои сфинксы у англичан?! — вскричал Степан. — Да не бывать тому! Идемте, господа, идемте скорее!

— Зачем так кричать? — заметил подошедший Пушкин. Глаза его были красны.

— Как тут не кричать, Александр Сергеевич?! Мои, то есть наши сфинксы в лапах британцев!!

— Это всё-таки не повод кричать. — улыбнулся поэт.

— Тем более, что…хмм… встреча назначена на вечер. Есть время подготовиться.

— Идти могут все? — уточнил Безобразов, с сожалением поднимаясь.

— Да, в предложении сказано «представители держав».

— Замечательно, — Пётр потянулся, — вот и представим.

* автору известно, разумеется, что статуи приобрёл Рибопьер, но в этой АИ так.

Глава 9

Сфинксы. Продолжение

Британские посольство находилось неподалёку, на той же улице. Правила приличия вынуждали использовать экипаж, отчего путь, который пешком занял бы несколько минут, растянулся на добрый час.

— Быть может, я выйду и дойду сам, а там и вас подожду? — взмолился Степан.

— Терпи, ваше сиятельство, терпи. — Пушкин страдал не меньше, невольно радуясь раздражению графа.

— Да, ваше сиятельство, нет у нас султанской гвардии для разгона прохожих. А казакам нельзя давать воли. — заметил Бутенёв. — Меня другое беспокоит. Что задумал Понсонби, что приготовил?

Степан вдруг рассмеялся.

— Англичанин, господа, о чем здесь думать? — пояснил он остальным. — Устроит совещание, организует конференции с комиссиями, подкомиссиями и чем-то еще, чтобы головушки у нас пошли кругом. Главное — не поддаться.

— Эх, ваше сиятельство. Настроение ваше как заяц-русак скачет.

На территорию посольства пропустили сразу, и дипломаты увидели статуи едва покинув карету. Огромные величественные сфинксы внушали уважение.

— Вот так прямо и стоят?

— Что вы хотели, граф, чтобы их занесли в дом?

— Нет, но… можно накрыть чем-нибудь.

— Нет нужды, дорогой граф. Не сахарные, не растают.

Виконт лично вышел встречать гостей.

Изнутри посольство походило на типичный английский особняк, с порога вовлекая посетителей в чувство комфорта и уюта. Слуги быстро и бесшумно принесли чай.

— Что хорошо у англичан, — негромко сказал Безобразов, — так это лакеи. Вышколены идеально. Одна беда — на чай не напасёшься.

— О чем вы, Пётр Романович? — не понял Пушкин.

— Увидите, Александр Сергеевич. Как уходить соберёмся.

В гостиной присутствовало ещё два человека. Ужа известный посетителям секретарь Дэвид и один из важнейших купцов, торговый представитель британской миссии Чарли Токтон, рыжий и полный мужчина в расцвете лет.

— Я пригласил вас, джентльмены, для разрешения вопроса к обоюдному удовольствию, — начал виконт после ритуальных приветствий, — потому прошу простить мне поспешность. Мистер Токтон, — указал он на рыжего, — находится здесь как эмиссар герцога Девонширского, имеющего свой интерес в этом деле. Если у вас нет возражений.

Бутенёв быстро обдумал и согласился. Формально несложно было придраться, однако подобное могло сказать англичанам о слабости оппонентов.

— Позвольте изложить обстоятельства так, как они видятся мне, — продолжил Понсонби, — мы с вами, господин посол, являемся полноправными владельцами статуй. Я как собственник, вы как полномочный представитель собственника. Но я хочу стать владельцем второго сфинкса. То же самое желаете вы — приобрести вторую статую. И для меня и для вас обладание только одним сфинксом существенно обесценивает удовольствие от владения. Потому — нам нужно найти решение этой маленькой проблемы. Их три. Первый — владельцем становитесь вы, а я уступаю. Второй — владельцем становлюсь я, а вы уступаете. Третий — мы с вами отходим в сторону и уступаем статуи герцогу.

— Мне кажется, уважаемый виконт, что третий вариант наименее вероятен, — осторожно начал Бутенёв, — ведь ваша готовность на подобное развитие событий означала бы согласие уступить статую за некую сумму. Позвольте задать вопрос уважаемому мистеру Токтону, желает ли герцог приобрести непременно обоих сфинксов, или готов удовлетвориться одним?

— Его сиятельство поставил обязательным условием приобретение обоих. — заявил Токтон с простонародным выговором. — И герцог не поскупится для достижения своей цели.

— Герцог великий человек, — сказал Бутенёв, — но он сможет приобрести желаемое только в случае согласия всех сторон, что невозможно. Однако, если уважаемый виконт допускает подобную мысль, значит он рассматривает вариант продажи. Тогда всё упирается в вопрос цены. Я, со своей стороны, готов выступить в качестве покупателя.

— Мне бы очень хотелось приобрести второго сфинкса, но я всего лишь человек, — одними губами улыбнулся виконт, — оппоненты мои слишком сильны. Император России и глава рода Кавендиш — люди могущественные достаточно для того, чтобы гордость нашла утешение в осознании кто выступил соперниками. И я уступаю. Уступаю государю или герцогу.

Джон Понсонби приподнялся, коротко поклонился Бутенёву и рыжему Токтону, затем сел, взял сигару из декоративного ящика и принялся её раскуривать с видом самым безмятежным.

— Но… кому? — не понял Апполинарий. — Кому вы уступаете?

— Государю или Герцогу. — повторил виконт. — Но у меня есть одно условие. Я не хочу уступать одного сфинкса. Я хочу уступить всё-таки двух.

— Простите, но я вас не понимаю.

— Я вам писал о состязании, дорогой коллега. Понимаете, продать, то есть обменять бесценную реликвию на презренный металл — пошло. Меня не простят потомки, не говоря о современниках, которые тоже не поймут. Продать я не могу. Я предлагаю разыграть этих сфинксов. Проиграть ценность вполне допустимо.

— Вот как! Но отчего вы говорите так, словно уже проиграли? Что, если вы выиграете?

— Тогда у меня станет два сфинкса. После чего я подарю их герцогу.

— Как?! — нечаяно вскрикнул Апполинарий. — Отчего же герцогу?

— Кому же ещё? Отправить их в дар вашему императору будет смотреться как наглость, если не оскорбление, по отношению к вам. Не говоря даже об общественном недоумении таким поступком с моей стороны.

— Герцог, со своей стороны, готов вам подарить тридцать тысяч фунтов стерлингов. — добавил Токтон.

«Господи, какой болван! — ощутил бешенство виконт. — Плебей он и есть плебей. Способен думать и говорить только о деньгах.»

— Вот оно что. — сообразил наконец Бутенёв.

«Получается, герцог поднял предложение до уровня, когда отказ грозит началом вражды. — подумалось ему. — Понсонби знатного рода, с сильным положением. Все знают, что сестра виконта является супругой действующего премьер-министра. Что ему Кавендиши? Сегодня ничего, но завтра могут быть неприятности. Ни один политик не пойдёт на такой риск понапрасну. Да и деньги хорошие, почти двести тысяч рублей серебром. За какие-то две глыбы из камня. Виконт хочет не просто продать их герцогу за кучу золота, но хочет оставить всё так, чтобы история их появления в Англии обросла легендой. Русский посол против поста Англии разыгрывают древние египетские статуи. Такое джентльменам понравится. Их установят где-нибудь в Лондоне или поместье герцога, и всем станут рассказывать откуда и как они взялись. Ловко. Понсонби выиграл у русского посла! Ах, ведь ещё и Франция. Да-да, смешной король пожалел денег и настоящее богатство досталось Англии. Русские хотели себе, но проиграли. Ух ты, чёрт какой. Завертел историю как в романе вокруг кусков гранита. Учись, Апполинарий, учись. Что если Понсонби проиграет? Тогда ничего. Нет статуй и глаза ничего не мозолит. А герцогу напишет, мол, так и так, хотел вам предоставить обоих, не имел выбора. Фортуна не улыбнулась. Денег жаль, конечно, но виконт не бедствует. Красиво.»

— Тогда мне не остаётся ничего иного, как сделать всё, что в моих силах, для вашего поражения, виконт.

* * *

— Ну так чего они нарешали? — шёпотом спросил Степан у Пушкина, когда Бутенёв с виконтом встали и пожали друг другу руки.

Тот изумленно поглядел на него.

— Ах, ты ведь не знаешь французского! — дошло до поэта. — Сыграют в шахматы.

— Какие шахматы?

— Обыкновенные. Две партии, разными цветами. В случае ничьей играют третью.

— Погодите! Александр Сергеевич! Какие ещё шахматы? — растерялся Степан. — Мы тут кровопролития ждали, а не фигурки переставлять! Скажите хоть вы, Пётр Романович!

— Гм.

— Спасибо. Так вот, какие шахматы? И для чего мы здесь толпой?

— В качестве свидетелей. — пожал плечами Пушкин.

— Ну нет, я так не играю. — расстроился граф, не считая нужным скрывать это. — Лучше бы в биллиард разыграли, шары покатали. Всё веселее смотреть. Или постреляли по мишеням. Да хоть друг в друга. Можно ещё на кулаках всё выяснить. Скачки устроить. На сфинксах. Кто быстрее. Тьфу! Шахматы!

— Степан, ты не дома. — покраснел поэт.

— Апполинарий Петрович играть хотя бы умеет? — уныло отозвался Степан.

— Очень сильный игрок.

— Ох, ваше превосходительство, вашими устами да мед пить.

— С чего бы тебе сомневаться? — нахмурился Пушкин.

— Видел я как в шахматы играют…многие здесь. Признаюсь — впечатлен. Кстати! — осенило графа. — А секунданты будут?

— Само собой. Мы и будем.

— Секунданты могут участвовать? Это как дуэль? Подсказывать чем ходить? Лошадью, к примеру. Или слоном.

— Ваше сиятельство, вы удивительно раздражительны. — пришёл на выручку поэту Безобразов. — Прошу вас держать себя в руках.

— Да вам самому хочется шарахнуть кому-нибудь, Пётр Романович. — огрызнулся Степан, но умолк.

Тем временем, к началу состязания всё было готово. Слуги принесли специальный столик с замечательным резным набором для игры. Вокруг расставили стулья.

Бросили жребий. Начинать белыми выпало Бутенёву.

Апполинарий действовал уверенно, и быстро захватил инициативу к вящему удовольствию своих болельщиков, за одним исключением.

«Он что — идиот? — думал Степан. — Четыре пешки в ряд куда идут? Вы македонскую фалангу строить планируете, господин посол?»

Играли, на его взгляд, странно. Оба противника норовили поставить рядом друг к дружке коней, офицеров и ладьи, как будто так и надо, старались не допускать разрыва линий пешек, а ферзей держали около королей.

«Обоих бы урыл как детей, — злился Степан, поняв, что игроки воспринимают шахматы как игровой аналог военных действий, — ещё и без часов! Время не ограничено, как понимаю. Великолепно. Если проигрываешь, то можно взять месяц-другой на раздумья? Удобно. Или ограничено? О, прекрасно, теперь оба накинулись на левый фланг противника. Всё по науке! Косая атака Фридриха в действии. Александр Македонский при Арбеллах. Лучше бы в шашки сели, Ганнибалы доморощенные. Или в „Чапаева“».

Бутенёв сдался.

«Что?! Почему?! — пронеслось в голове у Степана. — Зевнул коня, что с того? Играть дальше религия не позволяет? Перфекционизм нарушен?»

— Не огорчайтесь, Апполинарий Петрович, не всё потеряно. — поддерживал Безобразов расстроенного посла. Тот пользовался паузой между партиями для обретения утеряного спокойствия.

— Виконт играет чрезвычайно сильно, — признался Бутенёв, — вскрыл мои планы словно доклад получил от разведки.

— Вы о том коне, Апполинарий Петрович? — возник рядом Степан. — Он что, засадный полк в Куликовской битве изображал?

— Вы тоже догадались, ваше сиятельство? — изумился Бутенёв.

— Конечно! — с самым серьезным видом подтвердил граф. — Как вы его туда поставили, так и подумал сразу. Не иначе, Апполинарий Петрович засаду замыслил. В дубраве. А тут вылазка драгун всё испортила. Пришлось сдаваться, нечего поделать. Как без засады воевать?

— Вы помогли бы лучше, подсказали чего, — заметил Безобразов, — зубоскалить любой горазд.

— Устройте Канны этому пунийцу. Тут важно сперва окружить все его фигуры, а уж опосля…

— Всё вам шутки шутить, ваше сиятельство, — Бутенёв промокнул платком испарину, — а я, право, не знаю как быть.

— Даже не знаю, что можно подсказать, — покачал головой граф, — попытайтесь вообразить себя Цезарем. Помните — чтобы победу одержать, нужно поставить своих солдат в безвыходное положение. Победить или умереть. Только так.

Во второй партии Бутенёв отыгрался.

— Сработало, ваше сиятельство, сработало! — тоном горячей благодарности шептал Апполинарий вернувшись к своим. — Всё как вы советовали. Он бросился словно Помпей на мой фланг! Со стороны могло казаться, что фланг разбит. Но я пересчитал фигуры, понял, что вязнет супостат. Тут и начал общую атаку по фронту. Полная победа!

— Викторией вас поздравляю! — фыркнул Степан. Он и не знал, смеяться или плакать.

— Советы Степана, подчас самые дурацкие, нередко ведут к успеху. — одобрил происходящее Пушкин.

— Что бы вы предложили для решающей игры, ваше сиятельство?

— Хм. Шахматы — дело серьёзное. Читал однажды трактат. Как там, припоминаю… Сущность шахмат — обман. Искусный должен изображать неумелость. При готовности атаковать демонстрируй подчинение. Когда ты близок — кажись далёким, но когда ты очень далеко — притворись, будто ты рядом.

— Интересно. Кто автор данного произведения? Где оно издано?

— Где издано? Даже не помню, Пётр Романович. Там ещё было: игрок не должен совершать ходов под воздействием злобы. Двигаются тогда, когда это соответствует выгоде; если это не соответствует выгоде, остаются на месте. Автор некий «учитель Капитон», псевдоним, вероятно.

Третья партия затянулась настолько, что, по прошествии двух часов, стороны согласовали перерыв.

— Ну что, ваше сиятельство? Какова диспозиция на ваш взгляд? — Апполинарий устало упал в кресло. Посол весь взмок от напряжения и выглядел как после дня тяжёлого труда.

— Вполне благоприятно. Позиция ваша лучше, если можно так выразиться. Виконт вообразил себя Веллингтоном, играет в Ватерлоо. Укрепился как мог и лягается всеми копытами. Но одного не учёл сей доблестный муж — количество фигур ограничено. Нет Блюхера, чтобы прийти на помощь. Сам скучился, развития никакого. Фигуры мешают друг другу и заперты собственными пешками. Вы его разобьёте, Апполинарий Петрович. Немного осторожности вкупе с терпением — и город наш.

Приободренный Бутенёв вернулся к игре, полный решимости дожать англичанина. Увы! Так хорошо развивающиеся на доске события в решающий момент обернулись полным крахом надежд. Коварная пешка на фланге успела пройти дальше позволенного. Понсонби победил.

— Не помогло ваше сиятельство, не помогло, — чуть не плача шептал Апполинарий на обратном пути, — как этот змей провел пешку? Я так славно атаковал. Ряды противника трещали, как вдруг эта пешка. И вот у него второй ферзь. Вот вам и Блюхер!

Посла утешал только Пушкин. Безобразов мрачно молчал, а Степан очень хотел высказаться, но внутренний цензор не дозволял оного.

В посольстве Бутенёв не выдержал и зарыдал. Степана вообще поражала слезливость людей этой эпохи, людей способных идти в смертельную опасность не задумываясь.

С другой стороны, Апполинария и вправду было жаль. Посол связывал с этими статуями часть надежд на благосклонность государя, и вот наконец дело, длящееся столько времени, окончилось бесславно в один день.

— Так не пойдёт, — объявил Степан, сам находящийся не в лучших чувствах, — нужно сыграть ещё партию.

— Какую именно, ваше сиятельство, и, главное, с кем?

«Такую, что сфинксы должны стоять в Питере, на Васильевском» — подумал Степан, но вслух произнес иное:

— Универсальную, Пётр Романович. Есть такая партия. Мне нужно всё подготовить, я скоро вернусь.

— Прошу, Апполинарий Петрович.

— Что это?

— Шахматы, господин посол. Поверьте, вам не помешает сейчас.

— Нет, это слишком, ваше сиятельство. Простите великодушно, не могу.

— Любая взятая пешка или фигура обязывает игрока к её опустошению. — Степан расставил вместо шахмат рюмки и бокалы разной ёмкости, в которые аккуратно налил болгарской водки.

— Быть может вы, Александр Сергеевич?

— Нет-нет, прошу покорно. Я возвращусь к своим стихам, с вашего позволения. — откланялся Пушкин.

— Тогда вы, Пётр Романович?

— Даже не знаю, граф. Паршивый день. Наверное, я соглашусь. — с сомнением оценивая объем предложенной «партии», размышлял Безобразов.

Но отыграть ему не довелось. Внезапно объявился англичанин, рыжий Токтон, попросивший уделить ему несколько минут времени господина посла.

Несчастный Апполинарий не нашёл в себе сил отказать. К удивлению прочих, беседа с купцом подействовала на посла самым живительным образом.

— Ничего не понимаю, — растерянно держал он в руках конверт когда вернулся. — Этот человек просит забрать статуи.

— Гм. Что бы это могло значить, Апполинарий Петрович?

— Сам в толк не возьму. Мистер Токтон просто дал мне это, — указал он на конверт, — вкупе с просьбой взять на себя труд доставить сфинксов в Петербург. Ущипните меня, если я сплю.

— Но от кого письмо? И кому?

— Вот видите, конверт чист. Внутри печать на ощупь, должно быть письмо там. Мистер Токтон взял с меня обещание вскрыть его только когда Санкт-Петербург окажется перед моими глазами, и тогда уже доставить адресату.

— Гм. Не могут эти англичане по-простоте, — проворчал Степан, — сплошные загадки.

— Вы что-нибудь понимаете, ваше сиятельство?

— Может быть, да, может быть, нет. Без бутылки не разобраться. Видите, Апполинарий Петрович, сама судьба настаивает, чтобы вы согласились на партию.

— Пожалуй. Отчего нет? — объявил повеселевший посол. — Вы грозились обучить меня этой игре, я верно припоминаю?

— Верно, Апполинарий Петрович. Это непросто. Для начала, мне хочется продемонстрировать весьма эффективный приём. Называется — жертва ферзя. Держитесь, господин посол. Шахматы не знают жалости.

* * *

Из письма полученного А. П. Бутеневым от английского купца Токтона в Константинополе:

«Дорогой Друг. Обращаюсь к Вам этим званием, Ваше Величество, как самым ценным из у меня имеющихся. Мне стало известно, что вы желаете заполучить себе сфинксов, найденных в Египте. Я тоже хотел их приобрести для своего парка в Чатсворте, куда Вы обещали вернуться и где Вас всегда ждут.

Обнаружив, что стал Вашим невольным соперником, я загадал просить Вас принять их в дар при случае моей удачи. Не имея возможности найти что-либо достойное Вас по ценности, мне хотелось отыскать что-то достойное по редкости, и я Вам благодарен чрезвычайно за подсказку.

…………

Всегда преданный Вам, Уильям Кавендиш, герцог Девонширский».

Глава 10

Провокация. Часть первая

Драка за власть, разгоревшаяся в английском парламенте, никак не могла достигнуть своего апогея. Всякий раз, когда казалось, что дальше уже некуда, ставки повышались ещё раз и противостояние выходило на новый уровень.

Чувство растущей собственной силы, основанном на бурном развитии промышленности, не позволяло партии вигов останавливаться. Чувство собственной значимости и привычка к прочности положения не разрешала тори отступать.

Виги размашисто били по уязвимым местам. Их было два — хлебные законы и «гнилые местечки».

Война с Францией осыпала золотом лендлордов Англии, стоимость хлеба и прочей фермерской продукции выросла приблизительно вдвое ко времени падения корсиканца. В среднем один акр земли приносил один фунт стерлингов в виде арендной платы, что подтверждало уникальность развития сельского хозяйства Англии. После победы над Бонапартом и торжественной отмены Континентальной блокады, внезапно выяснилось, что Европа может и хочет предложить свою продукцию на британский рынок по ценам меньшим в два-три раза.

Так обездолить уважаемых людей, привыкших к жирной ренте, было никак невозможно, посему парламент ввёл убийственные заградительные пошлины и цены на хлеб не рухнули.

Вигам это нравилось всё меньше. Личная их выгода как землевладельцев нивелировалась личной невыгодой как получающих доходы от промышленности, где приходилось платить много (по их мнению) рабочим, чтобы они не умирали от голода слишком часто.

— Это противно человеколюбию и заботе о ближних! — утверждали они. — Великий Адам Смит глядит на размеры пошлин с небес и рыдает, а в Англии и без этого погода не ахти!

Тори огрызались, замечая, что их арендаторы живут лучше рабочих, а значит совесть чиста, но оседлавших конёк прав человека было не удержать.

Виги ударили через парламент, решив предварительно обезопасить себя через второе уязвимость тори — через «гнилые местечки».

— Это немыслимо! — грохотали виги в Палате Общин. — Города с населением десятки, если не сотни тысяч человек, имеют представителей столько же, если не меньше, чем опустевшие деревни с тремя калеками! Пока одни тратят многие тысячи на привлечение к себе интереса избирателей, другим довольно сотни фунтов и пары бочек джина! Выборы должны быть честными, учитывать интересы всех достойных англичан. Посмотрите какое безобразие происходит в Бельгии, где голландский король не догадался сделать свое правление достаточно демократичным!

Здесь позиции консерваторов были слабее и виги сдюжили. Избирательная система подверглась коррекции, а тори потеряли немало мест в парламенте.

Воодушевленные виги вздумали было и до хлебных законов добраться не откладывая, но столкнулись с противодействием сильнее ожидаемого.

Немного смутившись, они попутно приложили руку к решению вопроса с бедностью. Поскольку причиной бедности являются их (бедняков) лень, пороки и отсутствие добродетелей, парламентарии пришли на помощь ближнему. По всей стране в приказом порядке было открыто пятнадцать тысяч работных домов, по числу церковных приходов. Там всех погрязших в пороках делили на обязательные четыре части: мужчин, женщин, мальчиков и девочек, в целях достижения добродетели, невозможной в случае совместного проживания, и направляли на путь противодействия лени. Всё социальные пособия были отменены, как «праздная и вредная щедрость», никак не отбивающая охоту бездельничать и мешающая проникнуться идеалами протестантской этики.

Чарльз Грей, премьер-министр, подал в отставку. Во-первых, он чувствовал, что с хлебными законами победить не удастся, потому лучше отойти в сторону триумфатором сейчас, чем потерпевшим поражение завтра. Во-вторых, чудовищный скандал с погромом английского квартала в Петербурге грозил перерасти во что-то большее. При всех извинениях и компенсациях с русской стороны, общество требовало крови, и как долго удастся удерживать ситуацию под контролем он не знал. В-третьих, тори открыто издевались над его связью с супругой русского посла, газеты глумились, а соратники многозначительно отмалчивались.

— Если премьер-министр завтра заявит, что наши купцы сами себя поубивали и пожгли лавки, то не удивляйтесь его помятому виду и заспанным глазам. — кривлялись памфлетисты.

— Безусловно, у нашего премьер-министра самая точная информация какая только возможна, — писалось в популярном издании, — ведь не будем забывать, что жена русского посла приходится родной сестрой начальнику русской тайной полиции. Стоит ли желать источник более информированный?

Грей подумал, ещё раз всё взвесил, и объявил об уходе, сдав пост однопартийцу и госсекретарю Уильяму Лэму, по которому и пришёлся ответный ход.

Тори вспомнили, что в Англии есть король. Король-моряк, Вильгельм Четвёртый никому не мешал, поскольку не выносил разговоров о политике, от которых начинал зевать так, что рисковал вывихнуть челюсть. Взойдя на трон, его величество первым делом уволил всех французских поваров и музыкантов своего предшественника, приказал кавалеристам сбрить усы и продал всё, что нашёл лишним в королевских дворцах. Наведя порядок таким образом, монарх вернул себе привычное отличное настроение и никуда не лез. Конечно, ему приходилось иногда выступать в соответствии с регламентом, что в сочетании с привычкой говорить именно то, что думает, оставило некоторый след в истории.

Когда вигам пришла мысль отменить рабство в империи (оно было отменено только в непосредственно в Великобритании), король внезапно выступил против.

— Зачем отменять рабство в колониях? Для чего? Какие цели преследуют предложившие эту глупость джентльмены? — вопрошал Его Величество. — Забота о туземцах? Так и поверил. Я был в колониях и лично видел как там живут. Поверьте моему слову — бедняки Лондона находятся в куда худших условиях, чем рабы в Вест-Индии. Рабы стоят деньги, нищие не стоят ничего. А те кто проповедует здесь и забивает вашу голову подобной чушью — или обманщик или фанатик, якорь мне в корму!

Тем не менее, закон об эмансипации рабов был принят, что тори заботливо донесли до Его Величества. Реакция оказалась совершенно непредсказуемой, причем для всех. Вильгельм просто взял и отправил в отставку всё правительство. Без каких-либо договорённостей и негласных правил, по которым король соглашается с большинством. Более того — король взял и назначил премьер-министром тори, из самых консервативных, Роберта Пиля.

* * *

Константинополь.

— Всё подготовлено, мой лорд.

Понсонби задумчиво оглядел своего секретаря. Уркварт едва сдерживал дрожь предвкушения.

— Хорошо, Дэвид. Значит, груз уже в трюмах?

— Да, мой лорд.

— Напомните, сколько в нём?

— Двенадцать трехфунтовых пушек французского образца, к ним ядра и сорок тысяч фунтов пороха. Тысяча мушкетов.

— Вы трясетесь, Дэвид, это волнение?

— Да мой лорд, — широко улыбнулся секретарь, — но это дьявольски приятное волнение.

— Ваша ненависть в отношении русских настораживает. Надеюсь, капитан…как его там?

— Белл, мой лорд. Джеймс Белл.

— Ах, да, этот шотландец. Странно даже думать такое, не то что говорить, но я искренне надеюсь, что он окажется менее эмоционален, чем вы, дорогой Дэвид.

— Всё будет сделано хорошо, вы можете не сомневаться, мой лорд. В эту мишень нельзя промахнуться.

Понсонби мысленно согласился. В самой идее отправки оружия черкесам не было ничего нового. Русские перекрыли морской путь, о чём уведомили всех заинтересованных лиц, но смогут ли они на деле осуществлять контроль? Если нет — горцы получат оружие в обмен на деньги и соль. Если да, если русские перехватят судно, то будет скандал. Опять эти варвары мешают свободной торговле. С учётом складывающихся обстоятельств, Лондон может не выдержать. Что если это послужит той самой спичкой, что разожжет большой пожар? Выбора особо и не было, желание покровителей до него довели вполне ясно. Что они там задумали, в Лондоне? Добиться войны и отправить на неё всех тори, во главе с их обожаемым Веллингтоном? Вполне может статься, что и так. Не всех, конечно, но лидеров точно. Или мысль в примирении? Общий враг — замечательное средство от ссор. Спустить пар в сторону, пока не сорвало крышку чайника. Или всё это вместе взятое, плюс ещё что-нибудь. Так или иначе, но не выполнить эту «просьбу» Понсонби не мог. Вздохнув, он криво усмехнулся пришедшей вдруг мысли о Дэвиде. Вот для кого всё обстоит легко и понятно. В жизни охотничьей собаки присутствует некая прелесть простоты и радости, когда хозяин спускает её на дичь.

Если бы Дэвид узал, что виконт сравнивает его с псом, он бы обиделся. Сам он считал себя волком. В Греции Уркварт поверил в это. Готовность нести смерть и не волноваться о собственной шкуре возвышала его над другими людьми. Попав в число переговорщиков и познакомившись с турками, Дэвид поймал себя на том, что ещё не зная турецкого языка, он чувствует и понимает их лучше кого-либо ещё из английской делегации. В глазах османов он чуял смерть, за внешней вежливостью безошибочно определял жажду медленно снять кожу с него и остальных европейцев. Это ему понравилось. Не все, разумеется, и среди турок находились слюнтяи, но, сам того не сознавая, в тот день он нашёл свою стаю. Увлечение Турцией превратило Дэвида в страстного поклонника Порты.

Та ненависть к русским, в которой упрекал виконт и над которой подшучивал, не была ненавистью в том виде, что мог бы себе вообразить Джон Понсонби. Уркварт не согласился бы с любым определением виконта. Чувство им испытывемое не было ненавистью человека к людям. Это было отношение волка к корове. К огромной такой корове, чья туша закрывает большой кусок географической карты, где одно вымя побольше Франции. Волки должны резать коров, так определила природа, а значит — Бог. Вопрос пропитания, вопрос естества. Если корова, пользуясь размером и массой топчет волков, поднимает их на рога словно тур, то это неправильно.

Сами русские возбуждали отвращение. Не все, и среди них встречались нормальные люди, в основном в офицерской среде, но общая масса… было в них что-то настолько телячье, что Уркварту хотелось подкинуть сена и посмотреть как они станут его жевать.

«Ничего, — думал Дэвид пробираясь к берегу, — корова сильна только массой. Посмотрим как она станет вертеться перед стаей, когда поймёт своей тупой башкой, что погибла».

Он так замечтался, что едва не полетел оземь, споткнувшись о что-то, оказавшееся вытянутыми ногами какого-то нищего или пьяного, не разобрать в темноте. Тот разразился руганью, в звуках которой Уркварт узнал язык который не понимал, но мог определить безошибочно.

— Ах ты, свинья! — он с силой пнул в сторону тела, но нога провалилась в пустоту. Удержав равновесие, Дэвид выпрямился, как в тот же миг что-то тяжёлое вроде солдатской шинели окутало голову. Уркварт рванулся, но удар пришедший сверху погасил сознание секретаря.

* * *

— Вот, ваше благородие. Здеся они. — свалил куль на землю казак.

— Молодцы, молодцы. И ты молодец, Пантелеймон. Живы будем — не забуду.

— Где наша не пропадала, ваше благородие. — довольно усмехнулся казак.

Безобразов разрезал верёвку и снял тряпку, которой был замотан пленник. Осторожно повернув лицо того к лунному свету, он довольно оскалился. Англичанин ещё не пришёл в себя, но это точно был кто им нужен.

— Времени мало, Пётр Романович. Он жив?

— Жив, Степан, жив. Сейчас очухается. Принесите воды. — шикнул он в сторону казаков.

— Быть может я его допрошу? С пристрастием.

— О, вы умеете пытать людей, ваше сиятельство? Вы просто сундук с сюрпризами.

— Если Апполинарий Петрович не сильно преувеличил насчёт этого субчика, а он не преувеличил, то да. Сумею.

— Как вы себе это представляете? Здесь нет ни дыбы, ни кнута. Что там ещё полагается?

— Я о другом. Мы можем сами всё сделать.

— Поясните, граф.

— Нам приказано изловить и доставить. Это очень глупо. Выслушайте меня, Пётр Романович. Не надо прятать руку, это выдаёт, что она не пустая. Если хотите — наставьте на меня пистолет. Вам не впервой. Но вспомните чем закончилось. Сейчас мы в схожем положении.

— Продолжайте.

— Если турок не соврал Бутенёву, то мы в аховой ситуации. Согласитесь — Апполинарий Петрович кто угодно, но только не авантюрист. И вот он приказывает нам…вспомните, он так и сказал: приказываю! Через мгновенье опомнился и стал убеждать голубчиков, то есть нас с вами, рискнуть головой, но добыть англичанина. Отчего так? Ладно, поверил турку. Странно, но ему виднее, пусть будет такой турок, что можно верить. Но дальше что? Испугался наш посол, крепко испугался. Что, говоря между нами, странно.

— Вас удивляет, что человек облеченный посольской властью опасается войны? Но поведение добрейшего Апполинария и мне показалось странным, не скрою.

— Он не опасается войны как таковой. Он опасается войны именно с Англией. Хотя война не наилучшее из дел, что уж. Но Англия его страшит почему-то. При этом, наш Апполинарий не может не понимать, что пытаться избежать конфликта путем похищения секретаря посольства — не самое логичное действие. Я думаю, да просто уверен, что Бутенёв пытается выгадать из двух зол наименьшее.

Безобразов задумался. Откуда-то из темноты появилась фигура оказавшаяся казаком.

— Вот, вашбродь. — протянул он небольшой ковш с водой.

Захват англичанина прошёл на удивление легко. Изначально ясно было, что пойдёт он к воде, где находилось немало как привязанных, так и сохших на берегу лодок разных размеров. С районы Пера к воде спускалось несколько дорог и множество тропинок, возникших благодаря привычке местных жителей ходить по-прямой между строений. Особняк посольства британцев находился между двух из дорог, но засады расставили на тропах между ними. Бутенёв дал шестерых казаков, их поделили по два на тропу. Пойди англичанин по дороге или дай крюка… Но Безобразов положился на своё знание «этой публики», как он выразился, и оказался прав. Теперь связанный оглушенный Дэвид лежал перед ними в месте показавшимся достаточно укромным, в углублении перед маленьким холмом у берега.

— Представим, что Бутенёв об одном только думал в своих метаниях — пресечь! Отсюда все эти «демон», «чудовище» и прочие эпитеты. Помешать этому демону осуществить задуманное. Но как мы можем помешать? Схватили, хорошо. Уже преступление, нападение на представителя союзной, напомню, державы, обладающий дипломатическим иммунитетом к тому же. А потом? Нести его в посольство, как просит уважаемый Апполинарий Петрович? И что мы там с ним будем делать?

— Вероятно, нам известно не всё, Степан Юльевич, только и всего.

— Но голова дана не только для того, чтобы в неё есть? В неё можно ещё пить, Пётр Романович. Иными словами — Бутенёв банально растерялся, я так это вижу. В посольстве секрета не утаить. Там полтора десятка слуг, не считая приходящих, наверняка есть шпионы. Но предположим идеальное развитие событий. Приносим мы этого охламона английского, он все нам рассказывает как на исповеди, под запись и протокол. Ну и что? Нападение от этого не перестанет быть нападением. Говоря откровенно, англичанину не жить. И вам это понятно не хуже меня. Сказал аз, говори буки. Если до нашего посла это не дошло, то дойдет позже. Не видите разницы между смертью в чужом посольстве и гибелью от рук неизвестно кого в сомнительном месте и сомнительное время?

— Хм. Ну и что с того?

— Захоти Бутенёв сделать всё гладко, то поручение звучало бы иначе. Изобразить ограбление, раздеть до гола, побить до беспамятства, да случайно набрести на бездыханное тело. Из милосердия забрать с собой, а уже там, в посольстве, добрейший Апполинарий Петрович с чайком и ложечкой варенья лично бы компрессы менял бедолаге. Спрашивал заботливо, что за английский черт понёс столь уважаемого человека в места нехорошие, недобрые.

Уркварт вдруг затонал и что-то проговорил.

— Вам нужно сразу, сейчас, немедленно решить, — скороговоркой заговорил Степан, — что делать.

— Мне не вполне ясно, что вы предлагаете, граф.

— Выпотрошить этого хмыря английского. Сразу, сейчас.

Уркварт зашевелился.

— Ну что, очухался? — задал вопрос Степан, заметив, что англичанин открыл глаза. Где карта, Билли?

Англичанин молча смотрел в ответ.

— Вот это видишь? — Степан обнажил нож и сунул под нос пленнику. — Говори, сука, сколько у вас танков? Ты у меня заговоришь. Соловьём петь будешь. Жаль, не разумею вашего языка, но есть кому перевести, не так ли, Пётр Романович?

— С вами одно удовольствие ходить в разведку, — мрачно выдохнул Безобразов подходя ближе, — теперь он нас видел и варианты действий сузились подобно шагреневой коже. Чего вы и добивались.

— Ну так что, будете переводить?

— Позвольте полюбопытствовать, что именно вы хотите узнать?

— Как это — что? Название корабля с оружием.

— Для этого необязательно пытать кого-либо. Судно называется «Глория».

— Откуда вы знаете? — изумился Степан.

— Из результата обыска, когда снимал накидку. У него был вот этот пакет — Пётр показал руку в которой Степан увидел не пистолет, как ожидал, а конверт. — На нем написано. Здесь очень плохо видно, но разобрать можно. Вероятно, письмо для прикрытия, и имя капитана фальшивое, но сомневаться в именовании судна невозможно.

Степан вскочил.

— И вы молчали? Знаете, Пётр Романович, вашей флегматичности я иногда завидую. Но тогда всё ещё проще. Если вы готовы рискнуть.

— Я давно наблюдаю за вами, и могу с уверенностью вам сказать, что вы безумны. Как и то, что мне не сложно догадаться о том какая мысль пришла в вашу голову. Не стану отговаривать, ибо бесполезно. Позволю заметить только, что на судне должна быть команда, самое малое человек двадцать. Если не пятьдесят. Казаков шестеро. А потому — мне нужно покурить.

Безобразов поискал взглядом куда присесть, после чего устроился с привычной невозмутимостью. Спросив огня у стоявших чуть поодаль казаков, он в самом деле закурил как ни в чем не бывало.

Степан тоже был занят делом, он вновь связал англичанина и сунул тому в рот кляп из его же платков.

— Ну так что, Пётр Романович, — подошёл он к бывшему гусару, — вы согласны?

— Согласен? Разумеется, нет. Пойду ли я с вами? Разумеется, да.

— Благодарю вас. Надеюсь в стройности вашей логики больше природного свойства, чем моего влияния.

— Вы безумны, граф. Но вы удачливы.

— Тогда с Богом.

Глава 11

Провокация. Вторая часть

Казаки согласились легко, не пришлось уговаривать. Степан не знал что больше сыграло роль, то ли известие об оружии для черкесов, их давних недругов, то ли привычка подчиняться господам, то ли природная любовь к грабежу (граф обещал долю добычи), но бородатые вояки обрадовались предложению.

Спор о дальнейшей судьбе Уркварта, прекрасно слышимый казаками, усилил их готовность идти за благородными атаманами.

— Голову надо отрезать, а тело раздеть и в воду, — толковал Степан, — тогда, пока найдут да скумекают, время потеряют. Зато поймут.

— Не проще заколоть и в воду? — возражал Безобразов. — Без головы начнут шуметь про жестокость, варварство, пещерную дикость, станут подозревать турок, а если вскроется, то нехорошо как-то выйдет. Чик под ребра, камней в карманы набить и за борт.

— Нет-нет, что вы?! Каких камней? Тело должно плавать, чтобы нашли скоро, но в отсутствии головы не сумели понять кто. Зато потом — поймут очень хорошо.

— Настоящие господа, — шепнул один из казаков другому, — дело разумеют.

Османский порт военного флота располагался прямо перед ними, в бухте Золотого Рога, напротив района Перы. Судов там стояло десятки, в основном военных, почему вопросы осуществления замысла только множились.

— Как мы найдём нужное судно? — интересовался Безобразов. — Сядем в лодку и станем подходить от одного к другому, вопросы задавать, дескать, не вы ли тут контрабанду на Кавказ везти собрались?

Степан думал недолго.

— Корабль не может быть боевым судном, это сужает круг поиска. Далее, где они взяли оружие? Купили, но у кого? Ясное дело — у турок, то есть в том же арсенале скорее всего. Нужно смотреть кто слегка на отшибе, вот те парусники правее.

— Но если ни один из них не «Глория»?

— Значит, нам не повезло. Пойдём виниться перед Апполинарий Петровичем.

— Вам не кажется, Степан Юльевич, что англичанин ещё жив?

— И что?

— Ну он-то должен знать куда собирался.

— Вы гений, Пётр Романович, — хлопнул Степан себя по лбу, — надо всё вытрясти сперва из его головы, а потом уже отрезать.

— Есть другое соображение.

— Говорите, только скорее, прошу вас.

— Вам ведь рискнуть хочется? Грудь в крестах или голова в кустах, не так ли, ваше сиятельство?

— Без крестов, но близко.

— Тогда есть предложение.

* * *

— Вы с ума сошли, Пётр Романович, истинно говорю вам. — бледный Бутенёв дергал себя за волосы. — Как ваш язык ещё поворачивается обвинять его сиятельство в безрассудстве?

— Он согласился почти сразу. Апполинарий Петрович, рассудите спокойно. Степан так или иначе затеял дерзость. Я только стремился к наилучшему достижению цели, с наименьшими издержками. Его сиятельство вновь пребывал в настроении возбужденном, а вы имели возможность наблюдать нечто подобное.

— С наименьшими издержками? Вот как это называется?!

— Не ожидал от вас, Пётр Романович. — добавил Пушкин, по бледности превосходящий посла.

— Позвольте, я всё-таки продолжу, господа. Итак, когда мой план был единогласно принят, мы приступили к его реализации. Я утверждал и буду утверждать, что его сиятельство — счастливец, баловень фортуны. Самым сложным мне представлялось как подступиться к англичанину. Народ они недоверчивый, а этот мистер ещё и злобный. Разыграй мы перед ним комедию и шанс на то, что он раскусит всю игру, казался велик. По счастью британец сам стал участником представления, решившись бежать. Хитрец усыпил бдительность и освободился от верёвок. Где он прятал лезвие, я не знаю. Этот Уркварт внезапно вскочил и бросился бежать. Но он переоценил свои силы после полученного по голове. Его сиятельство догнал англичанина в два прыжка, после чего нанес удар кулаком в ухо. Тот осел на земь тараща глаза. Момент показался мне наиболее подходящим, и я, в свою очередь, оглушил графа.

— Мистер Уркварт? — спросил я англичанина. Мы представлены, но он кивнул. Отлично, подумал я, значит он в потрясении.

— Слушайте внимательно, мистер, — присел я перед ним, — мой английский недостаточно хорош, но в ваших интересах запомнить мои слова. Вы меня понимаете?

Уркварт снова кивнул, и я продолжил:

— Этот человек крайне опасен. Он агент русской разведки, более того — личный эмиссар царя. За его спиной немало дел, а на его руках немало христианских душ. Не ошибусь, если скажу, что во многом благодаря ему произошёл чудовищный погром в Петербурге. Вы могли наблюдать как ловко он старался втереться в доверие к султану Махмуду, понравиться. Тем более, что делал это он за ваш счёт. Но то пустяки. Сейчас всё обстоит много хуже. Вы раскрыты, ваши замыслы известны. В посольстве знают о судне, знают о грузе, знают куда и кому он пойдёт. Не это главное. Этот человек почти смог раскрыть меня. Ещё неделя, от силы две, и моя песенка спета. Я предлагаю сделку. Вы помогаете мне, а я помогу вам. Что скажете?

Англичанин, надо отдать должное, не поверил. Тогда мне пришлось назвать несколько фамилий из Лондона, большего даже вам, Апполинарий Петрович, сказать не могу. На Уркварта они оказали требуемое действие и он стал глядеть иначе.

— Что вы предлагаете? — спросил англичанин.

— Всё очень просто, — пожал я плечами, — этот человек не должен вернуться в посольство. Говоря прямо — не должен жить. Слишком опасен сейчас и станет ещё опаснее в будущем. Слишком многое знает. Я предлагаю обратить его план против него самого.

— Каким образом и что это за план?

— О, вас не удивило нападение? Вы попали в засаду. Посол знает о вашем замысле, как я и сказал. Вас предали. Не догадаетесь кто? Некий турок, обладающий информацией.

— Я вам не верю! — отшатнулся Уркварт.

— Верить или нет — ваше дело, но эта проблема (я указал на Степана, усиленно изображающего беспамятство) лежит перед нами, и хотите вы или нет, но её необходимо решить.

— А что он собирался делать со мной? — усмехнулся англичанин. — Я не понимаю вашего языка, но жесты были вполне определённые. Он собирался перерезать мне горло, не правда ли?

— Не совсем, — пришлось мне уточнять, — он собирался отрезать вам голову целиком.

Уркварт едва не зарычал от ненависти. Чего-то подобного я от него и добивался. Слабое место замысла, если во всей этой авантюре вообще были сильные места, было в том, что он попробует убить графа на месте. К счастью, этот человек полон демонов. Уркварт вскочил и стал избивать его сиятельство ногами. К своей чести, граф выдержал испытание стоически.

— Что вы творите? — с трудом оттащил я безумца. — Держите себя в руках. И решите уже, что нам делать.

— Нам? — насмешливо спросил он. — Вы грубо работаете, мистер как вас там?

Призвав всё свое терпение, я не сошёл с пути.

— Мне вообще плевать, верите вы мне или нет, но дело превыше эмоций, а общее дело всегда выше интересов одного. Как по мне, так нет ничего проще, чем лишить этого негодяя жизни и бросить в море. Но он носитель важного знания, и он попал в плен. Что делают с пленниками когда надо развязать язык? Не мне вам объяснять, Уркварт, я знаком с тем что русские накопали на вас. Ваши подвиги в Греции их весьма впечатлили. Решайте сами — хотите вы от него что-то узнать, или нет? Если нет, то нож под рёбра и дальше расходимся по своим делам. Если да — забирайте тело и делайте что хотите. Это мой вам подарок, а ваше дело отказаться от него или принять.

Англичанин задумался.

— Хотите избавиться от опасности моими руками? Как вы объясните своему послу исчезновение столь ценного человека? Вас послали с ним вместе? И вы вернётесь одни? Допустим, вы все расскажете гладко, но ваши люди не смогут держать язык за зубами. — указал он на казаков.

— Я плачу им дополнительное жалование, не в их интересах болтать. Видите — они подчиняются мне.

— Ваше дело, но не стоит доверять дикарям. Им дадут больше или напоят, они все расскажут.

— Возможно. Но это моя проблема.

— Уже нет. Вы противоречите себе, мистер. Скажите, этот человек действительно настолько ценен?

— Да, очень.

— Тогда у меня есть идея получше. Вы отправитесь со мной на корабль. Там я лично допрошу этого негодяя. При вас, поскольку доверять вам мне нет никакого желания. Когда он всё расскажет, я отрежу ему голову, как он собирался поступить со мной. После вернёмся в посольство, в наше, британское. Там вы расскажете все милорду, всё что знаете и чему стали свидетелем. Если вы не лжете, вам не составит труда подтвердить свою работу на нас и получить новое местечко под крылом Его Величества.

Я сделал вид, что задумался.

— Не уверен, что могу принять подобное решение без приказа из Офиса, — сказал я наконец, — моё задание вполне определённое и оно не достигнуто. Я согласен пойти с вами к виконту и выложить ему всё, но сразу после того вернусь в русское посольство. Думаю, виконт одобрит мои действия. Надеюсь, вы доверяете Понсонби.

Англичанин бросил мне высокомерный взгляд, полный презрения, что означало согласие, и мы приступили к делу.

Его лодка могла поднять человек пять, не более. Нас было всего трое, казакам я должен был строго-настрого наказать ждать моего возвращения и не предпринимать ничего. Уркварт следил с подозрением, я молился, чтобы его незнание языка не оказалось ложью, так как сказал им совершенно другое.

Граф оказался прав, англичанин указал править (я сел за весла, тогда как он караулил пленного и меня) к судам стоящим правее турецких судов. Я не спешил, но и не мог чересчур тянуть время. Словом — мы подошли к этой «Глории». Там нас ожидали.

— Это ты, Дэвид? — спросил кто-то и я расслышал звук взводимого курка.

— Кто же ещё, — отвечал Уркварт, — но я не один.

— Кто с тобой?

— Прошу не палить со всех стволов сразу, Джеймс. Выслушай сперва. Со мною русские.

— Хорошая погода нынче, Дэвид. Но ветра почти нет, а это плохо.

— Мне нужно поговорить с ними в укромном местечке.

— Ты не мог поговорить с ними на берегу?

— Там их было многовато. Я не рискнул.

— Они вооружены?

— Нет (я отдал пистолет Уркварту когда садился в лодку), один даже связан. Помоги нам подняться, Джеймс.

Решив, вероятно, что два нежданных человека не натворят больших бед, нам скинули лестницу. На палубе я огляделся, сколь позволяло скудное освещение.

«Глория» была шхуной, насколько мог понять по мачтам. Встречало нас человек семь, в главном из них угадывался больше офицер, чем моряк. В спину мне упёрся пистолет.

Нас провели (граф решил, что пора прийти в сознание ещё по пути, и передвигался самостоятельно) в помещение, которое, как я понял, отводилось корабельному врачу.

— Кладите его сюда, — командовал Уркварт, — привязывайте к столу.

В этот момент его сиятельство и решил, что пора действовать. Апполинарий Петрович, разрешите воды?

Посол вприпрыжку подскочил к столу с графином воды, одним движением плеснул полбокала и протянул Безобразову.

— Не томите, Пётр Романович, дальше, что было дальше?

— Дальше? — переспросил Безобразов, будто припоминаю, — о, дальше была сеча зла и люта. Один бился с тысячей, а два с тьмою, так сказать. Его сиятельство дёрнул конец верёвки, который держал в кулаке, отчего освободился. Не до конца даже распутавшись, он согнул обе ноги к подбородку и распрямил их так, что несчастный англичанин улетел словно птица, правда недалеко. Я думал, что это последнее из виденного мною в жизни, но его сиятельство, повторюсь, счастливец, и капли его фортуны окропили меня. Другими словами — пистолет, что упирал мне в спину этот Джеймс, дал осечку. Развернулся я столь быстро, что… Джеймс совершенно лишился чувств. Тем временем, его сиятельство устроил подлинную битву с пытавшимися его удержать англичанами. Знаете, ваше превосходительство, я понял.

— Что вы поняли?

— Причины странностей в поведении нашего графа. Что только не приходило на ум, а ларчик просто открывается — он очень силён.

— Что же с того? — не понял Апполинарий.

— В нем копятся силы требующие выхода. Вообразите только — он раскидал, чтобы не сказать покалечил, четверых. Расшвырял словно котят, сопровождая эти действия эпитетами из сути которых я заключил, что человеку с такими способностями решительно необходимо жениться.

Пушкин закашлялся. Посол покраснел.

— На судне засуетились, слышался шум и топот. Его сиятельство баррикадировал проход и кричал мне собирать мушкеты, коих и близко не было. По счастью, само это слово навело на удачную мысль.

— Идемте в каюту капитана, граф, — воззвал я к разуму, — там должно быть оружие.

Найти её оказалось легко, тем более мы находились совсем рядом. Там даже горела лампа, что подтверждало догадку о том, что этот Джеймс был сухопутным, но не морским офицером. Моряк никогда не оставил бы зажженую лампу без присмотра.

Мы вооружились мушкетами с короткими широкими стволами, пистолетами и тесаками. Должно быть, этот Джеймс не доверял команде. Все оружие было готово к употреблению, что мы и сделали увидев не самые приятные рожи каких-то оборванцев бандитской наружности. Абордажные мушкеты в упор — это штука, доложу вам. Бьёт как из гаубицы. Отдача чуть не вывихнула мне руки, это единственный минус. Но каков эффект! Всё заволокло дымом, ничего не было видно, только проклятия и вопли услаждали нам слух. Идти на вылазку по недобитым телам — не лучшая затея, и мы спокойно перезарядили оружие, отыскав порох.

Долго сидеть в осаде не пришлось, казаки наконец добрались до судна.

— Каким образом? — спросил Пушкин.

— Вплавь. Это ведь казаки. Я им так и указал, лодок не брать, слишком заметно. Попадёшь под полоску света лунного и всё, расстреляют с палубы. Никто ведь не знал как оно будет. А вплавь они сумели подобраться незаметно. Как уж и чего, вам лучше у них пораспрашивать, Александр Сергеевич. В моём понятии казак — это человек ловкий как кошка. Они не подвели. Не знаю, что подумали эти разбойники когда им на палубу полезли голые люди с саблями, но вряд ли хорошее. Услышав шум с элементами русской речи, мы решились идти туда же. Граф закричал, чтобы все лежали, иначе их покарает Амон. Странно, но упоминание древнеегипетского бога подействовало. Никто из раненых и ещё живых не попытался ткнуть нас чем-нибудь острым когда мы шли буквально по телами. Нет, господа, я обязательно заведу себе такой мушкет! Картечь в упор — страшное дело.

— Так вы захватили корабль?

— Именно так, Апполинарий Петрович. Захватили. Кстати, вы уверены, что отплыть шхуна должна была с рассветом?

— Что вызвало у вас сомнения, Пётр Романович?

— Экипаж невелик. Всего человек двадцать едва набралось. Может быть, часть ночевала на берегу? Но тогда как их собрать вовремя? Впрочем, не суть. Корабль мы захватили. Его сиятельство продолжал пребывать в состоянии крайней воинственности. Почему и… моя вина, не уследил, каюсь.

— Что он сделал?

— Выполнил обещание. Вернулся за нашим англичанином, выволок того на палубу и избавил от головы.

— Как?! — воскликнул Бутенёв, которому весь рассказ казался басней.

— Неумело, что указывает на отсутствие привычки к подобным делам. Но отделил часть тела от прочего. Если вас утешит, Уркварт был без сознания.

— Что потом?

— Мы осмотрели шхуну. Экипаж, то есть его остатки, меньше десятка человек, вёл себя послушно и смирно.

— Ещё бы!

— Его сиятельство порывист, но никто не станет отрицать, что граф обладает даром убеждения. В трюмах нашли оружие. Пушки, ружья и порох. Много пороха.

— Насколько много?

— На глаз — сотни пудов, возможно с тысячу. Всё как вы и говорили, ваше превосходительство. Пушек двенадцать.

— Эх, — с досадой хлопнул рукой о стол посол, — совсем совесть потеряли. Так и тащат.

— Вы, должно быть, понимаете, что успешно завладев кораблем, его сиятельство немедленно задумал его использовать?

— Боюсь даже представить!

— И будете совершенно правы. Наш дорогой граф припомнил, что он в данное время дипломат, чья задача заключена в содействии восстановления отношений с Османской империей. Потому и предложил сделать из шхуны брандер, да и направить на турецкий флот.

Бутенёв остолбенел и вытаращил глаза. Пушкин расхохотался.

— Его сиятельство предложил повторить подвиги Чесменской баталии, — невозмутимо продолжал Безобразов, — но, к его огромному разочарованию, выполнить новый замысел не представилось возможности. Не было моряков на которых можно положиться, да и создание брандера дело не столь простое. Потому решили забрать корабельный журнал и прочие бумаги, да взорвать шхуну там где стоит. Дальнейшее вы знаете.

— Да, гром вышел преизрядный. Кроме Степана никто не пострадал?

— Нет, Александр Сергеевич, все целы. Не считая экипажа, конечно. Казаки не получили и царапины. Так же ушли водой без проблем и потерь. Вот графу не повезло.

— А говорите, что фортуна за него. — не сдерживал веселье Пушкин.

— Быть может, это её действие, — возразил Безобразов, — иногда и удача просит остановиться. Кто знает, может его сиятельство предложил бы заодно наведаться в английское посольство с целью личного доклада? А так мы были уже у берега когда шхуна взлетела ввысь и переломилась надвое.

— Чем его приложило?

— Да какой-то щепкой. Ничего серьёзного, но крови потерял. Да и общее возбуждение наконец обессилило его сиятельство. Я думаю, что проснётся граф свежим и полным сил. Пусть пока спит.

— Да, расстроили вы меня, Пётр Романович, расстроили.

— Помилуйте, Александр Сергеевич, вы тоже будете корить за безрассудство? — улыбнулся Безобразов.

— Нет, но как вы решили провернуть такую великолепную шутку без меня?!

Глава 12

В которой Пушкин начинает проникаться дипломатией

Дворец русского посольства принял гостей как полагается представителю державы великой, богатой. Торжественное открытие после ремонта, совпавшее с ожидаемым ответом императора на запрос Бутенёва, удалось на славу. До уровня пиршеств Рибопьера дотянуть не смогли, здесь требовались не только деньги, но особенный вкус, хотя вышло весьма и весьма достойно.

«Хрусталь сверкал, серебро сияло, музыканты играли, господа и дамы танцевали, фейерверк гремел, а я был главное лицо!» — такими словами Александр Сергеевич описал мероприятие в дневнике, заведенном специально по наущению Бутенёва.

— Вы теперь почти что посол, — говорил Апполинарий Петрович, — как капитан на корабле в далёком от Отчизны море. Стало быть, вам нужен дневник-с, Александр Сергеевич, судовой журнал.

Надо отметить, что получив высочайшее разрешение на отпуск, Бутенёв немедленно исключил обращение к Пушкину «Саша» на более официальное.

Александр смирился. Чем дальше, тем больше его самого привлекала сложившаяся ситуация.

«Друг мой, Таша, — писал он очередное объяснительное письмо супруге, — пути Судьбы неисповедимы. Вот я стал почитай что полномочным представителем государства Российского. И где! В самой Оттоманской Порте, нашем вечном сопернике, с которым мои предки воевали, да и я, не будь на то высочайшей воли, не сдердался бы. Знаюсь не только с императором, но теперь и с султаном турецким. Его османское величество дал мне аудиенцию, в которой был весьма ласков, милостив и обещал пригласить с свой охотничий замок в Эдирне, к зубовному скрежету наших недругов, наговаривающих на нас какие-то небылицы. По совету Апполинария Петровича я шляпу держал в руке, что очень нравится султану. Владыка Востока старался расположить к себе, распрашивал о моей жизни, о семье. Узнав, что я женат, султан деланно удивился твоему отсутствию. Заявил, что не годится мужчине долго быть одному и в шутку предложил подарить мне гарем. Представил себе какой фурор подобное известие произвело бы такое известие, окажись оно правдой!

Послы иностранные мне ровня или ниже. Скажи такое год назад кто-нибудь, когда я колесил по заросшим следам Емельки, то плюнул бы тому в рожу, ей-богу. Кем я был тогда? Титулярный советник, если забыть пошлость придворного звания, чиновник особых поручений, чья особенность, могу признать как на духу, не сильно радовала сердце. Но ныне я совершенно иное, фигура шахматной доски международной дипломатии! Как удивительна порою жизнь. Из небогатого барина, с тоской воображавшего благополучия былых времен — в хозяина дворца, равному которому у прочих посланников держав нет. В моем распоряжении две дюжины лакеев, камердинер, секретари, повара, конюхи, гуртом полсотни человек, ибо не успел я занять место, как штаты разрослись. У меня шестнадцать казаков охраны, что целыми днями скучают без дела, но не унывают и поют песни, которым их научил небезызвестный граф Литта. Что он ныне не Афанасиевич, а совсем даже Юльевич, не шибко изменило характер. Мужицкой хитрости в графе не поубавилось, если не наоборот. И вот представь, этот хитрец научил наших бородачей нескольким песням, от которых те пришли в восторг и ревут их почти непрестанно. Пришлось даже вспомнить, что я генерал и прикрикнуть. Есть в том и польза. Теперь, если ночью слышится песнопение, можно быть уверенным, что бестии вновь раздобыли сербской или болгарской водки.

Царьград прекрасен. Город столь древний, сколь величественный. Живём мы в европейском квартале, и, можно подумать, не на Востоке вовсе. Послы отдают мне визиты, представь себе, что здесь принято совершать их с супругами, у кого есть — с дочерьми. Такое отступление от правил легко объяснимо малым размером цивилизованного общества и нежеланием женского пола со скукой мириться. Думаю, тебе бы здесь немалое пришлось по нраву. Поделился сим соображением в графом, отчего его сиятельство Степан изволил громко смеяться, вообразив тебя торгующейся на местном базаре. Я нарочно сохранял самый серьёзный и задумчивый вид, от чего граф заподозрил неладное, веселье прекратил, и, как мне показалось, испугался. Выбор здесь лучше чем в Петербурге, купить можно многое. Иногда я развлекаюсь подбирая подарки, про которые сказать не могу, но верю, что придутся ко двору.

Строки так и лезут в голову сами, чему рад более прочего. Были минуты, ещё в России, когда терзала меня мысль, не потерял ли я свой дар, не изменил ли он мне в уплату за удачу в делах мирских? Но нет, пустые страхи. Пишу „Египетские ночи“ и дело идёт весьма гладко. Почему египетские, но не турецкие? Степан подсказал, якобы так выйдет лучше. Граф Афанасиевич, как ты чудесно окрестила его в прошлом письме, сам обладает даром слова, отчего я послушал совета. Словом — процветаю, и только твоё отсутствие не позволяет считать эту жизнь совершенно полной…»

Международная обстановка, между тем, накалялась. Происшествие с подрывом шхуны прямо у гавани Золотого Рога не могло остаться без последствий.

Султан пришёл в ярость и турки провели следствие. Очень быстро они определили, что суть дела в конфликте русских и англичан, чем поставили визиря и капудан-пашу в сложное положение. Ни тот ни другой не желали доводить подобные выводы до ушей падишаха.

Чувство патриотизма говорило им, что для Порты это лишнее, ведь судить — значит занять одну из сторон, то есть задеть другую. Наказать разом и тех и других представлялось чересчур рискованным делом, потому было решено обвинить во всём греческих контрабандистов.

Чувство жадности отказывалось признавать это бесплатно, отчего и с английского виконта и с русского графа (определённого османами как фигуру поважнее посла в силу имеющихся у того средств) они получили довольное количество соображений непричастности того и другого в золотом эквиваленте.

Лондон пришел в бешенство. Санкт-Петербург пришёл в гнев.

В британском парламенте тори и виги разошлись, разумеется, во мнениях. Виги подняли вопрос о незаконности препятствий Россией торговли в восточной части Чёрного моря, как нарушение святого принципа свободы торговли, данного Господом для добрых христиан. Тори усомнились в законности претензий русских на владение Черкесией. Подобный «разлад» не смог бы обмануть и младенца, отчего в Адмиралтействе заговорили о войне как о почти чем-то решённом. Недоставало сущей малости — понять каким образом воевать с такой страной как Россия.

Победитель Наполеона, сэр Артур Уэлсли, никогда не ставивший русскую армию высоко, был всё-таки опытным военным, и озвученная им цифра — полмиллиона солдат минимум — слегка остудила горячие головы. Стало понятно, что без союзников на такое дело идти нет возможности.

— Мне порою кажется, джентльмены из либеральной партии, — заявил герцог Веллингтон на заседании парламента, — что вы с трудом запоминаете всё, что вам не по душе. Тот же вопрос вы задавали некоторое время назад, после так расстроивших нас событий в Санкт-Петербурге, и я ответил ровно то же самое.

— Но наш флот, флот! — восклицали оппоненты.

Флот был готов одолеть всех, уверяли лорды Адмиралтейства, где угодно.

— Как только Россия выйдет в море, джентльмены, — заметил на то герцог, — вам непременно сообщат.

В Санкт-Петербурге настроения казались столь же воинствены. В Константинополь отправилась депеша с предписанием сообщить европейским миссиям «о воспрещении иностранным военным судам входить в порты восточного берега Черного моря».

Нессельроде в то время отсутствовал, он пребывал в Карловых Варах на водах, в компании с Меттернихом, увлечённо сочинявшим новые запреты и ограничения для немецких студентов. Депешу составляли в Азиатском департаменте, глава которого, Родофиникин, не осмелился обратить внимание государя на абсурдность подобного действия.

Ирония судьбы — Бутенёв добрался до столицы как раз в тот день, когда депеша ушла на юг. Спустя два дня Апполинарий удостоился чести аудиенции императора, на которой и узнал о происшедшем. Бутенёв пришёл в ужас от подобной неаккуратности.

— Ваше величество! — воскликнул несчастный Апполинарий Петрович. — Но ведь это ограничение уже существует! Согласно Ункяр-Искелессийскому договору вход в Чёрное море для иностранных военных судов закрыт, кроме турецких. Что до турок, ваше величество, то в их отношении действует постановление от 1810 года о запрете, под угрозой ареста и конфискации, турецким судам подходить к восточному берегу Черного моря от Анапы до Мингрелии!

— Гм. — дёрнул шеей Николай. — Значит, по-вашему, депеша излишняя?

— Безусловно, ваше императорское величество! Более того — она опасна. Как сообщить иностранным миссиям о воспрещении их военным судам приставать в восточные порты Черного моря, когда эти суда вовсе не смеют входить в это самое Чёрное море? Англичане и французы сделают вид, что поняли сие указание как разрешение ходить под военным флагом по всему Черному море, лишь только не подходить к восточному берегу, по принципу разрешения всего, что не запрещено.

— Гм. Думаете, осмелятся?

— Непременно, ваше императорское величество. Как они смогут пройти равнодушно мимо удобного способа доставить нам хлопот?

Государь вызвал Родофиникина и устроил тому головомойку. Вернувшись к себе, директор департамента сочинил и отправил новую депешу, в расстроенных чувствах принял рюмку ликёра и лёг спать.

Пушкин в Константинополе недоумевал:

— Вы послушайте, Пётр Романович, что здесь сказано: депешу мою покорнейше прошу считать вовсе несуществующею и для сего лучше всего оную сжечь, чтоб не могла впоследствии породить ошибочное понятие о деле. Родофиникин.

— Политика, Александр Сергеевич. Сегодня одно, завтра другое, послезавтра третье.

— Как это понимать? Я скрупулезно исполнил предписанное! Первое задание, с позволения сказать. Лично обходил посольства и официально вручал ноты. А теперь что?

— Должно быть, Александр Сергеевич, тут ошибка. — вмешался Степан. — В таких случаях самым простым будет действовать согласно инструкциям.

— О чем ты?

— Буквально выполняйте всё, да отписываться не ленитесь. Бумажки храните, если что — послужат вам щитом. Знаете поговорку: чем больше бумаги, тем чище…хм.

— Я понял. — поморщился Пушкин.

В Санкт-Петербург, вслед за донесением об исполнении предписания в наилучшем виде, он отправил ещё одно, об уничтожении депеши путем сожжения. Акт сей поручен был дипломату графу Литте, который забрал депешу с обещанием сжечь.

Тем временем, Египет вновь напомнил о себе.

Глава 13

В которой русский дипломат в Константинополе совершает ошибку

Сент-Джеймский кабинет не мог себе позволить потерять ведущую роль в разрешении турецко-египетского конфликта.

Понсонби, с удивительной прозорливостью отступивший временно в тень, решил, что настало время британского возвращения. Когда грохотали пушки и мусульмане резали друг друга под одобрение французского и русского дворов, он смог уговорить Лондон отказаться от немедленного вмешательства.

«Выступить сейчас, — писал он в Лондон, — значит сделать врагом Францию, мечтающую о Египте. Это неизбежно будет воспринято русскими так, что их руки развязаны и султан не более, чем губернатор императора. Много разумнее дать сторонам достичь баланса военным путем, поставив русских и французов друг против друга, себе взяв роль третейского судьи.»

Французы очень хотели заполучить себе Египет, давно и упорно. После похода Корсиканца, закончившегося бесславной эвакуацией, цели не изменились, но были скорректированы средства. Пришлось не завоёвывать прямо, но оказывать содействие местной власти, подстрекая оную к сепаратизму. Кратчайший путь в Индию манил блеском золота и сиянием драгоценных камней. Пал Бонапарт, вернулись и вновь пали Бурбоны, трон занял король-буржуа, но Египет никогда не пропадал из вида парижской публики.

Владеющий Египтом владеет не только им. Рядышком Палестина, за ней и Сирия… Мусульманские святыни тоже неподалеку, стоит только пересечь Красное море. А ещё можно прорыть канал и соединить это море со Средиземным…

Мохаммед Али, всесильный паша Египта, благосклонно смотрел на все попытки французов сделать его своим, очень уж выходило выгодно. Он получал оружие, мастеров и специалистов, офицеров. Французы внесли самый серьёзный вклад в организацию и обучение его армии. Французы построили ему флот.

К глубокому сожалению Мохаммеда, его пашалык не обладал достаточным ресурсом для утоления его честолюбия. Трехмиллионное население выбивалось из сил вплоть до того, что сокращалось невзирая на высокую рождаемость. Паша смог собрать двухсоттысячное войско, обученное по европейским лекалам, и флот, достаточный для звания региональной силы. Не более того.

Во время Греческого восстания, Али отправил сына на помощь султану, выторговав в ответ обещание дать ему пашалык Сирии.

Ибрагим топил восстание в крови и захватил Пелопоннес. Увы, вмешательство неверных лишило египтян всех достигнутых успехов. Войско было разбито, флот разгромлен. Самое обидное, что для того гяурам не пришлось прикладывать каких-то сверхусилий.

Султан проиграл и принужден был к миру с потерей Греции. Тем не менее, египетский паша потребовал плату. Устав ждать, Мохаммед отправил Ибрагима забрать обещанное. Тот забрал. Всё это время французы находились рядом. Да, во время событий в Элладе они временно покинули любимого пашу, чтобы выступить на стороне Добра, но сразу после вернулись.

Русские выручили султана, оперативно перебросив десант в тридцать тысяч солдат не считая флота. Такую войну Египет потянуть не мог, пришлось договариваться.

Султан подтвердил де-юре почти все владения паши, включая завоеванные Сирию и Палестину. Мохаммед Али был безутешен.

— Этот сын собаки, да живёт он вечно, отдал мне то, что и так было моим! — жаловался паша. — Но он не признал моих прав на наследственное владение.

Французский советник горестно вздыхал для моральной поддержки, и утешал «воина равного Александру Великому» тем, что не всё потеряно.

— Этот мир очень жесток и суров, даже великие государи порой вынуждены следовать его правилам, — говорил он паше, недоумевающему как француз может учить его жестокости, — нужно только соединять интересы разных стран и тогда их совместная сила…

Паша прекрасно все понимал. Не первый и не второй раз его подталкивали к прорытию канала из Средиземного моря, рисуя картины неисчислимой выгоды. Мохаммед сознавал преимущества от подобного проекта, но его знание людей противилось предложению.

«Я выкопаю канал, — думал паша, — а потом явится эти гяуры с огромным войском и всё отнимут, и канал и Египет. Нет, осла нужно манить морковкой, но не с целью накормить скотину.»

— Ты прав, советник, — говорил он вслух, — но кто я? Всего лишь паша. Я вырою канал, это возможно. Но что будет после? Я скажу тебе. После придёт султан с войском неверных и прогонит меня, а канал заберёт себе. Султан станет получать выгоду и любоваться моей головой на пике во дворце Топканы. Ах, если бы моё право на пашалык можно было передать по наследству храброму Ибрагиму. Он не позволил бы свергнуть себя.

Советник возражал, что войско паши достаточно сильно, но станет ещё сильнее, если французы отправят оружие, флот и армию ему в помощь.

— Если Франция станет участником во владении каналом, — толковал он тому, кого от всей души считал дикарём, — то она никогда не позволит посягнуть на свою собственность.

Мохаммед внимательно слушал, вздыхал, соглашался и снова вздыхал.

— Пашалык мой разорен, все ушло на несчастную войну. Будь у меня деньги, то я бы ещё задумался, а так это преждевременный разговор.

Француз спорил, надеясь, что рыбка способна заглотить наживку. Денег много не понадобится, объяснял он, к чему деньги, когда есть воля повелителя и обожающий его народ? Паше довольно приказать, и сотни тысяч феллахов бросят все дела, только бы угодить ему. Нужно всего лишь немного усилий в организации их порыва. Деньги нужны только для самого повелителя, на достойную великого человека жизнь, и их Франция предоставит с радостью. За часть канала. За половину, например.

— Если феллахи побросают дела, то войско моё умрёт с голоду, — потешался Мохаммед над советником, — тогда султан придет обязательно и отберёт мой Египет.

Француз слал отчёты в Париж, что паша пребывает в раздумьях, а главным препятствием видит опасность с севера. Сам же проект вполне возможен, ибо Египет страна превосходная, и если паша не платит жалование войскам, согласным воевать за еду и комплект формы на два года, то местные крестьяне и вовсе нетребовательны.

Король-буржуа указал пощупать почву в направлении англичан. По его мнению, те не могли не быть раздосадованы не только французской настойчивостью с юга, но и пронырливостью русских с севера.

Англичане увидели шанс.

Понсонби получил депешу, в которой прочёл, что ему ставится задача всячески способствовать дезавуированию русско-турецкого союза и его влиянию на турецко-египетский конфликт. Идея Офиса была простая как фартинг — отменить фактически русско-турецкий договор путем замены его общим, коллективным актом от имени европейских держав.

В Петербурге желали додавить султана, чтобы он признал права Мохаммед Али на наследственную передачу власти. Тогда, размышлял Николай, султан окажется в его кармане, а интересы англичан и французов войдут в неразрешимое противоречие.

Лондон сделал ход через Вену, точнее сказать, через Карловы Вары, где продолжал отдыхать Меттерних. Австриец обожал разного рода конгрессы и конференции, считая себя на них главной фигурой. Идея всеобщего урегулирования очень понравилась князю, мгновенно увидевшего себя вершителем судеб не только Европы, но и Азии. К его огромному недоумению и даже обиде, Петербург отказался. Он пожаловался Нессельроде, но тот отчего-то заторопился в Россию.

Идея конференции в Вене (Меттерних был не любитель ездить далеко, да и к чему, если всем нужен он, а не наоборот?) не прошла, и в Петербурге ожидали урегулирования вопроса на приятных Николаю условиях, как вдруг словно гром среди ясного неба пришло известие о том, что переговоры приостановлены из-за ноты константинопольских посланников, подписанной представителями Англии, Франции, Австрии, Пруссии и… России. В ноте говорилось о солидарности пяти великих держав по восточному вопросу, и что им, послам, поручено просить Порту воздержаться от принятия каких бы то ни было окончательных решений без их содействия.

— Как?! — на мгновение император потерял самообладание от шока. — Как Пушкин мог подписать такое?!

— Быть может, ваше величество, — отозвался Карл Нессельроде, — господин Пушкин не имел твёрдых инструкций и действовал по своему разумению? Тогда вина посланника невелика, если она вообще есть. Согласитесь, ваше величество, когда есть подписи четырёх держав, трудно не добавить пятую, хотя бы из опасений нежелательного противопоставления своего государства прочим, что грозит изоляцией, этим кошмаром дипломатов?

Николай был сердит чрезвычайно, но рубить сплеча не стал, ограничившись сухими фразами неодобрения.

— Ничего не понимаю! Они там все с ума посходили, в Петербурге? — красный как рак Пушкин растерянно держал письма в руках. Граф Литта даже отвлёкся от партии в шахматы, где почти голый король соперника пытался оттянуть неизбежное.

— Начальство! — понимающе хмыкнул Степан, видом показывая, что кому как не ему знать какая порою блажь приходит в головы вышестоящих. Но Пушкину было не до смеха.

— Нет, действительно, черт знает что! Я ведь лично, своими глазами читал это пространное письмо от министра. Ещё радовался, что тон приветлив и доброжелателен. Думал, как славно, что личное взаимное непонимание не касается службы!

— Этак вы, Александр Сергеевич, договоритесь до того, что вам министр свинью подложил. Вы бы поаккуратнее. — посоветовал Безобразов.

— А как ещё прикажете понимать, Пётр Романович? Да ведь и вы читали то письмо. В нем чёрным по белому пожелания, пожелания и пожелания всячески избегать ловушек, что могут быть подстроены коллегами из прочих посольств. Вперёд не рваться, мудрость проявлять, и избегать дерзкой позиции при общих интересах. Заботиться о мире, быть жёстким при ущерб чести государства и милостивым во благо его.

— Но ведь конкретного ничего не было сказано, Александр Сергеевич.

— Да, но общий тон, общее понимание…

— Сие к делу не подшить, — проворчал Степан, — министр скорее прикроется этим письмом, чем оно навредит ему. Талант-с, опыт.

— И теперь я кругом виноват перед Россией и государем! Хорошее дело!

— С другой стороны, если не было твёрдых и ясных указаний, значит вы имели полное право действовать на свой страх и риск. В конце-концов, тут и я бы подписал и Пётр Романович, да кто угодно. Напишите как есть императору.

— Его сиятельство прав, Александр Сергеевич, — поддержал Безобразов, — выбора не было. Если четыре державы предлагают условия для Султана более выгодные, чем наши, то тому резона нет упираться. Главная задача, если отбросить политес, не рисковать набранным весом в Турции. Вы и не рискнули. В чем вас обвинить, в отсутствии излишней воинственности? И главное, игра не окончена. Мы ещё посмотрим какие такие новые условия захотят продвинуть наши коллеги.

— Ах, не утешайте меня! — бросил Пушкин в сердцах и вышел.

— Расстроили поэта, а это грех, — прокомментировал Степан, — ну что, Пётр Романович, ещё партию? Заодно всё обдумаем.

— Извольте, граф. Но теперь мои фигуры белые.

Глава 14

Отец и сын

Султан Махмуд не до конца понимал логику европейцев. Единая позиция послов, ранее небывалая, смутила его. Против него — такое могло быть, но чтобы за…

Визирь считал произошедшее менее удивительным.

— Значит, они готовятся воевать друг с другом? — переспросил падишах у своего слуги. — К чему тогда это представление?

— Гяуры обнимают друг друга, мой повелитель, — подобострастно отвечал визирь, — во время объятий удобнее всего вонзить кинжал в спину.

— Но что они хотят, мудрый Рауф?

— Всякий тянет халат на себя, повелитель. Но ни один из них не позволит другому примерить его. Франки мечтают о Египетском пашалыке, русские…

— Зачем тогда франки поддержали меня? Разве не выгоднее им продолжать помогать этому сыну шайтана?

— Им не нужен сильный шакал, повелитель. Они хотят, чтобы шакал был слабый и зависел от них.

— А что нужно англичанам?

— Это народ торговцев, повелитель. Они хотят только презренный металл.

— И потому они за меня?

— Да, повелитель. Англы считают, что чем больше государство, тем легче получать выгоду. Лучше платить один раз, чем несколько.

— Почему на мою сторону встали австрийцы?

— Эти боятся усиления русских, повелитель. Северные варвары сильны и не ведают жалости.

— Ну а что хотят русские мне известно, — мелко засмеялся Махмуд, — Константинополь. Надеются обложить меня как медведя.

— Этому не бывать, повелитель, пока светит месяц на небе.

— Верно. Ты мудрый человек, Рауф, и ты хорошо сказал, что они сжимают друг друга в объятиях, чтобы вернее ударить в спину. Надо им в этом помочь. Что ты посоветуешь?

— Согласиться с их якобы общим решением и отказать паше Египта в наследственном праве.

— Зачем? Какая разница, что обещать этому псу? Всё равно его голова украсит стену Топканы рано или поздно, да будет на то воля Аллаха. Если дать ему что он хочет, сын гиены расслабится, возгордится и станет не столь осторожен. Тогда он совершит ошибки и попадёт в капкан.

— В этом и заключена разница между нами и гяурами, — вздохнул визирь, — неверные не понимают, что слово данное шелудивой собаке стоит не дороже её шкуры. Они вообразили себе, будто вы, мой повелитель, станете очень благодарны им, если гяуры помешают Али, да пожрет проказа глаза его, считать себя имеющим право передать власть своим детям. Они вообще часто путают право с возможностью.

— Но как мне столкнуть их лбами так, чтобы они убивали друг друга? Сын шайтана и лисицы не дурак, он не полезет в драку когда против него столько противников.

— Осмелюсь донести до ваших ушей, повелитель, что по моим сведениям гяуры находятся в шаге от войны друг с другом. Англичане хотят драться с русскими, но у них нет достаточно войска. Французы имеют достаточно войска, но не хотят драться с русскими. Нужно сделать так, чтобы они захотели.

— Каким образом?

— Я бы предложил действовать не прямо, повелитель. Англичане давно хотят получить договор о снятии пошлин с их товаров…

— Мы говорим не об англичанах.

— Верно, повелитель, но политика подобна паутине. Стоит затронуть в одном месте и отзовётся в другом. Договор сделает Англию самым надёжным союзником. Торговцы воюют только за свои деньги. Это сделает войну англичан с русскими неизбежной. Франки, увидев такое, окажутся перед выбором чью сторону принять. Они выберут англичан.

— Ты так уверен, Рауф? Обьясни почему.

— Договор будет действовать по всей территории, повелитель, и в Египте тоже. Французы испугаются, что англичане захотят вытеснить их оттуда, перехватить внимание предателя паши.

— Что с того? Тогда французы станут воевать с англичанами. — не понял султан.

— Повелитель, они станут воевать с русскими.

— Да почему?

— Потому что испугаются, что с русскими будем мы, повелитель. Ведь у нас договор. Франки окажутся перед выбором. Или не делать ничего, но тогда англичане выбросят их из Египта, или действовать силой, но тогда оказаться разом против нас, англичан и русских, если они всё-таки не подерутся с англичанами.

Султан надолго задумался. Визирь терпеливо ждал.

— Кажется, я понял, — наконец произнёс Махмуд, — ты хочешь натравить англичан на Мохаммеда, чтобы франки испугались войны с англичанами и не смогли ничего сделать нам.

— Вы очень мудры и проницательны, повелитель.

— И им придётся выступить на стороне англичан… Но как эти торговцы думают сражаться против русского императора? Мы заключили договор, его нельзя нарушить так просто. Русский падишах — не какой-то там дерзкий паша.

— Это не имеет особого значения, повелитель. Как только Англия получит договор, она не сможет удержаться от войны. Тем более, что русским он сильно не понравится. Как именно станут действовать те и другие — не принципиально.

— Ступай, мой верный Рауф.

Визирь склонился и, пятясь, удалился.

Султан подошёл к занавешенной нише.

— Ты всё слышал?

— Да, отец.

— Выходи.

Из-за занавески показался мальчик лет десяти, его надежда и наследник, шахзаде Абдул-Меджид. Мальчик смотрел на отца с обожанием и от этого взгляда у султана защемило сердце.

«Они устроят драку когда меня не станет, — кольнула мысль, — лишь бы он выжил, мой Абдул.»

— Что ты понял из услышанного, сын?

— Я понял, отец, что гяуры лживые люди.

— Это и так всем известно. Но что ещё?

— Они хотят захватить наши земли, отец?

— Хорошо, тогда спрошу иначе, — поморщился Махмуд, — скажи, что ты не понял из услышанного, Абдул?

Мальчик замялся и опустил голову.

— Ну же, смелее. — приободрил султан.

— Почему ты просто не прогонишь их всех, отец? Разве они так сильны? Если они дерутся между собой, то для чего их терпеть?

Махмуд улыбнулся сыну. Тот выглядел как нахохлившийся воробушек.

— Все в мире происходит по воле Аллаха, не забывай это, — нарочито строго сказал он, — человек может лишь то, что может.

— Прости меня, отец. — совсем поник мальчик.

— Неверные действительно сильны, — вздохнул султан, — много веков мы сражается с ними. Сейчас очень тяжёлые времена. Тебе предстоит многое сделать.

— Мне? — поднял голову шахзаде.

— Ты должен быть сильным, сын мой. Скоро ты станешь падишахом.

— Что ты такое говоришь, отец?!

— Моё время на исходе, Абдул. Совсем скоро Аллах освободит меня от земной ноши.

Мальчик неверяще смотрел на отца, не в силах произнести что-либо.

— Да, сын, всё обстоит именно так. Невесело, но кто мы, чтобы спорить. Я очень болен, Абдул. Болезнь пожирает меня, и не долго осталось. Врачи из страха не говорят правды, но я всё вижу по их глазам. Скоро ты займешь моё место. Не плачь, дитя моё. Ты должен быть сильным и нести знамя Пророка.

У мальчика подкосились ноги. Султан поддержал его. Какое-то время Махмуд гладил сына по голове, прижав к себе.

— Но довольно, — отстранил ребёнка султан, — пора поговорить как мужчина с мужчиной. — Мой долг предостеречь тебя, помочь избежать ошибок. Ты готов слушать?

Шахзаде кивнул, утирая слёзы.

— Тогда запоминай, Абдул. То что скажу тебе я, не скажет больше никто.

— Я готов, отец.

— Не успеет моё тело остыть, как вокруг тебя начнётся драка за власть. За то, чтобы быть ближе к тебе, Абдул. Чтобы иметь возможность говорить тебе в уши. Чтобы править от твоего имени.

— Я никому не позволю править вместо меня, отец!

— Мой маленький храбрец, я горжусь тобой, — невесело улыбнулся султан, — но ты ещё почти ребёнок, а твои приближенные взрослые люди. Ты должен слушать и наблюдать. Они обязательно передерутся между собой. В этом твоё спасение, Абдул. Змеи станут пожирать друг друга.

— Как гяуры? — удивился мальчик.

— Да, почти как гяуры. — согласился Махмуд. — Только хуже. Гяуры… ты спросил почему я не могу прогнать их и поставить сапог на шею неверных? Ответ очень прост, сын, как ни горько его сознавать. Я не делаю это не потому, что не хочу, а потому, что не могу. Гяуры сильнее меня.

Шахзаде вытаращил глаза. Вид его вышел настолько забавен, что султан с трудом сохранил серьёзный вид.

— Этого быть не может, отец! Эфенди…

— Что говорят твои учителя — это одно, а что есть на самом деле — другое. Но это не ложь, не думай о них плохо, — поспешно поправился султан, — просто нельзя воспитать воина рассказами о неудачах.

— Гяуры сильнее меня, — повторил повелитель, видя неверие в глазах сына, — но ты можешь стать сильнее их. Можешь и должен. Я подскажу как.

Махмуд чувствовал, что ему недостаёт слов, и хотя мальчик слушал со всем прилежанием, султан сердится на себя, что не умеет донести свои мысли лучше.

— Нужно брать лучшее, и не брать худшее. Тогда мы станем сильнее, чем они. Войско — первое дело, сын. Твои учителя не говорили тебе, почему я прогнал янычар?

— Они нарушили заветы Пророка и осмелились восстать против тебя, отец.

— Можно сказать и так. Они стали слишком слабы. Гяуры легко одолевали их. Я понял, что мне нужно другое войско. Не хуже, чем есть у неверных. Для этого надо вооружить и обучить воинов так, как это делают гяуры. Но сохранить их дух, тогда мы начнём побеждать. Ты понимаешь меня?

— Да, отец.

— Нельзя сделать войско без перемен во всей стране. Нам нужны, — султан запнулся, вспоминая слово, — реформы.

— Что это значит, отец?

— Нам надо сделать так, чтобы собирать больше денег в казну. Без них нельзя изменить ничего. Наши привычные методы управления устарели. Это главная проблема. В странах неверных ни один паша не смеет ослушаться своего падишаха. Найдись такой и он сразу будет…

— Казнён!

— Хм. Не совсем. Он будет отстранён. Потеряет своё место. Их падишахам для того даже не нужно собирать войско, чтобы покарать отступника. Довольно только пожелать. У их пашей нет своих войск вовсе, только те, что даёт падишах.

— Я сделаю так же, отец.

— Всю свою жизнь я подавлял восстания. То один, то другой слуга поддаётся соблазну шайтана и осмеливается противиться воле своего господина. Такого быть не должно. В этом тебе помогут гяуры.

— Гяуры?

— Верно. Как ни странно, но им тоже не нравится, что Порта слаба. То есть нравится, но не нравится… — Махмуд осознал, что сам путается и рассердился.

— Запомни просто: гяуры поддержат реформы, помогут раздавить всех мешающих.

— Но для чего это им? Зачем неверным помогать нам? Ведь когда мы станем сильными, мы просто прогоним их. — проявил логику мальчик.

— Визирь сказал правду, Абдул, все они чего-то хотят от нас, и потому готовы помогать. Каждый из них думает, что мы станем обязанны им. Так бы и стало, будь они едины. Но всякий жаждет своего и не хочет делиться с другими. Потому они помогут нам вырастить дерево, но не смогут вкусить плодов с него. Все плоды достанутся нам.

— И тогда мы отрубим им головы. — улыбнулся шахзаде.

— Да, сын, — ответил тоже улыбкой отец, — отрубим. Жаль, это буду не я.

Мальчик снова поник.

— Не расстраивайся, Абдул. Мне не легче, может даже тяжелее. Но оставим неверных и вернёмся к своим проблемам. Я вижу свой приговор не только в глазах докторов, но в глазах приближенных. Это хуже всего. Окружающие меня только и ждут когда я умру. Считают дни. И они готовятся, мой Абдула, готовятся. Понимаешь к чему?

У мальчика опять выступили слезы, он отрицательно покачал головой.

— Я уже говорил, что они устроят драку за место около тебя. За то, кто будет править.

— Я никому не…

— Помолчи и послушай! Ты не сможешь править не опираясь ни на кого. Любому правителю нужны верные и честные слуги. За это они и устроят побоище. За то, чтобы быть самым верным твоим слугой.

— И честным? — подметил наблюдательный мальчик.

— Этого я не говорил. — усмехнулся довольный султан. — Они станут наперебой шептать тебе о нечестности остальных. Каждый легко докажет, что все другие — воры. Но что делать и как поступать, если ворами окажутся все? Ты должен научиться выбирать.

— Как это — выбирать? — удивился шахзаде.

— Так. Казнив вора и отобрав его имущество, ты поставишь на его место другого человека, который покажется тебе честным и искренним. Но потом он окажется вором.

— Как так?

— Так было всегда, — почесал бороду султан, — оттого надо уметь различать полезных воров от бесполезных. Или опасных. Ты знаешь нашего визиря, как думаешь — вор ли он?

— Конечно, нет. — Абдул едва не рассмеялся от столь простого вопроса.

— Конечно, да. Вор каких мало. Один из самых хитрых. Сколько он украл за свою жизнь… Мне даже самому интересно, сын мой.

— Но почему тогда… — мальчик понял, что отец не шутит и замолк.

— Потому что на его место придёт другой. Но глупый. Может быть нет, но в Рауфе я уверен. Да, он ворует, но и польза от него немалая. Во-первых, он легко видит как мошенничают другие. Во-вторых, он боится лишиться всего, оттого верен. Визирь очень боится моей смерти, того что последует за ней. Одновременно, он надеется стать нужным для нового султана, то есть для тебя, и сохранить свое место. Скажи, не дарил ли он тебе в последнее время дорогие подарки?

— Да, — покраснел мальчик, — дарил, отец.

— Что именно?

— Золотой кинжал. Певчую птицу. Белого жеребенка.

— Довольно. Вот видишь, он хочет нравиться тебе. А есть ещё Хозрев-паша, он тебе не подносил даров по случаю?

— Подносил. Большой игрушечный корабль с пушками как настоящие. И подзорную трубу.

— Конечно, он ведь капудан-паша, — засмеялся Махмуд, — что же ещё.

Султан вдруг закашлялся и схватился за грудь. Мальчик кинулся к нему.

— Тебе плохо, отец? Я позову лекаря!

— Стой, — прохрипел Махмуд, — не надо. Мне уже легче. Лекарь не поможет. Смотри. — показал он платок со следами крови.

— У тебя кровь, отец. — прошептал Абдул.

— А ты думал, что я шучу? Аллах уже скоро избавит меня от страданий. Я сам не знаю, сколько мне осталось, день или неделя, иди месяцы. Но состояние моё всё хуже.

— Я не смогу без тебя, отец.

— Ты слишком много плачешь, — нахмурился султан, — повелитель не может быть плаксой.

— Прости, отец.

— Всего есть три человека, которые сильнее остальных. Это визирь, капудан-паша, и министр иностранных дел, Решид-паша. Он, может быть, самый опасный. Визирь — это деньги, Хозрев-паша — это войско и флот, а Решид-паша — это гяуры. Кроме них будут другие, но те уже мелочь. Ты должен не вызвать у них опасений до поры.

— Что ты имеешь в виду, отец?

— Ты должен притвориться лисенком, мой лев. Чтобы они дрались между собой за тебя, но и подумать не могли о том, чтобы сделать что-то с тобой.

Мальчик посмотрел на отца так, что тот мысленно застонал. Всё-таки Абдул ещё очень молод.

— Не думай, что мой разум помутился. Для них ты ещё очень мал, и пока они поймут, что это не так, пройдут годы. Всё это время ты должен терпеть. И ждать. Самое сложное то, что эти люди твои союзники. Не понимаешь? Эх.

— И визирь и капудан-паша и министр — все они осознают, что реформы необходимы. В этом их польза. Они послужат твоим щитом от тех кто хочет повернуть время вспять. Они захотят играть тобой, это правда. Ты должен ставить их друг против друга, Абдул, тогда они не столь опасны. Но если ты оттолкнешь сразу всех, то останешься один и некому будет защитить тебя.

— Я могу сам защитить себя, отец. — вспыхнул шахзаде.

— Кроме тебя есть ещё твой младший брат. Совсем несмышленыш. Соверши ты ошибку…и кто-то сможет подумать, что совсем маленький падишах лучше тебя. Он ведь не сможет возразить. Вот этого ты не должен допустить ни при каких обстоятельствах. Тебе поможет твоя мать. Она единственный человек, которому ты можешь верить полностью. Она львица, которая способна защитить своего львёнка до поры. Пока он отрастит крепкие когти и наберёт силу. Но она только женщина.

При мысли о матери, шахзаде посветлел лицом.

«Бедное дитя, — думал Махмуд, отпустив сына, — я оставляю тебя наедине с волками. Но кое-что ещё можно успеть сделать.»

Глава 15

В которой Пушкин получает подкрепление

— Разрешите представиться, ваше высокопревосходительство. Флигель-адъютант Его Императорского Величества полковник кавалерии граф Ржевуский, Адам Адамович, по приказанию Его Императорского Величества прибыл в ваше распоряжение.

Пушкин с любопытством осмотрел стоявшего перед ним навытяжку человека. Что тот был поляк не вызывало сомнений, даже если бы Александр его не знал. Только поляк мог подкрутить усы до такой степени и только поляк мог представиться не просто полковником, но полковником кавалерии.

— Рад, очень рад видеть вас здесь, Адам Адамович, — с неловкостью отозвался Александр, — очень, очень рад.

Пушкин впервые с момента обретения «генеральства» столкнулся со столь чётким и, не побоимся этих слов, ответственным чинопочитанием направленным на его особу. Полковник буквально ел «превосходительство» глазами, стоял с идеальной выправкой, и с виду даже не дышал.

«Да, с этим, кажется, Вась-вась не получится.» — подумал поэт, не зная как не усугубить неловкость положения. Адама Адамовича он знал, как знал любой светский человек в Петербурге.

Сын генерала и сенатора, Адам являл собою эталонный образец человека, которых люди менее организованные именовали «карьеристами шпаги», а люди менее щепетильные — «служаками». Твёрдо решивший стать генералом, Адам не интересовался более ничем. Нет-нет, он не был «солдафоном», до подобных обвинений могли дойти лишь люди вовсе неосторожные, но некоторую иронию в свой адрес пан Ржевуский отчего-то вызывал.

Верой и правдой служа императорам, он к тридцати годам дожил до высокого звания гвардейского ротмистра, что было неплохо само по себе, после чего судьба улыбнулась ему более щедро.

Узнав, что из всех равных ему по званию и производству гвардейских офицеров только он не женат, Адам озаботился поиском подходящей супруги. Ко всеобщему удивлению, вопрос решился быстро и не совсем ожидаемым образом. Рассудив с присущим ему рациональным мышлением, что наилучшим вариантом станет женщина с положением, красавец гусар сумел повести под венец госпожу Жеребцову, недавно овдовевшую и старше его на тринадцать лет. Выбор казался удачен со всех сторон. Супруга была очень богата, обладала огромными связями по наследству от покойного мужа (потомственного масона из древнего рода черниговских бояр), а главное, выдавшая дочь за любимца императора графа Орлова.

По сопутствующим подобным бракам совпадениям, карьера ротмистра значительно ускорилась. Он почти сразу был обласкан императором, флигель-адьютантом которого стал, и быстро скакнул в полковники.

Государю поляк нравился, не в последнюю очередь от того, что тот не выказал и тени сомнения во время Польского восстания. Адам рубил направо и налево, видя перед собой не соотечественников, а преграду, преодолев которую он станет ближе к заветному генеральству.

Пушкин сам не знал почему, но полковник ему тоже импонировал. Расспросив как дела в Санкт-Петербурге, на что Адам отвечал точно так же, как отвечал на вопросы любого вышестоящего, Александр предложил тому отобедать.

Во время трапезы, Ржевуский выказывал подчёркнутое внимание к словам не только Пушкина, но и графа Литта, при практически полном игнорировании Безобразова.

— Не смущайте нашего нового коллегу, граф, — заметил поэт Степану, которого развеселила фамилия полковника, — это неучтиво, ведь в первый день любой новый товарищ — гость.

— Смутить Ржевс…то есть Ржевуского, Александр Сергеевич? Уверяю вас, это невозможно. Тем более, когда он граф.

— Спросите лучше, Александр Сергеевич, какова цель заключена в явлении столь храброго воина, — флегматично поинтересовался Безобразов, — вряд ли сам флигель-адьютант его величества не имеет вполне определённых указаний от государя.

— И то верно, — заметив, что поляк не думает отвечать, поддержал Пушкин, — есть ли у вас какое-то конкретное указание? Что-то, чему посольство должно оказать содействие?

В переданном полковником письме, в конверте с вензелями Николая, было пожелание, чтобы господин Ржевуский оказался достаточно полезем для миссии и более ничего. Пушкин решил, что главное должно быть сказано изустно.

— Его Императорское Величество направил мою скромную особу в качестве подкрепления, ваше превосходительство! — встав из-за стола, вытянувшись и щелкнув шпорами отчеканил полковник. — Государь император точно так и сказал.

— Да, без подкрепления нам туговато приходилось. — прокомментировал после обеда Безобразов. — Но теперь заживём.

* * *

Пушкин не был новичком в дипломатии. Как-никак, но он окончил Лицей, задумывавшийся как кузница кадров как раз по этому направлению. Отправленный в архив после учебы, Александр заскучал и временно сошёл с пути, решив, что в жизни есть вещи поинтереснее. Убедившись, что одними гонорарами с литературного творчества не прожить, во всяком случае с его аппетитами, он вернулся к службе, но не совсем так как думал. Талант сыграл с поэтом не самую добрую шутку, и Пушкин сам не вполне понял как оказался в той части департаментов, которые нигде не публиковали списки сотрудников, именовались отвлеченно-витевато и где даже глава направления не мог носить чин выше коллежского асессора. Жалование при этом было не совсем стандартным как для прочих чиновников необъятной империи, что намекало и вызывало кривотолки.

Раздражение вызывало всё. Как человек патриотичных взглядов, Александр считал работу дешифровального отдела нужной и необходимой. Как человек дворянского воспитания — не слишком достойной. Были места и похуже, в соседний «газетный» отдел, то есть занятый перлюстрацией «простых» писем, его нельзя было загнать даже угрозой каторги, но и имевшегося хватало для определённых душевных терзаний. Было в том что-то постыдное, что только частично оправдывалось соображениями частной дуэли с невидимыми (а иногда и видимыми на светских раутах) оппонентами и благом для общества.

Александр лукавил говоря, что направление в Константинополь было совсем неожиданным. Император любил порядок во всем, и если некто Пушкин никак не может оставаться в прежнем «положенном» звании, то и место должно стать другим. Предугадать было не сложно, так что поэт удивился больше тому «куда», чем самому факту.

Русский посол в Константинополе пребывал в положении близким к титулу «Вице-Король», только вместо обширных земель под управлением оказывался фактически один дворец. Но прочее казалось сходно.

Особенностью дипломатии в Османской империи являлось то, что турки редко утруждали себя ожиданием. Перед ними нельзя было отговориться необходимостью связаться со своим государем, султан мог потребовать ответа здесь и сейчас. Иначе какой же вы представитель своего падишаха? Если в Вене или Париже посол мог без обиняков сказать «я не знаю, но как только закончится этот бал, я непременно напишу государю и пусть его величество сам решает» ничем не рискуя, то на Востоке это уронило бы его в глазах принимающей стороны.

Плюсы, как и минусы такого положения дел, были очевидны. В случае удачи — получение особого статуса по негласной шкале важности дипломатов. В случае неудач — клеймо негодного, тоже не буквальное, но жгущее для конца дней.

Получив из Санкт-Петербурга выражение неудовольствия, Пушкин ощутил себя человеком которого ударили. Винить было некого, и Александр твердо вознамерился взять реванш. Внезапное известие о полном отмене пошлин для каких-либо английских товаров, показалось ему подходящим случаем.

Проведя два совещания, сперва с обоими своими секретарями, приходившимися друг другу двоюродными братьями, а после со скучающими Степаном и Петром, он принял решение действовать осторожно.

— Ну и напрасно, — зевнул граф Литта, — пришли бы прямо к султану, да громыхнули. Мы тоже хотим, нам тоже давай! Заупрямится его турецкое величество — оскорбление государя! Слово за слово, да… нас домой, там получите орден. Или сперва в тюрьму, потом домой и всё равно получите орден.

— Пиастры! Пиастры! Пиастры!

— Вот видите, даже Флинт одобряет.

Мнение секретарей показалось Пушкину убедительнее, но деньги на подкуп сановников мог дать только Степан, просить которого казалось неудобным. Граф и без того тратился широко. От нечего делать его сиятельство увлёкся «портняжничеством», как окрестил свою заботу о внешнем виде посольского выезда. Какой-то грек продал ему двух белых коней и теперь он разыскивал ещё пару. Вид Пушкина, в мундире расшитым золотом и с белыми пуговицами, очень понравился его сиятельству, особенно треуголка.

Александр запросил аудиенцию и получил её. Пушкин выразил султану своё восхищение тем как его величество делает Порту прогрессивной державой.

— В нашей стране всяким почитается память первого императора, прорубившего для России окно в Европу. Вы, ваше величество, превзошли его, не ограничившись окном, а разломав целую стену.

Далее Пушкин заметил, что нет причин останавливаться на достигнутом и не сломать ещё парочку стен.

Султан отнёсся одобрительно к этой идее, но предложил не спешить, поскольку у российских купцов и так довольно привилегий.

Пушкин поскучнел и сухо высказал соображение, что преимущество оказываемое английскому народу может показаться унизительным для других, не менее славных народов.

Султан ничего не ответил, завершив аудиенуию.

— Это вы называете «осторожно»? — подивился Степан за ужином, когда Пушкин поведал о подробностях, — тогда что, по-вашему, значит неосторожно? Плюнуть падишаху на туфлю?

Тем не менее, идея добиться для российской торговли снятия пошлин крепко засела в голове Александра.

* * *

Прибытие «подкрепления» оживило жизнь посольства. Второй граф, по ироничному определению Безобразова, неотступно следовал за Пушкиным, в полной готовности исполнить наилучшим образом любое, самое отчаянное поручение.

— Интересно, если ему доверить чистку сапог, он справится? Как думаете, Пётр Романович?

— Тише вы, граф, с ума сошли? С такими вещами не шутят. При всей своей…настойчивости, назовём это так, пан Ржевуский первоклассный стрелок и фехтовальщик. На его месте многие вели бы себя не лучше.

— А что не так с его местом?

— В понимании Ржевуского, Александр Сергеевич любимец государя. Да иначе и быть не может, то всему свету ведомо. В Петербурге уж точно. Из лейтенантов в генералы за полгода — тут временами Екатерины попахивает. К такому счастью и не прикоснуться? Вот и старается.

— Мда уж. Нашёл бы Сергеевич применение ясновельможному пану поскорее.

Как ни странно, но применение нашлось. Пушкин сообразил, что представительный поляк может отлично заменить его во многих «пустых» делах, когда его присутствие не обязательно.

Почти каждое утро он с самым серьезным видом поручал его сиятельству нанести визит вежливости в какое-нибудь посольство, с соблюдением наивысшей формы бдительности.

— Вы сейчас словно образ самого императора! — говаривал (не без удовольствия) Пушкин полковнику. — От вас зависит как будут говорить о государе. Но спуску никому не давайте. Услышите какую хулу в адрес помазанника Божьего — немедля доложите.

Ржевуский уходил и возвращался с подробным рапортом, что поручение его превосходительства исполнено, должное впечатление произведено, хулы на государя не замечено.

Пушкин развлекался, Безобразов потешался, а Степан пророчил, что всё это плохо кончится.

— Вот вы все с детства образованные, а мудрости народной не верите.

— Вы о чём, граф?

— О том, что посылаете дурака богу молиться. Так он лоб расшибёт, вот увидите.

Степан как в воду глядел.

Одним прекрасным утром, граф Ржевуский отправился с очередным поручением, по исполнению которого вздумал посетить Великий Базар по каким-то своим надобностям. Там его фигура произвела неизгладимое впечатление, и продавец из табачной лавки отказался брать плату со столь великолепного «паши». Граф не понял в чем дело, роскольку его драгоман отвлёкся и «паша» на время оказался без переводчика. Не понимая, и думая, что эмоциональный торговец что-то лопочет о цене, Ржевуский щедрым жестом бросил золотой. Торговец оскорбился. На выходе с рынка к графу подошёл местный чиновник в сопровождении стражников.

Турок поинтересовался, действительно ли господин подал милостыню торговцу, как тот утверждает и показал монету.

Ржевуский отвечал, что дал эту монету в уплату за взятый табак и не понимает в чем дело.

Дело в том, объяснил турок, что раздача милостыни иностранцами в Константинополе запрещена. Падишах сам способен позаботиттся о своих подданных, если же кому непременно хочется раздавать беднякам деньги, он может делать это в своей стране. Табак был предложен бесплатно, чему есть множество свидетелей, следовательно, монета не может считаться платой. Зачем же тогда господин её бросил? Это милостыня. Штраф за нарушение правила составляет…

Ржевуский понял, что его дурят, и, чтобы припугнуть, представился официально.

Турок обрадовался. Это меняет дело, сообщил он графу, и в худшую сторону. Раздача милостыни послами иностранных государей не просто запрещена, но запрещена категорически. К своему огромному сожалению, он вынужден задержать господина и препроводить его в одно место, где тот сможет дать любые объяснения его начальству.

Возражения и указания на дипломатический иммунитет не оказали на турка ни малейшего впечатления.

Помятуя, что он есть персона представляющая государя, пан Ржевуский не мог допустить собственного задержания и оказал сопротивление, сразу переросшее в безобразную драку. Полковник отличался недюжинной силой, расшвыряв первых схвативших его стражей османского правопорядка, граф обнажил саблю и пообещал зарубить любого кто посмеет покушаться на его особу.

Турок сперва опешил, но кровь взыграла и в нем. Граф успел нанести несколько ранений стражникам, прежде чем те смяли его сиятельство числом. Неизвестно чем бы кончилось дело, но подоспела помощь в лице двух или трех европейских дворян, оказавшихся неподалёку. Они отбили изрядно помятого полковника у стражей и потребовали объяснений. С противоположной стороны кто-то бросил клич, что неверные избивают невинных мусульман, что разом превратилось в жаждавшую мести и крови толпу из тех же торговцев. Полетели камни, и, удивительное дело, где-то поодаль что-то загорелось, ибо что за потасовка без огня? Полетели камни, европейцам, число которых тоже выросло уже за десяток, пришлось отступить и барикадироваться чем только можно.

Когда Ржевуский появился в посольстве, вид его вызвал к жизни немую сцену достойную Гоголя.

— Что я говорил? — закатил глаза к ярко-синему небу Степан.

— Что с вами, граф?! — воскликнули одновременно Пушкин и Безобразов.

Граф доложил его превосходительству, что он исполнил поручение (в наилучшем виде), после чего заметил какие-то беспорядки проходя мимо Базара, на котором произошло определённое взимонепонимание между торговцами.

— Но как пострадали вы? Вам нужен врач, Адам Адамович!

Ржевуский отвечал в том духе, что пострадал случайно, нечаяно оказавшись близко к эпицентру событий, но покинул его так скоро, насколько мог. Надо признать — увидев, что дело дрянь, но чести его императора ничего не грозит, граф улизнул с места побоища почти незаметно.

Пушкин покачал головой и приказал удвоить караул у ворот, а то мало ли что там произойдёт в городе. Чем может обернуться погром, если до такого дойдет, он теперь представлял себе очень хорошо.

Погрома не случилось, власти смогли относительно быстро подавить беспорядок, хотя ночь прошла неспокойно, но на утро в ворота посольства постучался сам Великий визирь.

Глава 16

Степан. POV

— Всё дурака валяете, ваше сиятельство? — поинтересовался Безобразов, глядя на мои глубокомысленные вырезания государств с карты Европы.

— Его сиятельство не дурака валяет, его сиятельство сосредотачивается. — ответил я неисправимому гусару. Кстати, в где сейчас бывший лицеист Горчаков? В Вене сидит, если не ошибаюсь. Уму-разуму у Меттерниха набирается. Жаль, парень толковый, но таких учителей — за…хвост, да в музей.

— Сосредотачиваетесь? Признаюсь, немного пугает. Что-то задумали?

— Нет, Пётр Романович, скорее обдумываю, чем задумываю. Прокручиваю в голове всё чему был свидетелем в последний год. Что со мной было, с другими, да вообще со всеми.

— Любопытно. И каков ваш подход — философский или материальный?

— И то и другое, Пётр Романович. То и другое.

— Не поделитесь соображениями, ваше сиятельство?

— А вам, Пётр Романович, зачем?

— Не вы один скучаете. Что-то грядёт, я чувствую. Но пока — скука. Полуденный зной в предверии грозы. Вы так не считаете?

— Считать так — дело немудреное. Войска стоят уже у придунайских княжеств. Не для красоты, наверное.

— Не соглашусь. Войскам полезно прогуляться, это они на квартирах без дела стоят, хоть какая-то польза. Англичане воду мутят, как обычно. Вот государь и мыслит охладить, только и всего.

— Мне бы вашу уверенность.

— А с кем здесь воевать? — зевнул Безобразов. — С султаном у нас мир и союз. С Австрияками? Ещё больший абсурд. Прочие далеко. Хотя, мы можем подойти поближе.

— Что вы имеете в виду, Пётр Романович?

— Так все понятно. — гусар посмотрел с удивлением как могут быть непонятны настолько простые вещи. Можно записать себе в плюс. — Англичане выбили для себя преференции. Государь тоже хочет. Но даже дай их падишах, ерунда выйдет. Вспомните, на чем основан был последний мирный договор?

— Напомните, Пётр Романович.

— На военной помощи. Император помог султану, выручил. И ещё раз поможет, если понадобится. А может и попросить, чтобы понадобилось? Понимаете?

— Теперь понимаю. Продолжить конфликт?

— Да. Можно помочь султану надавать по шее египтянам.

— Хм.

— Не удивлюсь совершенно, граф.

— Турки и наши на одной стороне в баталии?

— Бывало и такое.

С Петром наши отношения за последнее время наладились. Иллюзий я не питал, он только приспособился, не более. Осознал, что выведение меня на чистую воду — задача сложнее, чем казалось. Отступил, закурил трубочку и копил информацию. Знал бы гусар, что самого меня тревожат вопросы сходные. Кто я здесь и для чего? Ответов не было, так что и мне пришлось задуматься.

Жаловаться не приходилось, да и не люблю я это дело. Многое удавалось. Только что толку? Часто приходила на ум фраза, что человек получает то, что желает, но не так как себе представляет, отчего злится и раздражается. Я не злился, но что делать — не понимал.

Сравнение с бабочкой Брэдбери менялось на сравнение с камешком брошенным в воду. Вот он плюхнулся, привнес возмущение, нарушил гладь поверхности. А дальше что? Углубился в воду, а она за ним взяла и затянулась. Прошло несколько кругов, на том всё и успокоилось. Вновь тишь да гладь?

Человек — существо социальное, мусолил я в сотый раз эту тему, проживает в коллективе, социуме. Это и есть вода. Попадает нечто нестандартное, из другого мира, думает как всё скорректирует, если не изменит, а в итоге социум встраивает его в себя. Или уничтожает. Я пока что жив, значит не отторгли. Изучили, взвесили, поставили в общий ряд. Разве не так? Разве все мои «успехи» не обусловлены главным образом тем, что мне подыскали место? Нет, никаких тайных собраний людей в масках, а само собой? Вот он я, Степан сын Афанасиевич, крестьянин крепостной повинности у словного рода Пушкиных, года не прошло — дворянство и помощник представителя все того же рода. Так изменилось что-то или нет? Стоит ли переоценивать всё это? Любой крестьянин освоивший грамоту и способный её применить уже получал место отличное от неграмотных. А если он в торговле ловок — тем более. Тогда забудь о сохе, торгуй. Ремеслу выучился — им занимайся, нечего тебе за волами ходить. Богач — может выкупиться (если зависимый) и записаться в купцы, а это уже иное сословие. И в нем немало таких. Дворянство получить — редкость, но и такое бывало без всяких внешних бонусов от «попаданчества». Через армию ту же, выслуживались в офицеры и вот оно. Не дворянство даёт чин, но чин даёт дворянство. Мой случай исключительный, признаю, но не абсолютно исключительный. Бывало и такое, бывало, от Петра Великого уж точно. Те же Демидовы и ещё с десяток-другой всем известных фамилий. Без каких-либо «плюшек» пробивались мужики. Без плюшек извне, следует уточнить. Главное здесь, чтобы люди более высоких страт заметили, что есть вот некий Лука Иваныч, как-то не подходит он для роли овец пасти, но для роли с иностранцами торговать в Амстердаме и Лондоне — очень даже. Гладь, и вот Лукьян Иванович купец первогильдейский, с медалью, человек уважаемый, пузо на сажень вперёд. Сам-то он считает, что лично всего добился, и это правда. Но не вся. Ещё его социум аккуратно поставил на подходящее место, вот этого Лука не понимает обыкновенно. Поймёт когда заиграется, в безграничность свою поверит. Тогда изумится кандалам на руках, с чего это вдруг такое? Подумаешь, сапог с подошвой из картона в войско поставил, за это кандалы? Мзды мало дал, решит Иваныч, и будет снова прав и снова не во всём.

Аналогично и со мной, только хуже. Место мне определили, даже с перебором. Значит — ожидается соответствие и польза для общества. Общества образца первой половины 19 века. Что там при этом я себе воображаю — мало кому интересно. Что же это за общество? Чего хочет и к чему стремится? Обоющенно — быть лучше других, а если конкретнее? Тут я сразу упирался в очевиднейшие факты, что общество исключительно дворянское, и что верхушка этого дворянства совсем не горит желанием делиться своим положением. Рассуждения как все нехорошо и как хорошо в некоторых других странах, при более пристальном изучении, все оказываются желанием упрочить собственное положение за счёт ослабления кого-то ещё. Отмена крепостного права должна была подорвать возможности и влияние императорской фамилии, усилив положение крупнейших землевладельцев. Как? Очень просто — через обвальное разорение мелких помещиков, и так без соли щи хлебавших. Поскольку в среде дворянской бедноты наиболее выпукло проявлялась негуманность, чтобы не сказать дикость крепостной зависимости, то выглядела мысль весьма благородно.

Моё послезнание одной рукой давало бонусы к пониманию раскладов, а другой рукой давило вопросами, ответов на которые найти не представлялось возможным без сознательного сужения взглядов на будущее. Ради кого стараться? Какого варианта будущего?

Послышался звон сабель и смех. Ржевуский от безделья взялся учить казаков «правильному фехтованию», к большому удовольствию последних. Пан полковник ругался и требовал от них иначе держать саблю, иначе ставить ноги, иначе рубить. Казаки старались. Потешаясь над поляком, они просили снова и снова показать им, неразумным, как нужно всё делать, дабы «голову не стерять». Благодарили за науку. Безобразов вздыхал, глядя на эти экзерсисы, но мне казалось, что раз и полковник и казаки довольны, то почему нет? Нашли взаимное развлечение, обе стороны считают друг друга простофилями, всем хорошо.

Чем моё положение отличалось от положения пана полковника? Те же детские игры. Сперва всё представлялось проще. Есть некто Пушкин, чья жизнь оборвалась трагично и преждевременно (так писали в школьном учебнике и более серьезных трудах), что, вероятно, неправильно. От чего так вышло? Был ряд причин и совпадений. Хорошо — проведено вмешательство и изменение. В этой реальности повторение той ситуации невозможно. И что с того? Зато возможна любая другая, по итогам которой тот же Пушкин запросто не доживёт даже до 1837 года, без всяких Дантесов.

При более широком взгляде, то есть на страну целиком, выходило очень похоже. С чего мне знать, что изменение будущего непременно сыграет в плюс, но не умножит минус?

— Так всё-таки, о чем задумались, ваше сиятельство? — допытывал Пётр Романович.

— О том, что мне стоит поменьше философствовать.

— Разве вы философствуете?

— Увы.

— Да, это опасное занятие, граф. Помню как был у нас в полку, тогда я еще в егерях служил, философ. Все понять стремился как пуля свою жертву выбирает. Раз попала — стало быть, человек невезуч. В счастливого не попадёт, а попадёт если, то не насмерть. Тогда ордена, чины, слава и почёт. Но вот какая штука, Степан, смущало его то, что человек бывает сперва везуч, очень везуч, а потом невезуч. Десять, двадцать боёв — пара царапин и вся грудь в крестах. Баловень фортуны, ясное дело. А в двадцать первый раз — голова с плеч. Отчего так, что изменилось? Почему удача отвернулась от своего любимца? Главное — как вовремя сообразить, что пора поберечься?

— Он смог найти ответ на свой вопрос, Пётр?

— Конечно. Долго он думал, но решил наконец, что сие следует проверять женщинами.

— В этом есть логика, согласитесь, ведь Фортуна женского пола божество.

— Именно так. Вот он и волочился за каждой юбкой. Удачу пытал. Считал, что пока везёт с дамами, значит она на его стороне. Оттого шёл в бой совершенно уверенный, что ничего не случится.

— Интересно. Догадываюсь, что жизнь опровергла стройность подобной логики?

— Как посмотреть. В один прекрасный день он обнаружил некое неудобство, оказавшееся дурной болезнью. Представляете?

— Да уж, Пётр Романович, это очевидное доказательство ветрености Фортуны.

— Он решил совершенно также и застрелился. Жалко. Весёлый был человек. По счастью, в тот же день случилась стычка с французами, его вписали в списки погибших в бою, хотя наш полковой батюшка протестовал.

— Какой вывод вы сделали из этой поучительной истории, Пётр Романович? — спросил я, отсмеявшись.

— Не нужно много философствовать, ваше сиятельство. Только и всего.

— Гм. Вы сторонник упрощения взглядов на жизнь?

— Всё хорошо в меру. Не забей он себе голову нелепыми рассуждениями, не пришлось бы лгать о его кончине. Может, он бы погиб в том бою на самом деле? Кто знает.

— Но разве рассуждения, что кажутся порою пространными, не помогают дополнить бытие неким смыслом, даже выдуманным, тем самым служа десертом к общему блюду?

— Мера, Степан Юльевич, мера, — повторил Безобразов, — как десерт хорошо. Но он не может и не должен заменять собой самое блюдо, вы не находите? Вы сами начали с того, что нужно поменьше философии, я лишь согласился.

Пришлось признать правоту гусара.

— Вот, полюбуйтесь, — зевнул Пётр, — на что это похоже?

— О чем вы?

— О топоте. Его высокопревосходительство бегут-с. А ему неположено.

— Вот вы где! — воскликнул Пушкин, выбежав к нам во внутренний дворик. — Пётр Романович, тут такое дело… Степан, зачем ты изрезал карту?

— Скучно, Александр Сергеевич.

— О, чувствую, — поморщился поэт подходя ближе, — опять пил это болгарское пойло?

— Оно помогает мне думать.

— Охотно верю. Но сейчас нужно быть трезвыми. Жду вас у себя через час.

* * *

Через час, по мнению Пушкина, означало явиться сразу, если вы не горите желанием довести его до кипения.

— Вы получили пренеприятнейшее известие, Александр Сергеевич? — спросил я едва усевшись.

— Получил. Но вы должны пообещать, господа, что всё сказанное здесь и сейчас не покинет стен кабинета. До поры. Его величество султан умирает.

Оглядев нас, поэт нахмурился отсутствию видимой реакции на столь потрясающее известие. Интересно, чего он ожидал? Безобразов спокойно принял к сведению, я размышлял о том, что все мы умираем каждый день понемногу, а пан Ржевуский преданно пучил глаза. После его приключений, когда пришлось давать взятки направо и налево (как оказалось — зря, всё дело спустили на тормозах сами турки, назначив виновниками беспорядков каких-то греческих торговцев оливками), полковник не пересекал границ посольства. Так распорядился «генерал», и новое приказание пан исполнял с привычной ответственностью.

— Султан умирает! — повторил Пушкин.

— Вам это известно совершенно точно?

— Да, Пётр Романович. Известие от… лица сведущего.

— Каковы наши действия после выражения соболезнований, Александр Сергеевич?

— Да не знаю я! — Пушкин охватил голову руками.

— Султан умер, да здравствует султан. Да живёт он вечно, то есть, так правильнее. Что с того? Человек смертен. Кто там наследует? — поддержал я как мог беседу.

— В том и дело, Степан. Наследник совсем мальчишка. Значит править будет не он.

— Логично. Негоже дитяте мужам указывать. А кто станет регентом? Вообще, как всё устроено у турок для таких случаях?

— Будет драка за власть, это коню понятно. — неодобрительно заметил Безобразов. — Формально правит мальчик, а на деле… Ваш источник не указал своих главных конкурентов?

— Указал, это… Пётр Романович!! — возмутился наш начальник.

— Я ничего не говорил и никого не называл, прошу отметить. Но, согласитесь, догадаться кто ваш источник не так сложно. Даже его сиятельство сообразит.

— И-го-го.

— Степан!

— Я только подтвердил столь лестную характеристику, Александр Сергеевич. Так что вам сказал визирь? Кого эта жадная бездонная бочка видит своим конкурентом?

— Хозрев-пашу.

— Мои соболезнования визирю. Плакать, впрочем, не стану. Не взыщите.

— Вы думаете, Пётр Романович?

— Уверен. Слово против сабли. Визирь обречён. У Хозрева в руках и войско и флот. Везде его люди.

— У визиря казна. То есть у султана, но мальчик не сможет противостоять такому человеку и будет опутан как муха паутиной.

— «Всё возьму», — сказал булат, — как написал один стихотворец. Что толку от денег когда у шеи ятаган?

— Вы сегодня олицетворяете собою любезность, граф, — решил уязвить меня Пушкин таким обращением, — но правда в твоих словах есть. Визирь боится, очень боится. Однако, дал понять, что сдаваться не думает.

— Ещё бы. Кто ему позволит. И что же, этот образцовый государственный муж наверняка посетил не только вас, Александр Сергеевич? Сколько посольств он обошёл, интересно. Чего он хочет от нас, от презренных гяуров?

— Помощи.

— Каким образом?

— Денег. — Пушкин улыбнулся.

— Что⁇! — не сдержал я праведного возмущения, едва не свалившись со стула от неловкости. — Этот боров хочет денег? А рожа не треснет?!

— Степан!

— Ваше сиятельство!

— Простите, господа, и не кричите. Поймите моё негодование. Жизнь висит на нитке, а… безнадежный человек. Моё предложение — денег не давать, нехай останется без головы.

— Тут дело непростое, Степан.

— Ничего сложного, когда умеючи. Хотя шея толстая, согласен.

— Я о другом. Хозрев-паша имеет связи с англичанами, и довольно плотные. Успех капудан-паши повернёт всю политику Порты в крайне дурную для нас сторону.

— Гм.

— Более того, в его союниках министр иностранных дел. Тот вовсе открыто выступает за союз с Англией.

— Если так, то и деньги не помогут. — резонно заметил Безобразов. — Когда им надо, островитяне выложат любые суммы. Кстати, на что визирю деньги?

— Не ему, я не так выразился. На дары. Визирь умен, он нашёл слабое место нового султана.

— Мать? — отозвался проницательный Безобразов.

— Верно. Валиде-султан его последняя надежда. Он хочет, чтобы дары ей (и молодому падишаху, разумеется) были роскошны. От имени великой державы, России. Таким образом, он надеется представить всё как личную заслугу. Опуская подробности, визирь обещает подать себя как верного сторонника нашей партии. Русской.

Я зажал себе ладонями рот во избежание комментариев. Поэт такой поэт. Русская партия в Оттоманской Порте, во главе с Великим визирем. А потом эти люди говорят, что у меня богатое воображение.

— Кстати, я недопонял, Александр Сергеевич. Султан ведь ещё жив? Который умирает?

— Пока да.

— Тогда всё это несерьёзно. Умирать человек может годами. Иногда десятилетиями. Напишите государю, пока есть время.

— Граф прав, — поддержал Безобразов, — напишите. Так мол и так.

При упоминании нашего государя, пан полковник принял вид столь мужественный, что Пушкин закашлялся.

— Само собою. Но нам следует быть готовыми. Потому, Степан сын Юльевич, тебе важное поручение.

— Какое?

Пушкин поднялся, подошёл ко мне и прошептал его на ухо.

— Я?!

— Ну а кто ещё? — посмотрел поэт ласково.

Глава 17

О смене власти в Османской империи

Уход султана в лучший мир ожидался всеми заинтересованными сторонами, но, как в таких случаях бывает, все равно вызвал эффект неожиданности.

Махмуд умирал тяжело, мучительно, как большинство чахоточных больных.

— Рано, слишком рано! — были последние слова, после которых султан наконец испустил дух.

Суета, сдеживаемая уважением к смерти, началась почти в то же мгновенье. Склоненные в знак трагичности головы приподнялись и придворные посмотрели в глаза друг друга.

— Да поможет мне Аллах, — прошептал визирь увидев приговор себе в глазах капудан-паши, — да убережет он меня от клыков этого бешеного волка. Хозрев-паша словно прочёл мысли визиря и оскалился, демонстрируя зубы способные грызть грецкие орехи.

— Мои дети нужны мне здесь и сейчас, — бросил паша адьютанту, — настало моё время.

Адьютант склонился в нижайшем поклоне и ответствовал, что дети собираются и большая часть уже готова к действиям по указанию отца и господина.

Надо отметить, что детей у капудан-паши имелось более сотни. Принимая самое деятельное участие в разгроме корпуса янычар, Хозрев одновременно растил для себя собственную гвардию. Свыше сотни мальчиков из сирот были усыновлены пашой. Происхождение роли не играло, лишь бы малец казался боек да смышлен. Все они делали карьеру, или, лучше сказать, Хозрев делал им карьеру. Рос он сам, росли его «потомки». Командиры новой армии и флота, помощники губернаторов, дипломаты и секретари — все они занимали нужные места, опутывая сетью управление империи. Проживи султан ещё десяток лет и положение «отца семейства» оказалось бы защищенным со всех сторон, но и сейчас было весьма устойчиво.

Визирь паниковал, отчаянно ища пути выхода, но убежденный в своей силе капудан-паша игнорировал попытки договориться.

— К чему мне этот вороватый пёс? — смеялся Хозрев. — Ядовитый гриб в саду халифа? Нет, господина окружать должны только верные и преданные люди. Такие как я.

Тем временем, официальные церемонии никто не отменял, и наложившийся по времени конфликт высших сановников государства добавил в них определённый колорит.

Махмуд давно выбрал место своего погребения, к строительству мавзолея всё было подготовлено, и для его начала требовалось только указание нового султана.

Великий Совет трижды собирался для утверждения основных задач и разрешения текущих вопросов.

Визирь докладывал, что всё идёт как нельзя лучше. Тело усопшего Махмуда было омыто, одето и подготовлено к захоронению. Затем была пышная скорбная церемония с доставкой покойного к выбранному месту захоронения, все нужные молитвы прочтены и милость беднякам оказана.

— По наследию великого Сулеймана, руки падишаха были показаны всем желающим, — говорил Рауф, — каждый мог видеть, что господин отправился к Аллаху с пустыми руками, как всякий смертный.

— Это достойный пример для его слуг, жаль, что не все они задумываются о вечном вовремя. — Насмешливо прокомментировал Хозрев эти слова, от чего вздрогнул не только Великий визирь. Паша дерзил немыслимо, и это, конечно, сходило с рук.

— В старые добрые времена за подобное лишались головы в тот же час, — жаловался визирь министру иностранных дел, задумчиво пьющему кофе, — а сейчас? Как можно приструнить того, у кого тридцать генералов детей?

— Да, наш славный капудан ведёт себя странно, уважаемый Рауф. Признаюсь, я всё больше разделяю ваши опасения.

— Более того, верный человек сообщает, что у Хозрева есть списки врагов, — шептал визирь, обрадованный поддержкой, — и в этих списках не только я, но много, очень много уважаемых людей.

Министр остро посмотрел на визиря. Рауфу он не верил ни единому слову, но в данном случае и до него доходила подобная информация.

— Наш дорогой Хозрев-паша не помнит добра. Даже среди его детей не все довольны своим господином. — ещё тише, на грани слышимости прошептал Рауф.

— Говоря откровенно, — столь же тихо ответил министр, — их можно понять. Мало кому понравятся постоянные напоминания о том как его купили на рынке рабов.

— Тем более, что сам он бывший раб.

Хозрев-паша считал, что власть у него в руках, но он решительно недооценил визиря, совершив тем самым типичную ошибку воина. Питая глубокое презрение к закулисным играм (что не мешало устраивать их самому), Хозрев не мог отнестись по-настоящему серьёзно к противнику не способному одолеть его физически в честной схватке. Да, он сознавал, что Рауф будет сопротивляться, но сама мысль о том вызывала смех.

— Крыса загнанная в угол может броситься на кошку, — рассуждал он в кругу приближенных, — но чем она способна навредить льву? Он даже не заметит её трепыхание под своей лапой.

Тем временем, «крыса» развила бурную деятельность в тех самых «играх», добиваясь создания коллективного сопротивления притязаниям Хозрева. К сожалению и огорчению визиря, дело шло недостаточно споро, и Рауф задумал ускорить его, пользуясь общей ситуацией.

Решение о выборе преемника Великий Совет решил единогласно, утвердив пожелание умершего султана. Абдул-Меджид всех устраивал.

— Чему радуется этот пёс? — хмурился Хозрев. — Неужели разум его помутился настолько, что он мечтает сохранить положение при новом падишахе? Не бывать тому.

При всей внешней браваде, паша тревожился. Ему доносили о постоянных сношениях визиря с высшими представителями религиозной ветви власти. Одно из донесений попало в цель.

— Как?! — вскричал он приходя в бешенство. — Этот сын блудницы хочет вернуть время вспять?!

— Визирь в полном отчаянии, господин. Он тонет, а утопающий хватается за что угодно.

— Испортить всё, что было сделано? Никогда. Клянусь Аллахом, я лично отрублю голову этой жирной туше свиньи.

Визирь вел сложную игру, стратегически твёрдо расчитанную, тактически основанную на интуиции. Хозрев не знал, что все получаемые им доносы о попытках Рауфа найти опору в самой реакционной части власти, то есть в среде духовенства, инспирированы самим визирем. Одновременно с этим Рауф стремился донести до европейцев (через министра и свои личные связи с иностранными посольствами), что Хозрев метит в диктаторы при юном падишахе, где будет править со всем пылом и непредсказуемостью тирана. Что именно Хозрев собирается свернуть всякие преобразования и возвернуть Блистательную Порту на путь невежества средневековья, что неизбежно скажется на положении европейских торговцев. Таким образом, понимая, что удержать Хозрев-пашу от захвата власти сейчас невозможно, мудрый Рауф ещё до осуществления подобного начал готовить почву для будущего переворота.

Проще всего договориться оказалось с матерью Абдул-Меджида. Ставшая Валиде-султан, прекрасная Безмиалем прошла сложный путь и готова была растерзать любого кто осмелится оспорить её влияние на сына. Угроза со стороны Хозрев-паши была ею взвешена, оценена и признана наиглавнейшей.

По совету визиря, Валиде при встрече с сыном попросила того оставить Рауфа на занимаемой должности.

— Хозрев взбесится, моя госпожа, будьте уверены, — кланялся визирь перед занавеской скрывающей валиде-султан, — а в гневе наделает ошибок. Ему передадут ваши слова сегодня.

— Не боитесь, что он просто убьёт вас, уважаемый Рауф-паша?

— Это самая опасная часть моего замысла, госпожа, — признал визирь, — но у меня нет выбора исключающего подобный риск. Если мне суждено погибнуть, то я умру с мыслью, что смерть моя принесёт вред этому человеку.

— Она не останется неотмщенной, паша, но будем надеяться на лучшее.

— Всю свою жизнь я верю в лучшее, моя госпожа. Осмелюсь сказать вам, что вы можете помочь мне сохранить голову, будь на то ваша милость и воля Всевышнего.

— Каким образом?

Снова против дел стоят немногое, однако Рауф с помощью слов стремился развернуть деяния врага своего против него самого. Вскоре он убедился, что брошенные им зерна проросли.

Настало время церемонии джолюса, аналоге коронации европейских монархов. Попросту — присяге на верность.

Трон вынесли к Воротам Счастья дворца Топканы, где собрались все важные сановники государства в роскошных одеяниях.

Султан вышел как полагалось, сопровождаемый по правую руку главой чёрных евнухов, а по левую руку главой белых евнухов. Первые занимали место выше вторых, поскольку у белых евнухов признавалось наличие души, отчего им запрещалось несли службу внутри гарема.

Абдул-Меджид был очень бледен, но с помощью подсказок вполне справлялся с обязанностями. Накиб аль-ашраф, ответственный за ведение родословной потомков Пророка прочёл молитву и церемония началась.

К трону подошел Великий визирь. Рауф опустился на колени, целуя край одежды нового халифа. Внезапно Хозрев-паша выступил вперёд и оттолкнул визиря. Тот завалился оземь. Присутствующие оцепенели от потрясения. Хозрев спокойно наклонился к визирю и вырвал у того из рук государственную печать.

— Мой господин, — повернулся возмутитель спокойствия к Абдул-Меджиду, — эта печать не должна оскверняться руками такого шелудивого пса как этот сын шакала. Ваш отец и мой повелитель успел, перед тем как Аллах призвал его, разоблачить негодяя. Рауф — изменник и предатель. Он созвал нас, верных своих слуг, в чьей преданности господин не сомневался и рассказал всё. Это существо, — он пнул носком сапога визиря, — только притворяется человеком. На самом деле это злой дух. Наверняка он и навёл злую болезнь на повелителя, чтобы скрыть свои грязные дела, когда понял, что разоблачен. Падишах завещал нам уберечь своего наследника от чёрных слов шайтана, да пожрет проказа глаза его. Клянусь Аллахом, что говорю правду и поразит меня гнев его на месте, если я лгу.

Вперёд выступило десять человек, особо надёжных «сыновей» и протеже Хозрев-паши. Все они дружно подтвердили сказанное.

* * *

— Дальше, дальше! Что дальше? — в нетерпении подгонял Пушкин рассказчика.

— Что — дальше? Понятно, что. Аллах не поразил пашу, что было явлено доказательством верности слов. Султан назначил визирем этого наглого Хозрева. Куда ему было деваться? А визиря приговорил к смерти.

— Визирь мёртв? Этого ещё нехватало.

— Я не сказал, что визирь мёртв, я сказал, что визирь был приговорён к смерти.

— Так он жив?!

— Ещё бы. Только очень устал, Александр Сергеевич. В его возрасте пытаться бегать быстрее лошади — не лучшее занятие.

— О, Господи! Ты можешь рассказывать нормально и не заставлять тащить слова будто клещами?

— Говорю как умею, — возразил Степан, — и я не знаю турецкого. Потому дословно перевести не могу, не взыщите. Приходится додумывать. Откуда мне знать чего паша высказывал? Стоял, руками размахивал, к небу их воздевал, даже плюнул на нашего визиря. У мусульман это страшное оскорбление. ³Я передаю как приблизительно могло быть. Сами виноваты.

— В чем?

— А кто меня в евнухи определил? Девятнадцатый век на дворе, и такое зверство. Нехорошо, Александр Сергеевич. Негуманно.

— Ну извини. Нужен был европеец. Визирь настойчиво просил, я трижды объяснял. — сердито сломал Пушкин карандаш.

Степан подарил поэту взгляд, означавший «ну и что мне с вами делать?» Сам он чувствовал себя вполне довольным приключением, главным образом тем, что стал лучше понимать некоторые моменты.

Шпионаж со стороны европейских держав стоял на трех слонах, как и положено на Востоке. Первый слон — торговцы и замаскированные под них разведчики. Второй — личные связи на основе искренней любви османских чиновников к деньгам. Почти любой паша или визирь не находили в себе сил отказаться от подношения, выбалтывая какие угодно секреты. К сожалению, подношений им хотелось как можно чаще, а достойные секреты имелись в наличии не всегда. Тогда паша мог выдумать что-нибудь подходящее для своего европейского друга. Дурного не видели ни в факте обмана, ни в факте выбалтывания. Разве плохо делать хорошему человеку приятно, когда ему так хочется? Если тот вдруг недоволен и обвиняет во лжи, то и здесь нет греха. Обман неверного — богоугодно. Что касается действительных секретов, то на всё воля Аллаха. Чем могут повлиять гяуры на неё? Ничем.

Степан всё это понял быстро, но о существовании третьего слона узнал только в связи с последними событиями. Казалось невероятным, он не сразу даже поверил, но фактам противиться не смог. Третьим слоном шпионажа являлся гарем султана.

— Наши позиции в нем наиболее сильны, — улыбался Пушкин виду серьёзно удивленного графа, — и не смотри так. Когда меня Апполинарий Петрович просветил, я тоже пребывал…в чувстве мистификации. Как же так — гарем, самое охраняемое место империи, дом падишаха. Его личная территория, где три кольца охраны и все следят друг за другом. Не может такого быть. Ан нет — может, и если дать себе труд задуматься, то можно догадаться о причинах.

Степан дураком не был, потому сообразил быстро.

— Рабы?

— Да. Очень просто, не правда ли? Рабы. Они там все рабы. И жены и наложницы и служанки и евнухи и даже часть стражи. Самая близкая к охраняемым. Но откуда в гареме рабы? Как они там оказываются?

— Вот оно что… — протянул Степан.

— И часть их из России. То есть знает язык, даже попав туда в детстве. И это может быть как евнух, знающий весьма и весьма немало, как и султанша.

— И…

— И так вышло, друг мой, что любимая жена повелителя и мать наследника, того мальчугана, что вскоре будет опрясан мечом Османа, не чужда звукам речи имеющей распространение к северу отсюда.

— Она русская?

— Нет, насколько я понял. Но язык ей известен не понаслышке.

— То есть мои песнопения… — Степан покраснел.

— Оказались вполне понятными для части публики. Но не в тебе как таковом дело. Здесь политика.

Степан мысленно улыбнулся. Пушкин в Константинополе вдруг вообразил себя прирождённым политиком.

— Так вот, — продолжил граф рассказ, — затем молодой султан приказал принести чашу с красным щербетом. Наш визирь как увидел — так разом лишился чувств. Превосходный актёр, Александр Сергеевич. Превосходный. Интересно, а толмачу он доверяет, или тот уже кормит рыб?

— С чего ты взял?

— Так, просто подумалось. Если мудрый визирь категорически настаивал на участии гяура, раз доверия полного нет никому, то с чего вдруг доверять толмачу? Перевёл что надо — и в воду. Наверное так.

— Это не наше дело, Степан.

— Очень даже наше, Александр Сергеевич, — возразил граф, — визирь солгал. Так учит мудрая наука логики. Судите сами.

— Ну-ну.

— Вот вам и «ну-ну». Чтобы провести меня как «евнуха» через гарем, нужно было прямое участие этой новой Валиде. Её помощь визирю, у которого голова на нитке болтается. Он таким образом связал нас с султаншей, вот о чём вы должны поразмыслить. Как так — верных людей нет? Красивая сказка. Люди подобные Рауф-паше используют всех и каждого, а в верность не верят в принципе. Нам он рассказал одно, дескать турки все обманщики и не могу доверить никому, нужен честный свидетель, помогите. В ваших интересах знать как все произошло и доложить правду государю императору. Вы и рады стараться. Как же — такое дело. Проникнуть в сердце империи. Всех обскакать. Хехе. А ей рассказал что-нибудь другое, например, что не хочет подставлять её людей или ещё чего. Мало ли. Такой человек других перекусывает как печенье. Вы правы в том, что непременно политика здесь тоже в наличии. Чего он добивается? Создания при дворе русской партии во главе с Валиде-султан? Может да, может нет. Хозрев-паша, как понимаю, к англичанам тяготеет? Тогда логично, поддержат его островитяне — всё, конец. У того войско и заграница поможет. Против лома нет приёма, если нет другого лома, как говорили в моем детстве. Визирь хочет создать этот второй лом? Думайте, господин поэт, думайте. На то вы здесь наиглавнейший дипломат.

Пушкин действительно задумался. Как ни крути, но просьба визиря, на которую он поддался, была слишком необычная и опасная.

— Тут ваши похождения в порту ещё добавили, — заметил Александр, — визирь дал понять, что дело известно ему от и до. Якобы, с наличием доказательств. А это чревато, сам понимаешь.

— Чем? Войной с Англией? Хотелось бы посмотреть как акула будет с медведем бороться.

— Ладно, я подумаю ещё. Заканчивай уже, что с визирем?

— Сидит у себя дома, вероятно.

— Ничего не понимаю. Султан отменил казнь?

— Нет. Дело в том, Александр Сергеевич, что моё недоверие к благородному визирю основано не только на домыслах праздного человека. Он вас обманул. Сказал, что моё участие будет ограничено присутствием наблюдателя. А мне было поручено его казнить.

— Как?! Ты шутишь?!

— Если бы. И ставлю свою голову, что это было подстроено самим визирем через султаншу. Уверен. Оказалось, у них есть обычай. Если визирь приговорён к смерти, то ему могут позволить побороться за жизнь. Добежать до ворот ведущих к рыбному рынку.

— Это сейчас ты серьёзно?

— Конечно, Александр Сергеевич. Куда серьёзнее. Но не просто так, а наперегонки. За ним бежит палач, в данном случае ваш покорный слуга. Догонит — смерть. Не догонит — жизнь. Или как султан решит, но мне сдаётся, что в этом случае решение будет жизнь.

— И… ты бежал? То есть вы бежали?

— Ещё как. Его молодое величество изволил указать на меня пальцем. Я ничего не понимал, разумеется. Смотрю только — этот Хозрев тяжело так смотрит. Недобро.

— Он тебя не узнал?

— Нет, я ведь евнух. Раб. Лицо было завязано до глаз, чтобы дыханием презренным не осквернять Повелителя Вселенной. Визирь указал знаком отойти в сторону. Сам расстелил коврик и стал молиться. Долго молился. Тогда мне все толмач и нашептал. Представляете? Так мол и так, придётся бежать наперегонки с господином. Вообще это садовникам поручается, но владыка востока самолично на меня перстом указал. Я, признаюсь, удивился. Даже не так. Слово производное от хрена более подходит. Толмач, кстати, свой брат русак. Когда-то был. Обещал зубья повыбить ежели догоню. А потом сдать, что я не евнух, а невесть кто. Для приведения в соответствие. Плюс скандалище похлеще смерти посланника. Опять войны и прочие всадники Апокалипсиса. Словом — все то, что я вам объяснить пытался, да вы не слушали.

— И ты…

— Бежал со всех ног, Александр Сергеевич! Так удивился, что спросить позабыл, вдруг там казнят любого, который вторым придет? А что, с турок станется. Вон какие у них конкурсы интересные. Вообразите картину: дворец Топканы, куча высших сановников, слуг, все такие красивые, важные. Султан на троне сидит, даром, что дитё ещё. И посреди этого Великий визирь бежит со всех ног, а за ним я, с шутками и прибаутками.

— Помилуй бог, если ты не шутишь… — Пушкин понял, что не в силах задушить смех.

— Какие шутки! — возмутился Степан. — Догоняю и под зад ему ногой. Визирь кувырком мордой в песок. Не жалуется, вскакивает и драпает пуще прежнего. Беги, говорю, дядя Мить.

— Какой ещё дядя?

— Да просто к слову пришлось. Догоняю и ещё раз — на. Это тебе дороговизна стульев для трудящихся, это бебе бес в ребро…всякий бред нёс. Никто не слышал, я тихонько. В итоге — не догнал. Шустрый визирь оказался.

— И теперь он…

— Сидит дома, как понял. Толмач так рад был. Три дня падишах думать будет. Но на сегодня — визирь выиграл жизнь. Занимательно, правда? Дураком смотрелся он, а в дураках оставил всех.

— Гм.

— В дураках, ваше высокопревосходительство, в дураках. Хозрев наверняка уже всё знает. Как минимум то, что Валиде в деле. Представьте — будь на моем месте настоящий евнух, тогда можно сомневаться. Всяко бывает. Но он узнает, непременно узнает, что был подлог. Зачем? Это однозначное указание, что Валиде-султан имела живое участие… подставил её визирь. А зачем тогда подлог — непонятно. Прознает, что «русский след», чего визирь и добивался, как вариант? Кажется, он не особенно высоко оценивает её умственные способности, кстати. Надо запомнить. И мы в дураках, ведь пойди хоть что-нибудь не так и последствия для нас (в любом смысле слова «нас») были бы плохи. Подставил даже юного султана, если подумать. И Хозрева обманул. Мало я ему по заднице напинал, мало. В целом — власть меняется, новый визирь. Но старый уцелел.

— Это все нужно хорошенько обдумать. Все хорошо, что хорошо кончается, как ты говоришь. Все-таки мы в курсе последних событий и можно писать в Петербург.

— Одна только просьба, Александр Сергеевич, — грустно произнёс граф, — вы там о моей роли не распространяйтесь особо. Ни сейчас, ни потом, когда вернёмся.

— О чем это ты?

— О вынужденном положении евнуха. Вы представляете… неудобно. Женщины.

— Ты плохо знаешь свет, Степан. Поверь мне, звание евнуха из гарема султана вызовет столь бурный интерес у дам, что сам будешь просить помалкивать об этой шутке.

— Да я ведь того и прошу, Александр Сергеевич!

Глава 18

Французский король

Мало кто из действующих правителей Европы подвергался столь многочисленным и незаслуженным насмешкам как Луи Филипп, король-буржуа, король-груша. Орлеанскому дому исторически не везло с подачей его представителей на суд широкой общественности. Луи достался образ человека немного на что годного. Конечно, это не отражало действительность. Его величество способен был на многое.

Карьера будущего короля началась во времена Великой Революции, под крылом демонической фигуры отца.

Луи Филипп Старший (он был вторым по счету имени, но для удобства назовём его так) сыграл по самой крупной ставке в истории Франции 18 века. Абсолютизм слабел, или, лучше сказать, надоедал всё больше. Достойных внешних вызовов не находилось, не считать же таковыми смешных немцев и надоедливых англичан? Некоторые неудачи политики указывали больше на нерациональное использование имевшихся средств, чем на слабость Франции, отчего идеи аристократического реванша проросли достаточно глубоко. Пример тех же англичан с их Славной Революцией казался весьма привлекателен (англичане сами удивлялись как часто на континенте приводили в пример это событие, порою в самых неожиданных странах). Могло ли не выйти у французов, когда во главе партии жаждущих свобод встал Филипп?

Герцог Орлеанский, первый принц крови, глава ложи Великого востока Франции, родственник короля и самый богатый человек в государстве (после короля), Луи всем своим видом и поведением наглядно демонстрировал желаемый образец «первого среди равных».

Дипломатия в те годы ещё цеплялась за традиции, одной из которых была опора на личные и родственные взаимоотношения. По замыслу старшей ветви Бурбонов, следовало породниться с австрийскими Габсбургами. Исторический пример обнадеживал — когда-то брак Луи Тринадцатого с Анной Австрийской, дочерью испанского короля (в жизни не бывшей в Австрии), принёс Бурбонам основания для получения мадридского престола, в конечном счёте добытого. Обдумав все хорошенько, в Париже и Вене согласились — надо заключать брак. Ещё лучше — браки, так надёжнее. Пересчитав имеющихся в наличии эрцгерцогов и эрцгерцогинь, стороны, ко взаимному удовольствию, решили, что четырнадцати браков будет достаточно.

Сказано — сделано. Первое бракосочетание прошло между наследником императрицы Марии-Терезии эрцгерцогом Иосифом и Марией-Изабеллой Бурбон-Пармской. Владения итальянских Бурбонов привлекали Вену больше всего остального. Затем брат Иосифа, Леопольд, повёл под венец дочь короля Марию-Луизу Испанскую. Третий сын, эрцгерцог Фердинанд Карл, женился на наследнице Модены герцогине Беатрисе Моденской-Эсте. Далее дело пошло с переменным успехом (с перестановкой мест слагаемых в случае болезней или смертей кого-либо из участников международной дипломатии), но главный брак, самый важный, между наследником французского трона и австрийской принцессой всё-таки состоялся. Мария Антония, сразу переиначенная французами в Антуанетту, приходилась дофину очаровательной четвероюродной бабушкой и пятиюродной сестрой, заодно троюродной сестрой собственной тёще и троюродной сестрой правящему на тот момент королю. Иными словами — кандидатуры лучше и не сыскать.

Версальский двор принял иноземку не без шероховатостей, сразу усугубленных свойствами пылкого характера невесты. Луи Филипп увидел в том шанс.

Двор Орлеанских герцогов, Пале-Рояль стал тем, чем должен был стать двор нового короля, искренне желавшего наладить отношения со всеми. Филипп открыл доступ для любой публики в свои прекрасные сады и парки, открыл театры, магазины и кафе, сам регулярно появляясь с руками полными денег, тут же раздаваемыми всем нуждающимся.

— Я приобщаю народ к высокой культуре! — объявил герцог недогадливому казначею, возражавшему против чрезмерных трат. — Иначе на что этим бедолагам посещать представления?

Парижанам всё это нравилось. Их приводила в восторг щедрость герцога, они обожали предлагаемые представления, в вольности своей небывалые. За посещение некоторых из них публике грозила тюрьма, а актёрам виселица, не будь Филипп столь благороден, что ни под каким видом не допускал полицию в свои владения. В конце-концов, как может жалкая полиция даже осмелиться подумать, чтобы почтительно войти в поместье самого Орлеанского?

Двор короля и королевы отдалялся от аристократии, тогда как двор Орлеанских сближался со всеми. Как скажет в будущем историк: «Пале-Рояль победил Версаль ещё до начала событий».

Перед началом революции, когда настало время действовать, оказалось, что в кругу ближайших друзей герцога (он называл друзьями всех поступивших к нему на службу, даже если символически) были такие интересные личности как Ла Файет, Шодерло де Лакло и Адриен Дюпор. Последний, яростный сторонник конституционной монархии по английскому образцу, создал «клуб тридцати», где собрал всех своих сторонников, настроенных весьма и весьма революционно во благо и процветание народа Франции, стонущего под ярмом проклятого абсолютизма. В число этих идейных революционеров входили уже вышеупомянутый маркиз де Ла Файет, молодой Талейран, ставший епископом, графы Ламет, Теодор и Александр, граф Мирабо, аббат Монтескью, ведущий род от Меровингов, маркиз де Сен-Фаржо, герцог Ларошфуко, герцог д’Эгийон, маркиз Кондорсе, Сийес, тогда викарий епископа Шартского, и пара представителей третьего сословия вроде банкира Клавьера, бывшего на службе даже не герцога, а графа Мирабо. Словом — сплошь угнетенные.

К удивлению многих, чтобы не сказать всех, Франция 1789 года оказалось совсем не Англией 1689 года. События понеслись вскачь и вскоре Орлеанский утратил над ними контроль. Он делал всё, что мог, то есть отказался от титула и фамилии, став Филиппом Эгалите (Равенство) и гражданином, одобрил Национальное Собрание и последовавшее за ним Учредительное, поддерживал одновременно сторонников конституционной монархии и якобинцев, голосовал за смертную казнь короля, но как-то неожиданно оказался на эшафоте сам. Луи Филипп Младший его подвёл.

Юноша следовал за отцом, так же отказался от титулов, взял ту же новую фамилию, поддерживал слом Старого Порядка и воевал за создание Нового, как любой самый обыкновенный среднестатистический гражданин в звании генерал-лейтенанта в девятнадцать лет.

Генерал Дюмурье, прожженый авантюрист и человек смелый до отчаянности, испытывал странное чувство симпатии к молодому человеку, и нет ничего удивительного в том, что в один прекрасный день среди флагманский туманов между ними состоялся следующий разговор:

— Что ты об этом думаешь, Филипп?

— Вам следует ехать в Париж и объясниться.

Дюмурье раскатисто захохотал.

— Мне там отрубят голову, только и всего. Зачем лишаться её столь глупо?

— Вас подозревают в измене, генерал, — пожал плечами Филипп, — только так вы можете оправдаться.

— Ах, молодой человек, не будь вы моим приятелем, я бы решил, что это совет врага. Объясниться! Перед кем? Перед сворой кровожадных каналий, которые просыпаются с мыслью кого бы пожрать сегодня, а засыпают в тоске, что убили за день так мало? Нет, я не отправлюсь в Париж иначе как во главе армии.

— Войско вам не подчинится, генерал.

— Верно. Наши добрые крестьяне ещё не поняли во что ввязались. Значит я никак не отправлюсь в Париж. Придётся использовать второй план.

— У вас есть запасной план?

— Ты не так понял. Не запасной. Второй. Послушай старого волка, Луи, всегда имей при себе два плана. Это очень удобно. Тогда ты будешь знать, что нужно делать в ситуации где другой потеряется.

— Вот как?

— Слушай меня. Когда-то давно не знали что делать с Корсикой. То ли завоёвывать, то ли освобождать. Знал только я один. Каким образом, спросишь ты меня. Очень просто, юноша, у меня были готовы два плана, и на первый и на второй случай.

— Любопытно.

— Когда началась вся эта кутерьма в Париже, у меня тут же было подготовлен план взятия Бастилии и дальнейших действий. Одновременно я продумал план обороны Бастилии. Понимаешь?

— Кажется, генерал, начинаю понимать.

— У тебя светлая голова, береги её! Здесь точно так же. Скажу тебе как есть — все обвинения о моей измене и сношении с австрийцами — чистая правда.

— Отвечу вам правдой на правду, генерал. Я это знаю.

— Ого! И ты не хватаешься за пистолет, не пытаешься проткнуть меня шпагой? Черт побери, Филипп, ты ведь ещё мальчишка!

— Я думаю, генерал.

— Из тебя выйдет толк, помяни моё слово, уж я столько публики повидал. О чем ты думаешь?

— Почему вы, человек столь успешно продвинувшийся, значит не глупец, вдруг вступили в сношения с врагом. На всё должна быть причина.

— Причина в том, юноша, что в этом мире нельзя верить никому и никогда. Ты сам видел эти физиономии последней делегации. Вспомни их. Министр и четыре комиссара! Двух оказалось недостаточно, ахаха. Продувные бестии, ни одному из них я не доверю даже дохлой крысы. Знаешь как комиссары получили свои места? Очень просто, Луи. Они приезжают смотреть как идут дела, и всегда, понимаешь, всегда дела идут плохо. Если кто-то из них сойдёт с ума и доложит в Париже, что все хорошо, прочие отшатнутся от него как от прокаженного. У этих людей не бывает хорошо, у них бывает только плохо. А раз плохо — надо рубить головы. Только на том и держится их власть. Пока все хорошо тебя терпят, стоит потерпеть неудачу и ты уже враг. Вот почему я не поеду в Париж. Всё решено заранее.

— Но вы действительно сносились с врагом.

— А с кем мне ещё здесь сносится? — удивился Дюмурье. — Конечно с врагом. Вообще говоря, не советую разбрасыватся такими словами. Враг сегодня — не обязательно враг завтра, а друзей у людей не бывает.

— Что вы намерены предпринять? Уйти к австрийцам?

— Само собой. И тебе, Филипп, предлагаю сделать то же самое. Если твоя голова для тебя хоть чего-нибудь стоит. В Париже никто не оценит тебя как я, им наплевать на то кто ты. Гильотина и все дела.

— Черт возьми!

— В твои годы я ругался сильнее. Ты говорил, что думаешь, Филипп, думай!

— В словах ваших есть резон, — признал Луи, — но в Париже мой отец. Что станет с ним когда узнают о моей измене?

— Отрубят голову. Но что тебе с того? Ему и так и так отрубят голову, поверь мне, причина найдётся. Готов поспорить на свою шпагу, что будь он здесь, то предложил бы тебе идти за мной. Никто и никогда не забудет ему то, что он герцог, да ещё из Бурбонов. Как и тебе, Филипп. Ты обречён.

— Вы говорите страшные вещи, генерал.

— Лучше прд надзором у австрийцев, чем гнить без головы в Париже. Ты молод, вся жизнь впереди. Кто знает, быть может ты ещё вернёшься в Париж триумфатором подобно Цезарю в Рим.

— Вы мне льстите. — улыбнулся юноша.

— Поживи ещё. И отправляется за мной. Австрияки примут нас с распростертыми объятьями.

— Ваша уверенность заразительна. Интересно, на чем основано подобное убеждение?

— Ну, мы придём не с пустыми руками. Министр и четыре комиссара — отличный подарок.

— Как?! — потрясенно воскликнул молодой Эгалите. — Вы…

— Не идти же с пустыми руками. Всегда надо думать наперёд, Филипп. Всегда.

Филипп запомнил тот совет накрепко. Обдумав положение ещё раз, он предал отца и ушёл с генералом.

Случилось как и говорил Дюмурье. Разъяренные якобинцы лишили головы гражданина Эгалите. Казнь запомнилась тем только, что Филипп Старший перестал ломать комедию в последние минуты жизни, представ в своём природном облике аристократа.

— Надо же! — заметил один их тайных роялистов другому. — Жил как пёс, а умер как потомок Генриха Четвёртого.

— Да, — отвечал тот, — лишился головы не поведя бровью.

Филипп Младший удалился в Швейцарию, куда вскоре прибыла его сестра. Поскитавшись по свету, они осели в Англии, где Луи вспомнил, что он вовсе не гражданин Эгалите, но герцог Орлеанский. Обретение памяти ознаменовалось солидной пенсией от британского правительства. Что положено герцогу — не положено какому-то гражданину.

Филипп вёл себя правильно и осторожно, одновременно — дерзко и взбаламошно. Натура отца сказывалась в нем.

Он пришёл в гнев от известия о казни герцога Энгиенского Наполеоном и выразил официальный протест. Затем, решив, что пора обустраиваться в жизни, то есть жениться и завести наследников, подписал декларацию покорности Людовику Восемнадцатому, королю в изгнании. Старшие Бурбоны с неудовольствием, но признали его своим. Все-таки дочь казненного короля, герцогиня Ангулемская, обрела свободу в обмен на тех самых министра и комиссаров, что Филипп и Дюмурье сдали австрийцам… Вернув себе полностью статус принца, он женился на дочери короля неаполитанского.

После Реставрации, Луи получил большую часть владений отца, но насладиться положением не успел, как грянули Сто Дней Наполеона. Отлично понимая, что причина невероятного успеха корсиканца во многом обусловлена чрезмерной прытью вернувшихся господ, он всё обдумал и выступил против самых одиозных мер, из-за чего был выслан на пару лет в Англию. Тем не менее, дела шли все лучше и лучше, герцог стал очень богат и влиятелен.

О влиянии следует сказать особо. Пословица о том, что история любит повторяться в виде фарса после трагедии, казалось обрела свое воплощение через герцога. Большая часть Бурбонов старшей ветви, как и многие аристократы неохотно привечали его. Спесь и долгая память — вредное сочетание, мешающее наслаждаться жизнью вкушая лучшие плоды её, как утверждал философ. Филиппу не могли простить отца. Его отец был негодяй, так и говорили в узком кругу. Сам он тоже вызывал подозрения именно тем, что предал своего негодяя отца. Герцог понимал всё чересчур хорошо и не жаловался. Вместо этого, он вдохнул новую жизнь в Пале-Рояль.

Вновь, как во времена его родителя, гнездо Орлеанских стало центром культурной жизни столицы, а значит — всей Франции.

Все выдающиеся политики, писатели, дипломаты, писатели, ветераны войн, просто богатые люди — все приезжали во дворец как в смесь салона и клуба. Здесь круглый год был праздник. Здесь знали все новости, все новинки, обсуждали любые дела, знакомились, праздновали, играли и танцевали, обедали и ужинали, смотрели представления, намечали сделки и брачные договора, всё под крылом Его Высочества, ибо очередной король даровал герцогу этот предикат вместо Светлости.

Было за что! Герцог зарекомендовал себя при королевском дворе если не как персона приятная (ах, вы знаете, его отец…), то как персона чрезвычайно полезная. Не одобряя поползновений полного восстановления Старого Порядка для всей Франции, Луи-Филипп дрался за каждый франк принадлежащий ему по праву! Он выгрызал любой кусок из бывшей собственности рода, что по каким-то причинам не мог быть возвращён немедленно. Именно он продавил новую редакцию закона о возвращении конфискованного в революцию имущества иммигрантам, по которому поправили свои дела многие. Луи ничем не рисковал, ведь гнев против закона шёл на монарха, но никак не на него, милого дружелюбного человека, столь щедро и смущённо тратившего миллионы на гостей в Пале-Рояль! Там даже вздыхали, что жаль не Луи король. Совсем другое бы было дело. Филипп подобное не замечал, всецело поглощенный задачей как сделать своё гостеприимство еще более приятным.

Обстоятельства складывались наилучшим образом, и, в принципе, для переворота все было готово. Филипп ждал только одного — ошибки короля. Она была допущена в конце 1829 года, когда главой правительства стал Полиньяк, фигура реакционная и, благодаря газетчикам-друзьям Орлеанского, одиозная.

Почти сразу, через несколько дней была основана новая газета, занявшая строго оппозиционную правительству позицию. Основатели, влиятельные журналисты и ученые-историки, главным среди которых был небезызвестный Тьер, открыто выступили против «реакции». Логика этих граждан была вполне демократическая: да, Полиньяк ещё ничего не сделал, но сам факт назначения подобного человека не что иное как вызов, объявление войны народу и Франции! А потому…на войне как на войне.

Тут же Тьер (в первой своей статье) печатает программу, суть которой в привязке верности Бурбонам только при соблюдении ими хартии 1814 года. Не дождавшись ответа, он пишет новую статью, в которой прямо называет Орлеанского вероятным королём, если действующий не одумается.

Такое спустить было нельзя и трясущийся от гнева Полиньяк не нашёл ничего лучше, чем ответить ордонансами, в которых:

1. Восстанавливалась цензура, и для издания газет тепень требовалось предварительное разрешение властей.

2. Распускался парламент.

3. Назначались новые выборы.

4. Менялось избирательное право в пользу землевладельцев. Имущественный ценз, дающий право голоса, теперь определялся только через поземельный налог.

Через неделю во Франции был новый король.

Ордонансы были опубликованы 26 июля, 27 началось восстание. Тьер лично ходил по баррикадам и раздавал свои прокламации, в которых Орлеанский назывался лучшим вариантом короля из возможных.

Восставшие выбирают депутатов, которые единогласно избирают Луи-Филиппа на должность генерал-лейтенанта королевства. Говорят, будто тот вздрогнул услышав это звание. Победив дрожь, герцог Орлеанский появляется перед ликующими парижанами на балконе ратуши, покрытый трехцветным флагом. Появляется не один, рядом стоит человек с фамилией Лафайет. Когда Талейрана спросили что происходит на улицах, старик тепло улыбнулся.

— Не знаю, но мы побеждаем. — было ответом.

2 августа король сдаётся и подписывает отречение, за ним отречение подписывает бездетный дофин в пользу племянника. План короля разумен — передать престол девятилетнему внуку, а регентом назначить герцога Орлеанского, раз он столь угоден мятежникам. Пусть правит и готовит внука как считает нужным, если иначе нельзя.

Герцог не спит всю ночь, а на следующий день Луи-Филипп объявляет об отречении короля и дофина перед парламентом, но, вероятно от волнения, совершенно забывает упомянуть, что отречение произведено в пользу маленького внука короля.

9 августа провозглашается монархия как результат очередной революции. О бывшем короле, дофине и внуке газеты забывают начисто, интересуясь вопросами куда более важными, такими как имя нового короля — Филипп Седьмой или Луи-Филипп Первый? Как теперь будет, король Франции или король французов?

Роялисты-легитимисты пребывали в состоянии гроги, как боксер пропустивший удар в голову. Со свойственной привычкой излишне персонифицировать происходящие процессы, им приходит мысль арестовать Орлеанского и тем окончить смуту. Как обычно бывает в подобных случаях, планы становятся известны противникам в тот же день. Герцог отправляет всех своих восьмерых детей в безопасное место, а сам бежит в Ренси, оставив на хозяйстве жену и сестру. Именно они и встретили делегацию депутатов возглавляемую Тьером.

Депутаты поинтересовались где их обожаемый герцог.

Женщины в свою очередь поинтересовались зачем он им и с какой целью вообще интересуются?

Тьер пояснил, что они образно принесли корону для герцога, и нужно только согласие её взять. А потому — где же Его Высочество?

Женщины переглянулись и разошлись во мнениях. Жена была потрясена и оскорблена до глубины души. Предложить её супругу, человеку в высшей степени достойному стать узурпатором?! Немыслимо! Ведь есть молодой наследник. Это решительно невозможно, более того — оскорбительно, что она и сообщила в лицо Тьеру.

Сестра взглянула на вопрос не столь щепетильно с точки зрения законности и более широко со стороны кругозора. Конечно, её брат примет предложение из любви к Франции. Как иначе остановить погромы и анархию? Только принеся себя в жертву, она хорошо знает брата и уверена, что он готов класть свою жизнь на алтарь во имя блага Франции.

Тьеру больше понравилась версия сестры чем жены.

Происходящее напоминало комедию. Прочие делегаты задавали те же вопросы и всем супруга отвечала, что герцог, её муж, честный человек, и никогда не согласится на такое. Тут же речь брала сестра, уверявшая, что брат, конечно, может и станет колебаться, но у него есть она, родной близкий человек, который может не образно съездить куда там надо за короной, чтобы взять её для него.

Так сын Филиппа Эгалите Старшего стал королём французов. Европейские дворы были в ярости и с трудом принимали выскочку. Официально многие не приняли вовсе. Практичнее других поступили англичане. Во вскоре последовавших событиях в Бельгии со стороны Острова был предложен король нового государства, а со стороны Луи-Филиппа — королева, которой стала одна из его дочерей.

* * *

Говорят, что успех окрыляет. Так это или нет, но шестидесятилетний король по прошествии первых лет царствования был вполне счастлив. Жизнь удалась! Жалел он только об одном — то что отец не может посмотреть на его успехи. Тем не менее, положение было не самым прочным. С одной стороны, он полностью устраивал тех кто помог ему получить корону. С другой — категорически не устраивал легитимистов, ждущих своего часа. Филипп был неглуп, он понимал как сложно добиться признания этих людей. Этого не смог даже сам Бонапарт, что говорить о нем? Однако, именно мысленное сравнение с корсиканцем наводило на мысль о Египте. Какую-то часть роялистов Наполеон всё-таки смог привлечь к себе за счёт успехов в покорении других стран и народов. Он, Луи-Филипп Первый такого масштаба позволить никак не мог. Но что если ему повезёт ещё раз и он добьётся успеха там где оплошал корсиканец?

Благодаря предыдущим царствованиям, позиции французов в Египте были сильны. А что если…? Да, покорение Египта вписало бы его имя в историю и кратно упрочило позиции во Франции. Но как сделать всё красиво?

В силу обстоятельств, Филипп считал англичан частичным союзником, а Россию, её императора — врагом. К счастью, северная держава являлась собой государство, чья политика сильно зависима от персоны монарха. Если бы он вдруг сменился, то следующий мог быть более сговорчив. Такие вещи не обсуждались, но пожары в театре и лондонской бирже король оценил вполне определённо. Жаль, что так вышло. Русские помешали Египту получить независимость, да ещё под негласное одобрение ведущих свою игру англичан.

Независимость Египта в его планах была первым важнейшим шагом для получения под контроль Франции наикратчайшего пути в Индию и дальше. Турки были союзником во всем, кроме египетского вопроса.

Известие о смерти султана заставило призадуматься.

— Не умер один, зато умер другой. — вырвалось вслух у короля.

Наследником Великолепной Порты становился совсем юный мальчик, что давало пространство для маневра. В Каир и Константинополь полетели приказы, оттуда шли ответы, Филипп всё думал, думал и думал. Такой момент упускать представлялось просто глупым.

«Я должен добиться от англичан выбора из плохого и очень плохого, — решил король, — очень плохое это русские в Константинополе. В Лондоне боятся этого до одурения. Глупцы. Мой кузен Людовик уже ставил их перед выбором что потерять, Индию или колонии в Америке. Они выбрали потерять Америку. Теперь делают вид, что забыли кто выиграл для фермеров ту войну. Отец мне рассказывал как было дело. Что они выберут сейчас, оказавшись в ситуации когда или русские в проливах или мы в Египте? Смешно, но они скорее отдадут Египет, надеясь на свой флот. Если русские сунутся, то их ждёт множество проблем в виде не только Англии, но и Австрии. Священный союз погибнет. Что тогда мы? Лондон вообразил, будто мы боимся того как они. Наивное заблуждение. Но за Египет, за путь в Индию можно повоевать, приз очень сочен. Только достаться он нам должен с виду случайно, в процессе противостояния тем же русским. Так или иначе. И первое столкновение должно быть между англичанами и русскими, тогда у островитян не останется выбора кроме как просить нас о помощи. Что же, поможем. У них и без того отношения на тоненьком волоске, столкнуть их совсем легко. По сути только из-за этой лёгкости оно до сих пор не случилось, как ни смешно. Нужно поднести фитиль к бочке с порохом. Ситуация просто отличная. Этот закон о преференциях для англичан на руку, с ним можно уверить русских, что Франция недовольна и развязать им руки. Но первые действия колеса событий должны закрутить сами турки, а мы окажемся лишь втянуты в него против воли и силою обстоятельств. Сами подложили себе свинью, а еще мусульмане. Наивная попытка всех столкнуть, которую видят решительно все. Азиаты как дети играющие в прятки. Хорошо, столкнете, но останется ли что от вас самих после этого столкновения? Итак. Первый план — с англичанами против русских. Второй план — с русскими против англичан. Великий Дюмурье, я помню твои уроки. Пока напишем этой обезьяне, капудан-паше. Пора действовать.»

Король довольно потёр руки и позвонил в колокольчик вызывая секретаря.

Интерлюдия

В которой в Санкт-Петербурге читают письмо

Юлий Помпеевич, при всей своей грузности, обладал врожденными манерами истинного придворного. К манерам прилагался глазомер, позволявший подмечать еле заметные, можно сказать ничтожные нюансы в настроении людей. Свойство ценное, или, вернее, не имеющее цены для своего обладателя. Вовремя понять — это почти что предвидеть.

Император пребывал в состоянии бешенства. О том графу подсказала шея Его Величества, чуть более обычного напиравшая на воротник.

«Дай себе волю, дай, — думал граф, — наклони голову вперёд и иди словно бык. Расстроен государь. Такая беда. Не подчиняется уставу жизнь. Плац ровный, да земля круглая. Не хочет бытие влезать в рамки, вечно выкинет что-то эдакое. Что произошло в этот раз? Надеюсь мой обретенный сын, а я уверен, что дело в нем, не сотворил глупость слишком великую?»

— Ваш сын, граф. — тяжело процедил император.

— Ваше величество? — изящно склонился Литта, выказывая полную готовность возложить свои седины на плаху славы Отечества.

— Прочтите это письмо.

— Ваше величество! — изумленно отпрянул граф, едва пробежав глазами первые строки. — Но это…

— Письмо от женщины. — кивнул император. — Вы, безусловно, узнаете почерк.

— Госпожа Фикельмон…

— Ведёт весьма активную корреспонденцию с Константинополем. Вы не находите это странным?

Литта задумался, внешне сохраняя бесстрастие. Николай был не тем человеком с которым надлежало открыто хитрить. Подлинный рыцарь своего времени терпеть не мог лжи и обмана. Как это сочеталось с любовью к чтению чужих писем? Так и сочеталось.

— Молодой русский император так любит правду, что готов сам писать и читать письма за всех своих подданных, но не позволить им пасть во грех. — съязвил однажды из Парижа старый Талейран, прекрасно зная, что и эти его строки подвергнутся общей участи.

Дело, однако, казалось не совсем обыкновенным. Одно дело знать, и другое совсем — видеть. Если государь отбросил всякую этику и без смущения (да ещё и в гневе!) требует пояснения о содержимом письма личного характера — добра не жди.

— Признаюсь, не вполне понимаю вас, ваше величество. — новый поклон был ниже предыдущего.

— Так прочтите и поймите. После — поясните мне, что вы поняли, граф. Прошу вас.

Литта понял, что придётся отступить. Холодность с намёком на оскорбленные чувства, не произвела на Николая никакого впечатления. Император требовал и пришлось подчиниться.

Юлий вновь взялся за чтение. Чем дальше он читал, тем больше признавал наличие обоснований для подобной грубости от своего повелителя. Содержание письма могло насторожить человека много более доверчивого, чем всероссийский император.

Литта прочёл письмо раз, после чего вернулся к началу и прочитал его ещё раз.

— Ну-с, сударь мой, что скажете? — не выдержал Николай, видя как невозмутимый граф намеревается читать в третий раз.

— К моему глубочайшему сожалению, ваше величество, я могу засвидетельствовать здесь собственное непонимание. Кроме сомнений в подлинности сего послания. Согласитесь — мой сын не мог позволить себе общаться в женщиной в представленном ею тоне.

— Степан, при всех своих достоинствах, обладает немалыми недостатками, — возразил государь, — увы, но именно та часть письма мне представляется совершенно точной.

— Как?! — притворно воскликнул вельможа. — Вы можете поверить в строки, где…вот сказано: «не могу поверить, а поверив понять, чем моя особа заслужила столь резкую отповедь на невинную просьбу выслать пару пустяков из прославленного города. Быть может, я проявила излишнюю пунктуальность, отчего вы и не сумели дочитать до конца списка, по вашему выражению, и мне известно, что вы не сын Абрамовича (скажу вам более, я даже не знаю кто это), ваш отец мне известен дольше чем вам, и уверяю вас, он бы пришёл в отчаяние от нюансов вашей речи. Сожалею, что вызвала у вас гнев. Мне представлялись вы подобным Аладину, которому довольно потереть волшебную лампу и разом получить всё желаемое. Тем более, разве я это начала? Чуть больше месяца минуло с того момента как я прочла ваше восторженное письмо с описанием чарующего волшебства Востока. Вы величали меня в нем Шахерезадой, приглашая разделить с вами путем воображения ваш пыл и душевный подъем. Хорошо, как добрый друг я согласилась. Но что получила взамен? Стоило вашей Шахерезаде попросить своего Аладина развеять её скучные дни парой тряпок и безделушек, как вы из рыцаря обратились в дракона чахнувшего над горой золота…» — Литта остановился и с улыбкой развёл руками.

— Ваше величество…

— Читайте дальше. — приказал Николай.

— «Когда же я вспомнила о тех необходимых безделицах, что не пришли мне в голову сразу, и отправила вслед дополнение, ваш ответ совершенно вышел за рамки приличий. Только искренняя привязанность к вам и беспокойство помешали мне немедленно показать нашу с вами переписку мужу. Меня остановило то, что благородный супруг мой не может знать подобного слова, коим вы разрушили мои мечты.» — Да ведь такого быть не может, ваше величество!

— Того, что ваш приёмный сын нагрубил даме?

— Нет, что дама действительно показала бы супругу личную переписку. Вам известны подобные случаи, государь? Мне нет.

— Гм.

— Должно быть за выражением возмущения здесь скрыто что-то иное.

— Не могу не напомнить, граф, что дама эта супруга австрийского посланника. Не нужно уверять меня, что Долли Фикельмон не интересна политика.

— Я и не думал, — смутился для вида придворный, — но кроме того, она всё-таки женщина.

— Мне казалось, что вы прочли письмо как минимум дважды. Переходите к делу, прошу вас.

Литта закусил губу. Время реверансов истекало, но он так и не мог понять написанного далее. Внезапно, его осенило. Он гордо тряхнул головой и посмотрел прямо в глаза императору.

— Вы о той части письма, где наша добрая Шахерезада намекает Степану на недостаток воображения?

— Совершенно верно.

— Я ничего не понял, ваше величество. К глубокому стылу своему, скажу лишь, что предпочёл бы видеть письмо самого Степана.

— Поверьте, я тоже. Но не все письма можно прочесть. Не все и читаются. Долли гордится своей памятью, отчего сжигает всё по её мнению лишнее. Что сохраняет — нам недоступно. Приходится обходиться чем есть. Вы ничего не поняли, как и я. Но это лишь красивые слова, не так ли. Что-то вы должны были понять, поделитесь со мною этим. — Император подошёл к графу и ласково положил руку тому на плечо.

— Далее в письме есть не вполне ясные строки о турецких визирях, ваше величество.

— О, да, граф. Неясные.

— Непонятно следующее, государь. Вот эти строки: «Ваша сказка о несчастном бывшем Великом Визире, вынужденном скрываться от наёмных убийц, не столько тронула меня, сколько насмешила. Моё воображение нарисовало картину в которой старый человек с седой бородой трясётся от страха в тёмном помещении, тоскливо глядя на одну единственную свечу, заменившую собой весь блеск его прошлой жизни. Вы знаете, я не люблю турок, их отношение к женщинам поистине ужасно. Жизнь без балов и танцев невероятно уныла, отчего я не могу вполне проявить эмпатию к страданиям этих храбрых мужей. Однако, вскоре стало понятно, что вы, дорогой граф, проявляете участие гораздо большее. У меня вертится вопрос на кончике пера, и я рискну задать его насколько возможно прямо. Он, этот визирь, что — находится недалеко от вас? Иначе как понять ваши слова о частых занимательных беседах? Знаете, быть может я не столь умна как некоторые государственные мужи, но женская привычка обращать внимание на слова брошенные вскользь не раз помогала мне выглядеть не совершенной дурой. Представьте себе, я вообразила будто вы стремитесь сказать что-то более важное, чем делаете вид.»

— Пушкин не пишет ничего об этом, хотя известный любитель сказок. — прервал чтеца император. — Возможно, изложит всё очередной поэмой.

— Значит, ничего подобного по официальным каналам нет?

— По нашим ничего. В том всё и дело, любезный граф. Пушкин трижды пропустил сроки. Константинополь молчит уже одиннадцать дней.

— Но частная корреспонденция…

— Идёт, как видите. Если считать подобное частным. Я потому и пригласил вас, граф.

— Весь во внимании, государь. — Литта всё понял и скрыл очередным поклоном гримасу недовольства.

— Давно вы виделись с четой Фикельмон? В не самой официальной обстановке?

— Давно, ваше величество. Вам должно быть известно, что свет не любит стариков.

— О, вы преувеличиваете. Зависит от того каких стариков. Уверен, что вам рады везде и всегда. Не скромничайте.

— Вам, ваше величество, со стороны виднее.

— Вы отправитесь к ним с визитом.

— Слушаюсь.

— И постараетесь понять, понимаете граф, понять, а не узнать, какую именно интригу затеяла австрийская партия.

— Ваше величество! — воскликнул Литта, действительно ошеломленный подобной бестактностью. Сам он традиционно причислялся к «австрийцам», хотя был им весьма условно, а требование императора ставило в затруднительное положение.

— Завтра я отправляюсь в армию, так что поторопитесь. Мне нужно получить от вас ваше мнение до того как я прибуду в войска. Вы меня понимаете?

— Да, ваше императорское величество.

Николай отвернулся к окну, что означало завершение аудиенции. Литта неловко потоптался, но привычки вскоре взяли верх и он направился к выходу.

— Знаете, граф, — остановил его внезапно голос императора, — в детстве я думал, что нет ничего хуже ожидания. Повзрослев, я решил, что главная беда всегда кроется в беспорядке. Но он казался неосознанным, то что можно исправить при должной настойчивости и организации. Последнее время я стал слишком явственно замечать людей сознательно черпающих свои силы не в созидании, но разрушении. Неловко признаваться, граф, но они будят во мне чувство ненависти.

Глава 20

Степан. POV

Пожалуй, самое занятное для меня открытие в Константинополе заключается в том, что я не встретил ничего удивительного. Ничего, что не вписалось бы в имевшийся шаблон. Турки — интересные ребята, но и только. Ничего неожиданного!

Что я увидел? Люди как люди, колорит восточный. Ленивые и бойкие, важные и пылкие, верящие в собственную честность плуты. Манеры поведения — и те известны заранее. Два варианта отношения к посторонним: либо цветистость витиеватых пышных комплиментов, либо ишак ты паршивый. Способность говорить часами ни о чем, наслаждаясь этим как наличием ума. Нарочитая важность ритуалов. Для меня, повторюсь, не нашлось ничего нового. Я скучал. Внешняя важность, фрагментарная посреди довольно откровенной бедности, не производила впечатления.

Пушкин — иное дело. Поэт восторгался всем «новым», и, поумерив первый пыл, дышал османским воздухом всей грудью.

Безобразов тоже, но менее явно. Для людей их воспитания здесь было раздолье. Кого с детства учили подмечать детали, разнообразную мелочь, чтобы потом блеснуть глубиной понимания. Они и подмечали, накапливали, мотали на ус.

Мне, испорченному «будущим» (вынужден брать его в кавычки), гиперинформированностью и прочими каверзами грядущих веков, казалось недостаточным играть в подобные бирюльки. Мне суть подавай. А суть являлась не особенно сложной. Простая страна Турция. Дворцы, рабы и слуги, султаны и визири. Пафос и пустота. Вот Русь-матушка, здесь другое дело.

Быть может, я не прав? В России ведь тоже поначалу представлялось все простым. Баре да крестьяне. Царь да холопы. Внизу социальной лестницы (очень широком низу) — нечто среднее между описаниями Салтыкова-Щедрина и Некрасова. Так да не так. Россия удивила и продолжала удивлять. Это была совсем другая страна, чем рисовалась воображением, и я не мог до сих пор сказать себе честно, что вполне ощутил её за прошедшие годы.

Взять вот «русское раздолье», упоминаемое теми же авторами. Что это такое для человека со стороны? Сбой системы. Живёт себе человек, живёт. Планы на жизнь строит, стремится их достигать, соответствовать. А потом вдруг раз — подождите, у меня раздолье. Вернусь обязательно. И ведь ждут.

Помню свою отторопь, перешедшую в хохот, когда увидел заботливое объявление на дверях магазина: «временно не работает, хозяин в запое-с». Буковки такие витиеватые, аккуратные, канцелярист писал, не иначе. Вообразил подобную надпись где-нибудь на Невском в 21 веке, стою и смеюсь. А на меня прохожие косятся, мол, что за дурак? Сказано — запой у хозяина, чего гоготать? Сразу видать — деревенщина. Понаедут в наш Петербург…

В детстве мне нравился рассказ Астафьева, в котором отец семейства временами пребывал в состоянии изумления и задавался вопросом «что такое жисть?», после чего крушил всё вокруг. Вот это вспоминалось частенько. Россия жила по-европейски, то есть всяк был опутан правилами от пробуждения до отхода ко сну. Правилами как строгими, так и многочисленными. Я лично привыкнуть к ним до конца не смог и, видимо, не смогу никогда. Освоить удалось порядочную часть, дабы не выглядеть совсем уж странным, и то хлеб. К чудачествам местных потому относился всё более снисходительно. Практически каждый человек здесь временами испытывал необоримое желание выйти за условленные рамки и выходил за них. Мужики пили и дрались, купцы срывались и гуляли как в последний раз, чего только не выдумывая в чаду кутежа, офицеры выкидывали такие коленца, что и не поймёшь как только в голову пришло. Погудев, человек возвращал себе благообразный вид и разум, никак не выдавая внешне своего недавнего поведения.

Любопытно, когда кто-нибудь срывался (всегда неожиданно), то окружающие больше изображали неодобрение, чем ощущали его. Напротив, можно было разглядеть даже зависть, если не мысленную поддержку. Поскольку людей наличествовало немало, то примеры «коленец» являли себя взорам практически ежедневно, не тут, то там, не тот, так этот. Если представить весь народ, или Россию целиком единым организмом, со своими чувствами, то на ум приходило сравнение с огромным зверем, на которого наброшен ошейник. Тот вроде слушается и выполняет команды, но порой ему надоедает и он рвётся с поводка. Но возвращается к послушанию, добровольно, лишь делая вид будто причина в ошейнике. На деле — знает, так лучше для него самого, иначе может выйти смертоубийство такое, что не приведи Господь. Отсюда выходил ещё один нюанс — признавая пользу от правил и их необходимость, зверь этот не верил ни в одно из них само по себе. Иностранцев с запада, особенно вымуштрованных немцев, довольно сильно раздражала особенность русских глядеть на них так, словно тем было известно что-то недоступное им, хотя там не было ничего кроме народной формулы «мели, Емеля, твоя неделя», выраженной глазами.

Признаюсь, от турок ожидал чего-то сходного. Наверное, много хотел. Но где же «восточные тайны»? Отчего всё просто и ясно до зевоты? Скрыто так глубоко, что сразу не разглядеть? Возможно и так. Рахат-лукум не огурец солёный.

Когда помер султан, мне с совершенной ясностью уже было понятно, что произойдёт далее. Свара. Семи пядей во лбу для того не понадобилось, хвастаться нечем. Но некоторые детали, мне, человеку испорченному привычкой к откровенному цинизму, были легче к пониманию.

Когда поверженный визирь постучался в нашу дверь, Пушкин поглядел на меня с уважением. Даже Безобразов хмыкнул что-то одобрительное. А как же — я им сразу сказал, что так и будет. Куда ему ещё деваться? Свои продадут за мешок серебра, а у этих гяуров можно отсидеться.

Новый визирь постучался в нашу дверь вслед за старым, и стук этот был не столь жалостлив. Александр Сергеевич схватился за саблю, собираясь погибнуть как Грибоедов, и очень удивился когда я вышел к месту ожидаемых действий (то есть к воротам, перед которыми воинственный поэт речами поднимал дух казаков) с тарелкой персиков вместо оружия.

— Как же так?! — вскричал его превосходительство. — Ты хочешь умереть за Отечество с тарелкой в руках?!

— Но я не собираюсь умирать, — возразил я ему, — да и вы торопитесь. Я вышел послушать вашу речь, вы ведь не хуже древних греков.

Хозрев-паша потребовал выдачи ему своего недруга, живым или мёртвым. Пушкин пришёл в ярость.

— Погодите, погодите, Александр Сергеевич, этак вы и вправду нас погубите. — остановил я его пылкость. — Позвольте мне.

— Предложишь турку персик вместо стали?

— Всего лишь хочу напомнить уважаемому паше, что территория посольства под российской юрисдикцией. Так это, кажется, называется.

— Да разве ты не слышишь, куриная твоя голова, что за воротами толпа вооружённых бусурман?! — вскричал поэт.

— Слышу, ваше превосходительство, но они не нападут без приказа, а Хозрев-паша не настолько глуп. Я думаю, что он только пугает, но на штурм не решится. Ведь это война.

— Тебе ли не знать, что она и так начнётся не сегодня, так завтра?

— Именно потому и не решится, Александр Сергеевич. Паша с удовольствием снимет с нас кожу и поджарит на медленном огне, но постарается, чтобы повод к началу боевых действий был в его пользу. Разгромить посольство — здесь не Персия, государь не простит. Европа не поймёт, даже те кто за Порту. Россия намного сильнее, потому всякий восточный мудрец, кем мнят себя их власть имущие, предпочтет выставить себя жертвой.

В конечном счёте, мне удалось его уговорить на «безумие» и я вышел через калитку у ворот к туркам. Тут же был схвачен, немного ободран насчёт пуговиц и представлен пред ясные очи Великого визиря. Тот грозно смотрел с видом, с каким должно быть Тамерлан изучал пленников.

— Скажите вашим людям, что я не Рауф-паша, — попросил я турка, — я только глашатай посла русского императора. Советник по связям с общественностью в данный момент.

Хозрев невозмутимо изображал истукана, стремясь произвести наибольшее впечатление. Тогда я, вздохнув, предложил взятку.

— Вы понимаете в чем дело, этот шакалий сын, который прячется в нашем посольстве (отрицать я и не подумал), награбил немало денег. Вот мы и стараемся дознать у него. Где, сколько. Его превосходительство предлагает вам половину, уважаемый визирь.

Хозрев онемел от такой наглости и изволил гневаться. Я наблюдал и размышлял. Лицо я дипломатическое? Дипломатическое. Значит — неприкосновенное. Казус с пуговицами (не говоря о прочем хватании руками моей особы) годится для объявления войны между державами? Запросто. Англичане как-то объявили Испании войну за отрезанное ухо обормота-моряка. Так и писали в учебниках: война за ухо Дженкинса. С тех пор прошло сто лет по текущему летоисчеслению, нравы не сильно изменились.

Видя гнев господина, кто-то из подручных визиря догадался обнажить саблю и начать размахивать ею перед моим лицом. К удивлению храбреца, визирь обратил часть гнева на него самого, заставив стушеваться и отступить.

— Это деньги султана, — заявил Хозрев, продолжая громко трубить своим большим носом, — и все должны вернуться в казну.

— Передай своему господину, — ответил я толмачу, — что гладко только на бумаге бывает. Поскольку речь идёт о сумме неизвестной, то она может быть разной. Не всегда половина меньше целого. Так и переведи.

Визирь внезапно сменил гнев на милость, с хитрым прищуром произнёс что-то, что толмач переводить не стал, и засмеялся.

* * *

— Ну что?! — едва смог выдержать паузу приличия Пушкин.

— Хозрев желает денег Рауфа-паши. Даёт тому три дня, чтобы вернул украденное у турецкого султана и, возможно, народа. Сперва он хотел голову. Потом денег. Столкнувшись в проявленным мною бесстрашием и героизмом (я едва не зевал во время данного представления, когда сабли свистели над головой, что это как не храбрость?), визирь сменил приоритеты. Теперь он хочет сперва денег, а уже после голову.

— То есть…

— Штурма посольства не будет, как я предполагал. Хотел нахрапом взять, попугать. Скучно, ваше превосходительство. Предсказуемо.

— А дальше что?

— Дальше…ничего. Ждём. Три дня! За это время или осёл или падишах, чует моё сердце.

— Что с твоим видом?

— Ого! Вы и это заметили, Александр Сергеевич!

Пушкин набычился, срывая перчатки.

— Они посмели тронуть дипломата?! Я немедленно пишу государю.

— Нашего доброго Ржевуского едва не убили и ничего, — напомнил я поэту, — но то, конечно, другое. Знаете, Александр Сергеевич, не спешите. За три дня может Луна упасть на Землю и Дунай потечь вспять.

Как ни странно, Пушкин послушался. Забавно, что я оказался прав и в этот раз. Рауф-паша развил бурную деятельность. Он пришёл в ярость от предложения лишиться всего нажитого непосильным трудом. Вокруг территории посольства Хозрев расставил своих людей, что только помогло Рауфу налаживать связь с внешним миром через посулы и взятки, используя как своих людей, так и людей противника.

На следующий день он обратился к нам с просьбой пойти к новому визирю, то есть «отребью шакала», с требованием усилить наблюдение за посольством, чтобы он, Рауф-паша, не сбежал.

— Вы что-нибудь понимаете, господа? — озадачился Пушкин.

— Восток дело тонкое.

— То есть?

— Понимайте буквально. Рауф-паша, очевидно, не желает покидать столь полюбившееся место.

— Но его ведь никто не гонит! Что за странная просьба!

— Дипломатия, Александр Сергеевич. — мудро заметил Безобразов.

Никто к визирю не поехал, к неудовольствию Рауфа-паши, а вскоре выяснилась и причина непонятного маневра. В ночь снялся с якоря и ушёл почти весь турецкий флот. Часть «детей» Хозрева предала своего «отца» и господина, уведя корабли в Египет.

— Черт знает что!

— Пустяки, Александр Сергеевич, — все-таки не сдержал я зевка, — всё так предсказуемо. У пана-атамана проблема с финансами, уверен, что казна пуста как кошель нищего. Еще и вероятность войны, а на ней убивают. Отчего бравые верные нукеры и совершили свой маневр. Называется: а мы пойдём служить другому паше.

— Погодика-ка, ты что, знал о том заранее?

— Ничуть. Да разве можно тому удивляться? Турки, ваше превосходительство. Восточные тайны-с. Должно быть, этот пройдоха был в связи с теми кто предал визиря, и опасался, что его заберут с собой. Или ещё что.

— И что нам делать?

— Что и раньше — ничего. Они сейчас побурлят, да успокоятся. Смотрите на все это с юмором.

В тот же день, спустя несколько часов, в посольство явился посланник с просьбой (оформленой, разумеется, как требование) господину послу явиться на аудиенцию к его величеству султану. Пушкин вновь перевозбудился в желании раскусить всю подноготную быстро меняющейся ситуации. Я скучал.

Глава 21

Степан. POV

— Опыт мой, Александр Сергеевич, настойчиво указывает на простой и очень точный факт: у России нет друзей в Турции, и не может быть. Так, ситуативные союзнички. Не оттого даже, что они патриоты своей Порты, нет-с. Потому, что сами друг для друга они ничто иное как еда. Простая еда. Когда можно — жрут друг друга за обе щеки, аж от косточек хруст стоит. Но задумайтесь, если таким образом они смотрят на «своих», то как они могут относиться к другим? Мы тем более еда, глупые неверные, не способные понять и прикоснуться к великой мудрости — человек человеку завтрак, обед и ужин!

— Этот ваш опыт на основе Макарьевской ярмарки, ваше сиятельство? — заинтересовался Безобразов. — Не знал, что так много турок торгует в нижегородской губернии.

Мысленно я поперхнулся. Экая промашка. Заносит всё чаще, а гусар и рад подначивать.

— Нет, дорогой Пётр Романович, то на основе наблюдений за известными мне турками Петербурга и восточными народностями в целом. Не только в торговле. Ещё книги читал, размышлял, делал выводы…

— Ваши выводы, ваше сиятельство, подчас ценнее вашего опыта.

— Вам лишь бы шутить, Пётр Романович.

— Отнюдь. Опыт есть у многих, дело немудреное, наживное. Вот выводы — в них ваша сила, дорогой граф. Продолжайте, прошу вас.

Я дочитал до десяти и выдохнул. Временами этот человек невыносим.

— А что вы думаете о князе Варшавском? — вмешался Пушкин, видя мою заминку.

— О Паскевиче? — зачем-то уточнил я.

— Эка вы просто, граф, сразу видно, что сами сиятельство! — не унимался Безобразов, пребывая в прекрасном расположении духа.

— Что мне думать о его сиятельстве? Великий воин. Блестящий тактик и стратег. Открытый, честный человек.

— Слуга царю, отец солдатам, — подхватил вечный гусар, угощаясь оливками, — уж не о нем ли вы писали? Правда, в день Бородина князь не пал, да и не был тогда ещё князем. Но славу заслужил великую. Неужто действительно о нем? О батарее Раевского, которую все чаще называют редутом Паскевича. Ведь его дивизия там полегла, и пушки он лично устанавливал. Негромко говорят покамест, Раевские фамилия порядочная. Могут и голову открутить.

Я закатил глаза и про себя сосчитал до десяти. Сбивает с толку Пётр Романович. Что, однако, я знал о Паскевиче? Крайне немного. Биографию читал, разумеется, но зацепиться в ней было не за что. Практически идеал, как в строго военной сфере, так и более широко, как пример карьеры эпохи. С младших чинов до фельдмаршала. Герой 1812 года. Любимец Николая. Неуспех в Крымской можно было отбросить, Паскевич к тем годам был уже старик на покое по факту. В силе и соку всех побеждал: персов, турок, поляков. Что не так? Участвовал в суде над декабристами, так то такое. Во-первых, кто только не участвовал. Захвативший власть император проверял лояльность. Разбирался где чужие, где свои. Во-вторых, свежи воспоминания о братьях Нелидовых. Может быть, и декабристов того…следовало. Спесь у некоторых дворян поистине невероятная. Что-то, однако, меня смущало, но указать что именно, я не мог. В-третьих,…

— Данзасу он не нравится. — произнёс вдруг Пушкин.

А ведь точно! И об этом читал. Дескать, «наше всё» восхищался Паскевичем, но некоторые друзья поэта — не очень.

— Чем, Александр Сергеевич, позвольте полюбопытствовать?

Мне тоже стало интересно и я навострил уши. Паскевич слишком идеален в своей биографии. Талант и бескорыстие, ум и честность, ходячий эталон. Так бывает? Полный кавалер ордена Святого Георгия, обладатель всех четырёх степеней. Кроме него только трое могли этим похвастать. Однако, за что? За дело, разумеется. Врагов империи крушил.

— Сложно сказать. Данзас ведь пылкий словно порох. Не понравился ему Иван Фёдорович и всё тут. Я с ним спорил, в том числе письменно, — слегка покраснел Пушкин, — но ему хоть бы что. Смеётся. Представляете — попросил его сиятельство ответа на вопрос какова ширина рва перед турецкой крепостью, так Данзас лично спрыгнул в тот ров и медленно шагами измерил. Под турецкими пулями, что градом осыпали его. Иван Фёдорович указывал прекратить сию гасконаду, и просил и приказывал, но никак. Измерил и доложил-с.

— Дерзко.

— Странно.

— Вот-вот. Меня, признаюсь, покоробило. К чему такое? Но Константин Карлович настроен если не враждебно, то скептически. Знаете, заметил я, что подобно как прославленные генералы подчас не любят своих военачальников, так и и их не любят некоторые собственные офицеры, из самых отчаянных. В этом дело. Как Милорадович Кутузова. Данзас даже вспылил. Почти дословно: «счастье твоё, что наш добрейший и добродетельнейший Иван Фёдорович не твой начальник! Поверь, я видел многих, и могу с уверенностью заявить, что нет сложнее слуг Добродетели. Начальник деспот в сравнении с ними прост и понятен. Аракчеев вошёл в пословицу, но так ли часто он бывал неправ? Иван Фёдорович полная противоположность, однако, не могу не заметить, что государи у нас меняются, но око государево кажется вечным. Раз ему нравится Паскевич, значит сей муж не хуже, но лучше Аракчеева, не правда ли? Пойми, брат Пушкин, человек который всегда и везде может найти недостаток, отыщет беспорядок даже в Царстве Небесном. И донесет Всевышнему со всей возможной почтительной грустью».

— Интересно.

— Мне показались эти строки продиктованными обидой, Пётр Романович. Но Данзас не унимался и не раз потом возвращался к этой теме. Ехидно замечал, что Паскевич прибыл туда-то и обнаружил огорчительный беспорядок, что вынудило лично привести оный к благоразумию. Что Иван Фёдорович был назначен в новое место, где отыскал дела в полном расстройстве, лично приведённые им в норму артикулов.

— Действительно странно, Александр Сергеевич, мне представлялось, что фельдмаршал любимец армии. Как ни крути, но он лично храбр, удачлив и не жесток.

— Рыцарь без страха и упрёка. Русский Байярд.

— Если верить Данзасу, а я не вижу причин не отнестись к мнению этого человека серьёзно, скорее его сиятельство походит на Макиавелли. — возразил я гусару. — Задумайтесь сами, Пётр Романович. Я человек гражданский, в армии не служил. Однако и до меня доносились некие слухи, если угодно.

— В чем же дело? Поделитесь, граф.

— Для меня это не столь просто как для Константина Карловича, ведь я, повторюсь, лично никак не знаком с господином фельдмаршалом. Получится, распускаю сплетни.

— Получится, получится, — согласился Пушкин, — выкладывай свои сплетни, Степан.

— Извольте. Не мои только. Просто сплетни. Да и не сплетни вовсе, если разобраться, зачем вы меня путаете?

— Вы же сами сказали — сплетни.

— Гм. Пожалуй. Ладно, чего там. Слушал я раз подробнейший рассказ про Ивана Фёдоровича, — начал я вспоминать детали когда-то прочитанной статьи о русских полководцах, — и в том рассказе постоянно встречалось одно слово, подчеркивающее воинскую стать его сиятельства. Слово это — лично. Он лично постоянно шёл в огонь, лично принимал важнейшие решения, лично ходил в разведку (будучи уже в генеральском звании, замечу), лично вёл солдат, лично заботился о каждом и лично подмечал все недостатки в соседних частях. Слушал я слушал, а там все лично и лично. После всего с ним произошедшим, лично докладывал обо всём государю.

— А, вот оно что. Действительно, не трудно догадаться. Но так делают все или почти все, однако не все становятся фельдмаршалами, не всякий одерживает только победы и не каждый носит негласный титул меча империи.

— Вы правы, Пётр Романович, я вовсе не стремлюсь утверждать будто фельдмаршал Паскевич дутая величина.

— Простите, как вы сказали?

— Это такое выражение…эм. Словом, я не желаю умалять заслуг его сиятельства, по праву — заслуг огромных. Сплетня моя, если угодно, в том, что добродетельнейший Иван Фёдорович по-видимому обладает врожденным даром докладчика, коим уверенно пользуется для неизменной благосклонности его величества.

Пушкин с Безобразовым переглянулись и расхохотались. Сообразив, я смутился.

— Вам виднее, ваше сиятельство, — не отказал себе гусар в удовольствии, — в этом деле вы знаток.

Сердясь на себя за неаккуратность, чувствуя проступившую на лице красноту, я решил увести тему в сторону под видом её развития.

— Для нас, в нашем нынешнем положении, самое важное будет то, как пойдёт войско. Что думаете, господа?

— Не совсем вас понял, граф.

— Рискнет император перейти Дунай, горы и одним броском оказаться под стенами Царьграда? Или нет, как в прошлые кампании Румянцева, Суворова и Михаила Илларионовича, вновь будут топтаться вдоль реки?

— Хм.

Пушкин задумчиво почесал голову, поудобнее располагаясь на лежанке.

— Военным, Степан, виднее. — зевнул поэт. — войну воевать — не сказки писать. С чего тебе пришла в голову мысль, что государь император помчится через реки и горы сюда?

Безобразов, в отличии от зевающего Пушкина, наградил меня подчёркнуто внимательным взглядом, в котором насмешка прикрывала беспокойство.

— Минуточку, Александр Сергеевич. Степан однажды вынудил меня взять за правило обращать внимание на каждое его слово. Как пришла такая мысль, ваше сиятельство?

Вопрос поставил в тупик. Не мог ведь я ответить как есть, что попросту читал в истории Крымской войны о споре Николая с Паскевичем. Царь жаждал крови и решительных действий, предлагал то, что впоследствии так коряво исполнили в войне 1878 года. Быстро пройти перевалы и оказаться у османских ворот. Фельдмаршал возражал, аппелируя к недружелюбной позиции Австрии. К трудностям мероприятия, к неготовности армии в обмундировании, к опасности больших небоевых потерь, а главное — к невозможности отыграть назад, пойди что не так. Особенно политически. Тогда царь уступил. Сыграло роль его доверие профессионала профессионалу. После, когда дела и в принятом варианте пошли неудачно, старика Паскевича сняли. Что с него было уже взять?

Сейчас ситуация казалась другой. Николаю жизненно (быть может, в буквальном смысле тоже) необходима маленькая победоносная война. Желательно — громкая. Захват Константинополя может казаться безумием, но человек, которого не так давно пытались неоднократно убить, рассуждает иначе. Отчаяннее. Царь может настоять на своём. Да и Паскевич ещё молод, верит в свою звезду и не мечтает о спокойной старости. Положение вероятных врагов тоже отлично от того, что сложилось в прошлой истории. У Турции практически нет армии. У Англии армия невелика и слаба. В той же Крымской их размотали бы в одну калитку. Сухопутное войско, конечно. Французы только и успевали выручать союзничков. Французы…эти — сила на земле, верно. Однако, тогда во главе страны был Наполеон Третий, способный воевать ради статуса. Луи-Филипп совсем другой человек. Рауф говорит, что франкам нужен Египет. Пусть. По всему выходит, что если проявить решимость, то первое время воевать против России всерьёз будет просто некому. Им и тогда пришлось с недоумением осматривать карту Европы в поисках хоть кого-то, а нашли только савойцев. Что ещё? Техническое превосходство их и отставание у нас. Во-первых оно сильно преувеличено, а во-вторых, на данный 1834 год его просто нет. Самое время. Не было бы счастья, да несчастье помогло, как говорится.

— Да просто задумался, Пётр Романович, — как мог равнодушно развёл я руки, — какова цель бесконечных вековых войн с Турцией? Разве не Константинополь? Так и чего тянуть? Знаете ведь, что армия турок никак не могла восстановиться за пять лет с прошлой войны.

— Ну-ну. Вы потому были столь невозмутимо спокойны во время нашего…гм… задержания? О вековых задачах Отечества размышляли?

— Не сорьтесь. — вдруг мягко сказал Пушкин.

Скажу честно — в это мгновение я ощутил чувство острой признательности к поэту.

Совсем откровенно, только моральное лидерство Александра, его невысказанный вслух, но понятый приказ, мешали Безобразову взять меня за воротник. Я его понимал.

Всю нашу бравую четвёрку официальных представителей арестовали. Вызов (он же приглашение) к молодому султану завершился в первом дворе Топканы. Пушкин, отдаю ему должное, повёл себя в высшей степени аристократично. Я стоял чуть сзади и видел как мгновенно покраснела его шея при требовании сдать шпагу. Долгие секунд десять всё казалось застывшим во времени. Затем он молча вынул клинок и сломал его, бросив обломки под ноги. Ни малейшего удивления выраженного словами. Никаких угроз, всегда смешных в ситуации невозможности немедленного претворения их в жизнь, никаких просьб, требований объяснить причину, удивления. Ничего. Поэт просто молчал, выпрямившись так, что стал казаться выше ростом.

Всё могло пройти вполне мирно, если это слово уместно в столь щекотливом положении, но Ржевусский не мог не добавить красок от своей польской натуры. Полковник оказал сопротивление. С ругательствами, брызгами слюны, оскорблениями. Главное — с выхваченной саблей и криками о вере, царе и отечестве. Турки немного опешили, но, сообразив, что храбрый муж не планирует никого рубить всерьёз, немного отошли, чтобы полюбоваться представлением. Они ведь порою как дети, люди Востока.

Ржевусский размахивал саблей и распалялся долгих минут пять, причём в его криках основное место заняло изъявление глубочайшей преданности государю, ради чести которого он готов в воду и огонь. Осуждать его я и не думал. Бедняга пришёл в истинный ужас от осознания, что провалил задание императора, ведь это грозило стать препятствием к получению вожделенного генеральского звания. И зачем тогда жить?

К конце концов он получил что хотел, то есть подчинился исключительно грубой силе превосходящего численно противника, к счастью, никого не оцарапав. Вспоминать эту буффонаду было смешно, но в самом начале её был момент когда подумалось, что дело может обернуться общей дракой.

— Стоять! Оба! — твёрдо процедил я сквозь зубы. На всякий случай. — Вы не Карл Двенадцатый, Александр Сергеевич, и у вас нет под рукой сотни драбантов. Так бы, конечно, помахались часок-другой. Прошу вас, господа, не дергайтесь. Всё под контролем.

Эти последние слова были лишними, но сказанное не возьмёшь назад. Впрочем, люди они не глупые и сами бы догадались. Пушкин так уж точно.

Препроводили нас (кроме Ржевусского, уведенного отдельно) в легендарный Семибашенный замок. Место известное. Кто в нем только не бывал. Пётр Толстой, например, сподвижник Петра Великого. Покойный султан собирался провести в замке перестройку, рассказал мне Рауф, да не успел.

Условия содержания были предложены весьма сносные. Можно сказать, нас поселили в небольшой квартире из пяти комнат (ох…но ведь к хорошему быстро привыкаешь, не правда ли?). Взять своих слуг из посольства не разрешили, как и вообще что-либо сообщать. Как они там? Наверняка турки все перерыли, им правила территориальности неписаны.

Зато есть бумага и писчие принадлежности. Неплохие свечи. Кровати-лежанки. Еда приличная, даже фрукты в наличии, впрочем, их здесь как грязи. Хлеб и мясо нормальные. Вина нет, но и это разрешимо. Нас даже не обыскали и я предложил покупать у наших тюремщиков необходимое.

— По пяти или десятикратной цене. Не устоят.

— Щедро, граф, — заметил Безобразов, — не разоритесь?

— На первое время хватит. Я взял с собой немного. Случайно.

— Простите за вопрос, но немного — это сколько?

— Тысячу фунтов стерлингов. Тысяча монет.

— Для вас это на пару ужинов, ваше сиятельство. — ответил шутовсой поклон оскалившийся Безобразов.

— Почти полпуда весом, извините. Кое-как зашил в пояс и одежду. Ходить неудобно. — ответствовал ему невозмутимо.

Пушкин спокойно лёг на кровать, видимо стараясь не взглянуть мне в глаза. Я им гордился. Готов был поспорить на всё у меня имеющееся, что в первые мгновенья воображение поэта рисовало ему картины гибели, например казни. И он мгновенно собрал всю волю в кулак. Силен.

Первый день так и прошёл, в какой-то пустоте. А утром следующего Пушкин вдруг потянулся и повернул ко мне голову. Я как раз сел умываться и бриться перед стареньким зеркальцем. Напрягся, но взгляд его был добр. Даже не так. Взгляд был лучист. Сколько его знаю, а никак не привыкну к тому, что у поэта синие глаза. В определённом освещении — зелёные. Зато я сразу понял, что прощён. Облегчение — вот что это было. Большое облегчение. Человечность Пушкина всегда опиралась на разум. И наоборот.

Но чему быть, того не миновать. Выдержав строго трое суток в пустом времяпровождении и видя, что ничего не происходит (нас не посетило ни одно официальное лицо, ни в чем не обвиняли, ничего не требовали), поэт всё-таки спросил:

— Ладно, рассказывай, Степушка. Что вы там с нашим Рауфом напридумыввли?

Что я мог ответить на прямой вопрос столь деликатного человека? Только правду. Задумался лишь как именно.

Глава 22

Англия идёт на войну

Известие о переходе через Прут русской императорской армии произвело в Лондоне эффект разорвавшейся бомбы.

Во-первых, был нагло попран Венский Конгресс твёрдо постановивший, что нерушимость государственных границ стоит выше желаний каких-либо народов на их изменения, особенно в направление чьей-либо независимости.

И кто нарушил это постановление? Россия! Россия, которая почти двадцать лет твердила даже во время войны с Персией и той же Турцией о не то что незыблемости, о священности границ, придавая им характер близкий к сакральному! Как же их страшное негодование из-за помощи свободолюбивым полякам? Их ярость из-за появления Бельгии на карте Европы? Их упорное нежелание помогать даже Греции, пока положение не стало выглядеть совсем неприлично?

Во-вторых, не то что уважаемые парламентарии, последний чистильщик сапог в Сити знал, что цель у русских одна — захватить Константинополь и проливы. Зачем? Ясное дело — чтобы потом захватить Индию! Самое ценное владение британцев казалось им самой желанной и естественной целью для остальных держав. О том везде где только можно твердили представители Ост-Индийской компании, большая часть которых пребывала в привычном состоянии крепкого подпития.

— Впервые в жизни вижу столь странное единение в Палате Общин, — ехидно заметил герцог Веллингтон своему брату, — за одно это я испытываю чувство признательности к русским. Приятно видеть Англию единой.

Единение, впрочем, на том и исчерпывалось. Правительство Пиля получило ультиматум от разьяренных вигов и подало в отставку. Во главе правительства встал истинный владыка, некоронованный повелитель Англии — сам герцог Веллингтон лично, и король не посмел отказать. Кто как не победитель Наполеона способен поставить на место зарвавшихся русских? Выбор очевиден, хотя сам герцог был изумлен.

— Виги требуют моего назначения? — неверяще переспросил он получив предложение? — То есть они желают заменить одного тори на другого? Это самое странное что я слышал в своей жизни со времен согласия моей супруги выйти за меня замуж.

Тем не менее, сэр Артур принял пост не испытывая особенной благодарности к вчерашним врагам. Он относился к тому виду природных философов, что теориям предпочитают практику, и слишком хорошо изучил жизнь британского общества.

По какому-то наитию, может быть, дару от природы, он в очень раннем возрасте сумел нащупать модель поведения и отношения к окружающему миру, что в конечном итоге вознесло его на вершину. Сам он сформулировал просто: важно делать то, что нужно, но много важнее не делать того, что не нужно. Пока другие стремились угадать «нужное», подобрать золотой ключ к дверям лучшей жизни, Артур задумчиво наблюдал.

— Не желаешь ли ты, милый, стать священником? — спросила его мать.

— Нет, матушка, — ответил сын, — мне кажется, что это не нужно.

— Кем же ты хочешь быть? — поинтересовался старший брат, обмениваясь с матерью тревожными взглядами. — Нельзя ведь всю жизнь музицировать на скрипке?

Артур честно ответил, что ничего так не желал бы как стать банкиром.

— Финансистом? — неверяще переспросил брат.

— Финансистом? — с ужасом презрения прошептала благородная мать.

Юноша повторил сказанное и пояснил, что по его наблюдениям никто не живёт так хорошо как банкиры. Кроме самых знатных лордов и короля, разумеется.

— Видишь ли, брат, — возразил старший Роберт, знаком удерживая матушку от готовой сорваться тирады — для того, чтобы стать кем ты хочешь требуется изначально много денег, а у нас их нет. Я вижу лишь два пути для представителя столь известной фамилии, и если тебе не по нраву жизнь слуги Божия, то остаётся жизнь слуги короля. Армия, брат мой, армия.

К его удивлению, Артур подумал и кивнул головой в знак согласия.

— Все что я могу тебе сейчас дать, это сто двадцать пять фунтов стерлингов в год, как прибавку к жалованию. Ну и… несколько просьб на твой счёт. Мне не откажут. Есть некоторые преимущества в положении личного друга самого Питта!

Так будущий полководец одел мундир и стал франкмасоном. Последнее было необязательно, но крайне желательно в те годы, когда во главе Ложи открыто был сын и наследник короля, и Артур счёл, что отказываться не нужно.

Брат сдержал слово и карьера Артура понеслась вскачь. Одно огорчало — скачка эта была не по вертикали, а по горизонтали. Он стал энсином (то есть брат купил ему патент), затем адьютантом Бэкингема (брат замолвил словечко), вскоре получил чин лейтенанта (брат вновь открывал кошелек), и на этом путь наверх встал на паузу. Решив, что достаточно проявил родственных чувств, Роберт потребовал отдачи. Сперва он выдвинул младшего в депутаты парламента Ирландии.

— Но я ещё не достиг возраста! — удивился Артур. — Мне всего двадцать!

— Ну и что? — отмахнулся Роберт. — Какие пустяки. Я скажу пару слов кому надо и дело в шляпе.

Артур почувствовал, что отказываться не нужно и стал совмещать службу с политикой, то есть в какие-то свободные от службы дни приходил молча сидеть в парламенте.

Довольный покладистостью брата, Роберт поручил тому заодно управление семейным имением, поскольку сам очень занят более серьезными делами. И здесь Артур решил, что отказываться не стоит.

Надо отдать Роберту должное — однажды он его пожалел.

— Эх, Артур, — ласково потрепал он брата, — ты всерьёз думал жениться? И на ком? Они знатны, но нищие почти как ты. Разумеется, тебе отказали!

Уязвленный Артур разломал свою скрипку и поклялся никогда больше не тратить время на подобную чепуху. Пообещал себе не играть в карты и не притрагиваться к спиртному подобно Юлию Цезарю. Поразмыслив, он всё-таки снял с себя последний обет, ибо мнить себя равным Цезарю — грех гордыни.

Во Франции гремела революция, назревала большая война, и по английской традиции многие офицеры получили перед ней повышения. Брат дал денег и Артур купил патент на звание майора. Брат дал ещё денег и Артур купил патент на звание лейтенант-полковника, став самым младшим по опыту и самым старшим по званию среди офицеров своей бригады.

Компания в Нидерландах закончилась полным провалом. Лучше всего её описал один немецкий генерал, сообщивший английскому командующему, что «ваши офицеры, их кареты и большой обоз в безопасности, а рядовые погибли». Видевший всё это своими глазами лейтенант-полковник понял многое из того, что делать было не надо. Двадцать тысяч человек за карету — неравноценный обмен, пусть даже карета покрыта золотом, а солдаты набраны из отбросов общества.

— Ничего, брат, ничего, станешь генеральным инспектором артиллерии Ирландии, — утешал брат, — я замолвлю словечко.

Артур возразил, сказав, что этого делать не нужно, поскольку проигравших никто и нигде не любит, но Роберт лишь посмеялся. К огромному удивлению личного друга Питта ему было отказано.

Артур понял, что действовать необходимо самому. Он выбрал Индию, полный решимости штыком и палашом прорубить сквозь джунгли путь к званию генерал-майора и наконец жениться на предмете своей страсти.

В Индии ему повезло. Уже находясь в колонии, полковник Ост-Индийской компании вдруг узнал, что новым генерал-губернатором назначен…его старший брат Роберт, волею судьбы словно назначенный опекать младшего.

Дальнейшее известно. Братья добились практически всех поставленных перед собою целей. Роберт вписал себя в историю Англии, вернул британцам чувства приятного удовлетворения от грабежа туземцев (перед его назначением многие в Парламенте склоняюсь к идее вовсе покинуть Индию, поскольку имеющееся было разорено и почти не приносило доход), стал маркизом и пэром, а Артур получил вожделенное звание генерала и изрядную сумму денег. Занятный факт — на обратном пути в Англию братья посетили остров Святой Елены, где ночевали в самом приличном доме, что впоследствии станет жильём человека много более знаменитого чем они оба.

Вернувшись домой, Артур всё-таки женился как хотел, но жить как мечтал не смог. Брак вышел крайне неудачным, будто в насмешку над огнём чувства, что горело в его сердце столько лет. Уэллсли вернулся в армию.

Генерал-лейтенант, член тайного совета, опытный военачальник с большими связями — в предверии сорока лет Артур добился казалось всего. Судьбе, однако, было угодно, чтобы это все послужило только платформой, фундаментом для подлинного величия.

Через шесть лет, после первого отречения корсиканца, когда он вернулся домой, ему были в один день последовательно вручены четыре патента: на звание виконта, графа, маркиза и герцога. Полгода спустя, на поле близ Ватерлоо, Артур достиг своего пика пути воина. Он делал то, что должно — построил армию и держал позиции, и не делал того, что не нужно — не пытался состязаться с Бонапартом в искусстве маневра, что и принесло успех. Одни говорят будто он улыбался, не в силах побороть переполнявшую его радость, другие — что он рыдал, сокрушенный громадностью потерь, но все соглашаются с тем, что с того дня он стал для Англии чем-то большим нежели просто победоносный генерал.

Сейчас, спустя почти два десятилетия, Англия вновь звала его и предлагала первое место после короля. Железный герцог вновь почувствовал, что отказываться ему не нужно.

* * *

— Русские не остановятся ни перед чем, джентльмены. Здесь, на острове, под защитой непобедимого флота, кто-то из вас может чувствовать себя в безопасности, мне это понятно. Но что будет с Индией? Она обречена пасть в лапы медведя, если не предпринимать самых решительных мер. Восток лишь кажется большим, но я открою вам истинное положение дел. Русский царь захватит Константинополь, никто не сможет остановить его. А дальше? Дальше он двинет полчища своих казаков в Персию. Она не устоит и месяца. Сто тысяч войска и её нет! Затем он захватит Кабул!! Две-три недели, не более того! И вот она, Индия! Два месяца и русский царь станет владыкой Инда! Это вызовет восстание туземцев, после чего не будет в мире сил исправить ситуацию!! Это катастрофа.

— Вы не чрезмерно горячитесь, мистер Эванс?

— Я?! Горячусь?! Призываю господа Бога в свидетели, господа, что я собрал в кулак все возможное для человека чья родина в опасности хладнокровие! Положение критическое. Индия — единственно возможная цель русских. Все остальное для отвода глаз. Они так и пишут в своей прессе, открытым текстом! Процитирую по памяти, что доложили мне наши дипломаты (у Ост-Индийской компании была своя дипломатическая служба — прим.) из России: — Вперёд! Вперёд! Индия будет наша! О, гордый Альбион, ты будешь повержен в прах и твои девы будут рыдать! Мы нанесем тебе удар в Калькутте!!

Тут мистер Лейси Эванс пошатнулся, словно удар тотчас хватил его раньше Индии, но чудовищным усилием воли джентльмен устоял на ногах.

— Так пишет Московская газета, — уже спокойнее продолжил оратор, — и нужно быть слепцом и глупцом, чтобы не доверять врагам когда те говорят о своих планах.

— Благодарю за выступление, мистер Эванс, — хладнокровию Веллингтона можно было позавидовать, — мы услышали вас и ваше мнение. Не обессудьте, что не все способны подобно вам столь ярко представлять эту проблему.

Эванс не посмел возражать и сел на место. Этот парламентарий служил под началом герцога ещё в Индии, затем в Испании, и дрался при Ватерлоо. Подобно многим колониальным служащим, он привык относиться к себе как представителю почти Бога на земле, но если кто и имел непререкаемый авторитет над людьми данного сорта, так это Веллингтон.

— Остановить русских — непростая задача. Но мы остановили французов, — взял слово герцог, — до них остановили голландцев, а до них испанцев. Справимся и здесь. Признаюсь, сердце моё в печали. Где-то дома у меня висит мундир русской армии, джентльмены. После победы над узурпатором русский царь даровал мне звание фельдмаршала и наградил орденом святого Георга. Жаль, что нельзя надеть этот мундир и не скомандовать русским идти по домам. Увы, это под силу только мундиру британскому. Но для войны нужна армия, а русские вовсе не так отсталы и невежествены в деле военном как нам бы хотелось, и как вы нас уверяли, мистер Эванс. Нам следует более точно определить всё то, что нужно предпринять.

Итогом определения стала программа из пяти пунктов:

1. Потребовать от русских объяснений и вообще точнее разузнать, что именно им нужно. На этом настоял Артур лично.

2. Немедленно объявить Османской империи о полной поддержке в случае войны с Россией и выдать туркам кредит. Размер определили в шесть миллионов фунтов стерлингов. Сразу решили распределение, то есть три миллиона удержать в счёт будущих процентов за пять лет, ещё на полтора выделить пушек и ружей оставшихся после войны с Наполеоном, прочее разделить поровну и одну часть передать послу в Константинополе, а другую непосредственно туркам. Согласятся ли те никто не поинтересовался. Зачем, если и так ясно? Распределение тоже не стало чем-то новым, как и сумма кредита — парламентарии просто скопировали всё это с кредита выданного Мексике за десять лет до того.

3. Послать Королевский Флот к Константинополю для поддержки турок и к Санкт-Петербургу для устрашения русских.

4. Объявить набор в армию с целью создания экспедиционной армии, предварительно определённой в сто тысяч человек. Для этого начать благотворительный сбор по десять фунтов с джентльмена и по шиллингу с патриотов попроще.

5. Найти союзников для войны с Россией и возглавить коалицию.

Последний пункт, самый щекотливый, не давал покоя герцогу. Поздно вечером, по дороге домой, он размышлял о ситуации и всё больше мрачнел.

— Вы как будто и не рады, ваша милость?

— А? Что? — Артур не сразу понял, что секретарь осмелился на вопрос. Приглядевшись, он вдруг разозлился.

— Знаете, Смит, хотя бы вы не уподобляйтесь нашим олухам, вообразившим, что нас ждёт лёгкая прогулка и медведь убежит прятаться в своей берлоге едва увидев наш флаг. Если царь настроен серьёзно, то…

— То вы разобьёте его, ваша милость! — воскликнул секретарь с убежденностью слуги во всемогущество господина.

— Я? Но милый Смит, я глава правительства, а не военачальник, если вы не заметили. Не мое дело лезть под пули. Хотя не скрою, вероятность моей отставки с поста и назначения в армию велика, ибо я лишний раз убедился ныне, что проще командовать сотней тысяч трубочистов, но иметь право расстреливать ослушников, чем вериться в соку предложений людей образованных. С ума можно сойти, из трех любых парламентариев будут два дурака, а третий просто не понимает о чем говорит! А я не могу применить даже порку, что весьма огорчительно. Нет, наша система правления не лишена существенных недостатков.

— Однако, ваша милость, осмелюсь заметить, что именно Англия выходила победителем из всех войн. Следовательно, достоинства перевешивают недостатки.

— Вы плохо знаете историю, Смит. И уж точно не задумываетесь чего это стоило. В жизни столько случайностей, что иногда кажется будто она состоит из них одних. А на войне… Знаете, я бывал в Индии. Там в ходу поговорка, что мы завоевали её по небрежности. Это и верно и неверно. Но по той же небрежности мы потеряли колонии в Америке. Что это за шум, Смит?

Секретарь выглянул в окошко кареты.

— Ваша милость! Вас ожидает толпа людей.

— Только этого недоставало. Черт возьми, я разве похож на торговца пивом?

Лондон гулял и ликовал. Скопившееся напряжение нашло выход в стихийном праздновании войны с Россией, что всем казалось делом уже решенным. К вечеру, если в городе оставались ещё трезвые люди, то на улицах их видно не было. Веллингтона вынесли из кареты и на руках понесли к воротам его собственного особняка. Герцог не нашёл нужным сопротивляться.

— Вперёд, мои львы, вперёд, — насмешливо командовал он орущим что-то людям, — надеюсь, многие из вас запишутся на королевскую службу и мы с вами зададим жару этим варварам, не правда ли, друзья мои?

Дома его ждал очередной сюрприз. Старший сын герцога, Артур Младший, маркиз Дуро, только что получивший (купивший) патент на звание подполковника, с торжественным видом ожидал в гостиной.

Отец и сын молча смотрели друг на друга какое-то время.

— Нет! — произнёс наконец Артур Старший.

— Но, отец!

— Даже не думай.

— Это невозможно! Почему?

— Сперва ты должен стать генералом, сын мой. Не будем нарушать традицию.

— Но как мне им стать, если ты не возьмёшь меня на войну?!

— А, вот оно что. Прости меня, сын. Был трудный день. Я было подумал, что ты вообразил себе жениться.

Глава 23

В Семибашенном замке. Часть первая

Лишение свободы всегда скука. Быть может, оттого люди скучать не склонные, с трудом выдерживают подобного рода ограничения. Дни шли за днями, подходила к концу первая неделя, но в положении наших друзей менялось немногое.

— Вы ведь образованные люди! Способны посмотреть на всё иначе, под другим углом. Нет, я не говорю о том, что человека внутренне свободного нельзя лишить чувства свободы в принципе, хоть заковывай в кандалы, нет! Взгляните политически. По всей Европе идёт бурление и… — Степан прикусил язык, едва не выдав фразу «двигаются тектонические плиты геополитики», показавшуюся малость не ко времени. Следом на прикушенный язык просилось «сдавайте деньги на новые барабаны для войска, кто сколько может» и пришлось кашлять.

— Бурление и водовороты, воронки втягивающие в себя целые страны. — кое-как склеил мысль сын Помпеевич. — Тогда как мы благополучно лишены счастья бегать с выпученными глазами, грозя всем принять горячее участие во всех событиях. Нам выпал шанс глядеть со стороны сохраняя голову ясной. В этом некий парадокс, не находите?

Степан обращался больше к Пушкину, как патентованному другу парадоксов, ибо Безобразов как слушатель на все попытки увлечь его абстрактной логикой, реагировал недостаточно благодарно. Только когда молодой граф в порыве вдохновения сравнил их положение с Ноевым ковчегом, пережившим любые бури, гусар закрыл лицо руками.

— Подумаешь, что нет известий. У Ноя тоже было туго с информацией первое время. Так и у нас. На маленьком плоту… кстати, напомните мне, господа, после тоже поделиться поэтическим даром!

Пушкин почти все время молчал и много писал, ни с кем не делясь, что именно. Степан нечаянно поглядел и радостно заулыбался. Поэт увлёкся прозой на тему их пребывания в Турции, что обрадовало графа. «Творит» — шепнул он хмурому надворному советнику. Когда закончилась бумага, надзиратели принесли новые стопы по первому требованию. Попыток отобрать исписанные листы не предпринимались. Казалось, что туркам вообще всё равно чем заняты их пленники.

Степан развлекался. Ежедневно он тратил двадцать или тридцать золотых на приходящие в его голову идеи связанные с обустройством помещений. Новая мебель, подсвечники, ткани для обивки стен. Посуду с личными вензелями графа Литта пришлось ждать несколько суток, но и она была доставлена. Никто не покушался на его средства, ни коллеги по заключению, что было объяснимо их гордостью, ни тюремщики, что нельзя было объяснить ничем кроме самых строжайших указаний.

Раз только Пушкин спросил нельзя ли передать через басурман столь покладистых, что только диву даваться, весточку в посольство. Да и оттуда неплохо было бы узнать о положении дел.

— Увы, Александр Сергеевич, увы! Эти османы здесь сущие Церберы. Всякие мелочи — сколько угодно. Но вот такое… Представьте себе, отказались моего попугая доставить, хотя я сотню гиней предлагал. Скучаю без этого матершинника. Нет, нельзя и всё тут. Удивительные люди, даже зауважал. Таким можно доверить ночью склад охранять. Иногда.

— Лучше бы в кандалы заковали, ей-богу! — не выдержав, горячился Безобразов. — Тогда мыслей сбежать было бы меньше.

— А у вас они есть?

— Разумных нет, но перестать думать о побеге я не в состоянии. Простите за откровенность, ваше тюремное сиятельство.

Степан виновато вздохнул, но сразу добавил к раскаянию зевок, едва не вывихнув себе челюсть. Бывший гусар разъярился.

— Хоть вы его растормошите, Александр Сергеевич! Уязвите его! Ведь всё как с гуся вода, ей-богу! Эта улыбочка всезнания, признаюсь, раздражает неимоверно. На меня наш граф плевать хотел, то мне ясно. Но к вам он немного прислушивается. По старой памяти, вероятно. Той что пониже спины.

Степан рассмеялся.

— Ваше ехидство, Пётр Романович, имеет в своём корне чувство голода, простите за банальность. Под сим я подразумеваю голод умственный, голод деятельности, голод событий. Это ясно как божий день. Поверьте, я с радостью утешил бы вас предоставив желаемое, но вот сию минуту не могу. После — непременно. А пока повторю, что говорил и ранее: наберитесь терпения, наберитесь терпения, терпения наберитесь… От нас с вами все равно зависит сейчас немногое. Ждите. Нагуливайте аппетит.

— Чего именно ждать, не соблаговолите просветить в конце концов? Без запутывающих намёков?

— Все проходит, дорогой Пётр Романович, и это пройдёт. Я лично испытываю голод куда более естественного и приземленного свойства, жду ужина. Знаете, я заказал рябчиков с ананасами и белых грибов. Ностальгия-с. Боюсь, что не справятся поклонники Магомета с заказом, а именно с грибами. Придётся давиться чем есть.

— Вы снова не ответили на мой вопрос, граф. Говоря откровенно, это невежливо.

— Вы ошибаетесь, я вам ответил уже и не раз. Но вы не услышали, только и всего. Повторить мне не сложно, Пётр Романович, я ожидаю ужина. Быть может, обеда. Возможно, завтрака.

Глаза бывшего гусара сузились и что-то нехорошее загорелось в них. Степан, однако, продолжал соблюдать спокойствие олимпийца, да и Пётр знал его уже достаточно хорошо, чтобы совсем не заметить намёка.

— Пусть будет так, тем более, что выбор у меня невелик, как вы верно изволили заметить. Подождём ужина. Знаете правило военных и чиновников — когда не понимаете, то понимайте буквально. Именно так я и сделаю, ваше сиятельство. Но берегитесь, предупреждаю вас, берегитесь если тот ужин не придётся по вкусу!

— Я понимаю вас вполне. И мне не весело, но я терплю. Перемен требуют наши сердца, — улыбнулся Степан, — они настанут непременно. Быть может, очень скоро.

Граф словно в воду глядел. На следующее утро положение пленников изменилось к худшему. Безмятежность тюремщиков испарилась, сменившись агрессией. Словно опомнившись, турки устроили обыск и перевернули все верх дном, как будто впервые ворвались в чей-то дом. Вынесли и отобрали всё что можно.

— Видите, Пётр Романович, — грустно заметил Степан, оглядывая итоги погрома, — человек нередко получает то, что хочет, но не так как желает. Волки сбросили овечьи шкурки и… вы знаете сказку про трех поросят?

— Эта глубокая философская мысль, граф, предположу, что она не ваша. Сказку не знаю. — Безобразов оживился и выглядел даже довольным.

— Где мне. Слыхал от кого-то в одной ресторации. Человек заказал вина заморского для улучшения настроения, и оно вправду улучшилось, но сверх ожидаемого, что привело в полное изумление не только его, но и окружающих.

— Довольно болтать попусту, — поморщился Пушкин, — скажите лучше, что вы по этому поводу думаете.

Поэт был бледен, что означало признак с трудом подавляемого бешенства. Как и прочие, он перенёс «варварство» стоически внешне, сочтя нужным подчиняться, но не удостаивать врагов словами сверх минимума.

— Мне придётся ходить как чучело, — печалился Степан, — всю одежду распороли почти. Вот, полюбуйтесь. Золото искали. Зачем? Я бы и так отдал.

— Предположить нетрудно. Что-то произошло, нечто вызвавшее гнев у начальства этих держиморд. Неприятное настолько, что отыгрались на нас с вами, господа. Мелочность поразительная. А это значит, что произошедшее должно радовать, хоть нам и неизвестно в чем оно заключается.

— Логично, любезный граф, но не слишком приятно.

— Что делать, жизнь полна недостатков.

— По вашему рассуждению, ваше сиятельство, наибольшей радостью будет желание турок сварить нас живьём в кипятке. Ведь это будет означать, что их начальство изволит гневаться.

Следующие два дня пленники провели буквально на хлебе и воде. Ни о каких гигиенических процедурах более не могло идти и речи.

— Ну а что? — Степан брезгливо выловил муху из чашки. — В отчёте напишут, что бульон с мясом.

— В отчёте?

— Должна быть документация. В ней всё в порядке. Гяуров кормили как дорогих гостей, но они всё выбросили в пропасть.

Вооруженные тюремщики с радостным гоготом ввалились в комнату, используемую как подобие залы.

— Гулат, гулат! Рус, гулат.

— Хоть прогулки не отменили, уже что-то.

— Ты бы погодил радоваться, Степушка.

— Что такое, Александр Сергеевич?

— Кровью веет, неужто не чувствуешь? — вместо Пушкина ответил Безобразов.

Степан поежился. Смерти он не боялся, имея на то свои основания, но напряжённость затронула и его.

— Погуляли. Вот что, Александр Сергеевич, давайте пройдёмся вокруг? А вас, граф, попрошу без новых глупостей.

Безобразов заложил руки за спину и, что-то насвистывая, двинулся по дворику. Пушкин со Степаном едва заметно переглянулись и последовали примеру. В центре двора лежали аккуратно выложенные пятью рядами человеческие головы, в которых пленники сразу признали почти полный состав своего посольства. Судя по внешнему виду голов, отделены от тел они были не в этот день. Свыше десятка подданных султана рядом скалили зубы наслаждаясь произведённым эффектом.

— Вы заметили, ваше превосходительство, что турки и своих не пощадили? Наши ладно, особенно казаки… Жаль, но такова судьба. Однако, эти изверги и местных порешили, из слуг.

Степан мысленно отметил, что Безобразов едва не впервые на его памяти обратился к Пушкину «превосходительство». Вообще он заметил, что Петру, при всей напускной грубоватости вкупе с солдафонством, присуща определённая деликатность, которой нельзя научить того кто лишён её от природы. Степан ждал злых упрёков и ядовитых обвинений в части виновности гибели стольких людей, но, к его удивлению, Безобразов и не подумал колоть его. Напротив, в его поведении и интонациях появилась аккуратность и читаемое сочувствие.

Ночью пленникам почти не довелось спать, такой стоял шум снаружи, где лязг металла, смех и веселые гортанные выкрики продолжались до рассвета. Утро и день стали, пожалуй, самыми мрачными за все время их заключения, когда никто не хотел ни говорить, ни спать, ни есть — вообще ничего.

К вечеру всё вновь переменилось.

Белая полоса сменила черную так же внезапно как перед тем чёрная белую.

Распахнулись двери и расторопные слуги, разодетые как в самых богатых домах османского центра культуры, принялись вносить большие подносы с едой и обихаживать стол.

— Прекрасная невозмутимость у этих ребятушек, — сквозь зубы произнёс Безобразов, — что кормить, что голодом морить.

— Как говорит Степан — незамутненность. Вы знаете, он иногда удивительно точен.

Тот, тем временем, подскочил к столу и внимательнейше осмотрел предложенные яства.

— Да это просто праздник какой-то! — возликовал его сиятельство.

— Как-то подозрительно, граф, не находите?

— Ваша недоверчивость, Пётр Романович, переходит все границы. Ничего не поделаешь, понимаю. Такова ваша натура, во всём видеть подвох. Вы посмотрите на это с другой стороны, кулинарной. Отбросьте все прочее. Мне кажется, этот гусь превосходен. Так и просится в рот. А запах! Нектар! Амброзия.

— О мясе так не говорят — машинально поправил Пушкин, сам удивлённо рассматривающий заставленный стол. Молчаливые тюремщики неожиданно принесли к обеду то, что в Порте считалось блюдами высокой кухни, а именно мясо, мясо и мясо. Вместо гарнира — фрукты, свежие и тщательно выложенные.

— Гусь, барашек, паштеты, пшеничный хлеб, пироги, — перечислил Безобразов, — и что это значит? Даже скатерть постелили.

Степан демонстративно махнул рукой и первым сел к столу. Ухватив гусиную ножку, он плюхнул её на тарелку.

— Погодите, граф. Вы серьёзно намереваетесь это есть?

Вместо ответа Степан впился в ножку зубами.

— Александр Сергеевич, скажите хоть вы ему!

— Если нас желают отравить, то нет необходимости в подобном ухищрении. — нерешительно произнес Пушкин.

— Фоферфенно ферно, — закивал Степан, — и очень фкуфно. Повар — умница.

— Ну и манеры, граф. — поморщился Безобразов. — А это что? В кувшине вино!

— Надо ведь чем-то запивать еду, — подтвердил Степан дожевав, — вино здесь совершенно логично.

— Наверняка отравлено.

— С вашей подозрительностью, Пётр Романович… а, как хотите! — граф аристократично вытер руки о скатерть и потянулся за кубком.

— Я настаиваю, господа. Все это непонятно, а значит с подвохом. Не забывайте где мы и всё что происходило ранее.

— Мне кажется, Степан не оставляет нам выбора. Или мы присоединимся к нему, или останемся голодными. — заметил Пушкин. — Вы только полюбуйтесь на этого проглота. Он ведь всё съест.

Степан согласно закивал, приглядываясь к барашку.

— Для этого придётся потрудиться, — не согласился Безобразов, — здесь человек на десять. И это тоже подозрительно!

— Удивительно здесь другое, Пётр Романович. Как вы смогли не заметить слона?

— Простите?

— Блюда с мясом. Взгляните — они серебряные.

Сказав это, Пушкин что-то решил для себя и сел к столу. Ошеломленный подобной «неосторожностью», Безобразов демонстративно отвернулся, скрестив на груди руки.

— Оголодаете, Пётр Романович, — не унимался Степан, — отощаете.

Бывший гусар счёл отвечать ниже своего достоинства. Так и просидел всё время глотая слюну, пока Пушкин со своим бывшим слугой бесцеремонно уничтожали труды неизвестного кулинара.

— Почти как дома! — объявил Степан насытившись.

— Искренне надеюсь, что итогом вашей трапезы не станет моё одиночество, ваше сиятельство.

— Бросьте, Пётр Романович, зачем вы так? — улыбнулся Степан. — Вы давно сами поняли, что еда совершенно безвредна, но уперлись защищая свою позицию.

— Был бы весьма вам признателен, граф, соизволь вы объяснить мне, тугодумному, каким образом вы сразу это определили на глаз.

— О, это очень просто. Я использовал логику.

— Так-так.

— Для начала, я сказал себе ровно то, что вам сказал Александр Сергеевич. К чему травить нас столь сложным и, не побоюсь этого слова, наивным образом?

— Не убедительно, дорогой граф.

— Вы заблуждаетесь. Как раз убедительно. Во-вторых, если вы не заметили, сия трапеза ничто иное как ужин. Разве нет?

— Вы о своих загадках? — напрягся Безобразов.

— Скорее о догадках. Возможно, я не уверен вполне, это тот самый ужин, что я жду как и вы. Скоро узнаем. Буквально сейчас.

— С чего вы взяли, граф?

— Смотрите сами, Пётр Романович, несут трубки и кофе.

И верно, национальный вид десерта предшествовал собой явление нового, столь хорошо знакомого всем персонажа, что у Петра Романовича рука как-то сама собою сжалась в кулак.

— Рауф-паша! — Степан решительно опередил всех, выходя вперед и широко разводя руки в знак приветствия.

Турок даже не обратил на него внимания. Жестом который в Европе трактуется как презрительный, а на Востоке почитается величественным, он удалил всех пытавшихся зайти вслед за ним.

— Пушкин-ага! — с самым добродушным выражением лица которое только можно вообразить на лице человека лишенного принципов, Рауф в свою очередь приветливо протянул руки к главе русской миссии.

— Что вам угодно, милейший?

Турок только глазом моргнул на обращение применимое господином слуге. Всё с той же слащавой улыбкой, он засеменил к Пушкину.

Тот отстранился, делая два мелких шага назад. Турок остановился и внезапно пал ниц, как будто перед падишахом.

— Что это значит, любезнейший? — Александр изумился, но не стал менять выбранный тон.

Рауф приподнялся, воздевая руки к потолку и что-то неразборчиво бормоча.

— Во имя Аллаха! — только и смогли расслышать пленники.

— Что во имя Аллаха?

— Вас ждут ключи, паша, — Рауф сложил ладони домиком, — здесь, во дворе.

— Вы не могли бы выражаться яснее?

— Ключи от города, паша. — объявил турок как нечто само собой разумеющееся. — Они обошлись недёшево и стоили немалой крови, но теперь они ваши.

— Убирайтесь вон! — Пушкин был короток и ясен.

— Кхм-кхм! — Степан выразился ещё короче, но не столь ясно.

Турок задумался на несколько мгновений, после чего поддержал разговор молча. Он вновь распростерся ниц и ловко приблизившись почти ползком, ухватил Пушкина за ноги. Тот замер, ничего не понимая.

— Смотрите, чтобы не укусил. — внёс свою лепту в беседу Безобразов.

— Соглашайтесь, Александр Сергеевич, соглашайтесь! — не отставал сын Помпеевич.

Ненавидящий оказываться в положении нелепом, Пушкин резко освободился от объятий Рауфа, после чего отошёл в сторону, скрестив на груди руки.

Глава 24

В Семибашенном замке. Часть вторая

Гнев — дурной советник. Александр повторял себе эту простую истину раз за разом, но все равно чувствовал, что близок к границам своего долготерпения. Как всякий склонный к эмоциональным вспышкам человек, Пушкин воображал себя обладателем редкого хладнокровия.

Будучи природным дворянином, Александр впитал и сочетал те особенности взгляда на окружающий мир, которые людям иного воспитания (например, тому же Степану) могли казаться противоречивыми.

Философы Просвещения утверждали, что человек стремится к свободе, и Пушкин одобрял эту мысль всецело. Действительно — сколько он себя помнил, то непрестанно стремился к свободе. К сожалению, вожделенная свобода искусственно ограничивалась ровно столько же, то есть иного он припомнить не мог.

Желание свободно есть что приходило в голову, или, вернее сказать, в руки мальчишке, пресекалась приставленным дядькой. Желание бегать где угодно и сколько угодно — им же, порою весьма болезненно. Приходилось мучиться за общим столом в твёрдо означенные часы и есть что дают.

В Лицее ситуация усугубилась тем, что вместо одного дядьки, свобода стала ограничиваться людьми многими, в первую очередь преподавателями. Александр тосковал на большей части занятий, оживляясь лишь на нескольких предметах. Какая скука сидеть и слушать невесть что, когда всё тело требует движения! Когда рука сама тянется шарахнуть чем-то тяжёлым какого-нибудь приятеля вроде Кюхли или Дельвига, после чего удирать от них с радостным хохотом. Увы — карающая длань эскулапов если не всегда пресекала, то грозно предупреждающе нависала над жаждой реализации этих чудесных идей.

Литературу Пушкин обожал во многом благодаря чувству искомой свободы даруемой воображением, но и здесь сталкивался с ограничениями.

Что поддерживало в тогда ещё мальчике дух, так это наивная вера в решительные перемены когда обучение завершится. Взрослые люди — вот баловни судьбы! Поскорее стать таким как они, сдать экзамены и жить как захочется! Став наконец взрослым и окунувшись в свободную жизнь, Пушкин густо краснел припоминая свою наивность. Всё стало только хуже. Количество всего, что он теперь должен неукоснительно соблюдать, выросло кратно.

Но с другой стороны, благодаря всё тому же образцу воспитания, Александр очень точно усвоил и запомнил множество правил которые прочие обязаны блюсти относительно его персоны, за соблюдением которых взирал с вниманием и требовательностью достойной тирана. Никто не мог безнаказанно выразить и малой толики неуважения к природному положению представителя древнего рода.

Наделенный от природы ясным умом, Пушкин стремился разобраться в сочетании одного с другим, вычислить некую формулу для примирения внутри себя неистребимой жажды свободы с пониманием необходимости ограничения её для всех людей.

Сперва он рвался в масоны. Таинственное общество вольных каменщиков, в котором состояла добрая половина известных ему людей (об отношении к людям, например, крестьян, в данном вопросе он не задумывался, отчего и выходила половина) увлекало воображаемой возможностью одновременной жизни в двух мирах. В одном — где соблюдается строгий этикет, детализированный церемониал и подчеркнутая разница в рангах; и в другом — где все равны и вольны говорить что вздумается. Конечно, вольность эта обусловлена тем, что «вздуматься говорить» можно лишь только о том как сделать мир много лучше чем он есть, но и того немало! К несчастью, Александр не подумал скрывать свои помыслы от лучших друзей, зачитав несколько набросков своих будущих речей о том как должно обустроить человечество как в целом, так и одной, отдельно взятой стране. Наброски эти ясно указывали на стремление открыть глаза всем и сразу, изобиловали обращением «брат» и «братья», желанием объяснить людям, что жить нужно праведно, а неправедно жить не нужно, и тогда всё станет хорошо. Сила слова кандидата привела слушателей в восторг, друзья обещали посодействовать в меру сил, но в масоны его не взяли. Пушкин обиделся.

Годы шли, но мыслительный поиск чёткого и ясного представления о возможности свободы человеческой личности не прекращался в голове поэта никогда. Потому он и рванул в оренбургские степи при первой возможности, ведь легенда о Пугачеве пробивалась сквозь любую цензуру, и в ней звучал тот же вопрос. К сожалению, а, может быть, к счастью, Пушкин уже не был юнцом, оттого не огорчился обнаруженному слишком сильно. Выяснилось, что свобода Емельяна юридически начиналась с целования руки нового повелителя, а де факто — с грабежей разной степени зверств. Он знал это и ранее, но не столь подробно, отчего был склонен считать менее значимым, чем показалось на местах действия восстания.

Тем не менее, накопленный материал дал пищу для ума, наводил на новые, не приходящие ранее мысли. Пушкин ехал домой в предвкушении человека нашедшего новую интересную книгу, которую не враз поймешь, и которая обещает интеллектуальное развлечение, столь им ценимое. Тогда-то он и встретил Степана.

Знай Степа, что о нем мыслил Пушкин, то он очень бы удивился.

Во-первых, Александр не поверил в мнимое крестьянство «сына Афанасиевича» практически сразу. Ну не было таких крестьян на Руси и быть не могло! Встречались самородки, и немало, но все они шли по колее известной. Степан не годился под их образец.

Во-вторых, он определил в ряженом крестьянине дворянина из хорошей семьи по вольности общения, не той, что внешне, но внутренней. В любом недворянине, каким бы тот человек не был, хоть богатым надутым купцом, хоть казаком, проглядывалась, проступала второсортность. Если угодно — пиетет. В Степане он того не почувствовал, невзирая на все ужимки «потомственного крестьянина деревни, ой, тьфу ты, барин, села Кистенёвки».

Бедное дворянство, однодворцы, были так же отвернуты по массе нюансов. Нет, Степан был очевидно из дворян, и дворян не стесненных до прискорбного уровня.

Обожавший загадки, Александр безошибочно, как ему показалось, записал Стёпу в масоны.

Смесь былой обиды с живым воображением и верой в свою исключительность, привели Пушкина к «отгадке» того рода, которая невольно возвеличивает отгадывающего.

Выходило, что он не отвернут обществом в которое свободно принимали (теперь он знал точно) множество откровенных глупцов, но избран для чего-то особенного.

«Что же, подпустим и мы турусы!» — принял условия игры Александр.

Финансовые затруднения, вчера ещё казавшиеся неразрешимыми, висевшие кандалами на руках и ногах поэта, разрешились словно по-волшебству. Мнимый крестьянин объяснил, что никаких сложностей на деле нет и не предвидится. Открыто предложил громадную сумму, погашение всевозможных долгов и выкуп имения. Пушкин отказался. Не совсем, то было невозможно, но в значительной части. Быть слишком должным Пушкин не желал. К тому же, останавливало соображение не проявить чрезмерную алчность, что непременно было бы оценено не в его пользу.

Нападение разбойников, вкупе с последующими событиями, от героического явления «крестьянина» верхом на коне и до гибели семьи Калашниковых, навело поэта на второй вариант оценки ситуации. Конечно, он сразу понял угрозу.

Александр знал, что слухи о расколе в самом «тайном» и многочисленном обществе верны. Это казалось логичным после запрещения императором самого существования общества. Почти сразу выявились лидеры среди тех кто не желал бросать начатое, вскоре пришедшие к вражде между собой. Власти были осведомлёны о текущих процессах, но глядели сквозь пальцы. Раздробления казалось достаточно. Пушкин и так состоял в нескольких обществах (за исключением желаемого) и понимал подоплёку.

Что такое тайное общество той эпохи? Группа людей связанных некими интересами. Сперва подбирались единомышленники, странным образом оказывающиеся людьми нужными. Затем определялась цель приложения коллективных усилий — что-нибудь весьма и весьма благородное. После шли обещания и клятвы оказывать друг другу всяческое содействие и поддержку на пути достижения искомой высокой цели. Ну а далее…далее вся поддержка и содействие сосредотачивалась на улучшение положения членов общества в жизни официальной. Чины, звания, награды, выгодные браки и назначения. Власти, и лично государя, такое положение устраивало. Николай как-то в припадке откровения высказался в духе, что, мол, потому и запретил масонство: пусть они чины делят и друг с другом грызутся, чем о революциях помышляют. Ведь масштаб организации прямо воздействует на её аппетиты. Масонство слишком разрослось, отчего желание стать чем-то большим чем оно есть, было вопросом времени. Государь как мог купировал угрозу.

До событий в Санкт-Петербурге было ещё далеко, да и кто мог их предугадать? Тогда Пушкин принял условия игры, как ему казалось, и «приблизил» к себе Степана, взяв в повседневные спутники для разъездов, как из расчёта, так и из любопытства к этому человеку, надеясь вскоре вывести того на чистую воду и разузнать что можно поподробнее. Задача не из сложных, как мыслил поэт, однако, со Степаном оказалось всё не так просто. Даже слишком.

* * *

— Гнев дурной советчик, Александр Сергеевич. — шепнул Степан и Александр вздрогнул.

— Неужели так заметно? — прошипел он ответ сквозь стиснутые зубы.

— Ну… мне заметно. — не стал увиливать сын Помпеевич.

Пушкин выдохнул.

— Передайте уважаемому Рауф-паше, — произнёс он вполне спокойно, — что он не может не отдавать себе отчёта в последствиях физического истребления посольства Российской империи.

— Александр Сергеевич, вы чего? Он же о том и талдычит. — от изумления в словах Степана, Пушкин поморщился.

Турок, ныне снова Великий визирь (по его словам), смешно зачмокал губами, услышав переводчика. Только что он превзошёл самого себя в цветистости и витиеватости используемых выражений, но посланнику Белого царя всё было мало. Рауф почувствовал усталость. Слишком много и напряжённо приходилось ему думать в последние дни, чтобы сохранить голову на плечах, слишком высоки были ставки. Теперь, на пороге победы, пускай временной, нельзя было позволить этим русским испортить ему всю игру. Только не сейчас. Потому он призвал в себе остатки сил и вновь расплылся в самой приветливой улыбке, стараясь подкрепить её взглядом доброго, мудрого человека.

— Пушкин-ага разгневан злыми деяниями, — повторил он, — но разве не долг его, как представителя великого и благороднейшего императора, исправить неправедные дела праведными?

Толмач вновь заговорил и Пушкин усилием воли заставил себя вслушаться ещё раз, повнимательнее.

Турок, впрочем, не сказал ничего нового и Александр заулыбался так, что Рауф поежился.

Положение дел, представленное визирем, выглядело, с его слов, проще некуда.

Послы российского императора оказались в заключении по причине безумия Хозрев-паши, в ослеплении своём возжелавшим власти абсолютной. Для того он разогнал всех верных, честных, благородных и достойных слуг молодого падишаха, частью даже казнил. Возместил потери капудан-паша людьми мерзкими, подлыми, алчными и продажными. По счастью, Всевышний не оставил благословенную Порту своей милостью, вразумил часть отступников, которые удрали с большей частью флота в Египет, как было известно Пушкину-ага и прочим русским эфенди. Тогда предатель Хозрев впал в неистовство и задумал погубить султана, заменить другим, совсем еще ребенком. Всевышний, однако, не оставил своих сынов и уберег падишаха от преждевременной кончины, вырвав его из лап чудовища. Ослепленный гордыней Хозрев не нашел ничего лучшего, чем устроить гибельную войну со всем светом, организовав нападение на посольство российского императора. Остатки разума подсказали ему не убивать дипломатов, они были задержаны отдельно, но прочие, увы, погибли.

— Скажите, уважаемый, а это помутнение рассудка охватило Хозрев-пашу в отношении только нашего представительства, или касаемо остальных дипломатических миссий тоже? — бесцеремонно выступил вперёд Безобразов.

Рауф замялся, что и было ответом.

— Понятно. Интересное помешательство, вы не находите?

— Находим! — Степан вдруг передумал и решил тоже поучаствовать в переговорах. — Тут помню, а тут не помню это называется.

Турок продолжил говорить. Кто знает, что творится в голове у безумца? Отчего-то именно русские вызвали его гнев. Быть может, оттого, что он не любит их больше прочих. Но нет, посольства остальных европейских держав почти не пострадали, хотя побоище и погром в округе вышли знатными.

— Да стойте вы! — ухватил Степан Пушкина за плечо, видя, что тот готов броситься на визиря, — он ведь тупо не понимает.

— А? Что? — немного опомнился Александр.

— Это для нас выглядит…кхм… что только прибить и будь что будет. А им ничего. Вы поймите, Сергеевич, в их представлении ценность только мы имеем. Следовательно и наш взгляд сходен. Главные целы? Целы, ну и прекрасно. Прочие — мелочь, можно не считать. А буйство ваше, хорошо если как попытку себе цену набить будет вопринято.

— И вообще! — обратился Степан ко всем разом. — Давайте разбираться. Где Хозрев-паша? Где молодой султан? Вы красно говорили, — кивнул он толмачу, — но я тоже недопонял. Какова диспозиция, черт побери?! И о ключах от города, ещё раз поподробнее, пожалуйста. И я хочу выпить.

* * *

Когда Рауф-паша удалился с гордо поднятой головой и мелко семеня ногами, Степан со вздохом облегчения добрался до вина.

— Налей и мне. — попросил Пушкин, вытирая батистовым платком пот со лба.

— И мне.

— Что, без бутылки не разобраться? — пришурился хитро Степан. — А знаете, господа, я ещё больше разочарован.

— Чем, позвольте полюбопытствовать?

— Всё тем же, Пётр Романович. Востоком. Где загадочность, покрывало таинственности? Нет, пожалуй, что покрывало и есть. Но что скрывается под ним? Коровье вымя, простите за мой французский. Все как у нас в деревне! — сокрушенно покачал головой добровольный виночерпий.

— Ну уж! — рассмеялся Безобразов. Напряжение начало отпускать и его.

— Ей-богу. Восток то, восток сё. Восток — дело тонкое. И что я вижу? Примитив.

— Вы думали попасть в сказку? Впрочем, о чём я. Замечу только, что раньше подобные жалобы вы изъявляли в состоянии менее трезвом.

— Зря смеётесь, — серьёзно ответил Степан и внезапно для самого себя пропел:

— Турецкая ночь, волшебный восток. Здесь чары и месть, отвага и месть, дворцы и песок!

Безобразов зааплодировал.

— Браво! Жду не дождусь продолжения. Начало неплохое. А ваше разочарование, оно обыкновенное. Если не лукавите, граф.

— Все это прекрасно, господа, но что далее? — оборвал нервное веселье Пушкин.

— Далее, ваше превосходительство, наступит завтра.

— Я не склонен шутить. Вы понимаете в каком мы положении? Ладно нам ограничили свободу, что же! На войне как на войне. Но нам, а лучше сказать прямо — мне, навязывают роль куклы в бродячем театре. Петрушки на руке сказочника. Вы действительно считаете, что с подобным легко согласиться?

— Какие шутки, Александр Сергеевич. Турок — юла. Ванька-встанька. Если желаете, то могу высказать свое мнение.

— Говори.

— Турок наводит мосты. Яснее ясного. Пока мы здесь сидели…то есть сидим, там шла обыкновенная драка за власть. Почти как у нас. И вот победитель зашёл нас наведать.

— Вы критикуете Восток, но плохо понимаете его. — возразил Безобразов. — Победитель ни в какой мере не ползал бы тут на коленях. Он бы желал, чтобы ползали перед ним. Тем более сам визирь. Если он тоже не лукавит, конечно, о своём статусе.

— Победители бывают разные, — поколебался Степан, — но прочие турки ничего и не видели, кроме толмача. А с ними здесь разговор короткий в случае чего.

— Продолжай.

— Так вот. Здесь всякий человек — торгаш. И этот Рауф не исключение. Как он вошёл, припомните. Родной человек, можно подумать. Ключи от города вам на блюдце, гости драгоценные. Прямо сейчас, сию минуту, вот только… только не сейчас. А, например, завтра. Приём обыкновенный, известный. Оглушить сперва, дабы поплыл покупатель, а после втюхать ему на рупь пятаков. Ну а завтра выяснится что-нибудь еще.

— Ясное дело что! — опрокинул в себя содержимое бокала Безобразов.

— Поясните, Пётр Романович.

— Чего думать? Он пусть Великий визирь, поверим. Но не султан. Завтра оно и выяснится, что жалует псарь, да не жалует царь. Ахахаха.

— Что же ему было нужно?

— Оценить нашу готовность к сотрудничеству. В турецком понимании — насколько мы размякли и готовы уступать. В этом плане, Александр Сергеевич, ваша решимость пришлась очень кстати. А вот его сиятельство напрасно полез.

— Что мы должны уступить?

— Как минимум, снять с них, с визиря и султана вину за произошедшее. В глазах государя. Более того — оказать поддержку в борьбе с мятежником, который воплощение зла и хочет посадить на трон другого царевича. Всё просто.

— Тогда к чему эти слова про ключи?

— О, здесь несколько вариантов. — снова вщял слово Степан. — Во-первых, ослепить вас отрывающимися перспективами. Вообразите — вы становитесь формальным комендантом, или как это здесь называется, города. Сил у нас нет, если только не подойдёт эскадра, о чем нам ничего неизвестно. Почёт, тем не менее, огромный, и для турок ничего не стоящий в реальности. Во-вторых, всё-таки отвести от себя обвинения в разыгравшейся трагедии. Повинную голову меч не счёт, нечто подобное. Официальная власть ни при чем, кругом виноват сошедший с ума Хозрев-паша.

— Вы склонны недооценивать формальности, ваше сиятельство. Это не только унизительно, это прямо ставит почти в вассальную зависимость от России, если все так как говорите. Сюзерен и господин тот кто защищает, испокон веков так было.

— Возможно. Но ещё это ставит нас в несколько щекотливое положение относительно прочих европейцев, особенно лучших друзей с берегов Сены и Темзы. Подозреваю, что на это расчёт тоже. Они хотят прикрыться нами как щитом. При необходимости — использовать как меч. А потом выбросить за ненадобностью словно ветошь.

— Да вы стратег, ваше сиятельство! — восхитился Безобразов. — Фемистокл. Перикл. Быть может, вы правы. Быть может, нет. Скоро узнаем. Но знаете, что самое смешное? Что цели своей хитрый осман добился. Вот мы сидим и рассуждаем как будем карать или миловать первых людей огромной, что ни говори, империи. Но оглянись, граф, что вы видите?

Степан вдруг покраснел. Он понял.

— Да-да, ваше премудрое сиятельство. Нас даже не выпустили из тюрьмы! — и вечный гусар расхохотался. Степан невольно улыбнулся.

— Я добавлю ещё кое-что, — произнёс Пушкин. — То, чего вы не заметили. Будь все так как описал Рауф, мы бы уже кормили воронов. Как минимум — гнили в кандалах. Вам не приходило в голову, что все наше злоключение имеет к пресловутому Хозреву отношение весьма условное?

— Вы хотите сказать…? — как-то сразу протрезвел Безобразов.

— Именно так, Пётр Романович. Я готов голову положить на отсечение, что всё это задумка самого Рауфа. Оттого мне и хочется сотворить с ним нечто ужасное. Не по-христиански.

Степан задумался. С этой стороны он ещё не смотрел.

Внезапно до слуха наших друзей донесся громкий и слитный звук, который трудно было спутать с каким бы то ни было.

— Что это? — машинально спросил Степан, сам прекрасно зная ответ.

— Это? Это пушки, ваше сиятельство.

— Пушки.

— Они самые. Чему я несказанно рад, господа. Хороший такой залп, слитный. Скорее всего, флотские.

— Вы уверены?

— Вполне. Кто ещё может так жахнуть? Мы, то есть войска сухопутные, стреляем иначе. И это хорошо! А то надоело всё. Говорим, говорим, голова болит. Коли, руби! Это по-нашему. Гром победы раздавайся, веселися храбрый росс! Другое дело.

— Да с чего вы взяли, Пётр, что это наши, а не турки между собой?

— Ни с чего не взял, ваше сиятельство. Предчувствие, если хотите. Засиделись мы, пришло время действия. Вот и прсмотрим кому город достанется, а кому ключи… в одно место. Мне тоже Рауф не нравится. Посему — я отдыхать, чего и вам советую. Утро вечера мудренее.

Закончив таким неожиданным образом свою мысль, Безобразов демонстративно потянулся, допил одним духом вино и отправился спать.

Глава 25

Письмо

Гостеприимство турок общеизвестно, потому беспристрастный наблюдатель не смог бы найти ничего удивительного в том, что встречать русскую эскадру высыпал буквально весь город. Замечу — с нашей, то есть европейской части. Со стороны противоположной тоже встречали, но иначе.

Командующий, вице-адмирал Лазарев, показал себя превосходным дипломатом, открыв огонь без колебаний, чем сразу заслужил уважение местных жителей. Артиллерийская стрельба — замечательное средство коммуникации цивилизаций. Вы безусловно знаете, отец, легенду о задаче Гордиевого узла, так вот — с тех пор ничего толком не изменилось. Стоило нашим доблестным морякам шарахнуть по скоплениям мятежников на азиатской части Босфора (особо пылкие подошли к самой воле, потрясая ятаганами и прочим железом, надеясь, вероятно, изрубить наш флот в щепки), как дело пошло на лад. Пишу все это с чужих слов, к сожалению, поскольку сами мы пропустили веселье по причине хотя и уважительной, но весьма скучной.

Итак — мы вырвались на волю. Но обо всём по порядку.

Как вам должно быть известно, наше заключение под стражу, возмутительное само по себе, оказалось не самым плохим вариантом. Прочие были умерщвлены варварским образом.

Сказать правду, возвращение вышло безрадостным. Сам район Пера почти не пострадал, по сути только наше посольство лежало в руинах в окружении прекрасно себя чувствующих соседей. Выглядело унизительно. Во мне проснулся англофоб (не спрашивайте почему). Так или иначе, но мы остались без дома, а предложение достойнейшего Рауфа-паши занять один из его дворцов не вызвало энтузиазма.

— Мы только что покинули один из ваших дворцов, — не отказал себе в колкости Александр Сергеевич, — не можем так откровенно злоупотреблять вашим радушием.

Рауф-паша слащаво улыбался как родным, которых не видел много лет, и со всем соглашался. Желания гяуров — закон! Не всегда, к сожалению.

Сам я оказался в положении двусмысленном. Пушкин, как и Безобразов, разобрались наконец в хитросплетении текущей политики, после чего задали (или, лучше сказать, уточнили) мне вопросы. Пушкин — молча, одними глазами, а вот Пётр Романович не удержал дружеской длани, от чего у меня целый день после в ухе звенело.

— Можете вызвать на дуэль, ваше сиятельство. Всегда к вашим услугам! — с выражением глубочайшего отвращения на лице обрадовал меня наш надворный советник. Отношение моё к дуэлям двойственно, с одной стороны это глупость, с другой… Выбора, впрочем, нет. Вы понимаете, отец, честь нашего древнего рода не позволит оставить знак подобного внимания без должного ответа.

Во избежание пересудов, уточню как обстояло все на самом деле, отец, чтобы вы рассудили хладнокровно и здраво.

Рауф-паша, тогда уже не Великий и не визирь, организовал нашу с ним втречу тет-а-тет, на которой поделился опасениями за сохранность мира между империями во время правления (он так и сказал) Хозрева-паши.

— Этот человек пал в грех гордыни, — тревожился Рауф, — его путь теперь — путь безумца. Беда в том, Степан-ага, что в ослеплении своём он толкает нас в пропасть.

Не стану утруждать вас, отец, лишними подробностями (мне пришлось бы исписать листов десять в таком случае), если вычленить основное, то выходило так: Хозрев продал душу шайтану, англичанам и французам. И всё ради власти и денег! Рауф так сокрушался, что я, видя как дрожат руки этого честного человека, как слезы собираются в его глазах, понял, что подобная беспринципность и алчность кажется невероятной для служителя Блистательной Порты. Хозрев намеревался столкнуть лбами наши государства, наплевав на всё, что государь император сделал для усопшего султана, наплевав на заключённый договор! Дело, конечно, небывалое в истории людей.

Поскольку России подобное не могло понравиться и реакцию можно было легко предсказать, Хозрев намеревался прикрыться британцами и французами. К счастью, у России здесь есть верные друзья разной степени здравомыслия, главным из которых является Рауф-паша. Ему стало известно о готовящемся нападении на наше представительство по персидскому образцу, после чего пути назад не будет. Оттого он предлагает сыграть на опережение, так как лишившись официального положения, он не лишился накопленного влияния, во всяком случае всего.

При дворе образовалось две партии, одна из Хозрев-паши и его приспешников, а другая их недовольных.

— Вы, конечно, возглавляете эту вторую партию? — спросил я его.

Рауф поразился моей наивности, закрыв лицо руками. Нет, он не мог стоять во главе недовольных, ибо кто он такой, маленький и слабый человек, пояснил он мне. Мать султана, новая Валиде, вот кто возглавил оппозицию.

Поразмыслив, я признал правоту турка. Разгромить ещё и гарем было бы слишком даже для Хозрева. Однако, тот не собирался мириться даже с условным двоевластием, планируя сменить валиде-султан на более покладистую. Каким образом? Да просто поменять молодого султана на ещё более молодого. Звучит зловеще, но тот кто встал на тропы Тьмы не остановится ни перед чем.

Затем друг России попросил денег. Видя моё недоумение, добрейший Рауф оделил меня взглядом исполненным укоризны. Нельзя быть таким жадным, говорил его взгляд, не к добру это.

Чтобы опередить нового Визиря, Рауф предложил совершить имитацию нападения на представительство. Для того его возможностей должно было хватить с лихвой. Смущали две вещи. Первое — невозможность предложить подобное Пушкину Александру Сергеевичу, который послал бы к черту за такое, второе — немалые средства, имеющиеся в наличии. Рауф хотел «помочь» мне вывести их предварительно, ведь основная часть принадлежала мне. Удивительно, но добрый человек назвал верную сумму с точностью до тысячи. Для их «спасения» от меня требовалось только указать местонахождение, дабы люди Рауфа не мешкали.

Положение выглядело затруднительным, и дело не в деньгах. Получалось, что я вступаю в сговор превышающий мои полномочия, чтобы не сказать больше. Я жаловался на климат Босфора, но что-то подсказывало, что климат Нерчинска вызовет ещё меньше восторгов.

Турок оплел меня как муху паутиной. Что мне следовало предпринять?

— Нападение все равно неизбежно, — толковал Рауф, — вопрос лишь в том как именно оно пройдёт. Хозрев не откажется от замысла, а кровожадность его известна. Вы погибнете все поголовно. Тогда как в случае вашего согласия с моим планом, вы спасетесь и спасете своего пашу (это он про Пушкина) от бесславной гибели.

— Ну хорошо, вот мы, то и есть я, соглашусь, и что будет?

— О! — просиял турок, мысленно считавший мои червонцы. — Дальше вам не о чем беспокоиться. Вы будете приглашены во дворец и задержаны. Приказ отдаст лично султан, достопочтимая валиде всё устроит. В заключении вы переждете нападение в безопасности.

— Смысл? — указал я на дыру в его плане. — Как долго нам сидеть в этом заключении? И что помешает Визирю (я выделил слово) добраться до нас в тюрьме?

Тогда Рауф приоткрыл карты и я смог наконец уяснить его замысел. Руками валиде-султан, то есть формально самого султана, он брал нас под стражу, защищая от Хозрева-паши. Одновременно в Санкт-Петербург (и Севастополь, чтобы все было наготове) летело обращение за помощью от имени опять же султана, которое достигнет адресата в намечаемый день. Сказано было, что называется, в лоб. Сосчитав дни, я похолодел. Получалось, что оно УЖЕ отправлено. Вывод — нападение на представительство действительно неизбежно, даже если Хозрев передумает. Оно нужно Рауфу и Валиде. По сути мы очутились между двух жерновов, между Сциллой и Харибдой. Хотим того или нет.

Я согласился. После, уже в тюрьме Семибашенного замка, было время поразмыслить, но найти лучший вариант не получалось. Вам, отец, говорю прямо — этот Рауф мне не по зубам. Очень умен, очень хитер. По-своему, мудр.

Здесь мне пришло в голову ещё одно соображение, под влиянием окружающего Востока, что Хозрев-паша лев, а Рауф змея. Более мягко — лис. И эту змею льву не одолеть. Будет жалить и жалить, пока царственный зверь не падёт замертво.

Вы можете, отец, принять такую логику за самооправдание, но по-моему, совпали интересы личные с интересами государственными. Рауф, Валиде и молодой султан откровенно втягивали Россию в конфликт на своей стороне. Как щит, по аналогии с делом Египетского Али. С нашей стороны какие могли быть варианты? Отказаться? Но на кого тогда опереться, если их враги также враги нашего государства? Враг моего врага — мой друг, как учили древние римляне.

Дальнейшее вы знаете. Посольство наше пало смертью храбрых. Хотите верьте, хотите нет, но я ожидал каких-то жертв. Не ожидал, что погибнут все. Это моя вина (наверное), от которой не отрекаюсь. Что Пушкин, что Безобразов, не поручусь за Ржевуского, который изчез, не одобрили сего действа, когда мозаика для них сложилась. В понимании наших славных господ им следовало разделить участь прочих и погибнуть вместе с остальными. Тем более в числе погибших были дворяне, включая обоих секретарей. Моя «хитрость», хотя видит Бог чья она, была расценена ими как трусость недостойная моего положения. Трусость, в котоой общество обязательно обвинит их самих. Пушкин смолчал, как я писал выше, а вот Пётр Романович… эх.

Винить турок у нас не принято, увы. Тем более, Хозрев сбежал. Рауф сыграл как по нотам, в ночь перед явлением нашей эскадры по всему городу прокатились бои местного значения, итогом которых стало спешное отступление Хозрева на противоположный берег. Теперь он не Великий Визирь, а простой мятежник. Молодой султан победил. Я проиграл.

………….

О более приятном. Наш флот красив, вид кораблей в проливе греет душу. Вице-адмирал устроил нас на флагмане, в довольно удобных каютах офицеров, вынужденных потеснится. Замечу, что флот хоть и красив, но воняет. Как они, в смысле люди вообще, не только офицеры, могут существовать в подобных условиях? Любопытство повелось меня на своего рода экскурсию, и я заглянул в места обитания низшего состава, сиречь матросов. Когда я пришёл в себя от того, что меня вынесли на верхнюю палубу и кто-то догадался окатить меня водой… Выражение «русский дух» теперь в моем представлении означает нечто смертельно опасное для любого врага Отечества!

Рауф-паша, вернувший себе звание Великого визиря, организовал пышный приём, весьма понравившийся нашим морякам. Заметил странность, среди морских офицеров количество щербатых ртов намного выше, чем в среде сухопутных.

Сам Лазарев произнёс великолепную речь, украшенную извлечением сабли (в присутствии султана!!), которой обещал наказать всех кто мешает дружбе наших империй.

Меня подмывало шепнуть, что начать следует с превращения в развалины английского посольства, но сдержался. Бумаги о начале войны (а все флотские убеждены абсолютно, что война уже началась) пока не получены, отчего сам милорд Понсонби лично присутствовал на мероприятии. Британец ласково общался с Пушкиным, вице-адмиралом и даже Рауфом. Мне тоже досталось несколько слов — милорд учтиво предложил сыграть несколько партий в шахматы при удобном случае, ибо я истинный мастер этой игры по его мнению и оказал бы честь согласием. У него настоящий дар к тонким (как ему кажется) издевательствам.

Не успел я перевести дух, как пришли новости о начале войны, но не о той, что все устали ждать. Отец, вы не знаете какая муха укусила немцев? Как могли сцепиться Австрия с Пруссией? Скажи мне кто такое заранее — рассмеялся бы. Наши верные друзья и союзники, два столпа Священного Союза из трех, и война?! Ничего не понимаю. Что за таможенный договор смог вызвать такое? Кто кого оставил без денег? Зато теперь на меня косятся вдобавок как на австрийского шпиона, благодаря нашему с вами древнему благородному происхождению.

Слухи на то и слухи, но тревожность растёт. Бои уже идут? На чьей стороне выступит Россия? Главное — пойдёт ли войско на Константинополь в таком случае? Что-то мне подсказывает, что нет. Флот и десант — вот и всё чем мы располагаем на сегодня. Подкрепления, конечно, будут, но хватит ли их?

Александр Сергеевич был в числе первых кто возглавлял десант на азиатский берег. Подобно своему древнему тезке во главе македонцев. Я раздобыл копье на лучшем базаре Константинополя, где есть решительно всё, и попытался вооружить им нашего героя. Странно, но поэт отказался.

Сию военную операцию провели на следующий день после приема. Четыре батальона пехоты погрузили в шлюпки и направили карать врагов дружбы империй, как и было сказано. Удержать Пушкина не представлялось возможным, хотя пытался не только я. Вице-адмирал пробовал, но был сражен доводом мести за посольство. Противник не оказал серьёзного сопротивления. Да его толком и не нашлось, противника. Хозрев отступил от берега и, вероятно, начал собирать силы для контрудара.

Каша заваривается знатная. Идущий вторым в очереди за султаном, Абдул-Азиз, вместе со своей матерью внезапно оказались в расположении мятежного паши. Как и каким образом? О, я кажется знаю кого следует о том расспросить. Что там — не премунул это сделать.

— Ах, мой юный друг, на все воля Всевышнего! — пояснил мне этот достойнейший человек. — Он не оставит нас своей милостью.

Как я понял, без Рауфа не обошлось. Жаль, что подозрение не есть уверенность. Но ход ловкий. Теперь Хозрев-паша (или уже не паша? Здесь все так быстро меняется! Куда там нашим канцеляристам с их страстью копаться годами!) точно не пойдёт на мировую, с таким козырем на руках. Почти наверняка мятежником будет объявлено, что нынешний султан или захвачен неверными (то есть нами) и нуждается в спасении, или что он ненастоящий, или что-нибудь другое. Выбор велик.

Наши войска копают укрепления, формально для отражения нападения мятежника, но обращенные к отражению атаки с воды, насколько могу судить по направлению жерл пушек.

После героического освобождения всех частей города, был немедленно устроен новый приём, куда роскошнее предыдущего. Не вижу смысла описывать его детально, но в глазах рябило от изобилия ярких цветов и драгоценности убранств. На нем султан назначил Пушкина градоначальником. Нет я не пьян и не лишился рассудка, как можете вы подумать при чтении этих строк. В знак уважения, дружбы, доверия, признания заслуг, извинений, заверений и невесть чего ещё, Александру Сергеевичу торжественно вручили ключи от города. Всё было сделано изящно. Нашему поэту поднести на бархатных подушках множество ключей (по одному на подушку), от всех ворот, среди которых выделялся огромный ключ, должно быть, самый главный. Царь-ключ! Затем все ключи турки унесли обратно к себе, разумеется, это ведь символизм, не правда ли? Теперь его превосходительство обязан защищать город и наводить в нем порядок не имея реальной власти. Сам Александр Сергеевич воображает, что ему оказана величайшая честь и вообще немного «поплыл», по выражению одного из флотских. В глазах у него появилось что-то этакое…восточное, если позволите. Отблеск Величия.

Турки мне нравятся все больше. Они попросили денег (сами понимаете кто именно) у Вице-адмирала и получили их! На укрепление обороны. То есть на то, что наш флот с десантом вроде как и должен осуществить. Это великолепно, я считаю. О том, что мне добрый Рауф пока не вернул ни копейки, наверное, не стоит и говорить.

Представляется, что Блистательная Порта разваливается на части. Быть может, я ошибаюсь. На данную минуту внутри государства три центра силы, включая Мохаммеда Али египетского.

Наш складывавшийся было триумвират постигла та же участь. Его превосходительство витает в облаках и пишет новую поэму. А Пётр Романович от общения с офицерамм вспомнил молодость и дал недвусмысленно понять, что всерьез ожидает вызова, в противном случае нанесёт его сам. Причина — надо успеть расправиться со мной до официального объявления войны (или войн?), отчего следует поспешить. Вот что с ним делать? Я снова в ситуации между выбором плохого и ещё худшего, иными словами — выбора нет. Дуэль так дуэль.

Чем дольше смотрю на всё это, тем чётче формулируется мысль, отец, быть может, дипломатия — не моя стезя?

Глава 26

Стычка у Кютахьи. Степан. POV

— Зело голова болит! — сообщил я со вздохом.

— Почесать надобно, — добродушно отозвался казак.

— Доктор не велит.

— Плюнь ты на него, ваше благородие. Что дохтур знает? У мово брата в том году конь околел — ни один дохтур не помог.

— Что же твой брат тогда коня не почесал, а?

— Ты что, вашбродь? — казак поперхнулся воздухом. — То ведь не человек! Конь!

Я не мог удержать смеха, столь комично было выражение его лица. Наказание пришло мгновенно в виде новой порции боли. Изрядно приложил меня Пётр Романович, нечего сказать. От всей своей гусарской души.

Дёрнул таки меня черт бросить вызов. Доброта подвела природная. Мне то что, и без дуэлей нормально. А ему нет. Ну и вот. Не люблю когда человек хороший страдает, места себе не находит. Мается. Плюнул на всё, пошёл, да и вызвал. Лично, как Ленский Онегина. Не сообразил даже, что секундант нужен. Пётр Романович обрадовался. Так и сказал, что рад, мол. Не придётся публично мне морду бить. Ну это бы мы ещё посмотрели… А выбрал он сабли. Честно ли? Где я и где сабли? Нет, помахать я могу, кое-какие уроки даже брал, но вот так. На гусарского командира… Однако, остался жив. Не стал добрейший Петр Романович меня в капусту шинковать. Вообще рубить не стал. Эфесом засветил в лоб знатно. Я, право, обиделся даже, когда в сознание вернулся. Это потом мне напомнили, что дуэль на холодном допускает подобное «милосердие» с любой из сторон конфликта, тогда как на пистолетах вызвавший обязан стрелять на поражение согласно кодексу. То есть вызовом своим я показал готовность отправить в свет иной надворного советника. А он пожалел, выходит.

Шесть дней провалялся. Сотрясение серьёзное. Потом ещё несколько дней штормило.

— Руки чешутся, — объявил казак ценную информацию. Я закусил губу. Казак понравился мне сразу. Здоровяк каких мало, богатырь былинный. На голову выше меня, это когда на земле. Ручищи — во! В баскетбол играть. Такой и впрямь кулаком быка упрямого приласкает — тот ляжет. Сабля у него длинная, заметно больше, чем у прочих. Якобы, прадедова. И сам он атаман. Имя у него красивое, подходящее. Кондратий. Народец здесь, говоря откровенно, мелкий. Малорослики в основном. Но как встретятся порой детинушки — рот разинешь.

Двигались мы быстро, но казаки каким-то им одним известным образом, умеют даже быстрое передвижение вести так, словно никто никуда не торопится. Пехота шлепала далеко позади, не так споро, на дневной переход позади. Трясся бы сейчас с ними.

Жара стояла страшная и постоянно хотелось пить. Признаюсь, когда шли через горы, думал — подохну. Саманлы невысоки на вид, но мне любой подъем давался нелегко даже в седле. Тогда Кондрат и обеспокоился, как же — вдруг его благородие ноги протянет. Человек он оказался ответственный. Уяснив, что «благородие» страдает головной хворью, казак ухмыльнулся и протянул мне флягу с водкой. Вообще в походе казакам пить нельзя, обычай не велит, потому всем было, конечно, запрещено строжайше. За всяким начальник следит, чтобы не вздумали! Кондрат и сам глядел зорко, но вот за ним следить было некому, поскольку как раз он и являлся командиром сорок первого донского полка. Полковник!

Водка вышла назад не успев устроиться, так что казак даже нахмурился за перевод продукта. Но сердце его оказалось отходчиво, да и не по рангу ему на меня голос поднимать. Есть плюсы и в титулах.

Так и пошло, что ехали мы рядом в основном, проникаясь путем бесед взаимным расположением. Спустились к озеру Изник, там вдоволь напоили лошадей. Красивы кони детей Дона, нечего прибавить. Сытые, чистые, гладкие, гривы как шампунем мытые. А хвосты! Разве истиный всадник позволит своему верному коню хвост кромсать? Никогда. Видишь хвост не в прусскую косичку, разом понимаешь чей он.

Казаки наблюдали за мной, а мне было интересно наблюдать за ними. Никто из них, да что там, никто из их предков никогда не оказывался так глубоко в землях османских султанов. Отсюда любопытство смешанное с настороженностью. Прислушаться, так можно подумать, что их меньше всего интересует поход, а вот как турки «в глубине» живут — то очень интересно.

— Когда руки чешутся — быть драке, — решил уточнить казак. — У меня с детства так.

— Думаешь, близко?

— Да кто их, мать турецкую, знает? Но руки чешутся.

Шли мы трое полных суток, по моим расчётам (на основе географии) цель действительно не могла уже быть далеко. Так тому и быть.

Пока я отслеживался и обретал вновь способность ходить не держась рукой стен, произошли определённые события, позволившие мне попасть, что называется, с корабля на бал.

Веское свое слово произнесла Дипломатия, как выразился навещавший меня Александр Сергеевич, когда счёл, что я способен воспринимать информацию. Ему удавалось выглядеть слегка растерянным и собранным одновременно. Устроив голову поудобнее на подушках, я внимал вестям как полководец получивший ранение и узнающий чем закончилась битва. Сравнение, быть может, кривовато и чрезмерно тешит самомнение, но, в конце-концов, разве докладчик не генерал?

Во-первых, в Европе действительно война и это не шутки. Пруссаки с австрияками взялись за грудки и стараются выбить друг другу дух. Что именно не поделили наши вернейшие друзья и союзники, несокрушимые оплоты Священного Союза, какие именно «таможни» смогли вызвать подобное — Пушкин так и не понял. Я, конечно, сообразил в чем дело путем наводящих вопросов, но читать лекцию не стал. Не имел на то ни сил, ни желания.

— Франция грозит выйти за Австрию. Мне сообщили лично от…а, не суть. Король Прусский не выстоит в одиночку, видимо, мы вступился за них, — размышлял поэт с присущей ему логикой. Выглядела она так: Россия друг и тем и другим, значит не вмешается так просто. Но если влезет Франция, то Россия сразу примет сторону более слабой стороны. Не могу не признать — разумно. Нередко так и происходило в истории. Пойдёт француз за Австрию — будем с Пруссией, объединится с Берлином — поддержим Вену. Пока яно одно: немцы народ серьёзный, и, поскольку немцы и те и другие, то к делу подошли со всей ответственностью.

Войска наши расположены столь удобно, что могут нанести удар и по тем и по другим хоть их Польши, хоть с Молдавии, но, вероятно, не нанесут первыми. Государь станет ждать действий Парижа, прикидывать одно к другому, словом — сыграет вторым номером. Такое было моё мнение.

— Я мыслю сходно, — согласился Пушкин, — и для нас это значит то, что ты предсказывал. Никакой помощи от главной армии мы не получим.

Во-вторых, у нас война с Англией. Свершилось! Я даже привстал на локтях и потребовал вина, дабы обмыть такую радость. Вино мне дали, но потому лишь, что в этом благословенном времени оно считается одним из видов лекарства. Официальная причина войны — притеснение английских купцов и нарушение никому не ведомых «правил свободы торговли». Чудесно сказано. Если мне не изменяет память, Турция исправно поставляла островитянам опиум. Будет за нас счастье военное — непременно припомню сей факт. Были у меня мысли на этот счёт.

В-третьих, Пушкин теперь самый главный. Он и вчера был не последним человеком, но сегодня стал совсем взрослым. Большим, то есть. Бутенёв не вернётся в Константинополь в ближайшее время. Александр Сергеевич теперь официально чрезвычайный и полномочный посол. Самое вкусное заключается в том, что нашему поэту прямо подчинённы не только гражданские, говоря привычным мне языком, но и военные. Здесь юридическая заковыка, правда, но местных ничего не смущает. Если, например, корабли Черноморского флота стоят перед нами в проливе, то полномочный посол имеет право отдавать им (командованию) приказы. Сама зона действия, даже территориально, не означена твёрдо. Может ли Пушкин отправить отсюда хоть линейный корабль на Мадагаскар? Насколько я понял — да. А в Севастополь? И туда может, подтвердил Александр не слишком уверенно. Что же Лазарев? Тот тоже может…наверное. По одобрению императора. Не стал мучить сильно его уточнениями, понял, что начальников у нас довольно, чьи полномочия немножко пересекаются. Эка невидаль.

Дальше — больше. Наше Всё теперь не только адмирал, но и полководец, поскольку десант подчинён кому? Представителю государя, Александру Сергеевичу. Человеку совершенно не военному. Послу без посольства. Здесь, впрочем, придираюсь. Посольство — это мы, а не здания.

Стало немного смешно и я развеселился. Умеет Пушкин поднять настроение! А как было не улыбаться, стоит представить ситуацию в которой очутилось солнце русской поэзии. Флот, не весь, но тот что перед глазами — точно (и всё прибывающий, одних линейных кораблей скопилось аж восемь), включая вице-адмирала лично. Десант с генералом, и немалый — тринадцать тысяч штыков и сабель. Турки, коварные и подхалимствующие. Ну и я в резерве, вот только с кровати встану.

О десанте следовало знать подробнее, здесь Пушкин просто перечислил состав, после чего взглянул так вопросительно, интересуясь будто довольно ли.

Пришла вторая бригада 26-й пехотной дивизии (Люблинский и Замосцкий пехотные полки) с ротой артиллерии, затем третья бригада той же дивизии (51-й и 52-й егерские полки), с двумя ротами артиллерии, с ними 41-й донской казачий полк и 6-й саперный батальон. Как оказалось, ничего нового никто не изобрёл, все эти части годом ранее как раз и были участниками того десанта, что привёл к заключению мира султана и мятежного паши. Логично. К ним добавили вторую бригаду 20-й пехотной дивизии, неполного, впрочем, состава, при 8 орудиях. Всего собралось двенадцать тысяч пехоты с сорока пушками и тысяча казаков.

— Зря вы от копья тогда отказались, — попенял я новоявленному Ганнибалу, — от судьбы не уйти. Пушкин закрыл лицо руками и какое-то время сидел молча. Ситуация, конечно, так себе. Везде он главный, но везде есть свои нюансы. Во флоте — вице-адмирал Лазарев, и званием и возрастом и опытом стоявший выше Александра. В войско — генерал-лейтенант Муравьев, в том же положении. И у того и у другого везде свои люди, друзья, сослуживцы. О «комендантстве» над Константинополем можно даже не вспоминать, там молодой султан, его мамаша и неповторимый Рауф-паша. Кроме того, есть свой государь, не терпящий отклонений от своей переменчивой воли. Так что, с одной стороны, Пушкин большой начальник. Пушак-паша по-турецки. По факту — вроде свадебного генерала, во всяком случае присутствует немалая опасность таковым стать. Ситуация.

Затем Александр мягко перешёл к вопросу нашей дуэли. Не вовремя мы свару затеяли, не вовремя. Но хорошо, что все живы остались. Дело, однако, никуда не годное. Придётся восстанавливать поблекшее (это в чьих глазах, интересно?) реноме.

Я брякнул, что всегда готов. Итог — пришлось страдать посреди Турции на жаре, в седле и с перманентной головной болью.

Насколько понял, сложился триумвират из все тех же Лазарева, Муравьева и самого Александра Сергеевича. Триумвират решил действовать на опережение. Иными словами — военные продавили свою жажду действий, всегда сулящую водопад награждений.

Флот отошёл к Дарданелам и встал там с целью не допустить британцев. Или французов, с которыми пока ещё мир. Или и тех и других и третьих. Не забывать ведь о египтянах. Экипажи сформировали два батальона морской пехоты по пятьсот человек, туда же высадили бригаду двадцатой дивизии, то есть решили поддержать сушей море. Безобразов ушёл с моряками.

— Я отправил Петра Романовича как человека опытного, бывалого и любящего всяческие приключения, — объяснил Пушкин. — Вопрос теперь в твоём самочувствии, Стёпа.

Сообразить было нетрудно. Александру нужно по человеку с должным статусом «от посла» во всех начинающихся операциях.

— Понял, ваше превосходительство. Самочувствие отличное, готов в огонь и воду, — отрапортовал я не поднимая головы с подушки.

— Замечательно. Тогда тебе предстоит небольшая прогулка, друг мой.

«Друг мой»! Спасибо, что не «голубчик».

Сухопутная операция, подобно морской, не отличалась оригинальностью. Господа военные попросту подняли свои собственные планы и расчёты прошлого года, когда собирались останавливать Ибрагима-пашу.

— Здесь сотни полторы или две вёрст, — пояснил господин посол, — наибольшее…триста или четыреста.

— Рукой подать, Александр Сергеевич.

План заключался в стремительном марше через Анатолию по направлению Конии, где сын Мохаммеда Али разбил в том году войска османов. Мятежный Хозрев должен был отступить «куда-то туда». Зачем? Ясное дело — собираться с силами. Бить надо сразу.

— Правильно решили, — одобрил я план. — Резать к чёртовой матери. Не дожидаясь перитонитов.

Пушкин мне ласково заулыбался.

Так вот и вышло, что мы как могли быстро продвигались вглубь Турции. Командовал, естественно, Муравьев, Николай Николаевич, человек строгий и не жаловавший беспорядка. Моё сиятельство, то есть статский человек в кругу военных — непорядок очевидный, оттого он с плохо скрытым облегчением удовлетворил мою просьбу позволить следовать с казачьим полком.

— Ради Бога, ваше сиятельство, — перекрестил меня мелко этот холодный с виду человек, — но вы напрасно рискуете. Вам бы ещё полежать…

Лежать я отказался. Хватит. Да и подводить Пушкина не хотелось. Опять же — приключение. С казаками в тылу врага! Романтика. Статус мой получался, как говорили, «плавающим». Эпоха позволяла обходить формальности. Барин? Барин. Ну и всё. Как Пьер Безухов притащился во фраке на поле Бородинской баталии. Подивились и только. Никаких ему «стой, стоять, документики. Какой такой Пьер? Хранцуз штоле? А ты, морда шпионская, вяжи его ребята! И ногами его, ногами!!». А я, тем более, не с боку-припёку, всего лишь не армейский.

— Турки!

«Наконец-то», — подумал я.

— Ну, вашбродь, таперича держись! — обрадовался казак.

Мы находились где-то в середине Анатолии, или рядом. Ориентироваться не было сложно: местные крестьяне (как их там — феллахи?) даже подумать не могли, что наш отряд — враги. Потому бегали в своих двориках перед хижинами, видимо прятали добро, но не скрывались сами. Оттого мы знали точно где находимся, я мысленно запоминал названия населенных пунктов которые мы обходили. Впереди лежал город Кютахья, уже ясно видимый. Там к атаману (донцы предпочитали это звание любому «полковнику») подскакали лазутчики, сиречь доблестные разведчики, сообщив, что впереди враг.

— Держись меня, вашбродь, не пропадай! Постой покамест здеся, — казак подбоченился. — Знамя, знамя давай сюды, охламоны!

У меня снова разболелась голова, в ушах звенело. Кругом творилась суета, казаки проверяли пистолеты, ружья и сабли, готовились к бою. Мне стало на то время все равно. Кондратий исчез, ускакав, затем вновь появился с улыбкой радости какого-то живодера из фильмов про «братву» моего прошлого.

— Стражи нет толком, — прорычал добрый казак, — с наскока возьмём. Третья и четвёртая сотни — в маяк! — выделил он резерв, остальные поротно, лавой! Вперёд, браты!

Атака лавой явила собою мало общего с картинами в моём воображении.

Выехав вперёд с полверсты, я тоже увидел противника. Турецкий лагерь, огромный на вид, похожий более на караван-сарай, чем воинский стан, раскинулся на довольно широком сухом поле. Правее и далее за ним виднелся город, вероятно Кютахья. Нас турки до сих пор не обнаружили, что не делало им чести. Подумаешь, казаки шли укрываясь небольшими холмами, доверяясь своим передовым разъездам, но где дозоры? Кофий пьют? Беспечность в чистом виде. За такое на войне наказывают.

Казаки спокойным шагом, вытягиваясь в «змеи», подобрались к лагерю шагов за триста прежде чем там обратили на нас внимание.

— С Богом! — гаркнул Кондратий. — Сабли — вон! Лавой!

И казаки пошли на рысях. Заявленная атака лавой не походила внешне ни на что, мною представляемое. По двести-триста казаков все так же «змеями» ворвались в лагерь в нескольких сотнях метров друг от друга, благо не было ни рва, ни частокола. Подумать только — все шатры, палатки, юрты, всё стояло в голом поле как на пикнике.

Наскок удался на славу. Кругом все кричали, выли, орали, бегали и стремились убить кого-нибудь. Краем сознания я подивился, что голова вдруг перестала болеть и даже вид вокруг прояснился. Как зритель, сперва я просто скакал за атаманом, не мешая умному коню, потом какой-то полуголый турок подскочил стараясь ухватить того под узцы и я рубанул его по лицу саблей.

— Крушиии! — грохотал атаман.

— В центр бы надо, где их главные военачальники и штаб, — подал я голос, припоминая азы военного искусства из прочитанных книг.

— Вперёд, браты! Вперёд, туда где самый богатый шатер! — перевёл на более понятный казакам язык атаман.

Шатров было неисчислимое множество, в том смысле, что я никак не мог бы их сосчитать. Неудивительно, представить, к примеру, тысячу обычных палаток — целый город получится. Казаки, ведомые чутье, ориентировались безошибочно. У богатых шатров наскок пыталась сдержать охрана и казаки ненадолго завязли, пока не порубили и не постреляли её всю. А дальше… дальше резко, без лишних сантиментов началось то, что в своём отчете я назову словом «реквизиции». Время спустя, все обдумав, мне пришлось признать правоту воинов Дона. Шансов на общую победу тут не предвиделось. Турки приходили в себя, оказывали все более ожесточенное сопротивление и где-то уже наверняка собирались в отряды. Времени не было совсем. Их командиры успели удрать, Хозрева не было видно, чего ещё делать? Хватай что блестит, да плохо лежит — и ходу, казаки, ходу.

Атаман сердцем чуял ход стычки, и когда дал команду закончить грабёж («Вертайтесь!»), к моему удивлению, суровые бородачи послушались сразу. Дисциплина.

Выскочили из бурлящего лагеря вовремя. Отряд турецкой конницы уже тоже собрался вне лагеря и думал атаковать. Выручил маяк, сиречь резерв. Отложенные сотни пошли на врагов разворачиваясь в цепь, что уже больше напоминало представляемую мною лаву, дав время атаману собрать остальных. Выбрав три сотни, он сам пошёл в том же строю на турок. Я послушно скакал рядом, надеясь саблей не отрубить нечаянно коню уши. Сотни из маяка мгновенно растеклись в стороны, освобождая нам пространство. Турки попятились, что заразно и чревато. Конный бой и здесь не вышел «как в кино». Одна из сторон дрогнула до схватки и отступила, надеясь укрыться в лагере. Ну-ну. Рубить в спину вышло делом самым удобным. Главное — казаки сумели захватить почти что полтораста коней. Обернувшись, я увидел резервные сотни вновь собранными и готовыми к атаке. Хм, быть может, это и есть знаменитая лава? Всегда готовый к нападению резерв?

Ушли легко, нас никто не преследовал. Но это пока. Оказалось, что Кондратий ещё в пути наметил место отхода, где полк расположился на отдых, примерно верстах в восьми от турецкого лагеря. Пришло время выдохнуть.

— Ну, вашбродь, поздравляю! — очень довольный жизнью атаман обнял меня своими лапищами так, что кости затрещали. — Славно дело справили, славно! Айда, браты, слушай меня! Видали как его благородие басурмана рубал? А я вот видал! Видал — и живым остался! Как махнёт его благородие сабелькой, так близко не подходи! Конь под ним — и тот со страху пригибается! А потому, браты, и его благородию положена доля! Что с бою взято — то свято! А в бою вместе были. Так говорю, браты?

Смеющиеся казаки подтвердили, что да, все так. Им тоже страшно было от воинского мастерства «благородия», потому и судить нечего. Доли — достоин!

— Выбирай, ваше сиятельство! — шедро махнул рукой казак в сторону сваленной добычи, заодно продемонстрировав, что не так он и прост. Титулатуру знает. Но я уже отвлёкся, узрев такое, что на минуту ввело в ступор.

— Мой попугай!! — собственный голос донесся как издалека. — Мой попугай!! Сильвер!!

И верно, мой говорливый пират грыз прутья клетки посреди всего турецкого добра.

Атаман проявил интерес и нашёлся добывший попугая казак.

— А што? — объяснил тот свой трофей. — Слышу- говорит кто по нашему. Я тудой, сюдой- кто? Не пойму. Глядь — птица ругается человечьим голосом. Я разом понял — наша, православная! Негоже такую нехристям оставлять. Загубят басурманы.

Птицу забрал себе. Вот и встретились! Отыскалась пропажа.

Были и пленные. Потухшие, злобные лица. Один был очень уж дерзок, отчего и помер. Такое бывает иногда с человеком. Живёт себе, живёт, а вдруг раз — и нету. Кондратий хватил. С большой буквы.

Глава 27

Дарданелльская операция

— Да, места здесь безрадостные.

Безобразов сам удивился, что произнёс это вслух. Последнее время он больше помалкивал.

Флот бросил якоря в самом узком месте Дарданелл, в узкости Чанак-кале, рядом с одноимённым городком.

— Немного менее шестисот сажен в поперечнике, — оценил на глаз ширину пролива в этом месте Метлин. Николай Федорович только два месяца как получивший звание капитан-лейтенанта, испытывал к угрюмому надворному советнику интуитивную симпатию, отчего нередко оказывался поблизости. Разговорить того, впрочем, не выходило. Безобразов не шёл на контакт, на вопросы отвечал односложно, но вёл себя ровно, подчёркнуто корректно.

— При необходимости можно палить с обоих бортов разом, — добавил моряк.

«Посмотрим каков ты в бою», — подавил вздох Метлин. Подобно многим, из считавшихся на флоте людьми Лазарева, он подражал своему патрону. Тот же считал и неоднократно повторял в более-менее узкой компании (а на флоте любое слово адмирала становится известно последнему юнге), что лучшие из моряков отличаются молчаливостью. Сам Метлин, увы, никак не соответствовал подобному описанию, был всегда весел и говорлив. Не то, чтобы это печалило молодого ещё офицера, но, прощая сам себе эту слабость, к окружающим старался применять адмиральскую формулу.

Эскадра в составе четырёх хораблей, именуемых «Париж», «Императрица Екатерина», «Императрица Мария» и «Пантелеймон», в сопровождении дюжины фрегатов, корветов, шхун и бригов, вытянулась цепью между пустынных берегов. Турки, казалось, не замечали чужого присутствия. Прождав более двух часов, Лазарев, лично командующий этой, как он выразился, прогулкой, решил пошевелить сонное царство и с флагманского «Парижа» раздался залп с дюжины орудий.

— Холостые, — попробовал изобразить грусть Метлин.

На турок, впрочем, подействовало и от причала городка отошёл ялик с каким-то, судя по всему, начальством. В водах держав европейских правила вежливости требовали первыми представляться прибывающим на рейд, в странах Азии считалось наоборот. Вице-адмирал злился, что ничтожный городишко, с невеликим по званию главой, делал вид будто ничего не происходит.

«Париж» принял к себе делегацию, и, после непродолжительных переговоров, с корабля спустили адмиральскую шлюпку, отравившихся вслед за яликом в город. На кораблях находилось людей втрое, если не вчетверо больше всего населения Чанак-кале. К вечеру шлюпка вернулась обратно и крепкие моряки подняли на борт тело уставшего вице-адмирала.

На утро по кораблям получили команды и стали готовить батальоны к высадке.

Окрестности и вправду вид имели печальный, ничем не напоминая роскошный растительностью Босфор. Пустые голые холмы жёлтого цвета с багряным отливом, практически полное отсутствие растительности, за исключением редких чахлых олив и каких-то кустиков. Рука человеческая не осмелилась облагородить окружающую унылость, оттого имеющиеся постройки только подчеркивали неприветливость места. Белые здания маяков по обоим берегам выглядели некрасиво, оборонительные форты поражали уродливостью. Впрочем, военные имеют собственное представление о красоте, нередко прямо связанное с функциональностью, потому нельзя сказать, что русские впали в тоску. Скорее, наоборот, настроение на кораблях было приподнятое, особенно у тех счастливчиков кто был отобран в батальоны.

Основу собрали из абордажных команд, к ним добавили матросов покрепче. Официальной формы для них быть не могло, посовещавшись, офицеры пришли к выводу о необходимости однообразия внешнего вида. В искомое однообразие вошли летние брюки, рубашки и фуражки. Оружием стали мушкеты, но тысячи подсумков к ним не нашлось, оттого патроны предложили поместить в подсумки от абордажных пистолетов, по десятку выстрелов на каждого. Вместо солдатских ранцев — наплечные мешки, подсмотренные на Кавказе, в которых полагалось сложить продовольствие. С младшим командным составом решили просто, на каждый десяток назначив по унтер-офицеру.

Один батальон высадили на левую, а другой на правую сторону пролива. Матросы радовались прогулке как дети, и, не имея привычки к солдатской дисциплине, обсуждали происходящее.

Следовало осмотреть укрепления, чему едва не помешали турки. Безобразов, бывший с одним из батальонов, с удивлением заметил десятки лодочек пересекающих узкий пролив. Из них высыпали местные жители, вообразившие, что русские моряки могут стать для них хорошими покупателями. Турки привезли множество поделок из глины, и поделок довольно искусных, начиная от обыкновенных свистулек. Главным товаром, впрочем, были более традиционные кувшины и остальная посуда. Моряков это позабавило. С трудом удалось навести порядок и отогнать ораву местных торговцев на некоторое расстояние. Что происходит с батальоном совершившим высадку на другой стороне, у самого городка, старались не думать.

— Когда-то это чего-то стоило, — определил Безобразов качество укреплений древнего каменного форма.

— А сейчас? — спросил командующий батальоном капитан-лейтенант Путятин.

— Сейчас всё это несколько обесценилось, Евфимий Васильевич.

Тот кивнул, поскольку и сам всё прекрасно видел. Старая каменная башня с бронзовыми пушками времен Сулеймана Великолепного, «новый» земляной форт рядом с ней, начавший уже осыпаться, всё это могло привлечь интерес разве что ценителя древности.

— Ни одного каземата. Вообще. Ни одного.

— Правда ваша, Пётр Романович.

— Любой наш корабль подавит такие, с позволения сказать, бастионы, за пару часов. А для штурма довольно как раз батальона. От силы — двух. Ладно ещё стены. Подправить всегда можно хоть что-то. Гарнизон внушает опасения.

То было верно. Гарнизонная служба Блистательной Порты была поставлена из рук вон плохо. Поголовно худой, даже тощий гарнизон в оборванной засаленой форме забавно контрастировал с упитанной важностью командира фортов. Потомственный янычар, потомственный начальник «крепости падишаха», потомственный кто-то ещё, и в целом уважаемый человек прибыл на место несения своей потомственной службы вместе с торговцами из Чанак-кале, где, видимо, жил.

— Если это военный, то я китайский император, — оценил выправку турка Путятин.

Для слаживания состава и тренировки устроили стрельбы. Матросы радостно палили в белый свет как в копейку пока не кончились патроны. Опыт был признан успешным, ведь во избежание результата не слишком благополучного, решили обойтись без мишени, ограничившись направлением. По направлению почти никто не промахнулся. Офицеры выразили благодарность своим подчинённым и объявили, что все молодцы. Громогласное «ура» было ответом.

К вечерним склянкам батальоны вернулись на корабли. Петр Романович проиграл «лобанчика» неунывающему Метлину. Тот всё-таки смог если не разговорить, то навязать пари надворному советнику. Суть заключалась в следующем: при высадке все видели две ветряные мельницы, стоящие недалеко от берега одна за одной. Внимание к себе они привлекли там, что в них использовались маленькие паруса, числом большим привычных деревянных крыльев. Во время посадки обратно, все так же видели, что полотно с крыльев-парусов исчезло. Метлин с такой убежденностью заявил, что найдутся они уже на кораблях, что Безобразов невольно повёлся и усомнился в возможности оного. Все моряки находились перед глазами командиров непрерывно. Как можно было провернуть такой фокус? Метлин развеселился и предложил пари. Пётр пожал плечами, вздохнул, но принял. Он заподозрил оппонента в лукавстве, совершенно не представляя как можно обыскать даже один корабль, не говоря о всех, но Николай Федорович знал своих подчиненных. Доброе слово, угроза порки, обещание дополнительной чарки и серебряный рубль в совокупности оказались эффективнее бригады следопытов. Пред очи в самом деле удивленного Безобразова было откуда-то добыто и представлено искомое полотно. Не все, разумеется, малая часть. Образчик. Поразило не это, впрочем, а то, что полотно лежало в одном из тех сосудов, которыми пытались торговать местные жители.

— Черт возьми! Но как?!

— Довольно просто, Пётр Романович, во время нашего блестящего учения.

— Как?! Вы видели и допустили подобное?!

— Я ничего не видел, конечно. Предполагаю. Ну а когда ещё? Всё в дыму, шум, гам, толкотня. Кто-то да улизнул ненадолго. А доставить на судно незаметно от нас, офицеров, для этих ребят вопрос сугубо технический. Кстати, как вам учение?

— Гм.

— Так я и думал. Согласен, выглядело не очень. К счастью, никому не пришло в голову испытать их таланты в шагистике. Экипажи молодые, мало кто служит долее пяти лет. Ах, видели бы вы в каком ужасном состоянии тогда был флот, после чумной эпидемии! Сейчас это орлы сравнительно с тем выводком цыплят. Казалось, что со всей России собрали всех негодных рекрутов и отправили нам. Однако, поверьте на слово, Пётр Романович, в бою эти парни ещё проявят себя. Можете вообразить меня увлеченным фантазиями мечтателем, но я готов поспорить не на монету, а на собственную шпагу, что они удивят. При столкновении с любой регулярной пехотой, вот помяните моё слово, им нужно сдержать только первый натиск. Тут у пехоты есть шанс. Но если их не опрокинуть сразу, то эти молодцы наделают проблем любым гренадерам. Моряки — народ упрямый как мулы.

Безобразов выдавил из себя вежливую улыбку.

На следующий день пришла ещё группа линейных кораблей и транспорты везущие пехотную бригаду. С ними же был османский представитель воли и мысли султана, дальний родственник Великого визиря, по совместительству наблюдатель за действиями союзных гяуров.

Солдат высадили на ту же сторону, что вчера моряков. Верные уставу, пехотинцы вскоре разбили лагерь и берег даже как будто ожил.

Часть кораблей должна была пройти далее, к южным фортам пролива и уже снималась с якорей когда ушедший вперёд корвет «Гелиос» вернулся к эскадре. Разведчик отчаянно сигналил.

— Планы меняются? — спросил не разбиравшийся в морских сигналах Безобразов.

— Тревога, Пётр Романович. Скоро узнаем.

— Вы участвовали в абордажах, Николай Федорович?

— Было дело, но не особенно большое. А вы надеетесь на схватку, Пётр Романович?

— Да нет. Так, интересно. В случае чего от меня пользы немного, я ведь фактически пассажир. Но если вдруг случится абордаж — приму участие.

— Дело это редкое. Да и не факт, что вообще что-либо будет. Пока неясно ничего.

— Не спорю. Однако, если что-то всё-таки будет, то пусть вас не смущает мой статский мундир.

«Разговорился, — подумал Метлин мрачнея, — кровь чует волк. Стало быть, что-нибудь да будет.»

* * *

Мухаррем-бей приказал отрубить головы всем пленным. Возиться с ними не было никакого желания. Кому нужны жизни трусов? Попадись он сам в руки этих шакалов, с него бы медленно сняли кожу. Пусть вознесут хвалу Аллаху за быструю смерть. Это и есть милосердие, а не то что толкуют франки. При мысли о гяурах адмирал поморщился. Он не видел особой разницы между теми неверными с кем предстояло сражение и теми, что красовались трехцветными флагами сзади. Будь франки настоящими друзьями, они стояли бы рядом, а не в безопасном отдалении. Такова их суть. Падишах приказал ему захватить пролив и он выполнит приказание или погибнет. Второго позора поражения Мухаррем решил, что не переживёт. После погрома в Наваринской бухте от его флота мало что осталось. Тогда он ждал смерти и уже распрощался с жизнью, но вышло иначе. Его простил господин, сказав, что в случившемся нет вины человека. Его простили гяуры, двух парламентеров которых убили по его приказу. И вот сейчас он твёрдо стоит на палубе нового флагмана, во главе вновь отстроенного флота. Враги и друзья господина немного поменялись местами, но те что сожгли его корабли семь лет назад, те остались врагами. Это было хорошо.

* * *

Получив сведения о внезапном появлении чужих кораблей, Лазарев принял решение атаковать. По сообщению разведки, перед ним были египтяне. За ними удалось разглядеть французские вымпелы. Значит, египетский паша вздумал продолжить мятеж и причина его дерзости в пределах видимости.

Египтян вице-адмирал не опасался. Крупных кораблей мало, если вообще есть, а фрегаты непременно уступят его линейным. С Наварина он помнил любовь их флота к брандерам, но и это никак не пугало. Напрягало другое — французы. Что, если они поддержат мятежников? Каков состав их эскадры? У него теперь были главные силы Черноморского флота, восемь линейных кораблей. Французы могли выставить и десять и двенадцать в средиземноморье. А могли и не выставить. От боя отказываться из подобных соображений не хотелось, наоборот, в душе Михаил Петрович был бы счастлив схватиться ещё и с французами, но мешали доводы характера дипломатического. Требовалось подстраховаться. Начинать возможную войну одной своей волей вице-адмирал не рисковал, а «политика» могла испортить сколь угодно прекрасный замысел.

К его удовольствию, экстренно собранное совещание прошло как по маслу. Начальство «более высокое» оказалось настроено не менее решительно. Турок даже затрясся от гнева, узнав, что люди египетского паши смогли захватить оборонительные форты у входа в пролив. Михаил Петрович подозревал, впрочем, что трясло того не только от гнева, но и от страха. Представить карьерный рост человека доложившего в Константинополь о таком событии не составляло труда. Турок прямо потребовал от союзника уничтожить врагов султана и вернуть утерянное. На напоминание, что между султаном и пашой мир, турок поинтересовался не насмехаюься ли над ним. Вице-адмирал делал суровое лицо, хмурил брови и грозно шевелил бакенбардами, ликуя в душе.

Приставленный от посольства надворный советник удивил куда больше. Человек во фраке, пусть и бывший военный, дипломат, он просто попросил разрешения принять личное участие в захвате фортов. Такие мелочи как возможное столкновение с французским флотом и вытекающая отсюда война (как минимум дипломатический кризис) не взволновали того совершенно. Убежденный, что имеет дело с человеком имевшим строгие инструкции полномочного посла, а значит самого государя, Лазарев не сразу поверил своим ушам. Он расчитывал заручиться согласием, а в самом худшем случае думал отстаивать позицию сколь можно долго перед лицом своей совести (требующей отправить на дно всех кто вздумал вставать на пути), попытаться аппелировать к позиции турции и только в крайнем безвыходном случае с сожалением отступить перед соображениями высшего порядка об осторожности и интересах государства. Если окажется, конечно, что на руках у дипломата серьёзные бумаги от министра или самого… а тут такое!

Боясь спугнуть удачу, вице-адмирал сразу согласился на участие дипломата. Далее последовало совещание в более широком формате, с капитанами кораблей и командованием пехотной бригады, но главное уже решилось. Столкновению быть.

Решено было совместить действия на суше с действиями на море. Иначе и быть не могло. Ночные переходы чрезвычайно опасны для кораблей, но откладывать казалось худшим ввариантом. До противника было всего миль десять, но подобраться следовало аккуратно. На случай встречи с брандерами, поскольку враг мог догадаться о замысле, а то и просто ожидать, вперёд направлялись четыре фрегата и несколько шхун. У фрегатов было ещё второе задание — доставить морские батальоны на левый берег поближе к египтянам занявшим форты, ведь требовать от моряков марша в полтора десятка вёрст значило понизить их боеспособность. Было и третье — поддержать огнём пушек штурмовые действия. Касаемо пехотной бригады, то здесь решили не мудрствовать, а поднять солдат и ночным маршем отправить на юг по правому берегу. Пехота ногами ходит? Вот пускай и идёт. Основные силы флота, линейные корабли, планировалось вывести на линию боя с рассветом, когда станет ясно что вышло из всего предыдущего.

* * *

Морякам везло. Переход и сумбурная высадка получились успешными. Кум-Калеси, небольшой форт с азиатской стороны берега, был слабо приспособлен к обороне со стороны моря и очень плохо со стороны суши. Тем не менее, это было фортификационное укрепление и следовало отнестись к задаче ответственно.

Первый полубатальон смог подойти почти к самому форту, когда пришлось спешно отходить. Фрегаты начали бомбардировку укреплений и можно было попасть под свои же ядра.

— Пятый! — крикнул Безобразов, напряжённо вглядываясь в темноту. — Пошли!

— Вперёд, братцы, вперёд! — поддержал Метлин. По уговору два корабля должны были дать пять залпов всем бортом каждый, после чего взять паузу. Тогда батальоны должны были попытать счастье штурма. В случае неудачи отступить и по сигналу ждать новых обстрелов, но уже в десять залпов.

Темнота усилилась и пробираться приходилось едва не на ощупь. Пётр сам вёл нестройную колонну, чтобы не сказать толпу. Перед самой целью (в форте что-то горело и тем давало ориентир) перед ним возникла человеческая фигура, в которую Безобразов сразу выстрелил.

— Ура, братцы! — закричал Метлин. Моряки ответили дружным рёвом.

Ворваться внутрь оказалось легко. Форт был по сути укрепленной с двух сторон батареей, с высотой каменной кладки в полтора человеческих роста. Для привыкших к работе с парусами в непогоду моряков не составило труда вскарабкаться наверх помогая друг другу.

Пётр одним из первых спрыгнул внутрь. Сколько впереди ждало врагов он не знал, а задуматься было некогда. Ударив прикладом бежавшего к нему с чем-то в руках врага, он отбросил мушкет и выхватил абордажный тесак.

Ночная бойня в Кум-Калеси стала резней едва начавшись. Иного и быть не могло в ситуации распада боя на множество малых схваток в условиях темноты. Чувства людей обострились, кто свой и кто не свой определялось часто по наитию в доли секунды, и сразу в противника шёл удар. Никакое мастерство тут не выручало, когда в любое мгновение из темноты вынырнувший враг мог всадить лезвие в бок или раскроить голову. Спасение было одно — как можно скорее перебить всех чужаков.

Пётр ужом вертелся, сам не зная сколько людей он зарезал. Ему везло, а может не везло встречавшимся ему египтянам. Краем сознания он слышал знакомые уже звуки залповой стрельбы и понял, что начался штурм Седуль-Бахра, укрепления по ту сторону пролива. Значит, пехотная бригада подошла.

Пожелав мысленно солдатам удачи, он прислушался. Что-то ему не нравилось, что-то было неправильно. Внезапно он понял.

«Барабаны! Какие здесь ещё барабаны?!» — ударила мысль. Безобразов рванулся в направлении откуда шёл звук. Добежав до стены, он вскочил на неё по лесенке и застыл поражённый увиденным. Там, в менее версты от него, находился лагерь египтян, по числу костров не менее полкового. Азиатский берег был вообще повыше европейского, но здесь уходил от берега резко вниз, полностью закрывая обзор со стороны воды. В этой низине и устроился враг. Теперь, пробужденный нападением на крепость, он строился в боевые порядки.

Глава 28

Сражение у Кютахьи. Степан. POV

Казаки развернулись лавой шириной версты две. Для этого пришлось взять сильно влево при подходе к турецкому лагерю. Там уходило далеко почти ровное поле, идеально подходящее для осуществления замысла.

Лихие дети Дона на этот раз не скрывались. Наоборот — задача заключалась в создании наибольшего шума. С истошными дикими воплями казаки накатывались по направлению к туркам.

— Вы должны их поднять по тревоге, — наказывал генерал, — больше крика и пыли как вы умеете. Паша должен успеть вывести войско. Хотя бы конницу. Тут и мы подоспеем. Тогда отходите за пехоту под прикрытие артиллерии.

Николай Николаевич собирался наступать прямо с марша. Чтобы не мучить солдат перед боем, его корпус (в отряде числилась едва дивизия, но Муравьёв даже мысленно величал его корпусом) устроился на ночлег в шести верстах от цели. Пройти это расстояние не составляло труда, и сил на бой должно было остаться с избытком. Казаки отвечали не только за разведку, но и контразведку, выглядывая ночью в дозорах шпионов. С утра казачий полк собрался и ушёл вперёд, имея целью проведение отвлекающего маневра. Сам генерал вёл пешие полки, стянув всю имеющуюся артиллерию едва не в авангард. План на баталию, родившийся в его голове, был очень прост и сложен одновременно. Расчёт строился на невозможности противника отступить не дав сражения. Здесь на помощь приходил политический фактор. Насколько Муравьёв понимал ситуацию, Хозрев не мог бежать без сопротивления, какие бы планы не строил. Оттого он мыслил вывести турок в поле против казаков, после чего развернуть к себе и взять на штык. Отбив предварительно несколько атак, осыпав ядрами и угостив картечью. Ну а после — попытать счастье в атаке на лагерь. Формула не очень сложная для тех кто имел опыт войны против этого противника, по сути — стандартная. Сложности виделись тоже «обычные», в виде вероятного численного превосходства турок (казаки доложили об армии в пятьдесят тысяч, поделив это число на три, генерал все равно нашёл противника в превосходстве), неизбежный хаос сражения и деление действий на ряд отдельных маневров, когда на первое место выходят выучка солдат и мастерство офицеров. Так или иначе, генерал верил в свои войска, в свою звезду, и никоим образом не думал отступить от задуманного. Уступить туркам — крест на карьере. Стереотип о превосходстве русской армии, тщательно пестуемый со времен екатерининских войн, весил очень высоко, и раздавил бы любого подвергнувшего оный сомнению.

Степан был по-прежнему с казаками. Он честно говорил себе, что ему нравится происходящее. Неудобства не раздражали. Вспоминая как недавно он всерьёз мучился из-за жары или отсутствия некоторых вещей, сын Помпеевич отмечал у себя чувство стыда.

Прднятая пыль мешала дышать и он закашлялся. Платок, повязанный на лицо, помогал плохо.

«Коням, наверное, ещё хуже, — подумалось ему, — щипали бы сейчас себе травку в донских степях, но людям вечно что-то взбредет в голову. Приходится скакать по жаре, страдать. Убить ни за что могут. Неугомонные создания эти люди.»

Атака удалась. Хозрев-паша сумел сделать выводы после набега и на сей раз оказался вполне готов. От лагеря навстречу нападавшим покатилась встречная конная сила, вынудив казаков вспомнить о генеральской задумке. Степана приводило в восторг как они умеют обходиться без слов. Даже знамёна играли роль вспомогательную. Управление каждым казачьим отрядом проходило с помощью сабель, которыми сотники подавали сигналы. Как можно заметить в такой обстановке что там машет полковник, Степан не представлял, тем не менее, тот тоже управлял своим полком тем же способом, изредка помогая словами.

Выскользнув из-под удара османской стали, казаки обтекли противника как вода камень, после чего забрали вправо. Степан думал, что Кондратий уведет полк сразу за пехоту, которая уже появилась в пределах видимости и спешила на поле боя, но тот продемонстрировал недюжинное мастерство подводя врага под пушки. С первых же выстрелов, когда полетели ядра, калеча всадников и лошадей, погоня за ними прервалась.

«Наш полководец чрезвычайно мудр, — подумал Степан весело, — сей маневр войдёт в учебники. Напишут там что-нибудь вроде „заставил противника развернуть фронт“, приведут карту с квадратиками на месте войск и строгий портрет героя. И туркам хорошо — морду коня повернуть всех делов.»

— Держись меня, благородие, — гаркнул ему Кондратий. — Не притомился?

— Нормально, Кондратий Михайлович, — ответил Степан, — сам ты как, не умаялся?

«Казаки спешились за линиями пехоты, — продолжил комментировать происходящее Степан сам себе. Хотелось шутить и он решил представить дело так, будто является корреспондентом попавшим на поле боя. Зашедшим далеко в поиске материала, практически в самое пекло. — Коней немедля отвели куда-то назад.»

Никаких линий пехоты он не видел, солдаты строились в каре хаотично расположенными (на взгляд штатского человека) квадратиками, но разве можно обойтись без пехотных линий в донесении столичному газетному начальству, пускай воображаемому?

Турки наскакивали. То одна, то другая часть их, числом в две или три сотни всадников, откалывалась от кажущейся единой общей массы, и с дикими криками скакала на русских. Те подпускали противника шагов на пятьдесят, после чего следовал не очень стройный залп, окутывающий стрелков дымом. Когда он рассеивался, Степан видел, что турки уже умчались назад, поскольку никого перед стрелками не находилось. Стреляли егеря из рук вон плохо, турки почти не несли потерь в этих наскоках. Даже мёртвых лошадей было мало. Проходило несколько минут и новый отряд противника повторял попытку.

«Несокрушимой стеной встали наши полки на пути басурман, — сочинял сын Помпеевич, — подобно океанским волнам накатывался грозный враг на христиан, но разбивался о их стойкость как о скалы!»

Турки тоже временами постреливали, что самоназванный газетчик не преминул отметить:

«Пули свистели над головой. Османы старались осыпать наши доблестные войска градом свинца. Тщетно! Дух солдат был непоколебим и никто даже не думал об опасности, но об одном только — как разбить неприятеля!»

Заодно Степан смог оценить артиллерию. Турецкие войска собой являли некое пятно, если особо не всматриваться, вот в это пятно пушкари и посылали ядра за ядрами. Судя по тому как часто доносились крики людей и лошадей из этого пятна, дело шло много лучше чем у егерей. Враг нёс потери.

— Ничего, вашбродь. Скоро в сабли возьмём.

— Откуда знаешь, Кондратий?

Казак пригладил бороду и с хрустом потянулся.

— Завсегда так. Стреляют, стреляют, а потом в сабли. Глупо стреляют. Только порох зазря тратят. Но енералам виднее! — спохватился сам на свою критику казак.

— А в штыки верно ходят, а, Контратий? — прищурился Степан.

— Верно, вашбродь, верно. Как дураки, но верно.

Степану страсть как хотелось своими глазами увидеть штыковой бой. Пехота армий рекрутских наборов — не хухры-мухры. Двадцать лет службы! Каких именно рекрут стараются сбагрить в армию со всей России он знал не понаслышке. Всю пьянь да рвань. Буйных. Глупых. Бедных. С чудинкой. С изъянами. Прогневавших чем-либо. А в армии из них делали чудо-богатырей. В среднем получался один добрый солдат из трех рекрут, о чем говорилось не скрывая. Прочие или сплавлялись в гарнизоны, или в процессе обучения пополняли небесное христианское воинство.

Как здесь стреляли, Степан знал и видел. Но штык, воспетый столь многими авторами, до сих пор казался почти волшебным оружием. Пехота пошла в штыки — никто не устоит, если она, эта пехота, обучена должным образом. Как ловко должен уметь владеть своим ружьём солдат прослуживший лет десять? Если не совсем дурень, то виртуозно. И какого же было потрясение, когда Степан узнал, что бою на штыках солдат не учили вовсе.

— А для чего их учить? И какому такому «бою»? — не понял Безобразов, с которым он при случае затеял разговор.

— То есть как? Штыковому…

— Зачем? Мы не французы ведь какие, природные русаки. Или нет? — Сощурился Пётр.

— Да ведь надобно учить как фузеей колоть, отбивать удары и выпады противника.

— Всех учат одному удару, ваше сиятельство. К чему излишества? Наш крестьянин право от лево с трудом отличает. Забивать ему голову?

— Одному удару? — выхватил главное Степан, чувствующий как пот проступает на лбу. Вот так штука — нет штыкового боя! Этого быть не могло в его понимании.

— Одному удару. Можно окрестить сие боем, конечно, но у вас о чем-то ином видение, ваше сиятельство. Будто фехтование. Как представляете себе? Главное, чтобы наш Иван не размахивал мушкетом как коромыслом. Этому, пожалуйста, учат. Своих покалечит иначе.

— Но вы сказали, что учат удару?

— Верно. Он прост и секрета нет. Нужно воткнуть штык, или штыки, в живот неприятелю, затем опустить приклад.

— Как?

Безобразов взял подходящую палку (дело происходило в посольстве) и показал как словно держит ружьё.

— Вот так. Я здесь, передо мной супостат. Колю сверху вниз. — показал он движение. — В живот. Затем резко, наваливаясь весом, опускаю приклад, а штык в брюхе поднимается вверх. И всё. Выдернул, колешь следующего. Если вас не закололи к тому времени. Похоже на то как сено вилами поднимают. Не так высоко, конечно. Хотя, бывает, и на вес кого наш богатырь поднимет. Но редко.

— Так просто?

— Зачем усложнять? — повторил Безобразов. — Люди простые, им не сложностей. Это французы любят глупости. У них я видел уколы в грудь и в лицо и в шею. Ну и как? Помогли им эти экзерсисы? Нашим мужикам не к чему. Только портить, ваше сиятельство.

— Допустим, — вынужденно согласился Степан. — Но как быть с кавалерией? Коня на штык и чудо-богатырь не осилит. Что с вами, Пётр Романович?

Безобразов, решив, что над ним насмехаются, слегка покраснел и ничего не ответил. Дернув головой, будто стесняет шею воротник, он отошёл.

Барабаны били без передышки. Турки наконец поняли, что неверные гяуры не собираются бежать при взгляде на великолепие воинов Аллаха, и вдруг вся масса конницы стала приближаться.

— Идут!

Время для Степана как замерло, звуки пропали. Он вдруг отчетливо увидел себя со стороны, человеком случайно оказавшимся на съёмках исторического кинофильма. Степан сморгнул и всё вернулось.

Подвели лошадей. Денщик помог вскочить в седло его сиятельству. Степан вдруг подумал, что не помнит как того зовут, хотя прислуживал денщик ему весь поход. Категорически не любящий делить людей на сорта и видящий в том отличие свое от окружающих, сын Помпеевич не заметил как невольно принял общие правила.

«Вот черт! Всех сотников вызубрил, а собственного денщика имени не запомнил. И спросить неудобно».

Решающий навал турок прошёл столь же быстро как и все предыдущие, но несколько с иным результатом. Пушки замолчали, несколько минут с позиций русских не было произведено ни одного выстрела. Улюлюкающая орда всадников быстро увеличивалась в размере по мере сближения. Степан смог ясно разглядеть их.

— Красиво! — вырвалось у него.

Пушкари перезаряжали орудия на картечь, забавно копошась, что и вызвало паузу. По завершению, ударили разом. Эффект вышел сокрушительным. Конницу, едва не доскакавшей сотри шагов до пехотных батальонов, буквально сносило. Османы остановились. Нападение было разрушено одним единственным залпом, но каким!

— Вот это да, — прошептал Степан, видя количество павших и бьющихся в агонии лошадей. — Это не «рота, залпом, пли!». Вот это действительно царица полей.

Османы попятились, дернувшись в обратную сторону. Артиллеристы, тем временем, вновь зарядили орудия и новый залп картечи ударил в спины поклонникам Магомета.

— М-да. — заметил себе тихо сын Помпеевич. — Как говорил незабвенный Василий Иванович разрубленному каратисту: что же ты с голой пяткой, да на красного командира?

— Вперёд! — рявкнул Кондратий. Казаки бросились в атаку на отступающих, крича при этом не менее истошно, чем ранее турки.

«Храбро настигнув противника, — продолжил мысленно Степан свой репортаж, наши молодецкие войска молодецким ударом опрокинули по-молодецки турок и…и… оказались молодцами!» — припомнил он статью в официальной газете, в которой от слова «молодецкие» к концу прочтения у него задергался глаз.

«Никто не берег живота своего ради товарищей, — описывал он действия казаков, рубивших со спины не оказывающих почти никакого сопротивления турок. — Все сердца стучали в едином порыве, отважные наши воины рвались вперёд не замечая ранений и презрев страх смерти».

Ранений и вправду не замечалось по причине почти полного отсутствия. Степан только засмеялся, видя как ловко казаки умудряются между делом обирать растерявшихся врагов.

«Вот шельмы!»

Кондрат свое дело знал туго, казаки загнали турок в их лагерь, но проникнуть внутрь не смогли. За прошедшую ночь тот оказался обнесен небольшим валом, кое-где дополненным подобием частокола. Невеликая оборона, но дети Дона решили не рисковать. Не собой, нет! Лошадьми. Свалка у некоторых оставленных проходов вышла красивая, Степану пришлось вспомнить о наличии у него сабли и поучаствовать в этой куче-мале.

Тем не менее, казаки отступили, благоразумно отойдя на почти полверсты от возможной стрельбы пушек османов. В наступление турки не брали артиллерию, боясь лишиться оной, отчего расставили кое-как по периметру обороны лагеря. К счастью, пушкари попросту не успели привести орудия в пригодное для стрельбы состояние. Даже Степан понимал, что войско мятежного паши состоит из ополченцев разной степени самомнения, и почти не имеет регулярно обученных солдат.

Приблизились колонны пехоты, все так же под бой барабанов и с развернутыми знаменами. Оценив качество укреплений, офицеры повели солдат на штурм прямо с марша.

«Вот тебе разница между казаками, потомственными воинами, и рекрутами от сохи, — ехидно подумал Степан, — для великих воинов в бог весть каком поколении тут серьёзное препятствие, а для крестьян сиволапых словно тын перемахнуть. Зато пафоса у тех до небес.»

— Каждому своё. — неожиданно спокойно заметил подъехавший рядом Кондратий.

— Да я ничего, — улыбнулся Степан оттого, что разгадан.

— Скажи, вашбродь, тут эта…вопросик имеется.

— Валяй, — разрешил Степан, дивясь явственному смущению казака. Тот был удал и хитер, это он уже оценил. Даже шуточное «вашбродь», а в его статусе полковника казачьих войск подобное обращение могло восприниматься только шуткой, говорило о многом. Например, о желании говорить «ты» под видом собственного принижения. Крепко держал Кондрат в своих руках жизнь, ох крепко. Медведь с повадками змеи — так думал о нем теперь Степан.

— Ты это… правду ли молвят, будто вашбродие с самим царём водку пили?

Степан поперхнулся. Боковым зрением он видел, что окружающие казаки стали как будто поближе и поплотнее.

— Неправда, Кондрат, неправда. Брешут люди. Не пил я с царём водку. Вот чай — было дело. Чай пивал. Доводилось.

— Ишь ты, — пробубнил кто-то сзади.

— Цыц! — рявкнул полковник. И уже лаского, к Степану: — и что наш царь, чай жалует?

— Царица любит, — пояснил Степан, — вот и государю приходится.

— Да, бабы они такие, — задумался казак. Спохватившись, что назвал государыню бабой, Кондрат едва не дёрнул себя за бороду.

— А что, государыня матушка наша, императрица, чаевничать любит? Айда, братцы, слыхали? Надобно нам ей самовар поднести! Самый лучший! Хошь из сребра, хошь из злата! Слушай меня, браты! — он так загрохотал, что Стёпа невольно поморщился. — Самый лучший самовар из добычи поднесем нашей матушке! Любо?!

Казаки прокричали, что любо. Пехота, тем временем, пробила себе путь (без помощи артиллерии, только сейчас занимающей позиции для обстрела) и бой переместился внутри лагеря. Подобный праздник, непременно связанный с огромной добычей в случае успеха, но мог пройти без казаков. Но и полковник был себе на уме. Ещё раз поглядев на Степана, он что-то для себя решил.

— Где наша не пропадала? — проявил Кондрат навык риторики. — Четвёртая и пятая сотни — со мной! И вы, вашбродь, тоже.

— Куда это? — не понял Степан.

— Обойдём лагерь. Победа, вашбродь. Бьют их наши. Воевода ихний непременно бежать спытает. А мне донесли тут… обойдем их. Попытаем счастья. Четвертая и пятая — за мной! Прочие — вот лагерь ваш. С Богом.

— Куда? — опять спросил Степан, едва поспевая за Кондратием.

— Держись меня, вашбродь, держись, — гудел казак. Живы будем — не пропадем.

«Самого пашу захватить хочет? — сообразил Степан. — Интересно. Лихой казак. И я ему нужен. Хитер. Нет, не медведь с повадками змеи, это змея в обличии медведя. С другой стороны — отчего нет? Смелого догоняет удача».

Глава 29

Инкогнито из Петербурга. Часть первая

Возвращение в Константинополь Степан проспал. Кондрат уговорил «благородие» перейти на ты, для чего поднёс свою флягу с целью закрепления принятого положения. Отказаться Степан не мог, улыбнулся только столь откровенному простодушию. Казак давно ввёл обращение «по-простому», но то в поле. В предверии встречи с начальством, Кондрат не забыл учесть сей нюанс. Мало ли что там в голове у молодого «благородия». Вдруг плюнет в протянутую руку? Обихаживал Степана казак со всем старанием. По замыслу, тот должен был предстать пред «енералами» в образе удачливого воина принесшего весть о победе. И с дарами, ценными тем как получены. Такое начальство любит, рассуждал полковник, такое вызывает в начальстве чувство собственного могущества. К такому оно милостиво и мурлыкает в ответ словно кот на завалинке.

В слухи, что граф выходец их мужиков, Кондратий не поверил. Где вы таких нежных мужиков видели? Руки-то плуга толком не держали, сразу видать. Плечи другие. Обрядиться — так можно барчуков провести, но не казака. Шалит, благородие.

Степан всё понимал и относился благосклонно. Люди всегда используют друг друга, норовят ухватить за хвост удачный момент. Что здесь такого и отчего казаку быть иным? Он видел, разумеется, все хитрости полковника, и одобрял их.

Казаков он полюбил. Они и раньше ему нравились, ещё посольские. Чувство вины за их погибель требовало компенсации. Главное — он помнил из книг, что настоящие аристократы всегда очень положительно отзывались о казаках, подчеркивали честность, верность, любовь к свободе и временами противопоставляли хмурому косматому «мужику», лукавому и нечестному, у которого вечно нет денег когда они так нужны барину. Вот тот мужик, то есть народ, казаков не любил сильно. Было за что. Кроме побоев, довольно жестоких, от вольных птиц атаманских станиц мужики мало что видели. Не понимали государственной важности. Одно слово — темнота.

Стёпу, конечно, никто не лупил нагайкой, напротив — казаки являли образ редкой услужливости, не опускаясь при том до лакейства, что дополняло производимый эффект.

* * *

У Пушкина вытянулось лицо когда он прочел поданную записку.

— Да ведь такого титула не существует! Что ещё за князь Преображенский-Петербургский?

— Сейчас узнаем, Александр Сергеевич, — Степан с гримасой страдания приложил бокал к голове. Пробуждение вышло у него не из самых приятных. — Хорошо, что князь, а не профессор.

— Ты о чем? — не понял Пушкин.

— Не обращайте внимания, я так. О своём, — простонал Степан. — Был такой деятель. Мог сотворить такое, что из макаки сделать человека… ох, не слушайте меня.

— Пить надо меньше! — отрезал Пушкин. — Приведи себя в порядок и постарайся держать в руках. Ваше сиятельство.

— Что именно держать в руках?

— Так. Просите, — кивнул Пушкин унтер-офицеру, исполнявшему роль одного из новых секретарей.

— Какая-нибудь шишка из Питера, — борясь с икотой предположил Степан. — Они там обожают таинственность. Вам ли не знать, ваше превосходительство? — отсалютовал граф бокалом.

— Пушкин невольно нахмурился. Поведение Степана раздражало, и поэт ощутил готовый излиться наружу гнев.

Быть может, довелось испытать его на себе и Степану, но вошёл тот, кто подал представление от имени князя Преображенского, чем разом отменил все собиравшиеся над головой его сиятельства тучи. Высокая фигура в плаще особого покроя, позволявшим при желании одним движением прятать лицо, была узнана ими сразу.

— Ваше величество?! — остолбенел от изумления Пушкин.

— Царь? — Степан машинально добавил ещё несколько слов, которые присутствующие предпочли не расслышать.

— Вижу вы удивлены, господа! — Николай Павлович жестом исполненным величия снял плащ, в который был закутан, и подошёл ближе.

— Да, это я. Инкогнито, как вы, должно быть, уже догадались. Сейчас я не император, но один из сановных подданных. Князь Преображенский к вашим услугам. Член Государственного совета.

— Ваше величество…

— Ваше сиятельство, — поправил Пушкина Николай.

— Аа… Э. Гм. — прокомментировал Степан.

— Да ты никак пьян, крестничек? — принюхался император.

— Никак нет, ваше сиятельство!

— Тогда тебе стоит сменить духи. Эти весьма резковаты.

— Виноват!

— Степан Помпеевич прискакал с известным о большой победе. Вот и отметил. Немного… — заступился Пушкин.

— Победе? За последний час мне только и докладывают о победах, стоило мне сделать шаг с парохода. Надеюсь, ваш успех не менее грандиозен, чем у нашего доблестного флота? — император огляделся, выбрал стул, легко поднял его устанавливая посреди комнаты.

— Я вас слушаю, — сообщил он усевшись и не предлагая никому сделать то же самое. — Обожаю победы.

— Мне кажется, что ваше… сиятельство раздражены, — постарался собраться Степан, — тогда как ваши войска и вправду добились немалого успеха.

— Понимаю. Вы разгромили противника!

— Именно так, ваше величество. То есть, я хотел сказать, сиятельство.

— Противник был очень силен, не правда ли?

— Пятьдесят тысяч отборного войска! — покраснев от удовольствия сообщил Пушкин. — Разбит вдребезги и обращен в бегство нашими доблестным войсками. Виктория достойная войти в анналы наравне с успехами Румянцева и Суворова.

Николай рассмеялся. Пушкин украдкой бросил на Степана взгляд, спрашивая что могло здесь вызвать веселие уместное, но несколько странное.

— Тебя ведь там не было на поле брани, Александр?

— Не имел удовольствия. — краска бросилась в лицо поэта.

— Значит, лично ты баталии не видел? И лично турок не считал?

— Прошу меня простить, ваше сиятельство, но я не понимаю.

— А ты, хитрец, там был?

— Так точно! — попробовал Степан щёлкнуть пятками, отчего едва не упал.

— И сколько на твой взгляд было турок?

— Великое множество, государь! Ой, простите.

— Шесть лет назад Паскевич взял Эривань. Я восторгался нашими победами, воображал себе неприступные бастионы на которые отважно взбиралась наша пехота. Как падают шеренги солдат. Как устанавливаются флаги над башнями, а гордый полумесяц рушится в грязь. Радость, мною испытанная, казалась полной. И что вы думаете? В прошлом году Эривань посетил человек которому я полностью почти доверяю. И пишет мне, что крепость только что носит название таковой, а на деле есть не более чем глиняный горшок. Каково? Мало — ещё и рисунки прислал собственноручные для наглядности. Ты понимаешь к чему я, Степан?

— Вполне, ваше сиятельство.

— Так столько было турок?

— Огромное количество, ваше сиятельство. Не менее пяти тысяч.

— Как?! — непроизвольно вырвалось у Пушкина.

— А войско было регулярно? — продолжил допрос Николай.

— Не совсем, ваше сиятельство. Я лично не видел.

— Ясно. Набранных с бору по сосенке ты видел. Ополченцев из всякого сброда.

— Но конница у них мне показалась и впрямь хороша! — задумался Степан припоминая.

— Да-да. Каковы наши потери?

— Не меньше сотни убитыми и несколько сот раненых, ваше сиятельство.

— Непосредственно в сражении? Или все разом, потери на марше, в бою и в последующем разграблении лагеря?

Степан развёл руками и постарался вложить в улыбку всю глубину восхищения проницательностью императора.

— Ты не подумай дурного, — сжалился Николай над Пушкиным, видя что тот пребывает в состоянии закипевшего самовара. — Я вовсе не отрицаю самого факта успеха. Противник был? Был. Повергнут? Повергнут. Это хорошо. Я лишь уточняю детали. А сам мятежный паша ускользнул? — повернул голову император к Степану.

— Увы, ваше сиятельство. Моя вина.

— Тебя? Статской службы? Хочешь сказать, что военные сами не могли справиться? Если ты хотел оскорбить меня до души, то поздравляю — удалось!

Николай делал вид, что сердит. Степан понял это и как мог подыграл. Царь, в свою очередь, понял, что раскрыт, отчего едва впрямь не осерчал.

Подавив раздражение, император задумался. Общая неустроенность угнетала его. Всё было как-то неладно. Решившись оставить армию на Паскевича и лично посетить Константинополь, Николай рисковал, но и видеть мог много больше излагаемого на бумаге. Крымские склады не привели в восторг. Много, слишком много оказалось «временно отсутствующим». Затем пароход попал в шторм и государь лично то ли читал, то ли пел молитвы, тогда как прочие паниковали, неприятно поразив его неготовностью к встрече с Богом. Явив свой облик флотскому начальству, успевшему вернуться к Царьграду, он застал господ капитанов и адмиралов за очень важным занятием — сочинением докладной на его императорское имя. Согласно этой докладной, была одержала виктория на противником превосходящим русскую эскадру числом вымпелов едва не втрое. К сожалению, за каждым вымпелом стояли классы судов и число орудий, и вот здесь уже неприятель стремительно терял преимущество. Всё бы ничего, ведь в конце концов победа одержана, но одно единственное роковое попадание портило рисуемую картину. «Пантелеймон» взлетел на воздух, рассыпавшись на тысячи обломков и унеся с собой более восьмимот человек экипажа. Не будь такой досады…

— И это на глазах у французов! — хлопнул ладонью по столу император.

Флотоводцы удрученно промолчали. Французы с любопытством наблюдали за сражением, но так и не вмешались. Иллюзий, однако, никто не питал.

Лазарев, на правах старшего, со всей возможной почтительностью намекнул, что было бы неплохо иметь представление об общем раскладе и положении дел. Николай оживился.

— Ситуация чрезвычайно проста, господа, и, одновременно, сложна. Европейские державы, а также Турция, показывают себя совершенно неспособными к мирному развитию без России. Всё время совершаются какие-то действия направленные к нарушению порядка. Приходится отзываться и приходить на помощь. Такова роль назначения нам Провидением.

Флотские согласно закивали головами, что было тем более легко, поскольку никто не понял государевой мысли. Только опытный Лазарев еле слышно шепнул соседу:

— Уж мы то поможем. Кабы опять до Парижа идти не пришлось.

— Наши союзники в Европе затеяли войну и долг наш — пресечь сию гибельную затею, — продолжал император. — С другой стороны, доктора уверяют, что ограниченное кровопускание есть лучшее средство предупреждения многих болезней. Оттого мы решили допустить оную процедуру. Немцы желают биться? Пусть. Но знайте, что я отправил в Пруссию и Австрию депеши, а также довёл до посольств, что Россия не потерпит решительного успеха ни одной из сторон.

Здесь Николай лукавил. Ему, как человеку склонному к построению простых математических моделей ведения дел, складывающаяся ситуация казалась даром небес. Война Австрии и Пруссии, при всей кадущейся катастрофичности для Священного Союза, открывала окно возможностей решения турецкого вопроса. Австрии стало точно не до Балкан. Следовательно — их войско можно не учитывать. Но на всякий случай (быстрого поражения родственной Пруссии) армия во главе с Паскевичем находилась в готовности выступить против Вены в любой момент. Это выходило и её из игры на Балканах. К счастью, думал государь, Россия достаточно велика и может выставить не одну армию. Тем более, что с южного направления особенно сильного противника не наблюдалось. Справиться с Турцией, раздираемой смутой, казалось возможно ограниченным контингентом при поддержке Черноморского флота. На случай появления соперника посерьёзнее — тех же французов и непременных англичан, в свою очередь ищущих место где можно наконец схватиться с русскими, — он думал развернуть корпус в полноценную армию. Главное — коммуникации, войны сухопутной Николай не боялся.

— А потому, вижу наш с вами долг, господа, в оказании наибольшей помощи действующему султану с приведении к покорности тех районов, что возмутились против законного государя.

Лазарев тогда закашлялся.

— Следует ли понимать, что под мятежными районами подразумевается пашалык Мохаммеда Али египетского?

Николай промолчал. Ему самому казалось немного странным, что он, задумавший раздел Османской империи, официально выступает за её сохранение в прежних границах.

Не дождавшись ответа, вице-адмирал понял, что молчание значит «да», отчего впал в глубокую задумчивость. Не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять последствия.

— Но, ваше величество…такой подход непременно приведёт к созданию франко-британской коалиции.

— Во-первых, вы меня с кем-то путаете, — заметил Николай. — Сейчас я не величество, но сиятельство. Во-вторых, что вас пугает в том? Флот у ожидаемых союзников будет многочисленнее и сильнее нашего, это так. Но на земле нам есть что противопоставить и там и другим, хоть вместе, хоть по отдельности. Скажите вот что — сумеет ли флот с полной поддержкой берега удержать проливы против флотов двух держав? От него требуется только это.

Лазарев думал долго. Наконец, сам мысленно ругая себя за нерешительность, ответствовал, что сумеет.

— Вот и прекрасно. Иного я от вас и не ждал. — Николай был доволен. Нет, он не переоценивал возможности армии, но резонно расчитывал на тяжёлые изматывающие бои против экспедиционных войск союзников, чтобы в итоге разойтись отхватив себе (то есть России) добрую половину турецкого пирога.

— Иного я от вас не ждал, господа, — повторил император, — а дипломатию предоставьте мне. Я не останусь отобедать, не взыщите. Времени нет совершенно. Велите подать шлюпку, я сразу направлюсь в посольство, а после к султану.

В посольстве, почти полностью, хоть и на скорую руку, восстановленном, он и обнаружил наших приятелей.

— Кстати, а где третий? Где надворный советник гусарских кровей?

— В лазарете, ваше сиятельство. Увы, он дрался как герой и едва не пал смертью храбрых. Судьбе было угодно сохранить жизнь такому войну для вашего величества. Простите, сиятельства.

— Что с ним? — нахмурился Николай.

— Господин Безобразов лично вёл моряков на штурм укрепоений, а после защищал от стремления неприятеля их отбить. Как итог, он оказался весь изранен и потерял много крови. Из опасений за его жизнь, доктора запретили перевозить Петра Романовича сюда и он лежит сейчас почти там где и сражался. Уход за ним назначен наилучший.

— Жаль, жаль. Хороший офицер. Сейчас каждый храбрец на счету. Передайте ему, что его прошение удовлетворено в связи с проявленной им доблестью.

— Прошение? — удивился Пушкин.

— Да, я приказал поднять некоторые бумаги. Среди них нашлась и такая. Пётр Романович страстно желал восстановиться в армии, но получил отказ по состоянию здоровья. Однако же, раз мы видим, что данное состояние ничуть не мешает господину Безобразову служить Отечеству, потому отказ аннулируется. Стоит ему поправиться, как армия получит… — здесь Николай на мгновенье задумался, — прекрасного полковника. Как в том стихотворении. Отца солдатам.

Надо заметить, что Степан искренне порадовался за Безобразова. Самому ему было не слишком приятно представать перед царём в виде далеком от наилучшего, но утешал себя тем, что бывало и хуже. Сейчас, во всяком случае, царевы сапоги не подвергались неожиданной атаке.

— Ну а ты, сын Помпеевич, сам как думаешь?

— Что — думаю? — не понял Степан.

— Как будешь продолжать службу.

Степан икнул. Он то думал, что и так давно уже на службе, причём не самой желанной. Но у царя было какое-то свое мнение. Это настораживало.

— Что вы подразумеваете, ваше в…сиятельство?

— Негоже столь славному и, что самое важное, удачливому человеку в стороне стоять когда такие дела происходят. Да ты и не стоишь. Мне уже немного шепнули. И хорошего и не очень. Так понимаю, что с казаками ты спелся?

— Нашли общий язык, ваше…ство. — осторожно ответил Степан. От предчувствия чего-то, вдруг разболелся живот.

— Казаки скоро приумножатся числом. Прибудут новые полки. Общим атаманом думаю поставить Кондратия, я давно о нем слышал. Что мыслишь, справится?

— Справится, — уверенно согласился Степан. — Этот справится.

— Тогда поздравлю его генералом. Заслужил.

— Он будет очень рад, — улыбнулся Степан, — знаете, ваше…сиятельство, этот казак только с виду грозный. На деле — милейший человек, что токмо о благе для Отечества и думает, а сам теленка не обидит. Простая честная душа, чьи порывы устремлены единственно на одно — служить императору не жалея живота своего, и…

— Довольно заливать, не на ярмарке. И не корову продаёшь. Казак в подобных словесах не нуждается.

— Ваше сия… величество. — обиделся Степан.

— Дел ему предстоит много, все-таки с кавалерией регулярной тут сложности. Вот ты ему и поможешь.

— Я?

— Именно. Александр Сергеевич, прошу меня извинить, но Степана я у вас забираю.

— На все ваша воля, ваше сиятельство, — отвесил полупоклон Пушкин.

— Генерала сразу жирно будет, — рассудил Николай вслух, — полковника в самый раз. Поздравляю, Степан Помпеевич, с зачислением на воинскую службу.

— Меня? В полковники? — Степан ждал чего-то подобного, но все равно отторопел и не сразу поверил ушам.

— Тебя, тебя. Будешь и дальше с казаками. А ниже полковника никак нельзя, сам генерал Кондратий не поймёт. — и добродушное «инкогнито» весело рассмеялся.

— Теперь к делу, — посерьёзнел Николай. — Александр Сергеевич, как скоро ты можешь организовать мне аудиенцию с молодым султаном?

Глава 30

Инкогнито из Петербурга. Часть вторая

Планируя свое триумфальное возвращение в Царьград (казаки продолжали называть город именно так, игнорируя любые возражения. На вопрос как же тогда величать Санкт-Петербург, где и живет государь-батюшка, ответствовали, мол, начальству виднее, а Царьград есть Царьград) Степан меньше всего ожидал встретить в нем императора.

Государь показался ему воодушевленным и одновременно чем-то растерянным. Поразмыслив, Степан решил, что понял в чем дело. Его величество изволил выйти за привычные рамки, отчего испытывал как комфорт новизны, так и дискомфорт от опасения того самого нового. Зарегулированность жизни способна выдрессировать любого, разве царь не человек? Степан развеселился подумав, что Николай оказался в положении соседа пробравшегося в чужой огород посмотреть как там огурцы растут. Государь любил путешествовать, но одно дело колесить по России, которая вся целиком воспринималась им как одно большое имение, и имение лично его, и совсем другое заскочить под чужим именем к туркам. Европейские вояжи также не подходили в сравнении, ведь там скрывать имя не приходилось.

В свою очередь, государь Степе обрадовался. Иначе как объяснить произведение в полковники?

— Что мне делать? — спросил граф у Пушкина когда им удалось остаться наедине. Александр задумчиво посмотрел на писчие принадлежности своего стола и ничего не ответил. Требование императора организовать встречу с султаном вытеснило из головы все прочее.

Последующие несколько дней Степан не помнил, ибо Кондратий взял его в охапку и почти что унёс на руках. Производство в «енералы» и новое назначение вольный сын Дона резонно соотнес со своим добрым отношением к «благородию», отчего душа его жаждала проявить часть своей широты. Трое суток несчастный граф провел фактически в плену у казаков, старавшихся влить в него как можно больше спиртного.

— Ты тоже енералом будешь, верь моему слову! — гудел Кондратий сонно кивающему Стёпе, — ух, чую, крепка наша участь! Ты пей, благородие, пей! Не барыня, не растаешь.

Казак был почти в совершенном восторге. Его подручные тоже. Он алкогольной смерти Степана спасло только то, что Кондратий был вынужден заняться подготовкой к походу и выпустить его.

Придя немного в себя, сын Помпеевич вернулся в посольство и не узнал его. Сейчас здесь был военный штаб, полный каких-то деловито сновавших офицеров и важных генералов с ледяными глазами.

— А, граф! — выручил появившийся Пушкин с папкой бумаг под мышкой. — Идите за мной.

— Куда пропал! — зашептал Александр едва затворив дверь небольшой комнатки, используемой как подобие чулана. — Совсем головой тронулся с казаками пить?

— Вы знаете? — жалобно промямлил граф и полковник.

— Ещё бы! Государь каждый день начинает с вопроса куда ты делся.

— Не государь, а князь Преобра…

— Не валяй дурака. И так весь город на ушах стоит.

— Что так, Александр Сергеевич? С секретностью не заладилось? Понимаю.

Пушкин выглядел откровенно уставшим.

— Какая уж тут секретность. Ей и не пахнет.

— Как там аудиенция то? — припомнил Стёпа.

— Великолепно. — Пушкин сел на большой тюк со сложенным бельём. — Со мной творятся страшные вещи, Стёпа.

— Какие? — насторожился тот.

— Я стал понимать чиновников.

— Так ведь вы и так давно…

— То не то, то иное! — с досадой перебил Пушкин. — Доселе я думал иначе. Что я не как те… а вышло, что так.

— С вами и впрямь творятся страшные дела, — с самым серьезным видом подтвердил Стёпа, — вам изменяет даже слово. Вас ли я вижу, Александр Сергеевич!? Кто вы и куда дели настоящего Пушкина?

— Меня, меня, можешь не сомневаться, — невольно рассмеялся тот, — но правда твоя, что-то неладное со мною.

— Быть может, это болезнь. — предположил Степан. — Прошу вас, опишите симптомы.

— Нетрудно. Раньше мне часто доставалось. Здесь не так, тут не то… хотя в труде, тебе известно, себя не щажу. Но никогда не удавалось делать так, чтобы избегать нареканий. Любой мой замысел, любая мысль, кажущаяся мне гениальной, сыпалась в прах под аргументами людей…более опытных. Я утешал себя, что это некая игра. Начальство недовольно для того, чтобы никто не почивал на лаврах. И вот вдруг здесь я перестал понимать, что именно делаю. Однако, стоило мне осознать этот факт, как я перестал вызывать недовольство.

— Вы перестали совершать ошибки. Причина ясна как Божий день — невозможно ошибаться без понимания что именно делаешь. Вы просто не увидите недочётов.

— Так то я, но ведь совсем другое когда…

— Тсссс, молчите, — прикрыл глаза Степан с лукавой улыбкой. Пушкин опомнился.

— Скажите лучше, что дальше? Судя по увиденному, мы идём на войну?

— Разумеется. Только не мы, не пускает меня государь.

— Тоже верно.

— Тебе легко говорить, ты нынче в полковниках…а мне здесь сидеть?

— Всё-таки просветите меня, Александр Сергеевич. — попросил Степан. — Как обстоят дела?

— Воинственно, граф, воинственно.

* * *

Николай поймал себя на мысли, что не верит ни единому слову турецких союзников. Иначе и быть не могло. Недоверчивость — удел королей, но личные свойства характера всегда протестовали в нем против столь нужного подхода к информации. Нужно верить хотя бы кому-то, думал император, иначе можно сойти с ума. Лгали все. Министры и военные, интенданты и коменданты, купцы и крестьяне, даже в семье своей ему виделась фальшь. Какая-то часть окружавшей его лжи считалась своими авторами «во благо», но оттого не становилась правдой. Иногда становилось смешно, порою было не до смеха. Время от времени кто-нибудь решался «сказать правду», выложить как на духу по некоему вопросу, но добивался противоположного эффекта. Николай деликатно благодарил, не испытывая внутренне ничего кроме гадливости к этому человеку. Так не бывает, рассуждал он, чтобы здесь было действительно большее, чем желание повлиять на меня с вполне конкретной личной целью. Выходило, что правда есть маневр лжи, а владеющий подобными навыками — особенно ловкий лжец. Получалось, что те кто лгут особо не скрывая — самые честные люди.

Османский визирь таким образом выбрал наименее удачный подход к Белому Царю. Считая, что вполне понимает европейцев, Рауф-паша сделал ставку на прямоту и открытость. К тому же добавлялось распространённое представление о Николае как о человеке с рыцарским характером. Надо отдать паше должное, он не обманывал себя и признавал, что главным побудительным мотивом сей дипломатии была жадность. У европейцев не принято обыпать правителя дарами за одно только право приблизиться, решил Рауф, значит можно не тратиться сверх меры. Николай, со своей стороны, знал о восточном обычае официальных взяток и не получив должного для его статуса (инкогнито ничем не мешало в этом вопросе) подношения, решил, что турки не воспринимают его всерьёз и не рассматривают союз как долгосрочный проект. Следовательно — России придётся действовать одной и в оба глаза следить за поведением «союзника». Одним из этих глаз назначался Пушкин, неожиданно хорошо справлявшийся с обязанностями.

* * *

— Так и сказал? — не поверил Степан. — Быть не может. Нет, я вам верю, но…

— А я ведь даже смягчил выражение, — улыбнулся поэт.

— Делааа, — протянул Степан. — значит, вы будете как надзиратель? И если что не так, то… но вы не сможете поступить бесчестно. Уж я вас знаю. Однако, в жизни случаются обстоятельства… а?

— На моё счастье есть Пётр Романович.

— Безобразов? Но он изранен, к тому же герой.

— Поправится. Сказать правду, состояние его не столь плохо, но знать о том до поры не всем нужно. Официально он лежит уповая на Господа, и с ним на излечении десяток особо отличившихся раненых героев. И пусть себе поправляются. До нужного момента.

— А в нужный момент больные окажутся не совсем беспомощными, — добавил Степан. — У вас всегда под рукой отряд из десятка головорезов, во главе наш доблестный гусар, чьи таланты известны. Он и в окно ночью пролезет и Топканы штурмом возьмет. Удобно.

— Примерно так, — поморщился Пушкин. Ему не понравилось грубое зачисление Безобразова в хладнокровные душегубы.

— Да я не в упрёк, — понял его Степан, — я здесь и сам ничем не лучше. Наоборот — одобряю. А то любят у нас рассусоливать когда надо пожестче. Здесь вам действительно повезло, Пётр Романович человек твёрдый. Не подведёт.

Военные приготовления шли полным ходом. Ежедневно из России прибывали корабли с людьми, лошадьми, оружием, амуницией и провиантом. По всему городу муллы призывали мужчин вступать в войско султана, да хранит его Аллах, который приказал своему слуге (императору северных варваров) привести вооруженных дикарей повелителю. Однако, что эти варвары могут? Правоверные должны сами показать как надо воевать этим гяурам.

Политическое соображение требовало наличия турецкой союзной армии, потому Николай скрепя сердце приказал выделить сто двадцать офицеров и не менее трёхсот унтеров для обучения осман, дабы превратить по сути ополчение в хоть отдалённо похожее на регулярное войско.

Непосредственно русское войско росло как на дрожжах, достигнув в численности почти пятидесяти тысяч, из которых, впрочем, пятнадцать тысяч представляли казаки.

«Инкогнито» предпочёл остановиться у Пушкина, что и предопределило превращение восстановленного посольства в импровизированный штаб.

Степан скоро понял, что неправ, думая как неудобно Пушкину от наплыва офицеров. Господа в пределах посольства и вне оного вели себя заметно по разному. Говоря прямо — в городе был разгул офицерской вольницы, на которую высокое начальство глядели сквозь пальцы, как всегда бывает в немирное время. Война — время подвигов, как учат нас книги и рассказы людей бывалых, оттого самые нетерпеливые принялись совершать подвиги ещё не добравшись до неприятеля.

Молодецкая удаль (непременная спутница любой уважающей себя армии) стремилась проявить себя во всей былинной красоте. Группа офицеров драгун устроила грандиозную пьянку на гаупвахте (специально арендованном доме еврея-купца), куда была отправлена за какую-то шалость вроде отсутствия взаимопонимания с излишне алчными торговцами, и решила посетить английское посольство. Покинув место заключения вместе с дежурным офицером, который составлял им кампанию, они вломились в милорду Понсонби для получения ответов на некоторые вопросы. Например о том, почему тот до сих пор не эвакуировался.

Беседа получилась жаркой, узнав о происшествии Николай взбесился и едва не перевешал своих храбрых драгун. В данном случае «инкогнито» помогло отыграть назад. Абстрактный князь — не государь, оттого вешать не может. Извиняться, однако, отправился «князь» лично, не видевший другого выхода при всей абсурдности ситуации.

Другие офицеры, из улан, повздорили с французами, отказавшимися признавать Бородино поражением Наполеона, за что и претерпели «Березину» путем недобровольного ныряния в воду. Назначили дуэль, на которую прознавшее начальство наложило категорический запрет, что и стало наказанием.

— Если войско простоит здесь ещё месяц, одной половине придётся охранять другую, — заметил Николай. Он торопился назад и раздражался проволочкам «этих чёртовых турок». По замыслу, он как «князь» хотел сопроводить османских послов к императору, официально находящемуся с войском в Польше, то есть к самому себе. Послы собирались долго, что и злило императора. В целом все шло неплохо, но смутное чувство тревоги не отпускало его. Не будучи суеверным, он тяготился нехорошим предчувствием.

«Скорее бы убраться отсюда. И так задержался сверх меры», — думалось ему.

Вместо эпилога

— И что теперь? — спросил Степан.

Пушкин молчал, вцепившись руками в свои волосы. Котелок слетел с головы от взрывной волны, но такие мелочи не волновали сейчас никого. Боковым зрением Степан заметил, что поэт плачет.

«Довели Сергеевича», — опустошенно подумал он.

Какие-то люди бесновались вокруг, но друзья стояли неподвижно, словно надеясь, что им показалось и сейчас всё вернётся. Корабль увозящий императора прошёл не более узла, как внезапно, в мгновение превратился в огненный шар. Все оцепенели. Через несколько секунд дошёл звук.

Content

Ираклий Берг
Крепостной Пушкина 3
Война

Глава 1 Несколько слов о Турции к 1834 году

Глава 2 В которой делегация прибывает в Константинополь и знакомится с диспозицией

Глава 3 В которой английский посол выражает одно мнение, а его секретарь другое

Глава 4 Корреспонденция из Порты

Глава 5 Дары

Глава 6 Случай на охоте

Глава 7 В которой выясняется, что Апполинарий Петрович не так прост

Глава 8 Сфинксы*

Глава 9 Сфинксы. Продолжение

Глава 10 Провокация. Часть первая

Глава 11 Провокация. Вторая часть

Глава 12 В которой Пушкин начинает проникаться дипломатией

Глава 13 В которой русский дипломат в Константинополе совершает ошибку

Глава 14 Отец и сын

Глава 15 В которой Пушкин получает подкрепление

Глава 16 Степан. POV

Глава 17 О смене власти в Османской империи

Глава 18 Французский король

Интерлюдия В которой в Санкт-Петербурге читают письмо

Глава 20 Степан. POV

Глава 21 Степан. POV

Глава 22 Англия идёт на войну

Глава 23 В Семибашенном замке. Часть первая

Глава 24 В Семибашенном замке. Часть вторая

Глава 25 Письмо

Глава 26 Стычка у Кютахьи. Степан. POV

Глава 27 Дарданелльская операция

Глава 28 Сражение у Кютахьи. Степан. POV

Глава 29 Инкогнито из Петербурга. Часть первая

Глава 30 Инкогнито из Петербурга. Часть вторая

Вместо эпилога