Рысюхин, надо выпить!

Глава 1

Что⁈ Как это — Жабицкого арестовали, почему? Ситуацию немного прояснил второй опоздавший — Подосиновиков Вася, которому постоянно приходится уточнять, что тотем — Подосиновик. Особенно в связи с наличием в группе Олега Осинкина, с которым они друзья. Вася, здоровенный детина, по прижившемуся в группе дедову определению — «шкаф с антресолями», пробасил:

— Лёха в спешке, как обычно: половину не понял, остальное перепутал. Арестовали какого-то не то кладовщика, не то артельщика, что с Жабой в приятелях ходил. Жабицкий просто вещи пакует.

— Я бы на это посмотрел, — признался я.

— Конечно! Кто бы сомневался — с учётом ваших особо нежных отношений! — хором согласились остальные.

Оказалось, что Жабицкий не сам вещи собирает — этим занимались в его кабинете нижние чины в форме. Сам же ротмистр стоял на вытяжку перед каким-то невысоким и невзрачным мужчиной в штатском. Внешность этого второго была странная — с одной стороны, казалось, что где-то его видел: не то на старинной картине, не то на фото в семейном альбоме; с другой — отведи взгляд и через пять минут забудешь. Вот этот второй что-то негромко говорил Жабицкому, а тот внимал молча и не шевелясь. Только цвет менял: на момент моего прихода был красным, как после бани, прямо на глазах эта краснота наливалась синевой, делая лицо багровым. Я даже испугался за Жабу — как бы не лопнул. Однако потом чернота резко сменилась бледностью, затем он стал покрываться пятнами. Эдакий бело-багрово-розовый камуфляж, причём белизна была какая-то в прозелень. Смотрел бы и смотрел…

— Что это с Жабой? — тихо спросил кто-то сзади.

— Мутирует. В хамелеона. — Ответил я. Сзади хихикнули.

К сожалению, представление скоро закончилось: Жабицкий в какой-то момент повернулся через левое плечо и строевым шагом на негнущихся ногах направился куда-то на выход. А вещи из его кабинета продолжали паковать и выносить.

Забавно. И приятно, в том смысле, что гадости мне делать теперь будет некому. Ну и всё на этом — есть заботы важнее, например — подготовиться к завтрашнему знакомству. Подробности дела после праздников у того же Мурлыкина узнаю, сейчас не хочу забивать себе голову этим.

Кстаааати! О знакомстве. Надо зайти к Вязовскому, забрать боезапас — сейчас-то у меня обыски никто устраивать не будет. И кое-что завтра с собой взять, презентовать родителям как образец семейного дела.

Герман встретил меня смущением.

— Знаешь, Юра, я тут не уберёг немного…

— В каком смысле и насколько немного?

— Бутылку «Пшеничной» потратил — от старшего своего вчера откупился. Он завалился уже «подогретый», в духе «если ты меня уважаешь — то пойдём со мной конец семестра отмечать». А у меня сегодня с утра зачёт! Вот и сказал, мол, уважаю, даже гостинец тебе приготовил — и отдал. А сам не пошёл, но ему, похоже, уже всё равно было.

— Отдал и отдал, леший с ней. Будем считать, что это плата за аренду твоего шкафа. Я пришёл за остальным — Жаба ускакала, точнее, его ускакали, так что теперь могу у себя хранить. А завтра с родителями невесты знакомиться пойду.

— Иди ты!

— Я же так и сказал — пойду, уже договорился.

— Я про другое — ты уже и невесту присмотрел⁈ А как же погулять, пока молодой? Кто такая, я знаю? — засыпал меня вопросами баронет.

— Нет, она из другой академии, в городе познакомились.

— И когда ты всё успеваешь⁈

— Если бы! Мне наоборот, кажется, что я всё не успеваю!

Мы поболтали ещё несколько минут «ни о чём и обо всём» и расстались, заранее поздравив друг друга с наступающим праздником. Кстати, у нас на потоке считалось, что праздновать окончание первого семестра до сдачи экзаменов — плохая примета. Зашёл, забрал из чистки свой самый торжественный костюм — визитную тройку. Сбегал, по совету деда, за границы купола, прикупил кое-что на завтра и даже удачно незамеченным проскочил мимо Петровны. Строго говоря, я её после столовой вообще не видел, да и остальные обитатели общежития — тоже. Шкафчик с ключами стоял раскрытым настежь, как и дверь в тамбур «присутственного места» нашей коменданта, где он висел. Ну, мне это только на руку. Нет, не подумайте плохого — никакой контрабанды, просто для неё на завтра небольшой сюрприз готовлю. Да и бабушке лишнего не расскажет, по поводу того, что я прихорашиваюсь.

Вернувшись к себе долго думал и сомневался, надевать ли для завтрашнего визита свою медаль. С одной стороны — награда заслуженная. С другой — попробуй объясни, не рассказывая лишнего, за что именно получена. С третьей — не подумают ли, что хвастаюсь?

«Это если бы ты значков, полученных в гимназии типа „за лучшее сочинение“ или „победителю конкурса чтецов третьего класса“ нацеплял — тогда да, хвастовство пустое. А заслуженная награда — покажет солидность. Тем более, не с мечами, что могло бы напугать будущую тёщу излишней храбростью».

Согласился с дедом, начистил медаль и приколол, тщательно выровняв при помощи линейки, чтобы висела ровно там, где требуется. Подумав, спрятал револьвер в саквояж, а обе кобуры — набедренную и подмышечную, недавно пошитую, упаковал в дорожную сумку. Поколебавшись, опять же на тему «хвастовство или демонстрация достоинств», упаковал в подарок родителям Маши предпоследнюю пластинку с «Надеждой».

Пытаясь как-то занять себя, сделал в комнате генеральную уборку, развесил в шкафу и закрыл чехлами одежду, переложил бельё ровными стопочками, разместив на полках мешочки с сушёной лавандой. Отнёс в стирку всё, что могло считаться ношеным. Сложил ровными столбиками учебники и конспекты. Даже карандаши наточил! Да что там карандаши — я в ящиках стола порядок навёл! Нашёл кое-какие мелочи, которые считал потерянными, несколько совершенно неожиданных вещей, по поводу которых долго пытался вспомнить — откуда у меня это, и больше двух рублей монетами разного достоинства.

Вроде все дела на сегодня закончились, вещи собраны, и даже учить ничего не нужно, но и уснуть не получится — нервничаю очень.

«Ты бы воспользовался возможностью для культурного роста. Книжку бы почитал, что ли?»

«Не смогу сосредоточиться. Даже газету читать не смог. Слушай, дед, включи мне хоть кино какое, что ли?»

«Что бы тебе такого врубить, тематического? Немецкую „классику“? Не, ты слишком ещё наивный, в хорошем понимании слова — не вывезешь. „Пластилин колец“ в переводе Гоблина? Тем более. Бондарчука, с его розовым танком? Не-не-не, это вообще жестокость, выходящая за рамки всех конвенций. Есть, конечно, и хуже — но мало. Комедии в большинстве своём слишком завязаны на реалии моего мира, постоянно будешь в мою память за разъяснениями лазить. Обучающее что-то? Опасно — многое у вас ещё не открыто, или открыто не так, плюс терминология другая — ляпнешь ещё где-нибудь то, что не надо. Короче, смотри мультики, они почти безвредные. О! Вот тебе „Иван-царевич и Серый волк“, полнометражка — я его со своими детьми раз пятнадцать смотрел — первые три серии, по крайней мере. Половину отсылок ты, конечно, не поймёшь — но это и не обязательно, они для родителей делались».

Не назвал бы я этот мультик «безвредным». При настолько запущенных в воспитании и безответственных наследниках как вообще их царства сохраниться могли? Правда, те царства по размеру как не слишком крупные баронства выглядят. Видимо, власть императора там достаточно сильная, чтобы вассалы могли себе позволить так расслабиться.

Утром попрощался с Петровной, поздравил её с наступающим праздником и подарил один из двух купленных вчера в оранжерее нашей изнанки букетов. По дороге к выходу наткнулся на группу знакомых студентов, и прежде чем они успели задать бестактный, но очень интересующий некоторых вопрос о цветах, нанёс своего рода встречный удар:

— Хотите ещё одну рысюхинскую народную мудрость?

— Про коней опять?

— Ну, только если в каком-то смысле…

— Нам ушки закрыть? — это девушки, разумеется.

— Зачем? Ушки надо, наоборот, натопырить — это же будет Мудрость! А вот фантазию нездоровую — приглушить.

Народ захихикал, вспоминая, что именно и у кого больше.

— Так вот. Слушайте и запоминайте. Так сказать, мотайте на ус. У кого усов нет — мотайте на уши, когда вырастут усы — перемотаете!

— Что значит, «когда вырастут»⁈ Тут дамы!

— Да ладно! У персидского шаха в гареме густота усов у жён — один из признаков красоты, между прочим[1].

Переждав неорганизованные выкрики от «фуууу!» до «врёшь ты всё», поднял свободную от букета руку:

— Внемлите же! Итак: «Чем шире наши морды — тем теснее наши ряды!». А потому, для недопущения уменьшения нашей сплочённости — бегом в столовку!

После чего благополучно смылся, подхватив свои вещи, а среди вопросов и пожеланий, летевших в спину, не было ни слова про цветы.

Затем отвёз на вокзал дорожную сумку с тем, что может понадобиться в пути и сдал её в камеру хранения. Морозец на улице был бодрящий, градусов десять, я же вместо тёплого костюма надел парадный, который летом казался невыносимо жарким, а сейчас — очень уж тонким. Конечно, маги менее чувствительны к изменениям погоды, но у меня ещё даже единички в уровне нет, хоть она и близка, да и стихия — не из тех, обладатели которых славятся особой морозоустойчивостью.

С Машей мы встретились в «нашей» кафешке. Специально так договорился, чтобы отогреться после всех утренних поездок. Она придирчиво осмотрела меня, даже обнюхала, сказав при этом:

— Аромат одеколона, конечно, грубоватый, но — сойдёт.

Покачала пальчиком медаль, бросив при этом: «Ух, ты!» — тем и ограничилась. Букет для мамы одобрила. Даже похвалила — и идею, и исполнение. Живые цветы в конце декабря, да ещё и не совсем обычные — это и красиво, и стильно, да. Спасибо деду за совет. Начала было инструктировать насчёт того, о чём с мамой говорить можно, о чём нужно, а о чём — вообще нельзя, потом то же самое — про папу. Там, если верить её словам, лучше всего было вообще молчать, но так, чтобы молчание не было «вызывающим» или «игнорирующим». То есть, лучший вариант — превратиться в бронзовый памятник какому-нибудь древнему герою. Причём в такой позе, которая позволила бы использовать меня в качестве вешалки.

Когда Маша пошла на третий круг инструкций — явно тоже нервничает — прервал её взаимоприятным способом. Она в начале пыталась возмутиться, но потом расслабилась и обмякла. Тут и официантка с заказом подоспела. Она, похоже, слышала Муркины инструкции и поняла, что у нас сегодня намечается, поэтому на некоторое нарушение приличий с нашей стороны не обратила внимания, только подмигнула моей подруге. Она думала, что незаметно — но отражение в поверхности подноса её выдало.

Затем пошли к Машиному дому. Пролётку брать не хотели — похоже, оба оттягивали неизбежное, но побоялись, что букет замёрзнет, я в ним и так сегодня мотаюсь уже который час. Хорошо, что изнаночные цветы более живучие, да и упаковка пусть и очень слабо, но зачарована на сохранность содержимого, руны заклинания и слабенького накопителя вписаны в узор на бумаге. В общем, букету ближайшие часа два ничего не грозило, а вот мне мёрзнуть уже немного надоело, и забота о цветах стала хорошим поводом для того, чтобы этого не делать.

Во дворе Маша, которая опять стала переживать и дёргаться, внезапно остановила меня.

— Так, постой здесь, я сейчас гляну, всё ли дома в порядке и в каком настроении пришёл папа со службы, потом тебя позову!

Странная логика, конечно — но что взять с нервничающей девушки? Не успел я озябнуть, как услышал за спиной шаги, а обернувшись — увидел знакомого мне человека.

— Василий Васильевич⁈ Добрый день!

— Юра⁈ Добрый, конечно, но что вы тут, извините, делаете?

— К подружке, точнее — к будущей, надеюсь, невесте в гости пришёл. Вот, стою пока…

— С духом собираетесь? Что ж, дело понятное. Интересно, к кому же именно? Я тут всех знаю…

— А вы?

— А я живу здесь. Жена вчера сказала, что у нас сегодня какие-то гости будут важные, кто именно — не призналась. Вот, я и отпросился пораньше — благо, и переработок, и заслуг в последнее время хватает — в том числе и благодаря вам.

— Мне⁈

— Ну, а кто мне про Нутричиевского рассказал и расписал?

Не успел я ответить, как хлопнула дверь подъезда. Мы синхронно повернулись на звук и увидели Машу. Она прикрыла рукой глаза от солнца, которое заставляло блестеть снежные сугробы, и ещё не видя меня, начала говорить:

— Юра, там пока… Ой. Папа? Вы что, уже знакомы?

Так. Я медленно повернул голову к Мурлыкину, тот отзеркалил моё действие и слегка хрипловатым, при этом подчёркнуто спокойным голосом сказал:

— Так. Мне надо выпить.

— У меня с собой есть. — Не нашёл ничего лучшего для ответа я. Таким же деревянным голосом.

[1] Исторический факт. Кто не верит — смотрите серию фотографий, сделанных в 1870-х годах фотографом Севрюгиным в гареме Ад-Дин Шаха Каджара.

Глава 2

Под растерянным взглядом Маши, которая переводила глаза — как никогда большие и выразительные — в Мурлыкина на меня и обратно мы поднялись на бельэтаж. Дед ляпнул было мысленно, что это «второй, а никакой не бель», но мне лень было объяснять. Однако, расположение квартирки — вполне себе «статусное», как тот же дед выражается.

Машина мама встречала нас в коридоре, но увидев меня, идущего бок о бок со своим мужем, тогда как дочка болталась где-то сзади со странным выражением лица — растерялась. Войдя домой, Василий Васильевич бросил мне:

— Бери, что у тебя там с собой — и пошли за мной в кабинет.

Растерянность дам возросла ещё больше.

— Сейчас, минутку.

Я протянул букет будущей тёще:

— Это вам. Они, конечно, далеко не столь прекрасны, как вы, но вполне способны оттенить вашу красоту.

Потом достал из-под полы пальто пластинку — ну, не лезла она в саквояж, не лезла!

— Это — тоже вам.

После чего сбросил пальто на руки столь же растерянной, как и хозяйка дома, горничной и, подхватив саквояж, вздохнул, поворачиваясь к Мурлыкину.

— Обувь куда?

Тот махнул рукой:

— Пойдём.

Оставив за спиной трёх растерянных женщин, мы вошли в кабинет хозяина дома. Мурлыкин прямым курсом двинулся к шкафу и не оборачиваясь спросил:

— Что там у тебя?

— «Ржаная», «Клюква» и «Брусника».

— Давай «беленькую». — Он поставил на затянутый тёмно-синим сукном стол две серебряные рюмки. — Наливай.

Я раскрыл саквояж, вынул лежавший сверху револьвер — у Мурлыкина при этом поднялась одна бровь — и бутылку водки. Открыл, налил по поясок. Получилось, по данным включившейся способности, по семьдесят грамм, чуть больше получарки. Жандарм поднял рюмку, дождался, пока я сделаю то же, и молча, без тоста и не чокаясь, махнул её одним глотком. Мне налитое тоже прошло, как вода. Занюхивая рукавом как какой-нибудь дворник, Василий Васильевич жестом попросил повторить. Почему бы и нет — налил по второй. Мурлыкин взял рюмку, но пить не стал. Глядя на меня поверх посуды он негромко и задумчиво произнёс:

— Теоретически я знал, что рано или поздно Мария приведёт кого-то парня знакомиться с нами, а потом и замуж выйдет. Но это было где-то там, в будущем. Когда сыновей друзей и знакомых называли «женихами» — это воспринималось как элемент игры. И когда это вдруг из игры стало реальностью…

Он прервался и, приподняв рюмку то ли салютуя мне, то ли выполняя какой-то ритуальный жест, выпил и её. Я последовал его примеру — что-то меня от его откровенно-задумчивого тона стало потряхивать. Третью он пока не просил наливать — и хорошо, не будем частить. В кабинете повисла тишина, за дверью — тоже. Или это звукоизоляция такая хорошая?

Мурлыкин вздохнул и, указав пальцем на рюмки, продолжил:

— Вот стою — а, собственно, что это мы стоим? Присаживайся! — он махнул рукой в сторону приставленного к столу сбоку стула, сам сел в хозяйское кресло. — Так вот, думаю, и не могу понять — было бы проще, если бы Маша привела кого-то совсем незнакомого, или наоборот? Просто вот с твоей стороны я такого точно не ожидал! По всем данным психологов, ты должен был гулеванить лет до двадцати пяти — двадцати семи как минимум, даже не помышляя о женитьбе. Уволить дармоедов! — собеседник схватил рюмку, но пить не стал. — Вот как так⁈

Последнюю фразу он произнёс даже как-то жалобно и смотрел на меня, ожидая какого-то ответа.

— Это же Мур… Маша. — Я развёл руками, не имея что добавить.

— Да, это Маша. Мурка, блин, певчая.

— Она хорошая!

— Молчи уж, жених. А ещё хуже становится, когда думаю, что такое ещё не раз повториться. Не вскидывайся ты — у меня ещё две дочки есть, Маша из них старшая. Сейчас гуляют где-то, подтянутся через часик или чуть меньше. И сейчас меня вдруг догнало осознание: они ведь тоже скоро приведут кого-то!!! — Мурлыкин недоумённо посмотрел на рюмку у себя в руке и, секунду подумав, выпил, показав жестом, чтобы я «догонял».

После третьей рюмки без закуски, при том, что в кафешке был только кофе с кусочком пирога, а на завтрак из-за нервов кусок в горло не лез — в голове у меня начало шуметь. Правда, раньше меня с такой дозы уже бы шатало.

«Адреналин» — попытался объяснить дед. «У тебя в крови сейчас такого намешано, что спирт выгорает, не успевая подействовать. Но скоро всё придёт более-менее в норму, и тебя накроет, если не закусить срочно».

Но закусывать было нечем.

— Ладно ты — вроде как приличный парень, насколько я смог выяснить, честный и умный. Хотя какой из тебя муж будет — никто не скажет. А кого те две пигалицы притащат⁈ — Он посмурнел было, но тут же неожиданно хохотнул: — Начинаю представлять себе, что чувствовал мой приятель, когда его дочка в свои семнадцать лет притащила знакомиться моего Борю.

Мурлыкин снова вздохнул, потёр руками лицо. Подумал. И сказал, уже нормальным голосом:

— Ладно, разливай, что там осталось, и пойдём к дамам. А то они там уже изнервничались все, наверное.

Разливая остатки, я немного смухлевал: Мурлыкину налил как обычно, по поясок, а себе — что осталось, получилось где-то на треть меньше. Заметил он мой манёвр или нет, не знаю, поскольку никакой видимой реакции не последовало.

— Ну, будем считать, что предварительное собеседование состоялось. Рассказывать, что будет, если вдруг, и так далее — не буду, вроде парень умный, должен сам понимать. Забирай своё компот для дам и пойдём.

Открыв мне дверь, хозяин кабинета завозился с чем-то внутри, и я вышел в прихожую первым. Мой выход встретило чьё-то приглушённое «Ой!» с одной стороны и тяжёлый, прерывистый вздох с другой. Я было удивился, а потом понял, в каком я виде предстал перед аудиторией: в одной руке — саквояж, в другой — револьвер, подмышками — бутылки. М-да. А я просто пытался перепаковать вещи на ходу, не более того. Машенька стояла, прижав пальцы обеих рук к губам и смотрела на меня большими глазами.

— Спокойно, все живы, это небольшие технические неполадки.

Я наконец справился с запихиванием одного в другое и с застёжками, после чего поставил портфель на пол. Бутылки же протянул в сторону выглядывавшей из-за какой-то приоткрытой дверки горничной:

— Это к столу, если хозяйка не будет против.

Тем временем из кабинета вышел живой и здоровый хозяин дома, после чего женщины резко успокоились. Маша даже решила продолжить ранее задуманный сценарий знакомства:

— Мама, папа, знакомьтесь, это… Ой. — Она внезапно вспомнила, что с её папой мы, как ни странно, уже знакомы, и это опять сбило её с толку.

За спиной послышался уверенный и строгий голос:

— Давайте лучше я представлю. Это тот самый молодой человек повышенной ушлости, о котором я вам рассказывал. Тот, из-за которого я почти не бывал дома всю вторую половину лета и постоянно пропадаю на службе последние полтора месяца. Ему показалось мало, что он отбирает у вас меня, поэтому решил ещё и отобрать у меня дочку!

Все, включая меня, замерли, не зная, как реагировать на подобную речь. Тем временем Мурлыкин сменил прокурорские интонации голоса на добродушные.

— Также это именно тот хитросделанный умник, которого никак не могут поделить несколько имперских служб. Тот, благодаря которому я получил повышение в конце лета, благодарность в приказе и две премии осенью, а также ожидаю ещё кое-что приятное в ближайшие дни.

На плечо опустилась рука Машиного папы.

— Я был несколько удивлён, увидев здесь именно его и до сих пор не понимаю, где и как он ухитрился успеть познакомиться с Машей. Химик-эксперт из него получился хороший, как аналитик — тоже не плох, какой получится зять — пока непонятно.

— Папа!!!

— Что «папа»? До этого ты никого домой не приглашала, так что из этого, а ещё из услышанного там, в кабинете, могу сделать выводы…

— Приглашала, но…

— Чтоооо⁈

— Так, а что это мы всё в прихожей стоим? — попыталась перевести тему Машина мама, так не вовремя вставившая своё уточнение.

— Так знакомимся! Все со всеми, похоже. — Мурлыкин с каким-то профессиональным интересом смотрел на жену и дочку.

— Ой, точно! Мама, это — Юра, Юра — это моя мама, Екатерина Сергеевна. — Маша не то решила таким образом обыграть папины слова, сведя всё именно к формальной процедуре, не то и правда не заметила всех смысловых слоёв, о которых мне дед рассказал. Сам бы я тоже решил, что хозяин дома намекает на эту неловкость. Мурлыкин хмыкнул, но ничего не сказал.

— Прошу всех в гостиную, — вновь попыталась вернуть ситуацию в стандартное русло Екатерина Сергеевна.

Разуться не предложили — не то специально, не то забыли из-за суеты. Я, пропустив хозяев вперёд, показывать дорогу, молча тронул Машу за руку, привлекая внимание, потом так же молча ткнул пальцем в ботинки и попытался придать лицу вопросительный вид. Та закатила глаза.

— Маааам! Мы тут немного задержимся — надо кое-что сказать Юре наедине.

— Не увлекайтесь тут особо, хм, разговорами! — Буркнул Василий Васильевич.

Кажется, нас неправильно поняли. С другой стороны, в процессе смены ботинок на домашние туфли обнять и поцеловать мою Машу я тоже успел. Получается, не так уж сильно он и ошибся, зато Мурочка приободрилась, почувствовав, что я менять своё отношение к ней не собираюсь. Спросила только:

— Вы что, пили там⁈

— И даже без закуски. И если я срочно чем-нибудь жирным или пористым не заем, то может и развезти.

И ещё одну тему успели поднять, пока шли по коридору.

— Ты про сестёр не говорила.

— А что с ними не так?

— Я для них ничего не принёс.

— Ерунда, я всё приготовила.

— Я рассчитаюсь.

— Позже. Пришли уже.

Пришли-то пришли, но на эту тему с Машей надо будет ещё поговорить, обязательно. Она пока ещё не жена мне, чтобы общие семейные подарки покупать. И уж тем более, если они не семейные, а от моего имени. Нельзя так.

Когда мы входили в гостиную, Мурлыкин окинул меня взглядом с головы до ног, зацепился глазом за домашнюю обувь — и немного расслабился. Понял, что не пообниматься на скорую руку остались, а была причина. Ну, или не только для этого.

Рассадка была интересная. Во главе стола никого не было, родители Маши сели напротив друг друга, Машу усадили возле папы, меня, соответственно — возле хозяйки дома. С одной стороны — обстановка декларирует отказ от давления властью и авторитетом, вроде как «на равных». С другой — нас с Машей «разогнали по углам».

«Или ты накручиваешь себя на ровном месте, выдумывая проблемы там, где их нет».

«Дед, это официальный обед, пусть и почти семейный. Тут случайностей нет!»

«Ну, может, тебя просто на знание застольного этикета проверить хотят? Потому и посадили рядом с дамой».

«Точно! Этикет! Так, если дама не справа, а слева, но на этой стороне стола никого больше нет…»

«Ну вот — хотел пошутить и успокоить, а вместо этого ещё одну тему для переживаний подбросил!»

Начав метаться по столу взглядом, панически пытаясь вспомнить тонкости того самого застольного этикета с учётом всех обстоятельств, заметил кое-что интересное. Похоже, что рассадку сменили на «демократичную» буквально на ходу, пока я переобувался: прибор Мурлыкина передвинули, салфетки, бокалы — все крупные предметы. А вот рюмку переставить его жена забыла. Как ни странно, меня это мгновенно успокоило, показавшись хорошим знаком. Я поймал глазами взгляд Василия Васильевича и так же глазами показал на забытую рюмку, слегка улыбнувшись. В ответ он вздохнул и покачал головой. Не то с досадой, не то отмечая мою излишнюю глазастость.

Первые пятнадцать минут, до выноса горячего, шёл обычный светский разговор «обо всём и ни о чём», никак не касавшийся ни меня, ни причины моего прихода. Ритуальная пустая трата времени.

«И заодно экзамен на готовность и умение вести такой разговор, то есть — на уровень и характер воспитания».

После перемены блюд, выдержав три минуты в молчании, Екатерина Сергеевна невзначай стала нахваливать Машу, какая та замечательная хозяйка, как она помогала с готовкой, чуть ли не лично выбирала на рынке мясо. Удивлённый взгляд Маши до того, как она поймала, видимо, «страшный взгляд» мамы подсказал, что дифирамбы как минимум вдвое приукрашивают ситуацию.

«Если начали товар нахваливать — то, стало быть, гнать с порога не собираются. Начинается нормальный торг».

«Товар, торг… Дед, нельзя так!»

«Именно так и надо — без иносказаний и иллюзий!»

«Ррррр!»

От Машиной хозяйственности плавно перешли на её учёбу, а потом и на мою. Ну, тут много говорить было не о чем — всё же только первый семестр заканчиваю, ни хвастаться нечем, ни жаловаться не на что. Меня понесло было в очень интересный, как мне казалось, рассказ о кристаллографии в целом и о парадоксальности макра, как кристалла — но дед вовремя остановил. Точнее, я сперва решил, что он меня перебил на самом интересном месте — но потом увидел облегчение на лицах присутствующих… Зато тему учёбы тут же свернули насовсем.

Перешли на планы на будущее.

— Планы — развивать семейное дело и возрождать свой род, а то на данный момент в нём только я и остался, что слишком рискованно.

— А что за дело?

— Уже почти двести лет, буквально полтора года осталось, будем отмечать его двухсотлетие. У нас есть бровар — то есть, пивоварня, — пояснил я для Мурлыкиной-старшей, на случай, если она этого слова не знает, будучи уроженкой других краёв, при ней цех, выпускающий дрожжи хлебопекарные, а с недавних пор — пивные дрожжи в виде пилюль, как добавку к пище. Кроме того — винокуренный заводик, и три трактира. Недавно по случаю достался ещё один заводик, но он после аварии, плюс расположен не очень удачно и есть проблемы с персоналом для него. У меня сегодня поезд — надо по дороге домой заехать туда, на завтра назначена встреча с управляющим и другими заинтересованными лицами.

— А что у вас для души, какие увлечения? Машенька наша, например, недурно поёт и играет на трубе.

— На саксофоне, если быть точным. Я знаю, мы с ней и познакомились на одной из репетиций. Так что для души — думаю, продолжу сочинять песни, которые Машенька будет исполнять ко всеобщему удовольствию. Это, кстати, не только «для души», но и для семейного бюджета пользу приносит.

— Ну, для пользы бюджеты надо ещё многое сделать! — с лёгкой снисходительностью ответил Мурлыкин. Не понял, он что, пластинку не видел? А ведь точно — не видел! Ну, держись!

— Екатерина Сергеевна, можно вас попросить — подайте Василию Васильевичу ту пластинку, что я принёс. Спасибо.

Пока Мурлыкин крутил в руках конверт, а потом изучал автографы и вникал в суть прочитанного, я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без хвастливых ноток, пояснил:

— Детали коммерческого соглашения я разглашать не имею права, но рассчитываю, что моя доля дохода от этой пластинки покроет расходы на реконструкцию родового поместья Дубовый Лог.

Ага, проняло. Маша вообще расслабилась и сияет.

— Кстати, возвращаясь к семейному делу. Я принёс кое-какие образцы для дегустации. Где-то у горничной должны быть сорокаградусная клюквенная настойка и двадцатипятиградусная брусничная.

— О! А я думал, и то, и другое — компоты дамские! Значит — клюкнем сейчас, раз такое дело! Дарьюшка, а принеси-ка гостинцы сюда!

— Главное, не наклюкайтесь — Юре в дорогу ещё.

Больше серьёзных тем не поднимали. Тем более, что вскоре пришли младшие сёстры Маши. Звали их Ирина и Василиса соответственно. Маша, пока сёстры раздевались, переобувались и вообще готовились к выходу в гостиную, передала мне купленные ею для них подарочки. Какие-то девочковые вещички, смысла которых я толком не понял и уж точно никогда не купил бы. Боюсь, что источник подарка они вычислят влёт, ну и ладно. Приняли они подношения благосклонно, а когда обнаружили вложенные туда банковские билеты — по два у каждой, номиналом в двадцать пять рублей, и моего пояснения, что это «на конфеты, и на мелкие расходы, на которые е попросишь денег у папы» — и вовсе оттаяли.

Средняя выглядела абсолютно домашней кошечкой (хотя внешность бывает обманчива), а вот младшая оказалась, похоже, ещё большей заразой, чем старшая. После комплимента расцветающим юным бутонам, которые превращают дом своего отца в настоящую оранжерею она, усаживаясь рядом со мной, негромко произнесла:

— Подкуп и лесть? Не худший способ приобрести союзников, продолжайте в том же духе!

Ах, так? Ну, держись, мелкая!

— Живёт, говорят, в Минске девушка — ну, уже молодая дама, конечно, с красивым древним именем Василиса. Как-то встретила она и полюбила парня из Болгарии с древним болгарским мужским именем Светлан. А их дочка больше всего любит дразнить окружающих и новых знакомых рассказывая им, что её маму зовут Вася, а папу — Света[1].

Больше всего развеселилась средняя:

— Ну всё, Васька, будем искать тебе мужа-болгарина!

— Не «Васька», а Василиса Васильевна! То есть — Вась-вась! Ну, или «Вася в квадрате», если будешь вредничать. — Последнюю фразу я произнёс тихонько на ушко соседке.

Но та не сдавалась. Немного откинувшись в сторону, она сделала большие глаза и преувеличенно восторженным тоном сказала:

— Ой, Юра, вы такой смелый! Другие Машкины кавалеры сразу разбегались, как тараканы, стоило им только узнать, что наш папа — жандарм!

И смотрит, зараза, ждёт реакцию. Скрип зубов Маши мне, возможно, почудился, а вот тихое и возмущённое: «Васька!» от соседки слева — нет.

— Видите ли, любезная Вась… — тут я сделал небольшую паузу. — … илиса Васильевна! Дело в том, что с вашим многоуважаемым отцом мы познакомились где-то на полгода раньше, чем с вашей восхитительной сестрой. А на данный момент мы с ним в некотором роде коллеги.

— Так неинтересно! — буркнула Василиса и отвернулась. В этот момент стала так похожа на милого надувшегося щеночка, что я с трудом удержался от того, чтобы потрепать по голове и вообще — затискать. Боюсь, не поняли бы остальные такого моего поведения. Но повернувшись к маме этого пузырика, не удержался, прокомментировал:

— Она сейчас такая милашка, правда?

Та только тихонько рассмеялась. В общем, на вокзал меня провожали уже как своего, приглашая заходить в гости «по-простому». Даже Вася буркнула:

— А ты ничего так, забавный. Заходи, если что. Но только я белковый крем и ириски не очень люблю.

— Василиса!!! — Мама её всё же расслышала последнюю фразу.

[1] Реальный случай. Этого миловидного голубоглазого блондинистого тролля с бантиками, обожающего выносить мозг окружающим, водили в тот же садик, что и моих младших, но в группу на год моложе. Однако как-то в начале лета группы объединили…

Глава 3

Маша выскочила меня провожать до двери подъезда. И сходу начала проявлять заботу:

— А ты не замёрзнешь⁈ Как ты вообще без вещей в дорогу собрался⁈

«Хе-хе. Заботу проявлять начала. Значит, уже считает своим, о просто знкомом беспокоиться бы не стала!»

«Думаешь?»

«Постоянно, чего и тебе желаю! А если серьёзно — то да, есть такая примета. Если начинает переживать о том, как ты одет в целом, и чтобы не мёрз в частности — то уже как минимум свадьбу спланировала, включая рассадку гостей и меню».

— Все мои вещи, включая тёплый костюм, заранее сданы в камеру хранения на вокзале. Переоденусь в поезде. Не хватало ещё, чтобы твоя семья подумала, будто я к вам переселяюсь в примаки, если бы со всеми баулами заявился!

— Скажешь тоже! — хихикнула Мурка (нравится мне это её прозвище, да и подходит ей).

— Слушай, есть вопрос. Только не смейся!

— Ну-ну?

— У твоего папы после повышения летнего какая должность и звание? Мне он в конце мая представлялся как старший следователь, а мне как-то не было повода выяснять, что это значит по табелю.

— Ну ты даёшь! — Всё же засмеялась Маша. — Полгода вместе работаете — и не знаешь, с кем именно⁈

— Во-первых, три месяца, во-вторых — знаю, с кем, а звание мне как-то неважно было.

— Ладно, горе ты моё. Старший следователь по особо важным делам он теперь. По классному чину получается где-то как армейский полковник или подполковник, смотря как считать. Назвать его просто «старшим следователем» — это на два звания понизить, как-то так.

— То есть, и сама толком не знаешь? Сколько лет уже вместе живёшь? — вернул я шпильку.

Может показаться странным, сколько мы успели переговорить, пока с бельэтажа спускались? Ну, как вам сказать… Как-то так получилось, что провожала она меня минут десять, да.

— Ладно, беги домой, а то замёрзнешь. И Васька дразниться будет.

— Она в любом случае будет…

Поезд Могилёв-Осиповичи по сути своей был тем же дачным поездом, на каком я ездил в Минск и обратно. Второй класс в нём был далёк по комфорту от купе второго же класса в поездах дальнего следования, и этого я в своих планах не учёл — переодеться было негде. Плюс отопление в вагоне оказалось символическим — нет, температура была выше ноля, но ненамного. Поезд преодолел примерно сто сорок вёрст от Могилёва до Осипович за четыре часа с лишком — на прямых участках разгонялся до скорости около сорока километров в час, но частые остановки отнимали немало времени на разгон и торможение. Так что к концу поездки я несмотря на пальто изрядно продрог. Даже немного пожалел мельком, что оставил у Мурлыкиных всё горячительное — сейчас бы погреться.

Пока ехал до гостиницы — пешком ходить искать что-то не было никакого желания — вспомнил, как развеселился Мурлыкин, услышав мой план найти недорогую гостиницу поближе к вокзалу.

— Сразу видно, Юра, что ты путешественник начинающий! Гостиницы, они бывают или рядом с вокзалом или недорогие. Любой клоповник, но с окнами на вокзал, пусть в нём из всех услуг койка, тумбочка и дверь, ценник выставит такой, что за эти деньги можно в пригороде в семейном пансионе поселиться. В приличной комнате, с завтраком, ужином и мягкой кроватью.

Извозчик, которому я заказал в качестве пункта назначения заведение «без лишнего пафоса, но приличное для шляхтича», привёз меня в гостиницу, которая ничем не отличалась от той, что в Бобруйске при зверинце, в которой мы с отцом останавливались в мае. Плюнув на всё, выкупил отдельный, пусть и двухместный, номер и заказал в него горячий чай.

После горячего же душа я, кажется, согрелся. Планов на вечер никаких не было, знакомых — тоже, а времени только недавно минуло восемь вечера, спать тоже рано. И что делать⁈

«Вот так и спиваются в командировках!» — прокомментировал ситуацию дед.

«Документы все у управляющего, он только завтра утром приедет. Надо было хоть учебник какой взять, что ли».

«Не „какой-то учебник“ надо было брать, а конспекты, причём все».

Время до сна потратил с пользой: на ужин в гостиничном ресторане и медитацию, которая должна помочь развитию энергетических каналов.

Утром, перебирая вещи перед уходом из гостиницы, наткнулся на покупку, что сделал в Могилёве по пути от Мурлыкиных на вокзал. Мысль о неё меня сперва шокировала, но потом подумал: да какого, собственно, чёрта — кем бы он, так часто упоминаемый дедом, ни был! В конце концов, это полезно, удобно и я… Я могу себе это позволить!

Осознание этого обстоятельства было, повторюсь, шокирующим, но и словно пробуждающим ото сна. Я вдруг понял, что на самом деле могу, не рискуя благосостоянием семьи, потратить сумму, которую ещё год назад требовалось копить, откладывать, выискивая в бюджете свободные суммы или же отдать большую часть чистой прибыли за год! Возможно, на решение повлияла и лёгкая эйфория от выпитого в гостях и от самого факта удачного — вроде бы — знакомства с родителями Маши. Но и сегодня, на трезвую голову, я о нём не жалею — значит, сделал всё правильно.

Егор Фомич вышел с вокзала около одиннадцати часов, так уж распорядилось расписание поездов: мог приехать или около пяти утра или вот так вот. Я ждал его с нанятыми вместе с возчиком крытыми санями возле, как и договаривались. Его племянник с рассветом должен был начать приводить в порядок дорогу через лес. Сам он уже неделю обретался при заводе, но зима — дело такое. Засыплет метель колею, заблудишься в лесу, заедешь в непроезжее место и сгинешь, в версте от опушки. Вот он и решил проехать туда-сюда, с опытным провожатым. Где-то раскопать, где-то утрамбовать, вешки в поворотных точках расставить. Причём инициатива была полностью его, на что дед отозвался с похвалой, объявив, что он «похож на человека».

Пока ехали, Егор Фомич рассказывал, что удалось ему и Сребренникову совместными усилиями удалось узнать о вариантах решения вопроса с поселением.

— Есть три варианта. Первый, самый, казалось бы, простой, но и самый насыщенный бюрократией — это обратиться с прошением к властям о признании новой веси. Требуется куча бумаг, нужно будет обеспечить размещение и работу главы поселения, которого пришлют власти и ещё кучу всего. Из плюсов — минимум расходов, из минусов — беготни не на один год, а главное — появится совершенно посторонний человек, который будет тут всем распоряжаться. К горю или к счастью этот вариант закрыт — осиповичские власти снеслись с Могилёвом и получили ответ, что «губерния и Великое княжество не заинтересованы в основании поселения в указанном месте». Возможно, если сопроводить повторное прошение пачкой взяток…

— Платить за то, чтобы иметь «удовольствие» оформить пару вагонов бумаг и результатом повесить себе на шею постороннего указующего? Так себе идея.

— Согласен. Второй вариант — пожалуй, самый дорогой, но и самый безотказный: выкупить участок леса, причём не просто в собственность, а в наследуемое родовое владение. И уже на родовых землях можно строить хоть поместье, хоть поселение. И вообще творить, что душеньке угодно — не нарушая законов Империи, разумеется.

— И какова цена вопроса?

— Поскольку тут земли не используемые, официально, в хозяйственной деятельности — рельеф неудобный, жильё далеко и лес без ценных пород, цену это снижает. Но с другой стороны — сам лес, даже чисто под вырубку, денег стоит. Да и вопрос с дорогой — надо бы выкупить хоть узкую полосу, чтобы никто не перенял и не отрезал нас от тракта.

— Ладно, ладно, это мы уже оговаривали, про дорогу. Ты сумму скажи.

— Если выкупать только то, что сейчас используется и окультурено, то есть — землю под заводом, далее — по границам огородов и пруд, то порядка двухсот тысяч. Если с запасом на новое строительство и куском леса в качестве угодий, то есть — под нормальное поместье, то где-то триста или даже триста пятьдесят. Ну, и под дорогу полосу, слишком узкую не продадут, есть ограничения в законе. По максимуму — около полумиллиона надо.

— Плюс расчистка, плюс строительство… — я тяжело вздохнул.

— Вот-вот! — Продублировал мой вздох Пробеляков.

— Да, это тоже не вариант. Потешили себя несбыточным — и ладно. Что за третий вариант?

— Третий — что-то вроде того, что пытался провернуть прежний владелец завода, только он уж слишком хитрил. Хотя совсем без хитростей здесь не получится.

— Не хотелось бы нарушать закон — хотя бы от того, что это рано или поздно всплывёт, причём в самый неподходящий момент.

— О нарушении речь не идёт, просто законы в этом месте эээ… очень криво состыкованы. Но давайте я по порядку расскажу, а то сам запутаюсь.

— Да-да, конечно, излагайте.

— Так вот. Аренда, но с довеском. Простая аренда предусматривает возврат земель в том же качестве, если иное не предусмотрено условиями, но это касается всякого рода неудобиц и тому подобного. То есть, берёшь лесные угодья — возвращаешь тоже лес. Берёшь пашню определённой категории — возвращаешь такую же пашню.

— Но ведь у нас уже хутор?

— По документам он не проведён, в кадастре территория числится как лесные угодья какой-то там категории.

— Значит, нам придётся всё сносить к концу аренды и лес высаживать⁈

— Пришлось бы. Есть два исключения. Первое — это аренда с условием улучшения земель, оговариваемого в договоре. Как правило, это мелиорация или рекультивация. Второе — это Указ Императора «О благоустройстве земель окраинных, пустынных либо в небрежении пребывающих». Традиционно считается, что речь в них идёт об украинах Империи, или, на заграничный манер выражаясь, фронтире. Но на самом деле Указ шире. Помимо этого, наш Великий князь продублировал его на своих землях, с некоторыми изъятиями — в первую очередь тех статей, что касаются, к примеру, земель казачьих войск или земель, населённых туземцами, за отсутствием у нас что тех, что других.

— Да, слышал о таком, хоть без лишних подробностей. Конопельченко хотел какие-то преференции с этого получить.

— В подробностях вся проблема и прячется. С одной стороны, арендодатель вправе проверить, как используется арендуемое имущество и в случае нарушения условий разорвать через суд аренду, выставив неустойку в размере стоимости восстановления. Эта норма вводилась для борьбы с недобросовестными арендаторами, но чисто формально — в любой момент может явиться какой-то чиновник и заверещать, что строительство деревни противоречит условиям разработки лесных угодий. И за «домики для лесорубов» выдать постройки не получится.

— То есть, можно оформить аренду — и через неделю её лишиться⁈

— Теоретически, в самом запущенном случае — да.

— Ошалеть.

— Так вот, участие в программе благоустройства это ограничение снимает, что в законе прописано однозначно. Но для подачи заявки на участие в программе надо предъявить начатые работы. А начать работы по переустройству арендованных земель — можно нарваться на разрыв договора.

— То есть, надо как-то обезопасить себя от визита проверяющих до принятия заявки? При том, что все, кому это интересно, будут заранее знать о наших планах, пусть и без подробностей?

— Как-то так. — Пробеляков при этом сделал характерный жест, потирая большой палец об указательный.

— И какая цена вопроса?

— Я пока точных условий не оговаривал, но по косвенным, так сказать, данным — порядка трёх тысяч.

— Них…чего себе!!!

— Это включает в себя и гарантированное одобрение долгосрочной аренды. Аренду надо брать минимум на двадцать пять лет, чтобы на программу благоустройства претендовать, а лучше на пятьдесят. И оформление документов.

— Всё равно — аппетит тот ещё.

— Ну, ему же ещё с подчинёнными делиться, чтобы не проявляли дурной инициативы и, наоборот, не пожаловались на начальника.

— Забавно получается: платить взятку за то, чтобы не нарушить закон. Нарушать, чтобы не нарушить. Чушь какая!

— Да. Ещё, после включения в программу, придётся выполнить какие-то условия тех, кто курирует программу. Обязательно будет строительство дороги, причём по указанному маршруту или направлению. Остальное — неизвестно. Обычно следят за равномерным и гармоничным развитием региона, то есть, например, чтобы не получилось так, что будет построено на десяти участках десять мельниц — и ни одного зернового хозяйства в округе. А что придумают нам…

— Так, ладно, подробности обсудим на месте, с вашим племянником и картами местности. Цена вопроса какая?

— Арендовать надо с запасом — есть норма, сколько земли должно быть на каждое хозяйство, да и нам на вырост нужно. Короче, я покажу по карте варианты, при аренде на двадцать пять лет — от десяти до двенадцати тысяч в год, на полвека — от шести до девяти.

— Это получается, что за двадцать пять лет выплатим полную стоимость участка, а потом нужно будет его вернуть⁈ Не лучше ли купить в рассрочку⁈

— Лучше, но никто не продаст. Но участие в программе благоустройства, результативное участи, предполагает выкуп участка по фиксированному тарифу и с зачётом уже потраченного на аренду и инфраструктуру.

— Хороший вариант. Если всё остальное — состояние объекта, наличие и качество работников, ваш племянник — позволит, то можно будет работать над его реализацией. Кстати, что мы всё «племянник» да «племянник»? У него имя вообще есть?

— Есть, конечно. Пробеляков Влад.

— Влад — это как будет полностью, по имени-отчеству?

— Мал он ещё, для имени-отчества.

— Егооор Фомич! Он, если мы решим развивать эту местность, будет здесь управляющим! Какой у него будет авторитет у местных, если его будут звать «эй, ты»⁈

— Да, всё правильно. Просто мне трудно перестроиться с его восприятия в качестве мелкого пацана на господина управляющего, Владислава Тимофеевича. Для меня и отец-то его — Тимоха, брат младший.

— Ну, с провешиванием дороги это он хорошо придумал, согласитесь?

— Да, голова работает. Но я бы дурака и не стал рекомендовать.

Больше о цели поездки в дороге не разговаривали. Обсудили прочие дела, предполагаемые итоги года. Прошлись по рецептурам, как опробованным, так и предполагаемым. Да и просто обсудили новости из родных краёв. В том числе матримониальные планы бабушки. Вот если бы не было у меня моей Мурочки — развернулся бы и поехал обратно в Могилёв, от греха подальше, встречать Новый Год с Мефодьевной. Потому как бабуля разошлась не на шутку.

В Мезовичах вышли размяться, дав отдых ногам. Извозчик перепоручил уход за конём местному конюху и пошёл греться в трактире щами и парой чарок водки. Мы с Пробеляковым последовали его примеру, разве что вошли через другую дверь, для «чистой» публики и щам с водкой предпочли самовар с пирогами. Передохнув полчаса двинулись дальше — до места назначения оставалось порядка девяти вёрст по прямой и почти двенадцать по дороге. Ещё полтора-два часа мёрзнуть — зато зимой на полозьях трясёт меньше.

На хуторе к нашему приезду готовились: дорожки расчистили и печки протопили, как в общинном доме, так и в конторке при заводе. Возчика с его транспортом поручили заботам местных обитателей, наказав быть готовым завтра в девять утра выезжать. Короток зимний день, а перегоны занимают много времени. Шутка ли: от Могилёва до Осипович потратил времени пусть ненамного, но меньше, чем на дорогу от Осипович до хутора! Четыре часа там — и без малого четыре с половиной здесь! Из Могилёва выехал вчера, а дома буду только завтра — а что делать? Уже половина четвёртого на часах, через час темнеть начнёт, в лесу так и того раньше. Если прямо сейчас выехать — не задаваясь вопросом «а зачем тогда приезжать было» — то до Мезович по светлому не успеть. Так что ночевать придётся без вариантов.

«На машине от Буйнич до хутора часа за три доехать можно было бы, даже по зимнему времени».

«Не дразнись, дед. Давай лучше, готовься к проверке всего и вся, пока не стемнело».

Глава 4

Контора при заводе и конторой-то не была, всеми делами занимался Конопельченко или у себя в Мезовичах или на выезде, в крайнем случае — в доме местного управляющего, который, по сути, так и остался сменным мастером по полномочиям, только что работал во все смены сразу. Так, выгородка два на три метра, приподнятая на столбы над входной дверью, в двух стенах — незастеклённые окна с решётчатым переплётом во всю ширину. Смотреть в этой клетушке было нечего, все бумаги Влад уже вынес в своё логово и даже рассортировал, пустив большую часть на растопку. Остались только самодельные стол, табуретка и этажерка.

Осмотрел и основное помещение цеха, вызывавшее тяжёлые воспоминания. Повреждения оказались меньше тех, что должно было быть, как мне казалось. Но и не настолько всё благостно, как рассказывал Пробеляков-старший. Да, взорвалась одна труба длиной около метра и соединительный фланец на одном её конце. Но за счёт особенностей травок, происходивших, насколько я понял намёки Рысюхи и оговорки следователей, с божественного плана — всё, чего коснулся содержащий их экстракт пар было или разрушено, или ослаблено. Более того, без них и взрыва-то не должно было быть: не те давления, свищ разве что и выброшенные им отдельные обломки. Пострадали не только перекрытия и перегородки, требовал ремонта корпус колонны холодильника, нужно было произвести проверку корпуса котла, разрушены были направляющие талей — подъёмного механизма, который мог перемещаться по цеху при помощи роликов и подвешенных под крышей профилей, по которым эти ролики катались.

Кроме того, разлетавшиеся металлические осколки помяли в двух местах корпус второго холодильника, выбили окно, погнули пару трубок, что нужно было проверить на отсутствие внутренних повреждений. Более того — по-хорошему, всю установку, в которую заливали ту экспериментальную брагу, требовалось разобрать и каждую деталь проверить: всё же разрушительный пар шёл по ним какое-то время — работники успели открыть перепускной клапан и пустить его в змеевик.

Собственно говоря, если бы я при своём потенциале больше трёх развил дар хотя бы до второго уровня — смог бы починить всё это своими руками, в буквальном смысле, даже не разбирая. Но такого развития дара и нужных знаний пришлось бы ждать до конца второго курса, то есть ещё полтора года. Это долго, мучительно и непозволительно долго. Сейчас я могу разве что проверить трубу на отсутствие трещин и зарастить таковые, если они окажутся не слишком большими, либо «загладить» выбоины и царапины. Ну, ещё согнуть металлическую заготовку точно по нарисованному контуру. Однако даже эти мелкие фокусы сильно впечатлили наших потенциальных работников.

Пробеляковы уже начали ремонтные работы, точнее — демонтаж повреждённых узлов и деталей оборудования, а также элементов здания. Они оправдывали это тем, что «если оборудование продавать — всё равно надо починить». Ну-ну, конечно. А то я не вижу, как по-хозяйски осматривают всё дядя с племянником!

Окинув взглядом кладовку, в которую когда-то вломился, разбив спиной дверь ещё раз удивился тому, как мне повезло: струя пара прошла выше и практически растворила потолочную балку. Попади я под неё — и латать Рысюхе было бы нечего.

Ещё раз вздохнув — пошёл по складам. Ну, что сказать? Ещё раз усомнился в том, что мой адвокат отстаивал именно мои интересы. Складские запасы, которые вошли в зачёт стоимости «по документам» явно не соответствовали заявленным. Даже с учётом того, что местные тут заведомо поживились — там, где значился «ларь дубовый» с соответствующей ценой — стоял не слишком плотно сколоченный ящик из сосновых досок, с забитыми горбылём щелями. Сироп оказался расфасован не в «канистры из нержавеющей стали», которые тара многоразовая, а в жестяные банки. И так далее, и тому подобное. И лесная живность поживилась, простите за каламбур, куда же без неё.

Уселись в бывшем общежитии, которое Влад — то есть, Владислав Тимофеевич при посторонних — активно перестраивал внутри под себя. Вырисовывалась квартирка в три комнаты — гостиная, спальня и кабинет, и контора — ещё один кабинет, для приёма посетителей, комната для совещаний, расширенный коридор с лавочками для ожидания. Оставшееся пространство было превращено в одну большую комнату, которая пока ещё не была ничем обставлена и назначение которой ещё до конца не определили — не то столовая для персонала, не то комната для общих собраний. Здесь нам и накрыли поздний обед — блины, сковородка со свиной поджаркой с луком, сковорода со скворчащей яичницей на сале. Вот туда, в кипящий жир, пару ложек сметаны, перемешать — и вымакивать блином!

«Диетологов из моего мира при виде такого ужина кондашка бы хватила!»

«Кого-кого?»

«Диетологов. Специалистов по правильному питанию».

«А в чём проблема? Блины правильные — в меру толстые, не кислят. Поджарка правильная, мясная. И сметана — тоже правильная!»

«Всё так, Юрочка, всё так. Кушай, не обляпайся!»

После не то обеда, не то ужина мы вместе с самоваром перебрались в комнату для совещаний. «Мы» — это я, двое Пробеляковых и Евсей Лукошкин, который был здесь управляющим при прежнем хозяине.

— Итак, — начал я, — приступим, наконец, к тому, ради чего все здесь собрались. Надо решить, что делать дальше с этим заводом и нелегальным хутором около него. Самый простой вариант, который обладает рядом недостатков, но всё же имеет право на рассмотрение — это демонтировать оборудование и вообще всё ценное на заводе и вывезти в Осиповичи, где выставить на продажу. А всё остальное в таком случае перестаёт иметь к нам хоть какое-то отношение.

Пробеляковы нахмурились, а Лукошкин так и вовсе тихонько вскрикнул. Ага, не хочет он отсюда выселяться, несомненно.

— Как вариант — не продавать, а доставить в Дубовый Лог. Усадьбу за лето отстроим, деньги на это уже совершенно точно будут. Заодно построим рядом, на территории имения, и здания для завода. До имеющегося оттуда километров пять, из дома можно будет спокойно управлять сразу обоими. Плюс хватает людей для найма, которые более-менее понимают, что делать. Опять же, пути поставки сырья и сбыта продукции налажены.

Этот вариант мне пришёл в голову неожиданно уже в пути через лес. Я как-то привык считать, что усадьба разрушена, деревня для слуг, которая скорее хутор — заброшена и не брал имение в расчёт как место для размещения завода, но вдруг словно повязку с глаз сняли.

Тем более, что утром позвонил профессор, сообщил — пластинка с «Надеждой» уже вся разлетелась по магазинам и после праздников пойдём с ним подписывать договор на дополнительный тираж, по словам Лебединского — тысяч на пятьдесят экземпляров. Это, на прежних условиях, сорок тысяч рублей, которые к лету всяко должны будут поступить. Одного этого хватит и на поместье, и на коробку завода около него, и даже на несколько домов для слуг или работников завода. Да, пожалуй, ещё и останется. А ещё и с первых тиражей двух пластинок, даже с учётом всех расходов, включая новогодние подарки и премии, около двадцати тысяч на счету лежат. И доходы от семейного дела, с освобождением от налогов, будут рекордные. Эх, видел бы всё это папа — мы с ним в мае о таких суммах в своём распоряжении только мечтали…

Пока я предавался воспоминаниям и расчётам, Пробеляковы что-то прикинули для себя, переглянулись и посветлели лицами. А вот Евсей совсем загрустил.

— Главный недостаток этого варианта не в сложности перевозки, которая обойдётся в копеечку и грозит потерями да поломками на каждой из трёх перегрузок. И не в том, что для разборки и сборки оборудования нужна бригада специалистов — если хотим, чтобы после всего этого не только «лишних» деталей не осталось, но всё ещё и заработало. Главное, что с учётом времени на строительство, монтаж и прочие дела — заработает этот завод на новом месте в лучшем случае поздней осенью, то есть, получаем задержку с началом производства в целый год. Год чистого убытка безо всякого дохода.

Лукошкин немного приободрился. Я, конечно, всё это говорил не для того, чтобы его припугнуть, но такой побочный эффект тоже полезен. Хотя на самом деле купить новое оборудование, где монтаж и наладка входят в цену, получится ненамного дороже, чем это перевозить, зато с гарантией исправности всего установленного. Но этот вариант — поставить третий заводик для новой продукции, типа тех же виски с бурбоном, если эксперимент удастся, я пока придержу. Не стоит слишком широко шагать — штаны порвутся.

— С другой стороны — сколько там того убытка? Аренда склада? Построить новое здание заодно с усадьбой почти незаметно выйдет, и по деньгам с ремонтом этого вот, «посреди нигде», вровень получится, если не дешевле. Но это, повторюсь, на крайний случай, если здесь не получится.

Дальше коротко пересказал рассказанное мне в дороге, сразу акцентируя внимание на том, что в признании «казённого» поселения уже отказано, а выкуп не по деньгам. И предложил обсудить на картах варианты аренды — сколько надо брать, в каких границах, во что это обойдётся и стоит ли оно того. Минут сорок лазили по карте с линейками и циркулями, спорили, даже немного ругались. Определили два варианта примерно равной площади, выбор которых зависел от иных условий. Их и предстояло обсудить дальше.

Мы с Егором Фомичом коротко рассказали о программе благоустройства и намерении в ней поучаствовать. Потом управляющий перешёл к деталям, которые не стали обсуждать вдвоём в дороге.

— Я выяснил, что уполномоченных по программе у нас в Великом княжестве двое — один на западе, занимается Виленской, Гродненской и Берестейской губерниями, второй — всеми остальными. «Наш» сидит в Минске. Окольными путями удалось узнать, что Конопельченко тоже наводил предварительные справки, и даже раздобыл сведения о том, что он выяснил. Уполномоченный хотел, чтобы обязательная дорога шла к деревне Сутин — это на западе. Для, цитирую, «улучшения дорожной сети вокруг станции Талька».

Все бросились к карте.

— Так ведь этот Сутин — это тупик, конец дороги! Если проложить путь от нас к нему — то тупик просто передвинется сюда, какая же это связность между районами⁈

— Видимо, тот держал в уме, что на юг, к Мезовичам, Конопельченко путь проложит в любом случае — к своему-то дому. И вот вам новая дорога от Тальки на юг, с выходом на старый торговый тракт.

— А смысл в ней, если тракт идёт из Осиповичей, которые на той же железной дороге расположены?

— Это вы у мня спрашиваете⁈

— Может, он вокруг Сутина местность развивать хотел? Там земли много, но ни обрабатывать её некому, ни продукцию переработать, ни вывести её. Там деревню можно вдвое больше сделать, и ещё вокруг хуторов натыкать.

— Так, стоп! Прекратили балаган! Что он там хотел — он сам только и знает, мы всё равно не угадаем, да нам и не надо. — Пришлось вмешаться и остановить разговор, который ушёл уже вообще непонятно куда, но далеко от наших проблем. — Давайте прикинем, во что примерно обойдётся нам эта дорога.

Влад и Евсей опять стали елозить по карте. Намеряли, что получается примерно шесть с четвертью километра, но большую часть трассы они проложили по гребню длинного песчаного увала. Дед забраковал это дело — мол, сначала много копать — расширять этот самый гребень, а потом строить подпорные стенки с обеих сторон, иначе осыпаться будет. Взялись было спорить и думать над вариантами прокладки, пока Егор Фомич не спохватился:

— Господа, постойте! Дурью ведь маемся! Всё равно придётся нанимать специалистов, они и трассу проложат, и объём работ посчитают! Нам сейчас только порядок величины определить надо!

Присудили взять шесть с половиной километров, умножить на среднюю цену километра по губернии и на всякий случай умножить на два.

— Кстати, у нас при расчистке просеки получится немало дерева, включая деловую древесину. Что-то потратим на само строительство, но что-то же останется!

— Предлагаете коэффициент запаса брать не два, а полтора?

Тем временем два управляющих — бывший и, возможно, будущий, продолжали изучать карту. Наконец, позвали и нас с Пробеляковым старшим.

— Смотрите, если эту дорогу построить — то до станции Талька будет около пятнадцати километров! Почти вдвое ближе, чем до Осипович!

— Более того, — подхватил второй прожектёр. — Если проложить дорогу от этого места не налево, а направо, к северу — вот тут по распадку, потом краю болота, между озером Гремячим и холмом, потом над озером направо и на север — или к деревне Веселово, вдоль ручья, или сразу к соседней Рудне. В первом случае дорога те же шесть с хвостиком километров, во втором — семь с четвертью. Но зато до Тальки, до станции, меньше десяти километров получится! Ближе, чем до Мезович — а там и грузы возить можно, и людей нанимать!

— Эк вас понесло! Там ещё мост через речку строить надо. Река, конечно, не Днепр в Могилёве, но надо же и пойму учитывать. Это раз. И два — не от нас зависит, от инспектора.

— Но вариант, конечно, интересный. — Это уже Фомич смягчает мою отповедь. — Если будет возможность выбора — посмотрим. Зависит от стоимости строительства моста.

— Так возле Рудни есть мост! — высмотрел на карте Влад.

— Да какой там мост, одно название! Местные своими силами соорудили каракатицу какую-то, что с трудом гружёный воз держит, чтоб сено с покоса и дрова из лесу возить. Проще на новом месте новый построить, чем этот разбирать и переделывать[1].

— Всё, тему дорог и мостов закрыли! Егор Фомич, какие там ещё требования были?

— Второе действующее предприятие, другой направленности, не менее двадцати семей, постоянно проживающих в деревне, огороды и пашня по норме, вроде ещё что-то было, но толком никто не помнит.

— Склады при заводе отдельно оформить или таверну построить?

— Не-а, не прокатит, Конопельченко уже про такое спрашивал.

— Лесопилка?

— Лесов тут много, но большей частью мусорные — или заболоченные, или кусты вперемешку с топорником. Пилить далековато возить.

— Если вокруг Сутина земли расчищать будут…

— Если даже и так — они почти весь лес сами на стройку у себя и пустят. Или в Тальку свезут и кругляк продадут.

— Так, постойте, господа. Мы все так дружно бросились обсуждать детали и частности — как будто уже решили эти земли брать! А ещё лучше — чужие планы и проблемы, словно своих мало!

А ведь и правда… Мы переглянулись, хмыкнули, дружно почесали в затылках и также дружно рассмеялись.

— А ведь похоже, что так и есть!

Разогрели самовар, пока он закипал, я начал, по очередному выражению деда, «раздачу слонов».

— Если определились с тем, что будем здесь работать, давайте распределять обязанности. Для начала обозначу стартовые позиции. Егор Фомич становится главным управляющим рода Рысюхиных, с соответствующим пересмотром жалования. Теперь по делам местным. Господин Лукошкин.

— Да-да.

— Скажу сразу: я с пониманием отношусь к тому, в какую ситуацию попали, не по своей вине, жители этого хутора: зима надвигается, работы нет, денег нет, запасы если и есть, то минимальные — какие тут на голом песке огороды-то? Потому никаких кар и репрессий за ранее содеянное применять не буду.

— К-каких ещё кар⁈ За что⁈

— Вот вы взрослый человек, зачем Ваньку валять? Запасы со склада таскали? Таскали-таскали, видно же сразу! Пусть в описи имущества и наврали немало, но и явные следы хищения тоже налицо. Любой полицейский следователь сразу всё определит.

Лукошкин прямо с лавки бухнулся на колени:

— Не надо полицию! За что? Бесхозное же брали, и то самую малость!

— Во-первых, уже сказал же: не будет репрессий за то, что раньше было. Ни за кражу, ни за пользование аппаратом в своих целях — да-да, это тоже заметно, если знать, куда смотреть. Во-вторых, не бесхозное. Суд, когда размер виры на имущество пересчитывал, учитывал и запасы на складе, причём не по факту, с ревизией, как надо бы — а просто по бумагам. Так что вы, Егор, с соседями не бесхозное растаскивали, а из сиротской доли крали. Это же совсем другой разговор, правда?

— Не знали, видят боги — не знали! — Лукошкин даже побледнел.

— Верю, понимаю. Но и ты меня пойми: после всего, что было — доверять тебе я уже не могу. Пусть из лучших соображений, но ты меня пытался обмануть. Согласен?

— Да где уж тут спорить…

— Потому главным здесь, управляющим заводом, назначается Пробеляков Владислав Тимофеевич. На нём общее руководство предприятием, право подписи под всеми документами, ведение переговоров о закупках сырья и сбыте продукции, и так далее. Пока — под присмотром и с советами его дяди — господина главного управляющего. Лукошкин Евсей назначается сменным мастером. На нём — конкретное руководство рабочим процессом во исполнение распоряжений управляющего. И под его же контролем — понятно почему?

Лукошкин вздохнул и потупился.

— Кстати, надеюсь, не нужно объяснять, что с сегодняшнего дня походы на склады должны прекратиться? Нынешнее «отпущение грехов» на завтрашние «шалости», если они будут, не распространяется — это понятно?

— Что уж тут не понять…

Я взял с лавки свой саквояж.

— А для обеспечения бесперебойной связи у моих управляющих, как между собой, так и со мною — вот! — Я вынул свою почти спонтанную покупку.

— Етицкие цыцки! — вырвалось у Влада, когда он увидел, что я кладу перед ним на стол.

[1] Мостик там и сейчас, в реальности, скажем так — повышенной живописности. Причём такое ощущение, что он был таким всегда, сам зародился вместе с речкой и сразу чуть-чуть недоломанным. Не удалось найти ни одного аборигена, который помнил бы его новым или хотя бы исправным. Мистика… J

Глава 5

— Влад!

— Не, ну а что? Это же мобилет!

— Да, для связи между нами. В каждом уже настроены контакты для вызова парного аппарата, моего, бабушкиного и домашнего в Смолевичах.

— А не слишком ли дорого для подарка? — осторожно уточнил старший из Пробеляковых.

— Считайте это технологическим оборудованием, переданным вам для работы. Как котлы или ректификаторы. Зато не придётся сидеть в Смолевичах, ждать моего звонка. Сможете провести это время дома или в любом другом месте по выбору. Племянника, опять же, проконсультировать в любой момент. Соответственно, и пополнять счёт можно и нужно будет за счёт фирмы.

— И звонки, Влад, строго по делу!

— Ну, так уж строго не надо. Если позвонит раз-другой маме или подруге — ничего страшного, главное, меру знать.

— Я прослежу!

Да, я, который ещё в июле считал, что мобилеты — это столичная игрушка, которая до нас нескоро доберётся и вообще не нужна, пошёл и купил сразу три штуки. Пусть дед и бухтел, что функционально они все равнозначны, точнее — одинаково убоги, и незачем переплачивать за другой корпус, но мне не хотелось прослыть жмотом. Однако и поторговался немного. В итоге телефоны для управляющих обошлись в шестьсот тридцать рублей каждый, а бабушкин — несколько более изящный и с золочёными виньетками по углам — в семьсот двадцать пять.

«Дешёвая китайская кнопочная поделка за пять — семь условных енотов, которую покупают „чтоб не жалко было“, по функционалу в разы превосходит самую дорогую местную игрушку! Ну, разве что экран у „китайца“ поменьше. За что такие деньги⁈»

«Помнишь — слух прошёл, что в Питере научились свои делать, для армии в основном. Вроде как всего девяносто рублей стоят, или около того».

«Для армии главный параметр — кувалдоустойчивость. Чтобы если один клоун уронит на бетон с высоты роста, а второй слонопотам наступит копытом, то телефон не пострадал бы. Не знаю, будут ли там функции вообще, кроме как звонки внутри части. С учётом субординации».

После того, как телефоны были осмотрены и опробованы — Влад не поленился сбегать в цех и оттуда звонить мне и дяде — мы вернулись к обсуждению уже конкретных проблем и вопросов. Пару раз всё-таки сбивались на обсуждение границ арендуемого участка, пока в итоге деду не надоело, и он не подсказал вариант решения:

— Так, Егор Фомич. Когда поедете договариваться (я незаметно для Лукошкина повторил жест с потиранием пальцев) насчёт аренды — возьмите две карты, с разными вариантами, так, чтобы площадь была одинаковая. А потом позвоним вашему контакту и скажем, какую сохранить, а какую уничтожить. Думаю, можно в ту же сумму уложиться. С другой стороны — подписывать документы всё равно мне придётся, поскольку арендуем не от имени компании, а от имени рода. Там и побеседую. И всё на этом!

За три часа обсудили, вроде бы, всё, что было нужно. И что делать, и как делать, и кому делать.

— Ладно, если возникнет ещё что — телефоны у всех есть. — На этих словах Пробеляковы помимо воли заулыбались, а Лукошкин тяжко вздохнул. — Евсей… как вас по батюшке?

— Карпович.

— Евсей Карпович, вы вроде бы как банькой угрожали?

— Так готова уже! Сейчас ещё дровишек подкинуть, благо тут этого добра хватает, потом угли выгрести — и минут через двадцать можно идти!

Ни в бане, ни после бани, ни о чём серьёзном не говорили. Управляющий привёз полуведёрный бочонок «Рысюхинского зимнего» и столько же «Светлого». И не лень же было! Двенадцать литров на четверых — по три каждому, но я сразу сказал, что мне этого многовато. Считал, что две кружки светлого мне хватит за глаза, но оказалось, что после парилки оно словно впитывается прямо во рту и сразу выливается потом. Выпил три и с трудом удержал себя от четвёртой. Остальные себя так не сдерживали. После разговора обо всём, включая дам, начались песни. Я сидел в сторонке и «не отсвечивал», но меня это не спасло: Егор Фомич сдал меня с потрохами.

Естественно, тут же начались просьбы спеть, переходящие в «ты меня уважаешь», и оправдание, что мне нужна гитара не помогло — оказалось, что у Влада она есть! Плохо настроенная, с дурацким бантом… Пришлось петь – и «Кленодуб», и «Надежду». Жена и дочка Лукошкина, которые помогали накрывать на стол и готовить общинный дом к ночлегу, смотрели на меня квадратными глазами: настоящий поэт, етить, настоящий автор песен, которые записывают на настоящие пластинки! Карпыч тоже увидел эти взгляды, что-то шепнул жене — и его дочка незаметно куда-то исчезла. Сомневаюсь, что ушла далеко — будет стоять под окном или под дверью, подслушивать и мёрзнуть.

Я в процессе пения как-то раздухарился, и когда публика начала требовать «ещё» переадресовал это деду.

«Нет, Юра, не надо. Во-первых, мы за пять месяцев уже выдали столько, сколько не всякий маститый автор может. Во-вторых, одно дело, когда тащишь для пользы дела или Рысюхе в помощь, и совсем другое — вот так, для нетрезвой компании».

Я подумал, и согласился. Но предложил альтернативу:

«А кошачью и пиратскую серии, которые уже студентам отдали?»

«Играй, если не лень. Неужели на дочку мастера запал?»

«Иди ты! Причём тут эта пигалица вообще⁈»

— Есть несколько песенок, частично шуточных, которые я студенческому ансамблю для репетиций отдал. Они с завтрашнего дня с ними выступать будут, начиная с новогоднего вечера у себя в академии. Часть для пиратской вечеринки, часть для будущего спектакля про кошек. Но всё не спою — там кое-где надо несколько голосов, или не под гитару.

Из «пиратских» выдал «О вреде пьянства» и подброшенную студентам почти одновременно с «Избранными тварями» песню из того же самого мультфильма про «Остров сокровищ» с припевом: «Напиться впрок — не стоит зря стараться! Сушите вёсла, сэр, сушите вёсла сэр!» В итоге до кошачьей тематики мы так и не добрались — эти трое орали своё «Йо-хо-хо, и бутылка рома!» не обращая внимания даже на то, что я перестал играть. Хорошо посидели.

Когда пошли спать, дед продолжил тему «воровства песен».

«Понимаешь, Юра. У нас очень популярен был такой жанр литературы, когда человек попадает в прошлое, в своём ли теле, или в недавно погибшего местного, или в себя молодого и так далее, и тому подобное. И многие из них начинали зарабатывать на ещё не написанных песнях. Оправдания себе придумывали всякие, от откровенно жлобского „они талантливые, ещё напишут“ до „мир изменился, не факт, что они, авторы, вообще родятся“. Редко кто пел потому, что песня была реально нужна, здесь и сейчас, а на вопрос об авторах либо говорил, что „народная“, либо называл подлинные имена авторов, пусть их никто и не мог отыскать».

«Дед, но у нас-то точно — совсем другой мир!»

«Да, другие фамилии на слуху, другой общественный уклад, границы немного, но другие и так далее. Тут авторы, считай, гарантированно не имеют шанса родиться».

«Вот, видишь! У кого же ты тогда, как ты думаешь, „воруешь“, а?»

«Да понимаю я это всё, но всё равно — не по себе как-то».

«Ну, у тебя и выбора-то не было особого — Рысюха…»

«А вот это — самая гнусь и есть, это оправдание! Когда человек говорит, что у него „не было выбора“, то в подавляющем большинстве случаев, как бы не девяносто девять из ста, это означает, что выбор ему не нравился. Спасти других, погибнув самому, или обречь людей на смерть для своего выживания — это только крайний случай. А есть и такие, что убивают ради того, чтобы их с работы не уволили, всего-то. И все лепят про отсутствие выбора. Если услышишь подобное — или уходи или бей сволочи морду! У меня тоже выбор был — дать развеять отпечаток или начать красть чужие песни. Как видишь, развеиваться я не захотел. Но хотя бы честно себе говорю об этом».

«Дед, ну о какой краже можно говорить, если в этом мире нет и не будет ни авторов, ни песен⁈ Ты, считай, не воруешь их, а спасаешь!»

«Ты не поверишь — но и это оправдание уже изрядно затаскано».

«Но ведь это же правда! Ладно бы у нас была возможность рассказать, что песни из другого мира. Или передать туда, авторам, деньги. Но это же от нас не зависит вообще!»

«Только это и успокаивает. Но всё равно, каждый раз после того, как песню стырим — у меня на душе муторно делается. Так что ладно, для дела — возьму на себя грех. Ты в таком случае, считай, инструмент безгрешный. А вот просто так, для мимолётного развлечения переть всё подряд — нет уж, Юра, без меня. Можешь из тех огрызков моих и не только переделок что-то своё делать, как с „Клёном“, который стал „Дубом“ — это уже почти другая песня на ту же тему. Каверы и ремэйки — так-сяк. А в неизменном виде, давай уменьшим тягу, а?»

«Согласен. Как бы только Рысюха нам по филейным частям когтями не прошлась за саботаж».

«Не должна. Она дама умная, хоть и прикидывается кошкой, разве что только не вылизывается для антуража. Но важность конспирации, которая полетит ко всем чертям, если мы за месяц сорок хитов выдадим, понимает не хуже нас. А на самом деле — гораздо лучше».

Утром тридцатого декабря выезжали едва рассвело достаточно, чтобы в лесу видна была дорога.

— А ведь на Осиповичи дорогу всё равно прокладывать придётся, хотя бы просто просеку. В Тальке далеко не все поезда на Минск останавливаются.

— Ага, и мне в Могилёв ещё три с половиной года ездить — тоже через Осиповичи.

Находясь под впечатлением от поездки на пригородном поезде из Могилёва, особенно от имитации отопления в нём, я купил нам с Егором Фомичём билеты в купе второго класса проходящего поезда дальнего следования. Повезло, что билеты были, и даже в одно купе. Хоть тот и бурчал, что дорого, но на самом деле явно был доволен. И опять раздражение от деда, вызванное тем, что от завода до города ехали дольше, чем на поезде до Минска.

«Конь — это, конечно, классика, традиции и где-то даже романтика. Но машина лучше! И едет быстрее, и отдыхать ей каждые два часа не нужно».

«Дорого, дед! И сама машина — дорого, и шофер для неё — тоже!»

«Зачем тебе шофёр⁈»

«В смысле — зачем? Не положено дворянину самому управлять транспортом».

«Да что ты говоришь⁈ А как же кавалерия, где некоторые полки сплошь из дворян? Или они перед собой на коня кучера сажали?»

«Верхом на коне — это другое! Это можно, а порой даже и нужно!»

«Тогда вспомним такую вещь, как боевые колесницы? Царскими колесничими кто были?»

«Царя возить не зазорно и графу, и князю! И вообще, колесница, боевой экипаж, да ещё и на поле боя — это другое!!!»

«Ну, поставь на крышу или на багажник пулемёт — в чём проблема?»

«Что поставить⁈»

«Тьфу ты! Забыл, что вы по огнестрелу в позапрошлом веке! Зато из Буйнич в Могилёв и обратно не полтора часа телепаться, а минут пятнадцать-двадцать. И извозчику платить не надо».

«Зато надо платить шофёру. И если извозчику платишь только за поездку, то ему — постоянно!»

«Тьфу ты! Опять⁈ Откуда вообще такие суеверия⁈ Вот не помню у нас таких забабонов. В телеге дворянину ездить было невместно, вообще по типу экипажей куча условностей была, кому на чём ездить можно. С гужевым транспортом, возможно, и было что-то, но с появлением автомобилей последние остатки подобного ушли на нет»,

«Не буду я сам рулить, не положено!»

«Вот дундук! Ладно, ты хоть цены глянь при случае. Пробелякову очень в тему будет грузовичок небольшой. Ему-то по работе можно руль крутить?»

«Если по работе — то можно, хоть и не всё так просто».

«Вот, и твои поездки в лабораторию — это тоже по работе».

«Нет! Это другое!»

«Тьфу, баран упёртый!»

В чём-то я деда понимаю. Выехали по первому свету, в поезд сели в два часа дня, в Минск приехали около пяти, в шесть — последний пригородный поезд в сторону Смолевич. И только в семь вечера, уже в полной темноте, доехали. Точнее, я доехал — Егору Фомичу ещё до Алёшкино добираться. Семёныч довезёт до дома сначала меня, а потом его, там заночует в комнатах при конторе, а утром вернётся домой, готовиться к празднованию.

Бабушка ожидаемо заявила, что я «весь исхудал» и «наверняка замёрз» и утащила кормить — я еле успел вытащить из коляски свои вещи, включая уже изрядно надоевший меч. Да-да, тот самый риттеншверт, который я купил, и который меня обязали таскать с собой «везде, где возможен прорыв». Единственно что я отстоял право не носить его по академии — там прорывы могли быть максимум со второго уровня, а с ними и мой револьвер справится — особенно, если напитать пули силой, я этот фокус только-только освоил, и он пока ещё требовал довольно долгой подготовки. А наш преподаватель по военному делу заявил, что я должен заряжать пули, пока вынимаю револьвер из кобуры. Правда, потом оговорился, что это будет только после достижения мною второго уровня. Но до этой его оговорки я неделю надрывался, но вместо пуль заряжал только сам револьвер, а однажды, когда сила пошла в макр и его переполнила — произошёл выстрел. Хорошо, что этот эксперимент я проводил не в комнате и не прострелил себе ногу.

Стоило снять пальто, как получил ещё один упрёк:

— Юра, а где медаль⁈

— В саквояже. Она же не для постоянного ношения…

— Что значит, «не для постоянного»? — И, не давая мне шанса объяснить насчёт парадной формы и прочего, продолжила: — Если наградили, то надо носить! Чтобы люди видели!

— Баб, ну какие «люди»? Нас тут трое всего!

— А я что, не люди? — И тут же сменила тон с обиженного на просящий: — Тебе трудно разве? А мне приятно будет!

— Ладно, ладно. Сейчас поднимусь к себе, переоденусь.

И я действительно переоделся — в студенческую форму академии. Думаю, бабушке будет приятно и это тоже, как-никак — тоже признак статуса и потенциала. Нацепил медаль на заранее отмеченное место и спустился вниз. Есть всё-таки хотелось, всё же весь день на перекусах привокзальных.

— Ох, Юрочка, какой ты красивый! Прямо жених! — Бабушка подошла поближе и погладила по плечу. — Ой! А что это она такая тоненькая⁈ Зима на дворе, а вы там вот в таком ходите⁈ У вас там хоть топят нормально?

— Бабуля, я же тебе уже говорил. У нас на изнанке сейчас позднее лето, только-только начинают второй урожай с учебных полей собирать. Зима только к марту начнётся, и продлится только месяц. Причём зима такая, что не каждый год снег бывает!

— Ой, какие-то ты сказки непонятные рассказываешь! Ладно, позвоню Надежде Петровне, она дама солидная, у неё всё узнаю.

Ууууу, вот это я попал в переплёт — они с бабулей всё-таки задружились. Теперь каждый мой шаг в общежитии будет тут же транслироваться в Смолевичи. Но потом я понял, что настоящий переплёт ждал меня позже.

Мы с бабушкой сидели и разговаривали долго, несколько часов, не считая ужина. И ведь большую часть вопросов она уже задавала по телефону, а я ей отвечал, причём на некоторые даже не по одному разу!

— Бабуля, ну мы же это на прошлой неделе обсуждали!

— И что? По телефону это одно, что телефон, и лица не видишь, да и вообще — это другое!

«А-ха-ха! Вот тебе возвращаются мои вырванные нервы, твоими „это другими“, как я от них устал!»

Утром посетил лавку — посмотреть, как там всё обустроили по дедовым придумкам. Пиво на разлив, к моему удивлению, брали и зимой — но в свою тару и несли домой. И почти все прихватывали что-то ещё, из сушёного и копчёного. Брали и что покрепче, к праздничному столу. Мой выход, при полном параде, как вчера на ужин, вызвал оживление и шушукание среди посетителей. Поздоровался со знакомыми, покивал тем, кого лично не знал, с кое-кем перекинулся парой слов — на всё про всё ушло минут пятнадцать. А лавка — совсем другая, совершенно иной вид и иной оборот.

Потом я не выдержал, и сбежал в дом, готовиться к празднику. Это был чуть ли не единственный день, когда меня привлекали для помощи в готовке, в иное время к этому занятию не допускали в принципе. Из-за это не самые, объективно говоря, занимательные работы, вроде очистки отварных овощей и яиц, странным образом воспринимались атрибутами праздника. Такой вот выверт.

«Забабахать, что ли, „Оливье“? Без него и Новый год — не Новый год».

«Кого забабахать⁈»

«Не „кого“, а „что“. Салат такой. В минимальной конфигурации — отварные картошка, морковка, яйцо, курица, консервированный зелёный горошек и маринованные огурцы. Ну, и майонез, куда же без него».

«Консервированного гороха нет, дорогой он. Есть сушёный. Пойдёт?»

«Фу на тебя. Дикие люди, „Оливье“ не знают, селёдку в шубы не одевают…»

«Селёдку⁈ В шубу⁈ Дед, ты ку-ку⁈»

«Да салат это такой, специфический. Потом научу, ничего там сложного нет».

Глава 6

Ещё была ёлка — и про неё я едва не забыл. Точнее говоря, не знал, что бабуля решила без меня не украшать, только снег расчистили вокруг. Да, ель росла между домом и «парадными» воротами, которыми обычно почти не пользовались. А вот сегодня снег и перед ними, и за ними был расчищен. Бабуля ждёт гостей?

Мы втроём — Семёныч, я и стремянка — управились чуть больше, чем за час. Странно, когда руководила бабушка, то даже при помощи папы и второй стремянки уходило не меньше двух. Как так? Ещё я пожалел, что не купил новых игрушек: ёлка растёт, а украшения время от времени приходят в негодность. В итоге «поверхностная плотность украшений, приведённая к квадратному метру условной образующей ёлки» — это не я так ругаюсь, а дед — не сильно, но всё же заметно уменьшилась.

«Ничего, поднимешь уровень — освоим с тобой металлизацию поверхности разными способами, сами игрушек наделаем таких, что ни у кого нет!»

«Ну, это когда-то, а дыры уже сейчас».

«Кое-что, конечно, можно и сейчас, если сумеешь металл в пыль переработать. Чтоб частички были меньше, чем стружка из-под напильника».

«Смотря какой металл».

«Латунь и алюминий. Размешать эту пыль в любом прозрачном лаке — получится, соответственно „золотая“ и „серебряная“ краска. Ну, или компонент для самодельного подобия термобарического боеприпаса, это как посмотреть».

«Какого боеприпаса⁈ Ты о чём вообще⁈»

«Не обращай внимания — профдеформация. Скажи лучше, будут ли пыль, лак и, главное, что красить?»

«Пыль будет, немного правда. Лак… Лак есть, каретный, по дереву. А вот что красить?»

«Что-то деревянное, сейчас кучера твоего напряжём на поиски, пока краску готовим».

Краска получилась, хоть дед и бухтел об отсутствии каких-то «стабилизаторов». Выяснились две вещи: в сарае валялась масса старых деревянных игрушек, не ёлочных, а детских. Пусть большая часть из них была слишком тяжёлой для веток, но их можно было поставить под дерево. А во-вторых, я мог управлять металлом в этой странной краске, заставляя его формировать ровную, гладкую поверхность, независимо от сколов, трещин или бугров на дереве.

Серебряный конь-качалка с золотыми гривой, копытами и полозьями выглядел вообще сказочно. Семёныч сперва скептично отнёсся к идее порчи лака, но потом вошёл в раж и третий раз переставлял игрушки под ёлкой, формируя какую-то одному ему ведомую композицию. Надо будет потом проверить, чтобы не оказалась непристойной с какого-нибудь ракурса.

А мы с дедом, найдя бутыль олифы, раздухарились и, добыв ещё порошка, покрасили ворота в серебро с золотом! Разгоняя краску кисточкой на это нам с папой когда-то понадобился почти целый день, а магией — треть часа на всё про всё! Дольше краску готовили. Единственный недостаток нашей идеи был в том, что лак на морозе сохнуть не хотел, а ускорить это магией никто в доме не мог. Если с игрушками всё более-менее понятно, главное их не трогать лишний раз, то вот ворота… Покрасятся гости, и что тогда?

«Да уж, хорошая мысля приходит опосля»

На наше счастье мимо шёл наш полицмейстер, обладавший не особо сильным даром огня, самым частых из стихийных. Заинтересовавшись, что я делаю он, после рассказа о задумке и возникших проблемах, предложил высушить ворота взамен на остатки краски. Ещё четверть часа — и мы разошлись, взаимно довольные сделкой.

Хоть дед и ругался, что без должной подготовки поверхности вся эта красота скоро облезет и получится «полная порнография, в худшем смысле этого слова», но сейчас-то — роскошно! А потом и поправить можно. Тем более, что я постарался укрепить металлическую плёнку своей магией. Сил на это ухнуло — просто жуткое для меня нынешнего количество. В результате я уже не мог ни добывать порошок, ни красить, а потому пошёл на кухню — греться, помогать и что-нибудь перекусить.

«Кстати, а откуда у вас традиция насчёт ёлки появилась? У нас это из христианства пришло, вроде как пальму заменила».

«Насколько помню — когда-то это было майское древо. Или дерево молодое украшали лентами, или вовсе брали палку, на неё сверху надевали колесо от телеги, на которое навязывали всякое разное — ленты, бусы и прочее. Когда и как майская палка превратилась в январскую ёлку я точно не знаю».

Праздничный стол накрывали в гостиной на втором этаже. Хоть мы официально всё ещё были в трауре, но Новый год совсем уж пропустить было нельзя, тем более, что уже семь месяцев прошло. Всей разницы, что нам в этом году не стоило праздновать шумно, участвовать в гуляниях и ходить в гости с визитами — то есть делать всё то, что мне больше всего не нравилось в этом празднике в детстве.

Бабуля зачем-то вытащила из своего кабинета и развешала на стенах рамки с моими наградными документами и пластинками. В ответ на мой тяжёлый вздох она только бросила веско:

— Надо!

Ох, чую, что-то она затеяла глобальное. Тут тебе и дорожка, и набор блюд, некоторые мы никогда на новогодний стол не ставили, и заранее подготовленные «на всякий случай», но строго под счёт, гостевые приборы. И тут ещё я, с покраской ворот. И требование бабушки, чтобы я был на празднике с медалью. Ох, не нравится мне это всё, чем дальше, тем больше.

Ужин — обычный, не праздничный, начали около пяти вечера. Надо сказать, что из-за беготни и хлопот это был первый за день шанс спокойно поесть горячего, а не ухватить что-то на бегу, так что аппетит был зверский. И не страшно, до праздничного застолья ещё шесть часов, в любом случае проголодаться можно успеть.

Поужинав за своим столом — бабушка себе не изменяла — хоть и из того же котла, слуги начали прощаться перед уходом домой. В этот момент по традиции им полагался подарок от рода, чем раньше занимался папа. Бабушка, конечно, говорила, что она уже всё продумала, и чтобы я не забивал себе голову, но… Но я знаю свою бабулю. Она хоть и любимая, но, честно признать, не без недостатков. В частности — её экономия порой оказывается на грани жадности. Хорошо, за этой гранью. Часто оказывается, а иногда так и сильно далеко. В общем, с неё станется вручить по пятёрке и считать, что этого будет больше, чем достаточно. Не понимая, как это выглядит со стороны и какую реакцию слуг может вызвать.

Ну, а я что говорил? Нет, стоп, она реально ещё и купюры не новые взяла⁈ Ну нееет, так дело не пойдёт! Я, конечно, тоже не идеал, в частности, о необходимости подарка вспомнил, когда мы с Егором Фомичом уже подъезжали к Минску. Ещё и поезд опаздывал, сокращая время на поиск чего-то подходящего. Боюсь, что получилось из категории «лучше, чем ничего», и не более того. Но всяко лучше, чем бабушкино «поздравление».

— Бабуля, спасибо, что ты тоже решила поздравить наших верных служащих. Теперь моя очередь вручить подарки от рода Рысюхиных.

Бабушка выглядела недовольной, но вмешиваться в какой-никакой, а ритуал, который я начал, использовав имя Рода и активировав перстень, не стала. Я на то и рассчитывал, что она не рискнёт нарушать Традиции и Порядок.

— Ядвига Карловна! Сколько себя помню — у нас в доме всегда была «тётя Ядя», которая всегда как минимум утешит, обогреет и накормит. Ну, в части «накормит» мне с вами тягаться не получится, а вот с остальным… Я вынул из-под стола заранее принесённый картонный пакет, содержавший бутылку голубичной настойки, тёплую шаль и двойную открытку.

Бабуля недовольно поджала губы. И это она ещё не знает, что в открытку деньги вложены. Чтобы они не выпали неожиданно, пришлось пресечь попытку Ядвиги Карловны заглянуть внутрь:

— Тётя Ядя, вы лучше дома почитайте, ладно? — И подмигнул.

Нашему «универсальному солдату», по определению деда, который при этом постоянно хихикал, Семёнычу, подготовил немного другой набор сходной направленности: бутылку «Пшеничной» к столу, новый волчий треух и тоже открытку. Открытка особого интереса не вызвала, он её повертел и просто сунул в карман — надо будет потом намекнуть, чтобы всё же заглянул внутрь — шапку нацепил на голову, а бутылку вложил куда-то за пазуху. И для чего я красивый пакет покупал⁈

От идеи подарить одной кулинарную книгу, а второму набор столярных инструментов отговорил дед. Точнее, не отговорил, а пресёк на корню:

«Дарить подчинённому вещи, хоть как-то связанные с профессиональной деятельностью, это настоящее жлобство! Потому как это, по факту, рабочий инвентарь, которым ты и так обязан снабжать. Плюс намёк, что как людей, а не как рабочую единицу, ты их не воспринимаешь. И еду дарить — тоже так себе идея: съедят и забудут. Разве что за компанию с чем-то ещё».

Стоило слугам выйти за ворота, как «пани Зося» ожидаемо накинулась на меня с упрёками в транжирстве.

— Стоп, бабуль! Завтра, или когда там у вас очередные посиделки, поинтересуйся у своих подруг, что они, точнее — главы их родов, подарили ближним слугам. И сравни, как на этом фоне выглядят твои замызганные «синички». А слуги тоже между собой общаются. Ты хочешь опозорить и себя, и мой род⁈

— Ишь ты, важный какой! — Видно было, что аргумент про сравнения прошёл, но она пока не уверена, что всё так запущено. Однако признать свою неправоту, да ещё вот так, без боя⁈ Это не про мю бабушку!

— Важный или нет, а дарить должен был я. Кстати, Лёньку почему не позвала — он подарка недостоин, что ли? Провинился чем?

— Да я ему ещё в обед подарок отдала!

А то я не знаю! Откуда, думаете, я сумму пять рублей взял? Да, пришлось подождать, пока родственница удалится и вручить уже нормальный подарок, с той же оговоркой, что бабуля поздравляла «от себя». Ему, помимо «Голубики с тархуном», нового детективного романа, до которых он был большим охотником, и открытки с начинкой, вручил побрякивающий мешочек с серебряной мелочью:

— Невесте твоей на мониста.

Да-да, наш неумолимый сердцеед районного масштаба, попал под чары каким-то ветром занесённой в один из Смолевичских магазинов татарочки откуда-то с Полтавщины.

— Откуда вы⁈..

— В нашем мире есть много удивительных чудес, Лёня. Некоторые из них необъяснимы. А некоторые вполне понятны — например, телефон.

Ладно, вернёмся в настоящее, к бабушкиным упрёкам:

— Ну, зачем ей такую шаль дарить было? Мне бы отдал, Яде и попроще сойдёт!

— Ага, предложи ещё мешок из-под картошки распороть. Бабуль, ты три последние шали, тебе подаренные, все, кстати, гораздо дороже сегодняшней, ни разу не надевала, сразу моли на корм отдала. От четвёртой она вообще обожрётся.

— Нет у меня в шкафу моли! А сынову шаль я на похороны себе отложила.

— Все три? Тебя как мумию египетскую заматывать, что ли⁈

В общем, пособачились минут десять-пятнадцать, без огонька: оба знали, что это неизбежно и ровно так же оба знали, что это бесполезно. Размялись, так сказать, после ужина. Это она, повторюсь, не знает про деньги в конвертах и подарки Лёне.

— А что это вы с ёлкой так долго возились? Что значит — без моего руководства! Со мной за полчаса бы управились!

— Бабуль! Под твоим руководством мы с Семёнычем, отцом и второй стремянкой ни разу меньше двух с половиной часов не провозились.

— Да ладно!

— Честно-честно, можешь Ядю спросить. А сегодня то, что было — за час развесили. А потом новые делали: я как-то не подумал, что ёлка растёт, а количество украшений — уменьшается. Пришлось импровизировать.

— Страшно подумать, что вы там навешали! Срочно пошли смотреть — и снимать, если ещё не поздно!

— Мы просто старые игрушки, ободранные, покрасили металлической краской под серебро и золото!

— Какой ещё «металлической краской», не бывает такой! Пошли смотреть, говорю!

Бабушка как она есть. Всё — закусила удила и понесла. Теперь не остановишь, пока сама не устанет. Или пока всё не снесёт на пути. Или снесёт, устанет, отдохнёт и ещё немножко потопчется. Ой, ё!

— Бабуля, стой! Руками не трогай, краска не высохла ещё!!!

Разумеется, она потрогала. Первую же серебряную игрушку. Даже если изначально и не собиралась. Теперь стояла и смотрела то на меня, то на грязные руки, то на испорченную игрушку.

«Ну, хоть с ветки не сорвала, возни меньше».

«Какой возни, ты о чём⁈»

«Юрка, не тупи! Ты же краской этой управлять можешь, и уже чуть-чуть отдохнул. Давай, пока она этими руками за что-нибудь не схватилась или кричать не начала!»

— Давай сюда руки!

Я подскочил к бабушке и, пока она не опомнилась, собрал всю краску в шарик и перекатил его себе на ладонь.

— Я же тебе кричал, я же тебя просил…

Отправил шарик в полёт к игрушке и заставил её растечься ровным слоем.

— Откуда у тебя магия воздуха⁈

Ну, а что можно было ждать, кроме смены темы — не признания же справедливости упрёков, да?

— Бабуля, ну откуда у меня воздух⁈ Я же тебе говорил — краска ме-тал-ли-чес-ка-я, я сам её сделал и я могу ею управлять, пока не засохнет.

Бабушка Хмуро посмотрела на меня и повернулась обратно к ёлке. Обошла вокруг. Морщась, рассмотрела, что там наставил Семёныч. Пару раз порывалась перевесить или переставить что-то, но отдёргивалась. Только косилась на меня, а я честно сказал: помогу, если будет обоснованная претензия. Наконец, нашла, что спросить:

— И это всё, что вы за это время покрасили?

— Нет, ещё ворота.

— У нас грязные и пачкающиеся ворота⁈ Юрка, ты с ума сошёл⁈

— Спокойно, не кричи!

— Как тут не кричать! У нас гости на носу, а ворот…

— Что-то у нас на носу?

— Неважно! Пошли отчищать!

— Стой! Не надо ничего… — опять ускакала.

Когда подошёл, она уже удивлённо колупала пальцем краску.

— Ты можешь хоть когда-нибудь, хотя бы просто для разнообразия, сначала дослушать меня до конца, а потом куда-то бежать или что-то делать?

— Ай, что там у тебя слушать, у пацана мелкого!

— Например, что краску на воротах сосед наш своим огнём высушил. А я моей ещё и металл укрепил. Так что пальцем ты не проковыряешь точно.

Она вздохнула, отошла на пару шагов и стала рассматривать ворота оттуда. Кстати, не она одна: улица у нас не слишком оживлённая, но три человека стояли и смотрели. Поздоровавшись с соседями, подошёл к бабушке:

— Красиво, правда?

А что: серебряное поле, а в центре — золотая звезда, пятиконечная. Я ещё за счёт оттенков сделал так, будто она объёмная. На прутьях сделать это было непросто, но я справился. Когда краска плывёт именно туда, куда ты хочешь, а не куда сама хочет из-под кисточки. И вторая половина ворот такая же. Дед опять заржал, как всё время, пока я рисовал.

«Или прекращай ржать на всю голову, или объясняй, что тут смешного!»

«Тут не хватает кое-чего! Ха-ха-ха!»

«И чего это?»

«Надписи „в/ч 01776 Рысюхино“, конечно!»

«Какой ещё вэче, почему эти цифры⁈»

«Военная часть. А цифры — это просто телефонный код Смолевич в моём мире».

Успокаивается, кажись.

«Юра, просто у тебя получились убийственно точные ворота в расположение любой армейской части. Только цвета не те: не красное на зелёном, и золото на серебре. В/ч для мажоров, всё дорого-богато! Буаааа-га-га-га!!!»

А, нет, показалось. Не успокаивается.

— Где остатки краски?

— Отдал взамен за просушку.

— Зря. Пусть так, но надо, чтобы завтра зашёл, лошадь хотя бы высушил. А то дети всё равно пролезут, и ухрюкаются так…

А вот это — мысль здравая, в кои-то веки. Такое бабуля тоже практикует: подготовить в ходе разговора или спора что-то такое, однозначно правильное и полезное. Просто для того, чтобы потом всегда можно было сказать: «В конце вы всё равно все со мной согласились, так зачем же спорить было?» Ну, а то, что спорили об одном, согласились же с другим — она всегда величественно игнорировала.

Вопреки моим опасениям, вдвоём с бабушкой нам заканчивать подготовку не пришлось, больше всего меня тревожили неизвестные гости и то, кто будет подавать на стол в их присутствии. Оказалось, она наняла, по совету одной из своих подруг, служанку с почасовой оплатой. А ведь каждый год масса людей работает в Новогоднюю ночь — тут тебе и медики, и пожарные, и полиция, и рестораны. И, вот, прислуга. Где-то через полчаса после предельно короткого знакомства, когда нас взаимно представил клерк из агентства, я всё же спросил:

— Не жалеете, что в Новый год будете в чужом доме, да ещё и заняты работой?

— Не-а! У вас, чувствую, веселее будет! Ну, и заработок, конечно…

Веселее, блин. Я бы предпочёл, чтобы всё прошло тихо, скучно, без посторонних! Но это желание загадывать бессмысленно.

На что ушла большая часть оставшегося времени я бы не смог рассказать. Лично я из полезного только покормил втихаря Настю. Потому что зная бабушку — на время праздничного ужина она её сидеть на кухне не оставит. Прямо слышу в голове её голос: «будут ещё всякие посторонние девицы по моему дому без пригляда слоняться!» При этом её голос в случае приглашения к Насте — прислуге! — сесть за стол с нами мне даже представлять страшно. Как оказалось — угадал, она с утра голодная бегает. Побывала уже в трёх домах, но покормить её никто не догадался. Вот каким местом люди думают?

Ещё на всякий случай проверил все блюда своей способностью, заодно вроде как всё и попробовал. Интересно, это уже то, что дед называет профдеформацией, или ещё на пути к ней?

«Не льсти себе — ты пока ещё только покосился в ту сторону, где она лежит, далеко-далеко, за перевалами горными и лесами дремучими».

Ну, зато выяснил, что кое-что недосолено, а одно блюдо бабуля посолить вообще забыла. Исправил, что уж. Ещё внаглую закрылся у себя в кабинете под предлогом «обзвонить с поздравлениями знакомых» и, кроме обзвона, часик просто поспал. Хорошо, что сделал это до звонков — потому как оказалось, что борисовские военные… на меня обиделись! За что, спросите вы? И я спросил, и даже минуты через три получил ответ. Песня. Претензия была простая, как лом, и такая же убийственно-неотразимая: «Почему ты для чужих совершенно дальневосточников песню написал, а для нас не хочешь? Потому что мы пехота?» Долго, очень долго уговаривал и доказывал, что не я им писал, а они мне, чтобы утащить уже готовое. Пришлось сказать даже, что песня вообще-то про геологов, которые годами мотаются по самым дальним курмышам, ищут полезные ископаемые. Версия легла, как родная, борисовцы поверили, успокоились, пообещали заехать второго января, выпить за примирение. А потом попросили всё-таки написать что-то такое и им.

Дед взвыл:

«Откуда⁈ Откуда мне взять песню про пехоту⁈ Про армию в целом, армейских, про офицеров и тому подобного — я несколько сотен, наверное, вспомнить смогу! Про солдат — именно про рядовых — масса, но господ офицеров вряд ли устроят. Про другие рода войск — хоть другим концом жуй! А вот акцентированно про пехоту⁈»

«Думай, время есть. Я вообще, как ты выражаешься, в охренении».

Бабушка подошла с претензией и даже принюхалась:

— Сколько времени можно по телефону разговаривать-то⁈

— Мы с тобой, как правило, около часа «висим».

— Так то свои, родные люди, а там⁈

— Бабуля, у меня в блокноте сто восемьдесят шесть деловых контактов и два десятка по работе. Благо, далеко не у всех есть домашний телефон или мобилет. Но даже на полсотни оставшихся: с каждым поздороваться, представиться, поздравить, выслушать ответ, вспомнить, как хорошо поработали в этом году, напомнить друг другу о планах на будущий, передать приветы. Никому, блин, не нужные приветы! Вот тебе, баб, нужен привет от торговца сахаром из Слуцка? По глазам вижу ответ, не старайся формулировать без мата. В среднем от трёх до пяти минут с каждым из почти шести десятков! Я ещё фантастически быстро управился, но малость охрип. Чайку бы, или ещё чего?

— Я тебе дам «ещё чего»! Ишь, удумал!

— Бабуля, я про компот вишнёвый! А ты о чём?

Разумеется, звонил я не всем, даже не половине. А минут двадцать проболтал с Муркой-Машенькой.

— Да, кстати, офицеры из Борисова второго числе приедут, вчетвером. И в гости, и по делу.

Семейный ужин прошёл в тёплой и семейной же атмосфере. Мы с бабушкой старались веселиться и не касаться острых тем, причём нам вполне удавалось. Настя управлялась очень ловко, на мой взгляд — вообще безупречно. Наевшись вкусняшек (надо будет Насте с собой что-нибудь завернуть), последние пять минут года мы, как требует традиция, выпив ритуальную рюмку за проводы года, сидели молча, вспоминали все события, плохи и хорошие, грустные и весёлые, полезные и вредные, да и просто никакие. Вспоминали — и прощались с ними, без обид и без неблагодарности. И если с первым получалось не у всех и не всегда, то за всё хорошее я благодарил этот год абсолютно искренне. Ну, а первые пять минут нового — строили планы на новый. Или уточняли. Или просто мечтали — как говорит дед, «кто на что учился».

Глава 7

Щёлкнула стрелка часов, и мы за пару секунд вернулись к своим обычным ролям. Настя вскочила с кресла, превратившись вновь в служанку. А мы приступили к обмену подарками. По традиции — от младшего к старшему, причём тут речь шла только о возрасте, не о положении в семье или Империи. Мой мобилет вызвал синхронный вздох удивления. Я быстро показал бабушке, как им пользоваться, где записаны контакты — мои, Пробеляковых, Надежды Петровны. На всякий случай показал, как добавлять новые, хотя, казалось бы, откуда? Ну, и послушал особенно неискренние и неубедительные сейчас обвинения в расточительности. Вот если бы узнала, откуда мобилеты у управляющих, хе-хе.

Пока я обучал бабушку пользованию подарком, Настя сменила «старые» приборы на заранее подготовленные «новые» — тоже традиция. И новые закуски, точнее — такие же, но во вновь заполненных посудинах.

Я получил ножны к своему мечу из кожи какой-то изнаночной твари и с родовым гербом около устья. Быстро сбегал за клинком, примерил — идеально.

«Ага, главное, чтобы титулованные балбесы не стали цепляться, что они у тебя слишком шикарные для не титулованного».

«В академии — я с мечом хожу редко, вне — никто меня не знает».

«Дело твоё, и морда — тоже».

Мы традиционно (опять же!) стоя выпили, приветствуя Новый год, одну рюмку выплеснув в окно. Ни одна капля назад не прилетела, что считалось хорошим знаком. Конечно, при выборе окна учитывалось направление ветра, но мало ли…

Потом вышли на улицу, на ежегодное, но ещё не традиционное, развлечение: два наших соседа с даром Огня соревновались, запуская в небо огненные искры и всполохи. Каждый старался выделиться или формой всполоха, или цветом, или и тем и другим сразу. Уровни у конкурсантов были примерно равные, возраст и опыт — тоже, так что минут через пятнадцать они согласились на «боевую ничью» и пошли пить «мировую» — на сей раз в порядке очерёдности к брандмейстеру. Так, пока трезвые — надо перехватить, договориться о просушке игрушек.

Получилось даже лучше. Со словами:

— Дети — это святое! Они свернули в наш двор и приступили к работе. Нет, опыт — это вещь! Какие крохи силы они тратят на каждый предмет, это же чудо просто! Я спохватился и, оставив бабушку «за старшую» метнулся в дом, вынес две бутылки «Голубичной», по одной каждого вида. И, когда просушка краски закончилась, вручил им:

— Ни в коем случае не как оплата, вон, видите — «не для продажи». А как продолжение соревнования!

— Кто первым выпьет, что ли?

— Нет, какой рецепт больше понравится наибольшему числу людей. Мы никак не можем выбрать, какой вариант пускать в производство в следующем году. Совет нужен!

— Ну, это мы всегда пожалуйста!

Прошло уже больше сорока минут Нового года, я сижу, тихо мурлычу под нос очередную дичь, навеянную какими-то отголосками дедова мира:

Быть может, она за трамваем бежит,

Сожрав по дороге такси?

Люси! Ауууу-у-у, Люси!

Ау-уууууу, Люси! Люси!

Может, ничего страшного и не случится, и я просто зря себя накручиваю? И тут прибыли первые гости.

Отдалённо знакомое семейство с другого конца Смолевичей. Не сразу даже вспомнил их фамилию — Буяковы[1], имён даже и не знал, пока бабушка нас не представила. Зачем и почему приехали именно они и именно к нам? Загадка, не правда ли? А вот, кажется, и отгадка, которая меня совсем не радует и пробуждает недавние переживания. Отгадка называется «дочка на выданье». Папа, мама и дочка — таким вот составом. Пока сидели за столом, угощаясь «с дороги», всё было ещё более-менее в рамках, давая иллюзию обычного. Но вот потом… Дочка активно, хоть и без особого огонька, строила глазки и пыталась заигрывать. Неприязни ко мне в ней не было, но и искреннего интереса именно ко мне — лишь чуть. Мамаша окидывала окружающее хозяйским глазом, а папаша вообще выкинул коленце. Дав понять, что ему нужно посетить уборную (переглянувшись перед этим с женой) просто встал и пошёл к дверям. Я быстро оставил его дочку «поскучать» и направился к нему:

— Позвольте, я провожу вас.

— Да ладно, что уж там, я сам как-нибудь.

Не понял⁈ Что значит «сам»⁈ Ты первый раз в этом доме, ау! Или собираешься под предлогом поиска уборной как следует по этому самому дому полазить⁈ Судя по тому, как он отбивался от сопровождения, и как был разочарован, увидев меня в коридоре после выхода оттуда — весьма скорого выхода, должен заметить — так всё и планировалось. Ещё и с женой переглянулись на входе в зал, обменявшись эдакими красноречивыми минами. Ну, знаете ли!!!

Я максимально быстро, не переступая грань грубости, но явно демонстрируя отсутствие расположения, не обращая внимания на недовольство бабушки. Выпроводив, успел только перекинутся с бабулей парой фраз:

— Кто эти люди и зачем они в нашем доме?

— Зина очень хорошая девочка, и…

— Кто. Эти Люди? Все вместе, зачем они здесь, вместе с их хамством и девочкой, и какого они тут пытаются вести себя как хозяева⁈

Не успели мы углубиться в детали, как подъехали вторые гости. Эти были из Курково — деревни, расположенной к северу от Смолевичей, если смотреть по дорогам — километрах в пяти с половиной. Тот же комплект — Папа, мама, дочка. Абсолютно те же разговоры, те же вопросы, будто им сценарий беседы один и тот же автор сочинял. Те же приёмы заигрывания у дочки — разве что интерес к музыкальной части моей жизни у неё был вполне искренним и даже почти горячим. Ну, и родители наглости не проявляли, отчего проводил их вполне нейтрально. Но вопросы к бабушке добавились и усилились. А уж после того, как с завидной синхронизацией, едва возок со вторыми гостями скрылся за углом, из-за другого вырулил возок с третьей троицей — да-да, вы угадали: папа, мама, дочка, ага…

Эти приехали из Подгрушья — деревни, которую когда-то построили графы Грушевские для своих слуг рода. Сейчас, правда, там давно уже жили все вперемешку, хоть фамилию Подгрушевские и носило два из трёх жителей. Оттуда только до вокзала в Смолевичах ехать километров шесть, пусть большую часть пути по Московскому шоссе[2], а до нашего дома около девяти с половиной вёрст.

Третьи гости явно замёрзли по дороге, потому «согревающее» с фамильного заводика приняли с искренней благодарностью, как и застолье, где я ещё не раз подливал им в рюмки. А как только разговор стал скатываться в ту же колею, решил поломать сценарий, благо, отец семейства ещё во время застольного разговора нечаянно дал подсказу. В общем, под благовидным предлогом обсуждения безопасности дорог, я плавно перевёл речь на оружие, в чём немало помог так и стоявший у стены меч в подаренных ножнах. И вот тут-то мы с гостем, зацепившись языками, и провели время в интереснейшей для нас обоих беседе, переходя с холодного оружия к огнестрельному, сравнивая то, что на макрах и пороховое. Это ломало планы интриганок и дико их всех бесило. Лишь дочка, поскучав немного и по изучав «стену тщеславия», организованную бабушкой, пожала плечами и вернулась к столу, к салатикам и не только. Вроде они и с Настей о чём-то разговорились.

Наконец, и эти гости собрались уезжать. Эх, даже жалко стало отца семейства, который дома получит на орехи по полной программе. Чтобы немного загладить свою вину, собрал ему небольшой гостинец — две бутылки «Пшеничной», кольцо колбасы горячего копчения и кольцо сушёной.

А мне предстоял нелёгкий разговор с бабушкой. Причём начала разговор она, и начала с претензий:

— Ты что творишь вообще?

— Забавно, я хотел спросить то же самое. Но что именно ты имеешь в виду?

— Ты почему не уделил внимание бедной девочке? Она что, зря сюда ехала по морозу⁈

— Откуда я знаю, зачем она ехала? Я их и самих-то вообще не знаю, честно говоря. Как и вторых гостей. Это ты приглашала, меня даже в известность не поставив — тебе их и развлекать, нет?

— Не притворяйся большим дураком, чем есть! Я тут стараюсь, навожу знакомства, подбираю варианты, договариваюсь, чтобы смотрины устроить в удобное ему время — а он ещё кочевряжится!

— Какие смотрины, ты о чём вообще⁈ — Я, честно говоря, такого от неё не ожидал. Нет, ждал и опасался, что будут знакомства и попытки устроить мне выходы, но смотрины⁈ Это же этап сватовства уже перед самой помолвкой!

— Да что я, приличий не понимаю? Траур мы не нарушили — просто люди в гости на Новы…

— При чём тут вообще траур⁈ Тебе кто дал право заключать какие-то договорённости за моей спиной, тем более — брачные договорённости⁈

— А кого мне ещё спрашивать, а? Не знаю, чего ты там в своих академиях понабрался, но по правилам приличия браки младших в семье устраивают старшие! Вот так-то! Не с твоим умишком в эти дела лезть!

— Ах, «умишком»⁈

— Да!

— Ах, в дела! В какие именно дела, позволь спросить?

— Во взрослые дела!

— В дела РОДА! — Я с трудом удержался от того, чтобы добавить пару эпитетов в адрес бабушки.

— Брачные дела — это дела РОДА! И занимаются устройством свадьбы — старшие в роду жениха и невесты. Ты, Софья Морковкина, — я выделил голосом фамилию бабушки, — у какого именно жениха в роду, а⁈

— Я твоя бабушка, и я…

— И ты так и не удосужилась войти в мой род! Ты не имеешь права вообще от моего имени с кем-то о чём-то договариваться! И да, я не закончил — если уж ты ссылаешься на традиции и законы. Кандидатур подбирают старшие в роду с разрешения и по поручению главы Рода! Ты у какого главы разрешения на весь этот конский цирк получала, а?

— Я ещё и разрешения у тебя спрашивать должна⁈ — казалось, она сейчас задохнётся от возмущения.

— ДА!!! — До этого я сдерживал голос, чтобы никто посторонний не услышал ничего лишнего — мало ли, кто там в новогоднюю ночь под заборами шляется, хоть улочка у нас и тихая. Но сейчас рявкнул так, что, казалось, снег с ёлки посыпался. Вроде как, и бабушку слегка придавило.

— Во всём, что касается дел рода Рысюхиных, пусть в нём пока я один, нужно, обязательно, необходимо спрашивать разрешения главы рода, то есть — моего!!!

Смотрю, начинает оживать, и вроде как воздуха набирает для очередных возражений.

— Ты свои, с позволения сказать — «договорённости» от чьего имени вообще заключала? От рода Рысюхиных? От моего? От рода Морковкиных? От своего лично? Ага, от своего, по глазам вижу. Вот только два последних варианта ничем не отличаются по последствиям!!!

— По каким ещё последствиям⁈ Ты что вообще орёшь, что люди подумают⁈

— Ах, она о людях подумала! А о чём и каким местом ты думала, когда «договорённости» свои устраивала⁈ Я-то думаю, что люди при виде меня улыбаются — это они меня видеть рады, соскучились, может, или ещё что. А они просто над дурачком смеются, который свой род почти уничтожил, отдав его в руки дуры старой! — Всё же вырвалось это слово.

— Как ты смеешь со мной разговаривать⁈

— Как ты того заслуживаешь, и как давно надо было! Ты в газету объявление ещё не дала, что род Рысюхиных переходит в младшую ветвь Морковкиных, нет? А прошение от моего имени о смене фамилии на Подморковкин тоже не подавала? Странно — всё остальное, устраивая свадьбу ГЛАВЫ рода от имени старшей в ДРУГОМ роду, ты для унижения и уничтожения моей фамилии сделала, что ж на полпути остановилась⁈

Ага, вижу, начинает доходить. Но она в жизни не признается, что была не права. А чтобы этого не признавать, будет дальше давить на свои «договорённости».

— Кстати, остановилась ли? Какие ты ещё тут в моё отсутствие договорённости по заключала? Имущество рода не раздарила? Родовое имение продать не договорилась, нет? Может, помолвку ещё заключила? — Чтооо⁈ Чего это у неё глазки-то забегали?

— Тааак! Да ты вообще охренела, что ли⁈ Надеюсь, не с теми буйными хамами, что приезжали первыми⁈ Вообще охренеть!

Я аж задохнулся от возмущения, поскольку понял — да, именно с ними. Потому они и вели себя так по-хозяйски в моём доме.

— В общем, слушай меня внимательно, бабуля! Я уеду на экзамены, а когда вернусь — чтобы ни один гнидогадоид не смел думать, будто у меня есть перед кем-то какие-то обязательства, если только я не подтверждал их лично! Дела рода решаю и решать буду именно я!

— Но я же…

— А мне плевать, на каких условиях ты договаривалась и кому что обещала. Если не хочешь публичного скандала, когда я выскажу всё это же, но при большом скоплении народа — то разгребёшь свои кучи сама. Я думаю, чтобы дать тебе перед глазами наглядный пример разделения семейного и родового, попробовать назначить управляющим смолевической лавкой Лёньку. Нет, доход с неё ты будешь получать полностью, как и раньше. Но вот управлять имуществом рода лучше, наверное, поставить если не его члена, то наёмного управляющего.

Я развернулся и, не слушая начавшую что-то пыхтеть себе под нос бабулю, пошёл к дому. Обернувшись, добавил:

— И, да — избавь меня, пожалуйста, от СВОИХ гостей.

— Так и помрёшь бобылём без меня, дурень молодой!

— Вообще-то у меня уже есть невеста. Я хотел сегодня за обедом тебе рассказать, поделиться радостью и спросить совета, как у бабушки. Но диверсанту из чужого рода, который старается разрушить мой — подробности знать не нужно. Скажу только, что это старшая дочь жандармского полковника, маг воздуха с потенциалом больше трёх и учится в академии на специальности, которая позволит нам даже вдвоём зарабатывать хорошие деньги.

Ну, а что? Маша же на композитора учится, сможет ноты к утащенным дедом и переделанным мною песням записывать не хуже, чем Лебединский. Ну, насчёт «не хуже» я, пожалуй, погорячился, но сможет. Как и числиться автором музыки.

И теперь уж точно не слушая возмущённого клёкота я пошёл в дом. Новогоднее настроение убито, разумеется, совсем, но есть ещё что-то, что я сделать должен. Внутри нашёл Настю. Ну, как нашёл? Стояла она в коридорчике, прислонившись плечом к стене.

— Устала? — Она встрепенулась и попыталась принять бодрый вид. — Хоть перекусила чего по дороге, пока бегала, или с вечера голодная около еды ходишь?

— Нет, как можно!

— Зря. Потом зайдём на кухню, помогу тебе собрать корзинку с собой, чтоб ни у кого дурацких вопросов не возникало. А пока — давай за мной к кабинету, рассчитаемся.

Можно бы не гонять девочку туда-сюда по лестнице, но сейчас за мной подтянется бабуля — и как бы она на Насте не оторвалась. В кабинете я махнул ей рукой на один из гостевых стульев.

— Присаживайся. Так, нанимала тебя бабуля, но она сейчас… Немного не в форме. Так что рассчитываться буду я. У вас как положено: на счёт фирме или наличными на руки?

— Наличными. Фирма свою долю получила сразу.

— Ага, тариф у вас какой? Угу, угу…

Я быстро произвёл расчёт, с коэффициентом, округлил копейки в большую сторону и добросил чаевые. Порылся в ящиках стола и портмоне, нашёл нужную сумму — не пришлось лезть в сейф при посторонних.

— Вот, держи. Заработок по договору за отработанные часы, плюс чаевые. Теперь пойдём на кухню.

— Ой, да не надо…

— Надо-надо. Ты за сутки полтора раза поела, устала, на ногах чуть стоишь. Домой придёшь — тоже не до готовки будет. А нам оставшееся при всём желании не съесть.

В общем, недолгое сопротивление было быстро подавлено и корзинка собрана. В основном делали ставку на готовые салаты и прочее скоропортящееся. Бабушку не встретили, но я во избежание кривотолков довёл девушку до улицы, где и распрощался.

— Я корзинку и посуду принесу сегодня же.

— Не горит. Как сможешь, так и занесёшь, или передашь с оказией.

Зевнув, я повернулся к дому. Несмотря на нервотрёпку, усталость брала своё. Так что я мысленно махнул на всё рукой, запер калитку — Ядвига и Семёныч знают, как открыть её с улицы — и пошёл к себе в комнату, спать. Всё же светает уже.

[1] Буякі — один из вариантов названия голубики в белорусском языке.

[2] На всякий случай напомню: там, у Рысюхина, как и у нас до конца 1930-х, шоссе Минск-Москва проходило вдоль железной дороги южнее её. Точнее, это железку тянули вдоль шоссе.

Глава 8

Проспал я около пяти часов, проснувшись как раз к позднему обеду. Умылся, переоделся и вышел в обычной повседневной одежде — хватит, накрасовался. Бабушка молчала — демонстративно выражая обиду. Нормально, да? Она тут наворотила, что бульдозером не разгребёшь — и она же обиды строит. Может, ещё ждёт, что я перед ней извиняться буду⁈

«Да уж, бабуля у тебя простая, как слово „грабли“ и наглая, как паровоз. Вначале показалась похожей на мою, тем более, что они тёзки, но теперь вижу, что характеры у них совершенно разные, хоть и у обеих — огонь».

После обеда я вышел на парадный двор, к ёлке, откуда доносились писк и визг. Детвора проникла через приоткрытые для них ворота и разворошила всю композицию, что так старательно выстраивал Семёныч. Старые, порой поломанные и на скорую руку залатанные, игрушки — с некоторыми, наверное, ещё мой дед играл — в новой, необычной окраске вызвали большой ажиотаж. Особенно некогда старый, ободранный и плешивый конь став серебряным с золотой гривой волшебным скакуном он был звездой двора. Особенно после того, как дети додумались использовать его в качестве своеобразных санок: один садился верхом, а остальные толкали сзади, используя качалку как полозья.

Сломают же, рано или поздно — сломают. И ладно, если коня — как говорится, в помойки взяли на помойку и вернём — а если руки-ноги? Но на то есть родители — если их не пугает возможная опасность, значит, и мне слишком уж переживать не о чем. Правда, дежурную озабоченность, подойдя к группке взрослых, я высказал, от чего ожидаемо отмахнулись. Людей больше интересовали краски — что за они, откуда взял, какие у них свойства? Рассказал, что сделал сам, как маг металла, который и придаёт цвет.

— Знаете, кроме получения достаточно мелкого порошка металла, подбора связующих компонентов, в том числе исходя из окрашиваемого материала, и пропорции смеси особых тонкостей нет. Ну, ещё подготовка поверхности и способ нанесения.

Соседи рассмеялись, один из них заметил:

— Да-да, кроме целого списка тонкостей и особенностей — больше никаких сложностей!

— То есть, это не имитация металлического блеска, а настоящий металл?

— Да, тонкий-тонкий слой, толщиной буквально в пару пылинок. При этом его можно сделать сплошным и, например, токопроводящим. Можно даже полировать — но очень тонкой полиролью и чрезвычайно осторожно — ну, или класть слой потолще.

— А что за металл?

— Не серебро и не золото — точно, остальное — потом, когда закончу с экспериментами. Например, будет ли металл окисляться и тому подобное.

Особенно вцепился владелец скобяной лавки, будто его тотем Клещ, а не мирная Толокнянка. Пришлось пообещать:

— Сейчас мне немного не до того, завтра запланирована пара встреч, потом нужно ехать на экзамены. А вот после сессии, приехав на каникулы, сделаю несколько вариантов и порошка, и готовой краски, и мы с вами поэкспериментируем.

«Если никто ещё не запатентовал — можно подсуетиться, до начала экспериментов с этим торгашом. Слушай, вот что-то у меня в связи с этой краской свербит со вчерашнего, а что — понять не могу. Точнее, не с самой краской, а с её использованием».

«Расчёсывай аккуратнее, где свербит. Может, там что полезное! Насчёт патентования — неужели ты думаешь, что такой простой состав до сих пор неизвестен?»

«Он физически не мог появиться раньше, чем алюминий стал массово производимым и широко доступным материалом».

Всё же короток зимний день. Правда, я и проснулся к обеду, но пока спустился, пока поел, пока пообщался с соседями — вроде пустяк, половина пятого, а уже начинает темнеть. Зашёл на кухню, предупредил Ядвигу о моих завтрашних гостях, согласовали меню и сроки готовности блюд, на бабушку надежды не было. Она, кстати, после обеда куда-то ушла и ещё не вернулась.

В кабинете зажёг свет и сел за накопившиеся документы — и те, что ждали моей подписи и пересмотрел выборочно то, что подписывала бабушка. На ужин она снова не пришла — только заглянула в конце, посмотрела на меня несколько секунд выжидательно, встретила такой же взгляд, фыркнула и ушла. Не, что до Мурки, что до — тем более — Рысюхи ей по части выразительности фырканья ещё очень и очень далеко. В общем, вернулся к документам, которых оставалось ещё очень много.

Утром отправил Семёныча на вокзал, встречать гостей, а сам вышел во двор, посмотреть, что там и как. Выяснилось, что коня дети за прошедшее время всё же поломали, причём дважды, но среди родителей нашёля кто-то, способный работать с деревом и отломанное приделали обратно. Остались только «шрамы» в виде ободранной краски. Особого бардака не обнаружил, поправил, что было сбито и задумался о том, стоит ли почистить дорожку и как это лучше сделать.

«Вот ведь фигня какая с этой вашей магией. Лёд — кристаллическое вещество, а магия кристаллов на него не действует, потому что он „записан“ за стихией воды. Кривая у вас система, слов нет».

«У вас ни кривой. Ни прямой — никакой нет, как и магии».

А вот и гости! К моему удивлению, из экипажа выгрузились трое — «рыбные братья» и ещё один незнакомый мужчина средних лет в мундире, который сильно отличался от офицерских. Странно, а где четвёртый?

Оба Семёна накинулись на меня с обнимашками, стучали по спине, бурно поздравляли со всем подряд — в общем, вели себя, по определению деда, «как два эрдельтерьера в начале прогулки».

— Так, стоп, где четвёртого потеряли, охламоны? Начальник выпал, а вы не заметили?

— Ха-ха-ха! Нет, Бурундучков решил в последний момент не ехать, у него как обычно дел больше, чем времени в сутках. Решили, что раз едем в личное время и по личным делам — то это не воинская команда, а просто молодёжь на выгуле, и старшего в команде нам не надо.

— Так, это уже невежливо. Представьте уже мне вашего третьего! Кстати, знал бы, что вас трое — встретил бы на вокзале лично. Это пятому по зимнему времени в экипаж влезть некуда.

— Так господин Телятьев с собой столько кофров с инструментами набрал, что мы и втроём-то еле-еле разместились.

Наконец, парочка успокоилась.

— Вот, просим любить и жаловать — господин Телятьев, Кузьма Ильич, полковой капельмейстер, то есть — главный в полку по музыке!

— Очень приятно, Рысюхин, Юрий Викентьевич, шляхтич минской губернии. Извините, Кузьма Ильич, если вопрос покажется бестактным — но я не слишком хорошо разбираюсь в знаках различия, особенно специальных. Вы, если не секрет, кто по званию получаетесь, как вас титуловать правильно?

— Ну, как вам сказать… Звания воинского у меня нет, я вообще классный чиновник по военному ведомству. Сейчас у меня тринадцатый класс по Табелю, так что никакого особого титулования мне не положено.

— И отлично! Значит, за столом не придётся чиниться и тянуться.

— И то правда! Ильич, а наш хозяин прав!

Дружной толпой, даже музыкант немного «оттаял», ввалились в дом и начали скидывать шинели. И тут до меня дошло.

— Так, господа Семёны! А что это у вас с погонами?

— Аааа, заметил, наконец-то! Мы теперь, по результатам больших манёвров, старшие прапорщики! Досрочное присвоение, вот! И — медаль в комплекте!

К этому моменту шинели были сброшены, и медали — «За рвение», с мечами, третья степень — стали видны, что называется, невооружённым глазом.

— Это дело надо отметить!

Я на секунду отлучился на кухню, предупредить Ядвигу об уменьшении числа гостей. А когда догнал гостей — они как раз рассматривали сооружённую бабушкой «стену тщеславия».

— Ты смотри, Семён! У нас третьи степени — а у него сразу вторая, через ступень, с жезлами! И благоволение!

— Да уж. Вот тебе и тихий студент, гимназист с гитарой!

— Ладно вам. Это бабуля вывесила, хвастаться. А так — кто знает, скорее всего, у меня за жизнь больше ничего и не будет, тогда как вам все шансы в руки.

За столом Семёнов опять «прорвало» и они начали рассказывать про то, как получили свои медали и звания. В лицах, сменяя друг друга — точно как про охоту на предполагаемого не то сома, не то осетра.

— В общем, там на дороге грязюка такая была, что жуть. Пушка утонула чуть не по казенник. И у нас обоих как щёлкнуло: а ведь у нас есть заклинание, чтобы утонувшее вылавливать! Благо, что мы уже оба на третий уровень перешли, проскочили второй порог. Сделали сеть, подцепили, вынули… И оказалось, что на этой сети мы полковушку нашу вполне можем нести вдвоём!

— Ага, тут командир батареи, штабс-капитан Чебак, подбегает и спрашивает: «Как далеко унести можете?»

— А мы знаем? Спрашиваем: а куда, мол, надо? Он руку протянул, говорит, вон на ту высотку, чуть ниже гребня поставить, на закрытую позицию? Ну, мы решили попробовать…

В общем, эти двое под лёгкий радостный матерок командира перекинули все четыре пушки. Пока они туда-сюда бегали, артиллеристы обустроили позиции на обратном скате и пару наблюдательных пунктов на гребне. Посредники на такое размещение слегка поморщились — прежние уставы требовали выровнять вершину и ставить пушки там, но новые уже допускали для лёгкой полевой артиллерии стрельбу с закрытых позиций.

Потом эта батарея сперва условно уничтожила кавалерию «противника», потом раскатала сапёрный батальон, а когда третьим пристрелочным выстрелом забросили дымовой снаряд на позиции своих коллег из противного полка и Чебак, немного рисуясь перед посредниками, скомандовал в пространство:

— Батарея, осколочным, четыре снаряда на орудие, беглый огонь! — списали и «вражескую» артиллерию, после чего огневое и позиционное преимущество «наших» стало подавляющим.

Лишённые разведки, сапёров артиллерии, не понимающие, откуда именно их обстреливают, противники так и не смогли показать ничего вразумительного ни до темноты, ни ночью. Как итог — убедительная победа с разгромным результатом, причём проверяющие особо отметили действия полковой артиллерии. Ну, полковник и расщедрился на чины и награды для всех причастных.

Чтобы пересказать всё это в лицах старшим прапорщикам понадобилось больше часа, но рассказ их был таким эмоциональным, а сами они — такими увлечёнными, что слушали их не без удовольствия. Ну, и тосты поднимали на каждом удобном моменте. В общем, часа через полтора-два захотелось песен.

— Ребята, я не против — но на чём играть?

— Как на чём? — недоуменно спросил капельмейстер. — Давайте пройдём в комнату с роялем.

Узнав, что в доме нет ни рояля, ни даже фортепьяно, он растерялся:

— А как же тогда планировалась работа над новой песней⁈

— Вот, как-то так. Я, правда, не учёл, что гитара моя — в Могилёве. А на других инструментах я играть не умею…

— Семён Потапович может что-то изобразить на трубе. В основном, конечно, уставные команды, но и не только. В ноты попадает не всегда, но… А вот Семён Михайлович на удивление хорошо работает на барабане. Я могу более-менее пристойно играть на любом инструменте в ансамбле, но без фортепьяно…

— Ну, с профессором Лебединским и его студентами у нас получалось работать, отталкиваясь от гитары и росписи её аккордов. Была бы гитара…

— Так ведь есть же! Большая такая, мы грузили!

— Это виолончель!..

— Вио… зачем⁈

— Ну, этот инструмент качественно обогащает палитру звучания произведения…

Оба Семёна посмотрели на меня такими глазами, в которых отчётливо читалось крупными буквами: «Прости, что мы притащили к тебе в дом ЭТО!»

Не знаю, как бы мы выкручивались, но меня осенила мысль пройти по соседям. Извинившись перед гостями и оставив их на попечение бутылки «Клюковки», граммофона и пластинок, я «бодрым кабанчиком» (очередное выражение деда, да) метнулся к дому помещика Кабановича. Рассудил просто: из семерых сыновей хоть один из всех, хоть один раз да должен был попытаться освоить гитару. Не ошибся: гитара нашлась, и мне её охотно одолжили, поскольку инструмент уже года два никто не брал в руки. Правда, пришлось выпить полную чарку «стоялого мёда», собственного производства хозяина дома. И только уважительная причина в виде скучающих у меня дома гостей — «трёх господ офицеров», спасла меня от участия в застолье.

К моему возвращению гости не только успели клюкнуть для поправки нервов, но и распаковать часть привезённых с собой инструментов: узкий длинный барабан, именуемый «тамбурин», трубу и валторну.

— Мне, конечно, льстит, что вы так верите в меня, в то, что я способен взять и так вот выдать что-то наподобие «Артиллеристы, Кречет дал приказ!»

К моему удивлению, полковой дирижёр подхватил песню:

— Артиллеристы, зовёт Отчизна нас! Отличная песня! Вот, нам бы что-то такое, но про пехоту!

— Ну у вас и запросы… — выдавил я.

Тем временем дед внутри чуть ли не впал в истерику.

«Ты понимаешь, что это значит⁈ Это говорит о том, что здесь есть или был как минимум один выходец из моего мира, который тоже промышлял „заимствованием“ песен!»

«И что? Ну, часть песен успели записать до нас. Неприятно, конечно, но и только».

«Юра, ты дурак? Если даже этот попаданец успешно шифровался всю жизнь — можем влететь на обвинения в плагиате, как два пальца об асфальт!»

«Это уголовное дело».

«Это полная ерунда! По сравнению с тем, если его потом всё же раскрыли! Тогда и к нам могут опять прийти с вопросами типа: „А откуда вы, Юра, знаете иномирные песни? Не вселенец ли вы, батенька?“ И — на костёр!»

Тут и меня проняло.

«И что делать⁈»

«Затаиться. Новые песни выдавать только при ПОЛНОЙ уверенности, что никто не обогнал».

«Вот только где эту уверенность брать?»

«Да уж, интернета у вас тут нет, в котором пробить песню на факт существования вообще не проблема — вбить куплет или припев и смотреть, найдёт ли что-то. А тут, у вас? Если он где-нибудь во Владике сидит и там песни регистрирует?»

Пока я решил проехаться по старому, проверенному маршруту.

— Видите ли, Кузьма Ильич, у меня есть одна деликатная проблема. Вот, Семёны в курсе, мы как раз в больнице познакомились. У меня была травма, причём не только физического тела, что привело к мозаичной амнезии. Кое-что вылетело из памяти, причём я даже не могу оценить объём пропажи, поскольку не знаю, что именно пропало. Зато есть какие-то знания, данные и тому подобное, про которое я вообще представления не имею, откуда оно у меня взялось — или забыл процесс изучения, или выловил где-то в астрале.

— Печально, но…

— К нам это тоже имеет отношение. У меня есть несколько песен в памяти, про которые я не имею представления — услышал ли я их где-то или сам придумал, или они мне вовсе приснились. Поэтому не удивляйтесь, пожалуйста, если я буду спрашивать — есть ли такая песня.

— Ах, вот оно что… Ну, что касается строевых песен и маршей — то их я знаю все, не в совершенстве, у большинства не знаю партитуру, у некоторых не весь текст. Но для того, чтобы убедиться в оригинальности произведения этго хватит.

— Отлично! Тогда слушайте, мелодия примерно такая…

Я начал наигрывать на гитаре, заодно голосом подсказывая «рыбным братьям» где и как нужно вступить барабанами или трубой.

— Трудно сказать, но, вроде, раньше я этого не слышал.

— Ага, тогда давайте с текстом:

Путь далёк у нас с тобою,

Веселей, солдат, гляди!

Вьётся, вьётся знамя полковое

Командиры впереди[1]…

Песны взяли практически в неизменном виде, только в припеве вместо «Прощай, труба зовёт» пели «Пора, труба зовёт», а в последней строке припева вместо «Солдаты, в поход» — «Пехота, в поход!»

Песня понравилась. Восторга не вызвала, но — понравилась, это было очевидно. После пяти-шести прогонов все дружно решили, что пора промочить горло — тем более, что тётка Ядя активно жестикулировала с лестницы на тему того, что ещё чуть-чуть — и за судьбу горячего она не отвечает. Вернувшись за стол, пришлось ещё раз убеждать, что «Надежду» писал не для дальневосточников или там пограничников и не про них. Зато вот эта — точно для них, персонально.

— Кстати, ребята, я вот никак не могу понять — вы, вообще, к какому роду войск относитесь? Вроде песню про пехоту заказываете, а служите при пушках?

— Всё правильно. У нас сто восемнадцатый пехотный полк, из состава тридцатой пехотной дивизии четвёртого армейского корпуса[2]. Полк пехотный, и все мы в нём — пехота. Но в штат полка входит, помимо прочего, полковая артиллерийская батарея. По старому штату, по которому пока ещё укомплектован наш полк, это четыре пушки Барановского калибром девяносто четыре миллиметра. По новому штату — шесть новых же орудий калибра восемьдесят пять миллиметров. Перевод на новые штаты и перевооружение проходят одновременно, наша очередь через год.

— Получается, новые пушки слабее?

— Наоборот! Там снаряд длиннее и другой конструкции, в итоге осколочная граната сталистого чугуна весит на сто пятьдесят граммов больше, а за счёт большего веса и другого состава заряда могущество получается больше процентов на восемьдесят.

— Ну, понесло Потапыча. Семён, не взваливай людям на голову свою любовь!

— А то тебе самому новая пушка не нравится!

— Нравится, но речь шла не о ней, а о нас. Так вот, мы с Семёнов учились в пехотном училище, но в пулемётно-артиллерийской роте. Потому у нас в документах указано присвоение звания прапорщиков от инфантерии, но есть вкладыш, который даёт право занимать должность командира орудия или субалтерн-офицера в артиллерийской батарее пехотного полка. Теперь понятно, кто мы есть по сути своей?

— Теперь — понятно, спасибо.

В общем, хорошо посидели, душевно — и за столом, и за музыкой. Пели «В путь», «Надежду», песни из «пиратского» и «кошачьего» циклов сначала я пел один, потом мне стали подпевать, не всегда попадая в ноты и порой не угадывая слова — но от души. В итоге на вокзал приехали буквально за пару минут до прихода поезда, со стороны Минска уже виден был султан дыма от паровоза. Чтобы освободить мне место внутри повозки, виолончель пришлось выселить наружу, привязав поверх багажного ящика с гостинцами.

Отгрузив гостей и их багаж мы с Семёнычем дружно выдохнули и отправились домой. Второе января шло к завершению и пока мне нравилось гораздо больше, чем первое.

[1] «В путь» — советская военная песня, написанная в 1954 году поэтом М. Дудиным и композитором В. Соловьёвым-Седым для фильма «Максим Перепелица».

[2] В нашей истории полное наименование полка — 118-й пехотный Шуйский полк; штаб 30-й дивизии (117-й, 118-й, 119-й и 120-й полки) располагался в Минске. Своей волей назначил одному из полков местом постоянной дислокации г. Борисов

Глава 9

Дома нашлась пропажа — бабушка. Сидела, надувшись, как мышь на крупы, изображая вселенскую обиду. Так, это надо ломать. Иначе она сейчас окончательно убедит себя в своей правоте и «неблагодарности» внука, который «по малолетству» своему «не понимает своей пользы», после чего пойдёт чудить дальше и больше.

— Надеюсь, мне не придётся самому отменять все «договорённости», заключённые за моей спиной и от чужого имени обязывающие меня к чему-либо?

Бабуля гордо фыркнула, задрав нос. В этом даже вроде как какой-то вызов виделся, мол, как ты это сделаешь? Если бы не подсказки деда, которого такое самовольство тоже возмутило, я мог бы и растеряться.

— Например, мне не придётся публично, возможно — в районной газете, выражать сожаление в связи с тем, что солидный возраст зачастую сопровождается изменениями в разуме, которые не всегда на пользу.

Бабуля ощутимо напряглась.

— Например, старческая деменция, которая порой заставляет страдающих ею терять осознание своего положения во времени, пространстве или обществе и совершать непредсказуемые поступки, например — давать заведомо невыполнимые обещания, в том числе — от чужого имени.

А вот теперь никакой оскорблённой гордости, зато испуг вполне искренний. Ну, ещё бы — стоит мне действительно сделать что-то в этом духе, даже не называя никаких имён, и бабушкина репутация в местном обществе, а также положение в нём будут полностью уничтожены, и восстановить их хотя бы даже наполовину она не сможет никогда.

— Я всё помню. Из ума ещё не выжила, как бы ни намекали некоторые, которые его ещё не нажили.

— Да, мудрость приходит с годами. Но зачастую годы приходят одни…

Не давая её втянуть меня в перепалку, где будут благополучно «похоронены» и изначальная тема, и моё начавшее выправляться настроение, я отказался от ужина и отправился наверх — увы, работать.

«А ведь старушка-резвушка свои договорённости отменять даже не собиралась. Видимо, считала, что ты сейчас уедешь — а до твоего возвращения она быстренько всё докрутит так, чтобы тебе деваться было некуда».

«Похоже, что так. Но вариант получить репутацию сбрендившей старухи её сильно зацепил и, надеюсь, заставит действовать как нужно. Честно говоря, не хотелось бы мне устраивать что-то подобное. Всё же, родная она мне, и любимая, несмотря ни на что. А после такого она нос из дома не высунет и быстро зачахнет».

«Надеюсь, она не додумается до того, что ты не собираешься реализовывать эту свою угрозу».

Выпитое с военными шумело в голове, несмотря на то, что я старался правильно, по мнению деда, закусывать и не частил. Прогулка по свежему воздуху тоже, хоть и взбодрила, но полностью хмель не разогнала. Так что серьёзными финансовыми делами я сегодня решил не заниматься, во избежание. То есть, просмотреть-то я их просмотрю, но решений никаких принимать пока не буду. Завтра уезжаю после обеда, вещи собирать недолго — надо только взять тёплые вещи, скоро на нашей изнанке наступят холода, так что времени должно хватить. Ещё гляну то, что прислал майор из Борисова — думаю, там готовые заявки от имени как сто восемнадцатого полка, так и городского гарнизонного собрания, плюс от него лично. Заявки, которые можно сразу передавать Пробелякову для комплектования и отгрузки.

Собственно, в Бурундучкове я не ошибся — только изъять лист с личной перепиской, остальное — готовая заявка по всей форме. Просмотрел остальные бумаги — и, вопреки первоначальному плану, кое-что даже завизировал. Речь шла о сводках «для сведения» и я своей подписью просто подтверждал, что ознакомился с ними. Сводки, кстати, требовалось подшить в отдельную папку для последующего анализа.

Окончательно замучившись с бумагами, я решительно отодвинул их на потом. В крайнем случае — возьму с собой и пришлю домой подписанные бумаги почтой. Подумав, хочу ли я чаю — и решив, что не настолько, чтобы тащиться на кухню и возиться со всем этим делом, даже беря в расчёт наш чудо-чайник. Вот водички в кружку налить из чайника и взять с собой на ночь — это можно.

Утро третьего января началось просто отлично. Никаких последствий вчерашних посиделок, которыми часто пугали старшие товарищи, голова ясная, самочувствие отличное и море энергии в теле. Сделал энергичную разминку, даже помахал во внутреннем дворе своим мечом, отработав по два раза упражнения, заданные для самостоятельного освоения инструктором. Ополоснулся и вышел к завтраку.

Бабуля, вопреки обыкновению, присутствовала за столом. Раскаивающейся она не выглядела, но и вселенскую обиду демонстрировать не старалась. Скорее, она выглядела… загадочно?

«Ой, не нравится мне это!»

«Та же фигня, „внучек“, та же фигня. Что-то эта резвушка-поскакушка затеяла, какую-то какашку в кулаке сжимает и готовится метнуть».

«Дед! За столом⁈»

Но до самого конца завтрака так ничего и не произошло, бабушка с таким же загадочным видом шмыгнула за дверь куда-то на улицу. Может, пронесёт? Хотя, вспоминая выражение лица — явно же что-то задумала. И как бы эта её задумка не вылезла боком, заставив всё же пойти на окончательную конфронтацию.

Буквально через четверть часа после того, как я начал пересматривать прочитанные вчера бумаги и пропечатывать их перстнем рода, в дверь поскреблись и вошла бабуля в компании со старшим из Пырейниковых.

— Здравствуйте, Трофим Ильич. Я всегда рад видеть вас у себя в гостях, просто по-соседски. Но сегодня вас явно привела ко мне какая-то проблема.

Внезапно старик делает три размашистых шага и бухается перед столом на колени:

— Юра! Всеми богами! Одна надежда! Правнук! Помоги!

Очень эмоционально, но совершенно бессвязно, а от того непонятно. Ясно только, что речь идёт о его правнуке. Хм, какая-то из внучек вышла замуж и родила? Двум старшим уже вроде как и пора бы, сколько им, двадцать два и двадцать с половиной? И учёбу закончили, можно и замуж. Только что такого случилось с малышом, что ему понадобилась моя помощь⁈

Дед продолжал стоять на коленях и издавал горестные вопли сквозь прижатые к лицу руки. Нет уж, так дело не пойдёт. Я подошёл к шкафу, где с давних пор прятался бар и налил полную чарку «Пшеничной». Надеюсь, его не вырубит с этой дозы в его-то возрасте и состоянии. В крайнем случае — проспится и всё равно успокоится.

Пырейников машинально выпил поднесённую ему рюмку, задохнулся, потом занюхал рукавом и постепенно пришёл в себя.

— Вот. Если нужно — налью ещё, только успокойтесь и расскажите по порядку, что случилось с вашим правнуком и чем я могу ему помочь? При том, что я только начавший обучение маг металла и кристаллов, а не природник и не лекарь.

У старика опять начали дёргаться нижняя губа и нос, но он взял себя в руки.

— Внучка моя старшая вышла замуж год назад, ещё при окончании училища. Муж простолюдин с проснувшимся даром печатника, согласился войти в наш род. Мы это не афишировали, всего опасались. Недавно родила мальчика. Мы отнесли к Оракулу. Он — «нулёвка», как мой сын. Это проклятие, которое поразило мой род и готово его уничтожить!

— Так, проблема стала понятнее. А чем я-то могу помочь?

Старик, который за прошедшее время успел подняться с ковра и даже сесть на гостевой стул, снова рухнул на колени:

— Юра! У тебя сильный, свежий дар! Подари мне ребёнка!

«Чего, ;*я⁈ Что этот старый извращенец имеет в виду⁈»

Похоже, дед шокирован не меньше, чем я.

— И где я его вам возьму⁈

— Сделайте! С моей внучкой, хоть средней, хоть младшей! Мы всё скроем, найдём мужа — потом! Если ваш дар сможет преодолеть проклятие — я ничего не пожалею!!!

Бабушка, которая всё это время тихонько двигалась вдоль стеночки, подошла вплотную и прошептала на ухо:

— Ты же решил, что взрослый и можешь сам решать взрослые проблемы? Давай, приступай! — и отошла к Пырейникову, вроде как помогая ему подняться.

«Вот же сучка старая!»

«При всей моей любви к ней — я с тобой, дед, не могу не согласиться!»

«Так, внучек. Тема деликатная. Боюсь, ты будешь только мекать, бекать и смущаться. Дай-ка я чуток порулю, только далеко не уходи: смотри, учись и будешь подсказывать по местным фактам, если понадобится».

Я мысленно сделал «пол шага назад» и услышал свой собственный голос:

— Во-первых, встаньте вы, наконец, с ковра. Во-вторых, если надо — выпейте ещё, только успокойтесь. И, в-третьих, это вы сами с бабулей придумали, или такое практикуется в нашей тихой провинции?

— Случается, хоть и не очень часто.

— И как насчёт последствий? Никто никаких претензий не выкатывает потом?

— Всяко бывает…

— Вот потому-то свадьбами занимаются старшие, опытные, кто знает тайны рода. И может, не выдавая лишнего, запретить жениться возможным родственникам.

— Во-первых, почему «возможным», если «старшие знают»? А во-вторых, разве мои предки в подобном участвовали?

— Возможных — потому как не всегда такое по договорённости случается. Есть и просто коты мартовские, как твои дед с прадедом. Только вот люди всё видят!

— Да-да, в том числе и то, чего в помине нет. Резюмирую: в подавляющем большинстве случаев старые дуры, опираясь на ими же когда-то придуманные слухи, безо всякой причины и пользы ломают судьбы молодым.

— Да что бы ты понимал!

— Достаточно! Хватит уже того идиотского слуха про меня и третью Брусникину!

— Если тебе по малолетству не говорили о планах…

— Говорили! В том-то и дело, что мне отец про этот слух рассказал, как о примере дурости местных кумушек. А потом я и у самого Брусникина спросил аккуратно, на всякий случай. Он тоже посмеялся и удивился, что такая чушь могла кому-то в голову прийти. А что трепали про Сурепкину — ту, что сейчас главным бухгалтером?

— Ну, мало ли, ошиблись где-то по мелочи…

— Ошиблись? По мелочи⁈ Несколько лет человека дерьмом поливали безо всякой причины! Да все ваши сплетни — порождение скуки, безделья и скудоумия! А кое у кого — следствие острой нехватки звиздюлей в организме!

На этом месте даже сосед криво усмехнулся. Я же сидел внутри себя охваченные противоречивыми чувствами. Тут и стыд, и обида за бабушку — которая, как ни крути, из того же круга сплетниц, и смущение от темы разговора… Да, дед прав — я бы уже «поплыл» и полностью потерял суть разговора.

— Ладно, про кур — потом. Так вот, Трофим Ильич. Есть два момента, которые нужно прояснить до того, как говорить дальше на эту тему. Во-первых, на мне ответственность за мой род. О чём и как бы мы ни договорились здесь и сейчас — наши дети и внуки могут всё перерешать по-своему. И чтобы не было никаких неожиданных поворотов — с наследством и наследием, а также просто с определением старшинства в отношениях, одно условие абсолютно обязательно: первым моим ребёнком станет законный наследник или наследница, рождённые в браке. Только после этого можно будет вернуться к этому разговору. Не раньше. И это — не обсуждается.

Пырейников недовольно насупился, но согласно кивнул:

— Законное требование. Наследие должно остаться в роду.

А вот бабуля недовольно морщилась. Не то она сама не учла этот момент, не то надеялась, что я не замечу и потом она меня натыкает носом в кучку. А у меня при разговоре о моих будущих детях опять начали уши гореть. Как хорошо, что у меня есть такой дед, которого можно выставить вперёд в таких щекотливых ситуациях!

«Спасибо, конечно. Но не видел ты ещё щекотливых ситуаций! Это так, вечеринка девочек-ромашек десяти лет».

— И второе. Дар не просто так называется именно этим словом. Дар зависит от бога — хранителя семьи. Если вдруг в семье начинают раз за разом рождаться «нулёвки» — то это может быть признаком недовольства бога. В таком случае хоть под самого Кречета внучку подложите — родится или «нулёвка» или ребёнок с даром бога, который покровительствует отцу. Более того — за попытку обойти наказание и обмануть богов — может прилететь и такому «помощнику» или его роду. Так что пока я не буду полностью уверен, что это НЕ недовольство Пырея — даже разговора на эту тему не будет.

Старик после середины «моей» речи взвился было, но потом как-то потух.

— Ищите, семейные хроники, письма, слухи. Вспомните, что вы делали или не делали перед рождением внучек такого, что отличается от вашего поведения перед рождением сына или правнука. Не выполненные обещания или обеты, допущенное умаление имени бога или рода, отказ следовать воле бога — что угодно. Или просто — слишком глубоко зарылись под дёрн и ваш бог забыл про вас? Ищите и думайте.

Дед в моём теле перевёл дух и посмотрел сперва на одну интриганку, потом на её жертву.

— Моё слово вы слышали: наличие у меня законного наследника или наследницы и уверенность в том, что причина ваших бед — не в гневе вашего бога. После этого мы сможем, если это будет ещё актуально, вернуться к данному разговору. Вашей младшей ещё тринадцати нет, так что время терпит.

— Младшая-то да, терпит, а вот у меня годы уже не те, чтобы долго ждать. Так и помереть можно, не узнав, какая судьба ждёт род. Но я тебя услышал и понял, молодой Рысюхин. Требования справедливые, так что придётся ждать.

— А также предлагаю пока всем забыть, что именно тут происходило. Если что — мы обсуждали возможность изменения изображения на этикетках для спиртного. И увеличение их выпуска. Кстати, всё это на самом деле понадобится не позже осени — и новые этикетки, как для новой, так и для старой продукции, и значительное увеличение общего тиража — с учётом введения в строй ещё одного завода.

В соседе проснулся делец.

— А вот это интересно!

— После сессии. Сдам экзамены, приеду на каникулы — и мы с вами всё обсудим. Пока можно отделываться общими фразами, тем более, что незачем посторонним знать детали договорённостей между родами.

На прощание Пырейников крепко пожал мне руку:

— А ты вырос, Юрий Викентьевич. — Надо же, впервые в жизни по имени-отчеству назвал! — Совсем взрослый стал, и рассуждаешь не как пацан, а как глава рода — в первую очередь о его интересах. Молодец.

— Спасибо за лестный отзыв. Вы, в свою очередь, не торопитесь ставить крест на правнуке. Потенциал дара может меняться в зависимости от воли бога и некоторых других обстоятельств. — И, наклонившись к самому уху добавил: — Это я на себе проверял. Работает. Больше сказать не имею права.

Ещё раз пожав руки мы расстались — если и не довольные друг другом и разговором, то, во всяком случае, снявшие остроту проблемы. Тут я краем глаза заметил пытающуюся улизнуть в сторону лавки бабушку.

— Бабуля! А подожди-ка минуточку, у меня для тебя новость есть!

И, догнав её в коридоре, всё ещё управляющий моим телом дед тихонько, но веско сказал:

— Знаешь, милая. Заметку или письмо в газету можно прислать и по почте. И телефон в Смолевичах есть не только у тебя. Или ты прекращаешь изображать обиду на неблагодарного внука, который почему-то не хочет есть дерьмо ложками, и убираешь за собой то, что наворотила — или я буду вынужден делать это сам. Если понадобится — я не только в газету письмо напишу, но и Сребренникову Петру Ильичу, с просьбой организовать официальное освидетельствование. И психиатру знакомому в Минск, с просьбой исследовать потщательнее.

Мне было неприятно даже присутствовать при этом разговоре, и уж подавно я не смог бы так провести его сам, но в то же время я прекрасно понимал его необходимость. Выходкой с Пырейниковым бабуля просто вынудила принять к ней более жёсткие меры. Как-то странно пискнув, бабушка вывернулась под моей рукой и юркнула в свой кабинет, заперев за собой дверь. Главное, чтобы она свои испуг обратила в нужную сторону — на исправление содеянного, а не на сочинение новых интриг и подстав.

Больше в этот день никаких сюрпризов и неожиданностей не было. Дед «вернул управление», как только мы вернулись к себе. Я спокойно собрался, спокойно упаковал оставшиеся бумаги — работать настроения не было совершенно — спокойно вернул гитару соседям, которые по счастью отсутствовали дома, спокойно пообедал и так же спокойно уехал в Минск. Даже «палку-копалку», как обозвал дед мой меч, не забыл.

Тот поезд, на котором я ездил летом, отменили, зато появился пассажирский Минск-Могилёв, отправлявшийся и прибывавший на место назначения примерно в то же самое время, что и ранее опробованный мною вариант. Правда, состав поезда был странный: на пять пассажирских вагонов было пять почтовых, причём один — удлинённый, четырёхосный. Забавно, но мне, в принципе, всё равно.

Глава 10

По всей видимости, зимой (или в праздники) маршрут особой популярностью не пользовался. По крайней мере, к моменту отправления поезда соседа у меня не было. Проводник принеся чай с баранками пояснил ситуацию:

— Так после Нового Года всегда так, вагон едва на половину заполнен, по два человека в купе только если вместе едут. Зато на следующий круг пойдём уже с нормальной загрузкой.

Совершив обязательный дорожный ритуал с распитием чая, я плюнул на идею поработать в дороге и решил поспать, раз уж никто не мешает. В первой половине ночи были какие-то рывки и толчки, которые пару раз меня будили, но поднять не смогли. Проснулся я хорошо отдохнувшим около восьми утра. Стоп, какие ещё восемь⁈ Мы же должны были приехать в Могилёв в начале восьмого!

Вызванный проводник терпеливо пояснил, что поезд опаздывает почти на два часа из-за того, что рельсы были заметены. Особенно сложно пришлось в Тальке, где требовалось переформировать состав, а стрелки оказались забиты снегом.

— В Тальке⁈ Это же деревня в получасе езды до Осипович!

— Деревня-то деревня, но вот три почтовых вагона и один пассажирский мы там отцепили, а ещё один почтовый забрали.

— Странное что-то там делается. Ещё дорога эта…

— Простите, какая дорога⁈

— Нет-нет, ничего, это я о своём…

Пока ждали прибытия в конечную точку, дед поднял тему, про которую я уже и подзабыл немного.

«Помнишь историю с песней из моего мира, которую уже сочинили?»

«Да, точно. Ты ещё перепугался жутко».

«А ты — нет⁈ Очень зря, в таком случае».

«Ну, да — могло быть неприятно…»

«Неприятно⁈ Ладно на обвинения в плагиате нарваться — хотя это тоже уголовщина и жуткий урон к репутации. Представь, если бы оказалось, уже после печати пластинок, что на том же Дальнем Востоке „Надежду“ поют лет пять как? Вот просто представь, как бы всё обернулось, и кто что говорил бы и делал».

Я так и сделал — и мне стало плохо. По-настоящему, хоть врача зови. Дед же, вместо сочувствия, решил добить:

«И это ещё, действительно, мелочь, хоть и неприятная. Ты представь, если его, автора в смысле, разоблачили и вытащили из него всё, что знал? И теперь следят — не вылезет ли где-то песня из числа тех, что от него узнали?»

«И что же теперь делать⁈»

Мне стало по-настоящему страшно. Ведь действительно — если где-то лежит списочек, с которым кто-то сверяет каждую новую песню…

«Самый простой способ — выяснить автора этого „Марша артиллеристов“, хоть через того же профессора. А потом потрошить все доступные библиотеки на предмет биографии этого человека и перечня его произведений».

«Значит, так и сделаем».

«Хорошо, если всё будет так просто. Главное постараться выяснить по биографии — разоблачили его или нет».

«А если ещё живой? Написать ему, предложить как-то согласовать планы, так сказать, поделить пирог?»

«Ни в коем случае!!! Если за ним придут — ничто не должно вызвать интерес к нам! А если он уже разоблачён и сидит под контролем жандармов? Или даже не так — самого уже сожгли, а вместо него сидит унтер и получает письма на его имя и внимательно читает, вдруг кто-то что-то ляпнет?»

«Ты параноик, дед».

«Лучше быть живым параноиком, чем корчащимся на костре идеалистом».

Приехав в Могилёв в девять утра с минутами пришлось несколько пересмотреть свои планы на день. С другой стороны — так даже и лучше получилось: и выспаться удалось, и в город приехал, когда уже присутствия и конторы открываться начали. В частности — лаборатория моя, куда стоит заглянуть по дороге. Вещи, правда, с собой таскать придётся, но их не так уж и много: полупустой баул с тёплым бельём и запасом оружейных макров, полюбившийся мне саквояж и ножны с мечом, которые очень хотелось упаковать в баул, но — нельзя по правилам приличия. Кстати, об открытии присутственных мест: ресторан при вокзале уже (или ещё?) работал. И знаете, что первое я услышал в городе, проходя мимо дверей этого заведения? «Ой-хо-хо, и бутылка рома», внезапно так. Да ладно, вы издеваетесь? Песня, посвящённая вреду пьянства и умеренности в питие — становится кабацкой застольной⁈ Вот где логика у людей, а, где логика⁈

Дед что-то буркнул насчёт того, что с кабацких лабухов авторские отчисления хорошие должны быть — если, конечно, всё правильно оформить, но тут же опять ушёл в меланхолию на тему «а вдруг кто-то узнает?»

Часа три могу себе позволить провести в лаборатории: сделать какую-нибудь срочную экспертизу, если таковая есть, или даже парочку, или просто пообщаться с коллегами. Заодно договориться с Пескарским о графике работы на время сессии. К примеру, первый экзамен завтра в девять утра, но во сколько я освобожусь — только боги знают. Потом свободный день, за ним консультация и через два на третий — следующий экзамен. И так четыре раза, для начала.

Задумавшись, во внутреннем дворе едва не столкнулся с Мурлыкиным собственной не выспавшейся персоной.

— О, зятёк! Ты-то мне и нужен, как раз думал, как тебя выцепить. Кстати, что это ты по городу с вещами шаришься?

— Поезд опоздал почти на два часа, пути чистили. Вот, решил по пути в лабораторию зайти, узнать, нет ли там чего срочного.

— Так, никуда твой Пескарь не уплывёт, тем более, что его ещё вроде бы нет на месте. А нам поговорить надо. Заварил дело — готовься к последствиям!

Больше никаких подробностей из Василия Васильевича вытащить не удалось, так и шёл до его кабинета, терзаясь переживаниями, на которые ещё и наложились опасения деда насчёт песен. В общем, на входе в знакомый кабинет меня уже изрядно потряхивало.

— Нервничаешь? И правильно делаешь — а то что за безобразие, столько народу на уши поставил, а сам ходит спокойный и довольный, аж смотреть противно!

Но сразу после этого выступления хозяин кабинета улыбнулся.

— Ладно, не бойся, повод, скорее, приятный. Мы вчерне закончили с делом одного известного тебе деятеля из хозчасти академии, и последствия тебя коснутся, так что решил предупредить заранее. Ну, и результатами поделиться — в части касающейся. Лишнего не скажу, сам понимать должен.

Мурлыкин открыл один из шкафов, в котором прятался артефактный чайник, наподобие того, что нам когда-то Пырейников сделал, только намного более аккуратный, и всё, что нужно для чаепития.

— Давай заодно чайком погреемся — и ты с дороги, и я тут уже два часа с лишком кручусь, то допросы, то бумаги… Так вот, Нутричиевский твой оказался немного не тем, за кого себя выдавал — это ты и сам понял. Я в этом почти уверился, когда протоколы допросов изучил. Он там под клятвой богами — то есть, в показаниях, которые заверял формулой «клянусь Нутрией» — в нескольких местах говорил вещи не то, что полностью противоположные, но не совмещающиеся воедино. Плюс очень уж вольно себя чувствовал в формулировках. Например, такое слово — «буквально». В обычной речи мы его используем в основном в значении «примерно, приблизительно», а вот в клятве оно означает именно до буквенную точность. Был случай, когда человек сказал, что отсутствовал «буквально минуту» и его клятва наказала за ложь, а потом расследование показало, что отсутствие составило пятьдесят шесть секунд.

Василий Васильевич закончил расставлять посуду и кивнул мне на вешалку в углу:

— Да сними ты уже пальто своё — повесь, вон. Так вот. Потому и не любят клятвы именем бога, что там работает строгая формальная логика, причём порой логика странная. А вот кладовщик ваш не стеснялся использовать всякие красивости, что уже зацепить должно было любого грамотного допросчика. Но главное, что наткнулся на два описания одного эпизода. Сперва он показал, что в момент включения тревоги был примерно в тридцати метрах от входа в здание, внутри его, конечно. И что услышав сирену «почти сразу побежал к выходу, только убрал журналы учёта в стол». На другом же допросе сказал, что «выбежал наружу буквально через две минуты». Я пытался себе представить, как можно бежать тридцать метров две минуты — и не смог. На то, чтобы убрать журналы надо от силы секунд пятнадцать — я к нашему завхозу ходил консультироваться. В общем, явное противоречие, клятва явно хотя бы одно из показаний должна была счесть ложью. После этого начал рассылать запросы, причём не по почте, а с толковыми подчинёнными.

Мурлыкин залил заварку кипятком.

— Короче, жил когда-то на Полтавщине такой Андрейка Пасюченко[1]. Почему он жил с одной только мамой в отрыве от многочисленной родни — тема отдельная. Мама в нём души не чаяла, считала самым умным и красивым, даже гением непризнанным и вообще идеалом, невзирая на объективную реальность. А сын маме верил больше, чем фактам, да. В итоге после гимназии, окрылённый амбициями, решил поступать не куда-то, а в одну из Императорских академий в столице. Его не остановили ни низкий бал в аттестате — это было списано на «козни врагов и завистников», а аттестат сделан новый, фальшивый. Ни недостаточный потенциал в магии — всего лишь двоечка с маленьким хвостиком при требовании в пять единиц. Второе он собирался решить при помощи допинга — есть запрещённые препараты, которые могут временно поднять потенциал, хотя скорее «видимый потенциал» на несколько единиц. Но у них куча побочных эффектов, в частности — быстро вызывают привыкание, а при частом употреблении выжигают дар. Но идиоты не переводятся, да.

Хозяин кабинета поднялся, чтобы «оженить» чай, в процессе чего продолжал рассказывать.

— В общем, его поймали на попытке обмана, плюс признаки подделки в аттестате — короче, изгнали «с позором», причём последнее в данном случае не фигура речи, а то самое «позорное клеймо», пусть и самого низкого уровня.

«Что за клеймо такое?» — заинтересовался дед.

«Поражение в правах. Нельзя получать классный чин, занимать должности в образовании и органах власти, жить в крупных городах и так далее».

«И на какой срок?»

«Бессрочно — пока сам не снимешь. Всё, не отвлекай, потом расскажу».

— Короче, при желании это клеймо снять можно было года за три службы, но для искупления вины — надо её сперва признать, а Андрейка себя никогда ни в чём виноватым не считал, видя везде «козни», «подставы» и прочее. В итоге он уехал в определённую ему для жительства провинцию, там устроился репортёром в местную газетку и взял себе «творческий псевдоним» — правильно, Ян Нутричиевский. Причём в редакции представлялся только так, на что всем было, по большей части, плевать. Через несколько лет стал штатным сотрудником редакции и получил редакционное удостоверение, после чего немедленно отправился «в отпуск». В дороге с помощью подельника имитировал кражу вещей с документами, оставшись с кошельком и тем самым удостоверением. После чего подал заявление на восстановление «украденных» документов, указав там имя из удостоверения. Местная полиция отнеслась к делу халатно, ограничились формальным запросом по месту работы — есть ли у вас в штате такой? Те отправили такую же формальную отписку, поленившись указать настоящее имя. В общем, план был дурацкий, с кучей дыр и ошибок, он просто не мог сработать — но, наложившись на лень и глупость исполнителей, всё же сработал.

«Так оно обычно и бывает» — подтвердил дед. — «Продуманные и толковые планы идут по одному месту из-за совершенно непредсказуемых случайностей и совпадений, а самые дурацкие по тем же причинам проходят. Причём их авторы даже не понимают всей степени своей дурости, и что выехали на голом везении».

— Уже с новыми документами он приехал в Могилёв и тут, похоже, решил нарушать все запреты подряд, по списку: поселился в губернском городе, потом ещё и недвижимость в нём приобрёл, устроился в образовательное учреждение, пусть и не на преподавательскую должность, сдал экзамен на классный чин, а потом ещё и выслужил следующий, тринадцатый, медаль за выслугу лет себе повесил. Всё это, хоть и тянуло уже на уголовщину, но меня в принципе не касалось: то дело Третьего отделения, поскольку эту крысу его бог покровительства не лишил, потому формально он лицо «благородное», но преступления его с магией не связаны. Я и сбросил дело смежникам, в расчёте на небольшую благодарность за сделанную за них работу. Они дело взяли охотно — к концу года показатели улучшить, чем плохо. Нарыли заодно кучу мелких махинаций этого деятеля и, вишенкой на торте, участие в этих махинациях Жабицкого. Причём ладно бы по-крупному крали, так ведь нет — от силы сто-сто пятьдесят рублей в месяц выходило, причём не каждому, а всего, и не каждый месяц. В среднем за тридцать-сорок рублей ежемесячного «приварка» этот придурок замазался.

Мурлыкин замолчал, разливая чай, а заодно и нагнетая интригу. Поскольку пока что это всё действительно не выглядело чем-то таким, ради чего меня требовалось срочно утаскивать для разговора.

— В общем, арестовывать его приехали рутинно, не ожидая ничего особенного. Разве что начальник нашего Управления счёл возможным лично вставить фитиля Жабицкому — и за то, что мундир замарал, и за то, из-за какой мелочи измазался. Потом наличие такого чина на месте хорошо сыграло, да… В общем, пока наши ехали в Буйничи, при обыске у Пасюка дома нашли — даже не в тайнике, просто в ящике стола, в мешочке замшевом — два крупных макра. Хотели было их без затей приплюсовать к хищениям, но среди отправленных туда чинов по счастью оказался один глазастый и памятный, опознал в них те самые, что были три с половиной года назад в академии подменены на муляжи в ходе теракта.

— Ух ты ж ёж…

— И не говори. В начале усомнились, проверили — точно они! Позвонили на мобилет Его Превосходительству (кстати, дай мне свой контакт, а то до смешного доходит, когда связаться надо) — и тут всё закрутилось по-настоящему! После первых же допросов, когда Пасюченко понял, сколько и чего мы о нём знаем и «поплыл» — и Пятое отделение подключилось, и Второе, и СИБ подтянулась на огонёк. В общем, если до ареста крысы всё шло ни шатко, ни валко, то вот после все забегали, как наскипидаренные.

— Подождите, Второе отделение⁈ Это же контрразведка⁈

— Вот-вот. Пасюченко заявил, что его вынудили пойти на подмену кристаллов. Некие джентльмены…

— Джентльмены? Не господа?

— Может, конечно, херры или мусью, работавшие под них, это сейчас другие люди выясняют. Так вот, они прошли по той же цепочке, что и я, и пришли к нему с угрозой раскрыть «истинное лицо». В качестве альтернативы за выполнение «небольшой просьбы» пообещали посодействовать в получении паспорта любой страны Британского Доминиона и разрешили оставить краденые макры себе в качестве оплаты.

— Подождите. Пообещали не паспорт даже, а «помощь в получении»? Извините, выдать бланк заявления с переводом — уже «помощь». И разрешили оставить себе улики, вместо того, чтобы выкупить их или оплатить уничтожение⁈ И он согласился⁈

— Ну, он упирает на «безвыходность ситуации», что откровенная чушь — но в целом да, согласился.

— И что, так и не понял, что его поимели за фантик от ириски⁈

— Фу, как грубо — сказали бы в «обществе», но в целом верно.

— Хорошо хоть ума хватило не продавать сразу, поскольку его на этой операции бы прихватили гарантированно.

— Юра, ты ему льстишь. Он просто решил, что продать сразу за фунты за границей будет проще, чем продавать за рубли, а потом менять одно на другое.

— Ой, дебиииил…

— Не то слово.

— А что с ротмистром Жабицким?

— Во-первых, уже штаб-ротмистр. Во-вторых, он сейчас активно и старательно доказывает нашим коллегам из Третьего отделения и СИБовцам, что является дураком.

— В смысле?

— Ну, что он ничего не знал, не понимал и участвовал в махинациях террориста Пасюченко исключительно по дурости и жадности, а не по злому умыслу. В общем, если докажет, что дурак — поедет служить на дурацкой должности, в лучшем случае, каторжан охранять на изнанке. И в отставку выйдет в лучшем же случае штаб-ротмистром. Если не докажет достаточную степень дурости — пойдёт по этапу, за всё по совокупности.

— Да уж, всё серьёзно.

— Даже не представляешь, насколько. Некоторые обстоятельства дела о теракте закрыты отдельными обязательствами о неразглашении. Но оно на контроле на самом высшем уровне.

— Это, конечно, внушает, но при чём тут я?

— Хороший вопрос. Из-за тех событий ваша академия была, по сути, в опале. Своего рода поражение в правах до выяснения. Академия не участвовала ни в Осеннем бале у губернатора, ни в Новогодних праздниках, ни в Бале выпускников, ни в празднованиях дней рождения членов Императорской семьи — короче, ни в каких общественных и праздничных мероприятиях. Персонал был ограничен в смене места службы, было приостановлено начисление выслуги лет и наградного стажа и прочее в том же духе, в том числе и в отношении ректора. Ещё год-два и учреждение могло вообще потерять статус Академии, превратившись в пусть Высшее, но училище.

— Ого! А я и не знал…

— Так вот, буквально вчера вечером пришло сообщение, что в связи с окончанием расследования и доказательством непричастности персонала все ограничения снимаются, выслуга будет начислена и так далее. Понятное дело, что академия стоит на ушах и празднует так, что стены трясутся. Граф Кайрин, ваш ректор, используя своё положение в обществе и личные связи, добился доступа к материалам дела — не всем, разумеется, а в части касающейся, изучил и назначил главными виновниками торжества некоего студента первого курса и одного глазастого унтера. Унтер уже получил на руки сумму, которая при желании позволит выйти в отставку и открыть своё дело. А вот у студента всё ещё впереди…

— Да что там моих заслуг⁈ Просто заметил, что крыса врёт, и всё! Остальное вы и Третье отделение раскрутили!

Мурлыкин тяжко вздохнул.

— Вот из-за этого я тебя и позвал. Из-за твоей зашкаливающей щепетильности и выходящей за все рамки скромности. Во-первых, граф Кайрин — как и большинство титулованных особ — человек самолюбивый и отчасти мнительный. Отказ от награды или её части может воспринять как личную обиду, если не оскорбление. Поэтому некоторую скромность проявить нужно, но именно некоторую, и вовремя остановиться. А во-вторых, пойми, дурья голова: награждать будет не за пойманную крысу, это на самом деле — мелочь, а за снятие опалы с академии, с него лично и, в какой-то степени — со всего рода, в который он входит. За такую услугу, как снятие опалы с рода, князья отдариваются титулами и имениями, причём окружающие ещё смотрят, не слишком ли низкий титул и не слишком ли малое владение.

Будущий тесть перевёл дух.

— Ещё раз, послушай, услышь и пойми. Наша работа — это наша работа, воспринимается как должное, тем более что мы, стараниями дурака Жабицкого три с лишним года топтались на месте. В их глазах именно ты стронул дело с мёртвой точки и предоставил нам главного подозреваемого в готовом для разработки виде. И, да — род графов Кайриных просто не имеет права, не может себе позволить, не наградить за снятие опалы как следует. Им это будет ударом по самолюбию и по репутации. Пусть даже сейчас речь идёт об опале для одного из рода — они обязаны вручить тебе достойную награду, а «достойная» в этом случае — это не банальные деньги, хоть и они тоже могут быть добавлены, причём речь не о сотнях рублей и не о паре тысяч, а что-то знаковое и статусное. И не смей даже пытаться отказываться! Скромность и вежливость — да, но принять с благодарностью — обязан. Ты меня понимаешь?

— Думаю, да.

[1] Пасюк — серая крыса.

Глава 11

Мы допили чай в молчании и задумчивости. Напоследок Мурлыкин заметил:

— Надеюсь, ты понимаешь, что проблем как минимум на этой сессии тебе ждать не приходится? Режим благоприятствования будет такой, как у сына ректора, а то и выше. Главное — не наглеть.

— Не буду, конечно.

— Самое смешное — что даже не сомневаюсь. Более того — уверен, что будешь смущаться и отнекиваться.

— Кстати, Василий Васильевич. Вы говорите, что расследование в целом закончено. А кто испортил основной кристалл?

— Ещё один идиот, только молодой и идейный, которого использовали «в тёмную». Огранщик «нулёвка», но близко к единице, которого отправили на изнанку в надежде, что сможет поднять потенциал. Вместо этого он страдал всякой фигнёй. Вроде как его подговорили «разыграть высокородных гусей» — мол, защита перезагрузится от запасных камней, но «эти», услышав сигнал тревоги, «успеют обгадиться». Так, по крайней мере, говорят его приятели. В общем, навыков испортить кристалл так, чтобы он треснул при сильном оттоке энергии ему хватило, а везения выжить после падения защиты — нет.

— Жаль.

— Конечно, жаль — хотелось бы допросить его, чтобы узнать, кто именно уговаривал и что обещал.

«А вот это уже признаки начала профдеформации».

Мы ещё какое-то время посидели, обсудили, как прошло празднование Нового года и здоровье родных. Наконец, я откланялся. К Пескарскому, по здравому размышлению, заходить не стал — толку будет ноль, а времени потеряю немало.

На входе на изнанку академии меня перехватил приплясывающий не то от нетерпения, не то от других эмоций служащий администрации.

— Рысюхин? Юрий Викентьевич?

— Да.

— Где вы ходите⁈ Вас ректор ждёт! Идём быстрее!

— Подождите, дайте хоть вещи занести и умыться с дороги!

— Вещи отдайте охране — они отнесут. Умыться… По дороге будет уборная, идёмте же скорее, Их Светлости ждут!

Я оглянулся на охранников — знакомых от силы треть. Вычистили ставленников Жабицкого? Я протянул ближайшему охраннику баул и ножны с клинком:

— Отнесите, пожалуйста, в общежитие номер один, коменданту Надежде Петровне.

Служивый, разумеется, даже не сделал попытки брать вещи, только покосился на начальника смены. И даже подгоняющие реплики представителя ректората его ничуть не впечатлили — пока старший не кивнул в знак подтверждения.

«Молодец, боец, так и надо. Нужно будет при случае отметить это дело».

— А саквояж?

— Там документы и деньги.

Короче говоря, через четверть часа я уже был доставлен в покои ректора. Правда, покоем там и не пахло, а пахло гулянкой, но высокородной: кроме ректора присутствовали все пятеро деканов, заведующие секретариатом и военной кафедрой. Все — титулованные: два графа, два виконта и четыре барона, как я выяснил из представления. Что характерно — из как минимум десятка дам и девиц, среди которых было по меньшей мере трое знакомых мне преподавателей, не представили никого.

Ректор был расслаблен и благодушен, в расстёгнутом сюртуке, без галстука и с бокалом шампанского в руке. Такой же бокал был предложен и мне. Я, из вежливости пригубив вино, тут же отставил бокал на столик и извинился за неподобающий внешний вид:

— Прошу прощения, Ваша Светлость, что я в дорожном костюме, да ещё и с саквояжем — меня к вам прямо с проходной доставили.

Граф Кайрин рассмеялся:

— Это они, конечно, погорячились, могли бы и дать время привести себя в порядок. — И тут же махнул рукой: — впрочем, это пустое! Виновнику торжества и не такое простительно! Вы же в курсе, что мы здесь празднуем, или ещё не знаете?

— Знаю, Ваша Светлость. Будущий тесть перехватил после поезда и растолковал в целом, хоть и без особых подробностей.

— Хм. Без чинов. А тесть будущий это кто?

— Мурлыкин, Висилий Васильевич, из Четвёртого отделения.

— А, знаю! Толковый следователь, и вообще приятный человек. И дело проработал, и с соседями поделился успехом. Понимает и службу, и дружбу — далеко пойти может. Стало быть, решили породниться с начальством? — Граф понимающе подмигнул.

— Ну, строго говоря, он мне не начальник, я вообще в Минской лаборатории числюсь, в Могилёве как прикомандированный. Да и когда с его дочкой знакомился, фамилию её не знал.

— Вот именно так всем и рассказывайте, да! — Ректор расхохотался. Похоже, не поверил.

Потом он провёл меня по комнатам, взаимно представив всем присутствующим и перезнакомив с ними. Все, разумеется, рассказали о том, как они рады знакомству, причём радость была искренней, хоть и вызвана иной причиной. В конце граф отвёл меня в альков для более серьёзного разговора.

— Юрий Викентьевич, вы же понимаете, что для меня сделали и чем я вам обязан?

— Справедливости ради, всю работу проделали жандармы…

— Ай, бросьте! Жандармы, при всём уважении к вашему будущему родственнику, три с лишним года сидели у меня на шее и только и моли, что тырить наволочки да пропивать учебные пособия.

Да уж, дурак Жабицкий сильно подпортил репутацию Корпуса, и восстанавливать её придётся годами.

— Даже когда вы ткнули носом в подозреваемого — и то, не все поняли, что делать. И потом — они сделали ровно то, что были обязаны, не более того, хоть и не менее. И с ними разбираться будет их начальство.

Граф сделал широкий жест рукой, словно бы стирая что-то с доски и тем самым закрывая тему жандармов.

— Если называть вещи своими именами, вы помогли снять опалу с моей академии и с меня лично. К счастью, всего рода она не касалась, хоть и бросала на него тень. И к сожалению, — тут он хохотнул, — поскольку теперь я лишь ограниченно могу воспользоваться ресурсами рода для того, чтобы вознаградить вас. И не спорьте — ваша скромность мне уже известна, однако сейчас она не уместна. Если бы я имел право и возможность награждать от имени рода — проблем бы не было, однако у меня лично свободных титулов, равно как и дающих право на их получение владений, в наличии нет. Однако я подумаю и в течение месяца максимум, а скорее даже к концу сессии, подберу несколько достойных вариантов на выбор.

— С благодарностью приму любое ваше решение, Николай Петрович. Не смею даже сомневаться в том, что оно будет полностью справедливо.

— Да, и ещё. Это ни в коем случае не может рассматриваться как часть награды, и даже как выражение благодарности — скорее, просто соблюдение элементарных приличий. С этого момента обучение в моей академии для вас полностью бесплатно, включая дополнительные занятия, факультативы, а также, разумеется, все связанные расходы. Брать деньги с того, кто спас твою репутацию — это даже не моветон, а самый настоящий гаф[1]. Ваша комната также закрепляется за вами на постоянной основе. Там должны были сделать некоторые перестановки, надеюсь, вам понравится.

Благодарить в данном случае, раз уж сам граф обозначил своё действие как «соблюдение элементарных приличий» было бы не только неуместно, но даже и оскорбительно. Однако оставить без ответа, просто приняв как должное — тоже недопустимо, по крайней мере с моей стороны. Будь я титулованным лицом — хватило бы лёгкого кивка, однако оговорка про перестановки давала возможность избежать щекотливой двусмысленности.

— Всецело полагаюсь на ваш вкус и глубоко благодарен за внимание.

— Ну, вкус там будет проявлять ваша комендант, госпожа Пробыкова. Если что не так — можете жаловаться.

— Что вы, Николай Петрович! Я знаю Надежду Петровну как на редкость отзывчивого человека с отличным чувством меры и сомневаюсь, что она может дать основания для жалоб на неё.

— Да⁈ – Удивление ректора было искренним. — Первый аз слышу такой отзыв о ней со стороны студента. Остальные жалуются на неё не переставая.

— Надежда Петровна славится строгостью в отношении дисциплины. Однако если не нарушать Устав академии, или хотя бы не делать этого явно и нагло, то и конфликтовать с ней не придётся.

Ректор ухмыльнулся.

— Пассаж насчёт «главное не наглеть и не попадаться» со стороны студента в разговоре с ректором уже можно было бы считать одновременно и явкой с повинной, и наглостью. Однако в данном случае спишу просто на искренность!

«Да уж, „внучок“, ляпнул ты знатно! Следи за языком — он хоть и улыбается, и приказал „без чинов“, однако разницы между вами, и сословной, и должностной, это никак не отменяет!»

Я в ответ только молча и покаянно склонил голову.

— Ладно, не буду вас больше задерживать. Вижу, вам тут не по себе, плюс устали с дороги. Плюс нужно готовиться к консультации и завтрашнему экзамену. Или, может, на радостях сразу засчитаем эту сессию как сданную?

— Что вы, господин ректор! Я поступил не ради диплома, а ради знаний. И проверка уровня их усвоений прежде всего в моих собственных интересах!

Эту фразу я выдавил из себя под диктовку деда. Идея закрыть всю сессию «автоматом» грела душу, но он смог убедить меня в пагубности такого решения.

— Даже так? Что ж, вы ещё раз приятно удивили меня, на этот раз — отношением к учёбе. Что ж, до скорой встречи, господин Рысюхин!

— До свидания, Ваша Светлость.

Кто-то другой мог бы сдуру и обидеться, что его выставляют с праздника, который вроде как в есть него организован. Но это надо быть полным идиотом. Не имеющему титула студенту гулять в компании не просто преподавателей, а титулованных руководителей ВУЗа⁈ Это вообще ни в какие ворота не лезущие наглость и попрание устоев.

Так что я с искренней благодарностью раскланялся и сбежал к себе в общежитие. Интересно, что там Петровна устроила, с подачи ректора?

Петровна встретила меня радушно, но при этом в её поведении проскальзывало что-то трудноуловимое, вроде как мимолётное недовольство или какая-то натянутость. Сам бы я, может, и не заметил, или заметил не сразу, а вот дед тут же обратил моё внимание:

«Не иначе как бабуля уже нажаловалась на „неблагодарную молодёжь“, которая „не уважает старших“ и Петровна на распутье — кому верить, ей или себе».

Дед же подсказал и выход из ситуации.

— Надежда Петровна, вижу, у вас появились какие-то сомнения в отношении меня. И, полагаю, знаю их источник. Давайте я вечером после консультации загляну к вам, расскажу всё, как оно с моей точки зрения выглядит, заодно и совета у вас спрошу, как у опытного и здравомыслящего человека — как дальше быть?

Видно было, что моя мысль о ней, как о советчике, женщине польстила, так что она охотно дала согласие на посиделки после семи вечера, а заодно и напряжённость ушла, будто не было.

Комната моя преобразилась. Во-первых, исчезли все намёки на возможность появления соседа: вторая кровать, второй стол со стулом, второй шкаф для вещей. Во-вторых, то, что осталось — преобразилось. Вместо узкой койки — довольно широкая, метра полтора как минимум, кровать. Письменный стол также в полтора раза больше и с двумя тумбами. Шкаф для вещей заметно раздался вширь, книжный вырос в высоту на одну полку, плюс появилась полочка на стене. На месте убранной мебели зародился гостевой уголок: овальный ковёр, на нём кофейный столик и пара низких кресел. Около двери, но не вплотную к ней — вешалка для верхней одежды и стойка, вероятно — для зонтов, в которой тем не менее вполне удачно разместился меч.

— Надежда Петровна, просто нет слов! Как вам удалось успеть всё продумать и обустроить за такое короткое время? И, главное, как всё продуманно, красиво и удобно!

— Ой, да ладно, что там думать-то! Типовой вариант для баронского номера, с некоторыми мелкими изменениями. Выбрать готовое решение из имеющихся и готовый набор мебели со склада, дел то.

Несмотря на возражения было видно, что похвала ей приятна.

— Не скажите! Во-первых, и из готового выбрать надо уметь, чтобы уместно было и хорошо встало именно в этой комнате. Во-вторых, на складе нужно иметь порядок, чтобы не оказалось, что числится мебель, а хранятся — дрова. И это не говоря об организации всего процесса, чтобы быстро, качественно и без порчи имущества в процессе. Тут нужны и умения, и навыки. И вкус, чтобы эти самые «готовы наборы» собрать.

— Ладно, ладно, льстец ты мой. Все вещи перенесли, как они лежали, так что в столе одна тумба пустая, и в шкафу тоже — где густо, где пусто. Сам разложишься потом. Справа от стола, в углу — это оружейный шкафчик. Можешь разместить там свою артиллерию, боеприпасы к ней и все принадлежности по уходу и за револьвером, и за клинком. Гитару, чтоб не сломали, я к себе унесла, вечером заберёшь. Вроде, всё сказала. Приводи себя в порядок с дороги и не опаздывай на консультацию.

Первый экзамен был по высшей математике. Дед, правда, ворчал, что до «настоящей вышки» нашему курсу как пешком до Урала, мол, десятый класс одиннадцатилетки. И тут же несколько непоследовательно призывал радоваться тому, что нас не грузят настоящей жутью типа операций с матрицами, особенно многомерными, или, не к ночи будь помянут, функционального анализа.

Профессор начал с поздравления нас с тем, что «ночь с тридцать первого на третье» прошла «без потерь среди личного состава». Потом посоветовал хорошенько выспаться перед экзаменом, рассказал о порядке его проведения. Большую часть того, что он говорил, нам уже доводили в семестре и во время зачётной недели, но нашлось поразительное количество уникумов, которые пропустили всё мимо ушей и сейчас задавали кучу однообразных вопросов, ответы на которые уже должны были знать сами. Наконец вопросы иссякли, и профессор дал последнюю вводную

— Есть студенты, уровень знаний и навыков которых я оценил в ходе семестра. Сейчас я зачитаю список, кто согласен с оценкой — может сразу подойти с зачётной книжкой. Если кто-то претендует на большее — жду завтра на экзамене.

Далее был зачитан список из десятка «удавов», четырёх «хорошистов» и одного «отличника». Среди «хорошистов» я с некоторым удивлением услышал и свою фамилию. Надо сказать, что почти все названные, кроме меня и ещё одной девушки из первой группы, радостно воспользовались возможностью. После простановки оценок профессор сверился с табелем и спросил:

— А госпожа Ласкина и господин Рысюхин, надо полагать, не согласны с моей оценкой претендуют на отличное знание предмета?

— Конечно! — это Ласкина. Ну, хоть не перебила, хотя всё равно — дура, так вот в лоб ляпнуть.

— Нет, просто не могу упустить шанс испытать себя, — это уже я успеваю вклиниться между репликой сокурсницы и реакцией профессора.

— Забавно. Ладно, завтра увидим, кто чего на самом деле стоит.

На этом консультация закончилась. Я ещё успел сходить в столовую не то на поздний полдник, не то на ранний ужин, а по сути — первый раз за день, когда удалось нормально поесть. Денег с меня, кстати сказать, не взяли, распоряжение ректора уже действует. Мелочь, а приятно. Причём поймал себя на мысли, что если в августе напряжённо высчитывал, во что мне обойдётся проживание и питание в академии и как я смогу себе это позволить, то сейчас освобождение от платежей действительно проходит по категории «приятная мелочь». На фоне этих размышлений не забыл зайти в кафе и купить тортик к чаю, причём по совету продавщицы, женщины примерно в возрасте коменданта и сходной комплекции, взял творожный, как «низкокалорийный».

Около получаса занял мой краткий пересказ бабушкиной активности за чаем с тортиком и пока, по глазам Петровны, она не понимала мою позицию и, похоже, списывала недовольство не то на подростковый бунт, не то на ещё что.

«Конечно, ты же главного не сказал. Про бабушкину фамилию».

«Точно, блин!»

— Понимаете, пока вроде бы её действия выглядят нормально, не считая странного выбора кандидатов, но есть пара нюансов, которые меняют всё. Во-первых, она не Рысюхина.

— В каком смысле?

— В прямом. Когда её отдавали замуж за деда, условием главы её рода было, что она не будет менять фамилию и Хранителя. То есть она, формально, член другого рода, с которым мы никак и никогда больше не роднились. При этом она действовала без моего ведома, как главы рода Рысюхиных, — я как бы невзначай продемонстрировал своё перстень с характерными признаками. — Понимаете, как это выглядит со стороны, с точки зрения межродовых отношений⁈

Судя по ошарашенному виду Петровны, которая всю жизнь «варится» в настоящем котле кипящих и бурящих сложносочинённых родовых связей и интересов — она понимала, и даже лучше, чем я.

— Да, это многое меняет…

— Вот именно. Я просто не могу, не имею права принять эти договорённости, даже если бы там были идеальные со всех точек зрения варианты. Вы согласны?

— Пожалуй, да. Нет, если там идеал, то можно обыграть, конечно.

— Можно, только там до идеала — как до Китайской границы на козе верхом. Первые кандидаты, ещё толком не познакомившись, уже начали дом осматривать по-хозяйски и делать намёки, что пока я учусь в Могилёве — неплохо бы «для удобства управления» переписать имущество в Смолевичском районе на их доченьку.

Надежда Петровна подавилась чаем. Да, каюсь, немного приукрасил картину, но только немного.

— И это второй нюанс, что все варианты — ни уму, ни сердцу. Ни роду, ни делу — абсолютно бесполезные с точки зрения усиления рода или укрепления его положения. Единственное достоинство — что у всех репутация «плодовитых», больше вообще ничего нет достойного упоминания.

— Это в твоей ситуации тоже немаловажно.

— Согласен, но не настолько, чтобы игнорировать всё остальное! А третий нюанс — я сам нашёл себе невесту, и она, по моим представлениям, близка к идеалу.

[1] Гаф, или гафф — от французского gaffe (оплошность, бестактность), первоначально употреблялось в женском роде, затем, потеряв вторую «ф» — в мужском. Означало абсолютно неприемлемый поступок, грубость, непростительную и оскорбительную выходку. Во флоте использовалось в значении «неуместно грубая и пошлая шутка».

Глава 12

— Даже так⁈ И когда только успел? Хотя, ты же постоянно в город и обратно мотаешься. И что, можешь мне рассказать про свой идеал?

— Конечно! Девушка из хорошей семьи — отец в неполные сорок пять имеет чин, примерно равный полковничьему и к сорока восьми имеет все шансы дослужиться до генерала просто по выслуге, с шестого класса перейти в пятый. Причём у него вот-вот очередное поощрение будет, которое может ещё ускорить процесс.

Петровна кивнула задумчиво, принимая аргумент. Семья и происхождение невесты — это очень важный аспект, бесспорно.

— Сама она — маг с потенциалом около трёх с половиной, мы с ней, если всё удачно сложится, в нашем роду будем самыми сильными за всю его историю. Причём тотемы у нас родственные, при переходе потери сил быть не должно. Можно значительно усилить род.

Снова задумчивый кивок. Сила рода и сила магии в роду вещь важная. Конечно, официально считается, что дар зависит в основном от воли бога — Хранителя рода, но люди давно заметили, что и наследственность играет свою роль. Да и пробудившиеся простолюдины, многие из которых вообще не посвящены никакому богу, даже в качестве слуг, не вписываются в эту концепцию без сильных натяжек.

— Учится она на композитора, заканчивает учёбу в следующем году. У нас уже есть опыт совместной работы над оркестровкой и аранжировкой песен. Уже за прошлый год чистый доход от продажи песен у меня сопоставим с доходами от семейного дела. Пусть я сейчас работаю над расширением производства фактически вдвое по объёму и как бы не строе по ассортименту, мы с ней вдвоём можем заработать достаточно, чтобы удержать род на плаву даже при самом неудачном раскладе. Да, я понимаю, что песню мало написать и записать — её надо ещё продать, но и над этим я работаю.

Опять молчаливое согласие от коменданта. Ещё один источник дохода — это тоже играет на укрепление рода, почти как получить прибыльный заводик в приданое.

— Далее, что касается «плодовитости», — я не удержался и кривая ухмылка ненадолго, но вылезла на лицо. — Она старшая из трёх сестёр, плюс есть старший брат. Мама её — из семьи с пятью детьми. То есть, с этим всё вроде как тоже нормально. Ну, и последнее, по порядку, но не по значимости. Она мне нравится. Очень сильно нравится — и внешне, и по характеру, и вообще есть чувство, что она моя, всегда ею была, но я этого просто не знал.

Надежда Петровна помолчала с минуту, а потом неожиданно спросила:

— А бабушка твоя это всё знает?

— Отчасти. Я ей сказал вкратце, уже после знакомства с её кандидатурами.

— А, собственно, почему⁈ Ты не думаешь, что узнав всё это — она вела бы себя иначе?

— Да просто не успел сказать! Я с родителями познакомился в тот день, когда уезжал на праздники, тогда же узнал, что по крайней мере категорического неприятия не вызываю. А окончательно убедился в том, что они не против меня — только сегодня, когда её отец меня не только «зятьком» обозвал, но и дал несколько полезных советов, которые уже пригодились. В отношении того, что тут у нас в академии происходит, чего мне в связи с этим ждать и как себя вести.

— Плохо. Очень плохо, что ты не сказал её ничего, пусть и по телефону после знакомства с родителями своей невесты.

— Да кто же знал, что она там всё настолько накрутила⁈ У нас ещё траур официальный до мая, по идее ни о каком официальном сватовстве до этого и речи идти не должно! Так, максимум — общие рассуждения на тему «как дети растут, скоро женить пора». Я и думал, что отметим Новый год и поговорим обстоятельно, что и как по весне делать будем. А она уже чуть ли не договора брачные подписала! Как будто ей горит что-то!

— Так, подожди, а откуда твой будущий тесть знает, что у нас здесь происходит⁈

— Так он, по сути, и руководил расследованием, вместо и в обход Жабы. Он жандармский полковник, мы с ним по службе познакомились.

— То есть, тебя с тестем ещё и служебные отношения связывают?

— Не напрямую — я числюсь сотрудником минской лаборатории, сюда прикомандирован. Плюс лаборатория — самостоятельное структурное подразделение, подчиняется начальнику Управления напрямую. Познакомились, когда он расследовал дело, где я потерпевшим проходил, потом я ему несколько раз экспертизы делал детальные, ну, и некоторые идеи подбрасывал.

— А вот это дополнительный плюс, кстати говоря. Общие, но не пересекающиеся, не мешающие друг другу, интересы с родителями невесты. Расскажи это всё своей бабушке, обязательно, с подробностями. Вот увидишь — это сильно изменит её отношение к тебе и поведение в целом.

— Приеду на каникулы — расскажу.

— Зачем тянуть? У вас же мобилеты есть — позвони, расскажи.

— Сейчас она злая, обиженная на весь мир и на меня в особенности. Она в принципе меня слушать не станет, даже если я ей скажу, что зимой холодно, а вода — мокрая. Кого другого — послушает, меня — нет. Поверьте, я её немножечко знаю. Остыть её надо. Хотя и страшно одну оставлять в таком состоянии — как бы она от злости из принципа ещё больше не наворотила. Очень, очень всё не вовремя, и сессия эта, и всё остальное.

В общем, хорошо посидели, душевно и продуктивно. И Петровна мне объяснила, с чего это бабуля так металась, будто укушенная, и что про другой род она даже не думала скорее всего. Ну, то что делала, не думая — это совсем не смягчающее вину обстоятельство, а как бы не наоборот, усугубляющее. Ладно, это в прошлом. Под конец вечера я даже спел под гитару — и «Надежду», и парочку «пиратских» песен, заодно удивившись тому, что песня о вреде пьянства стала любимой песней местных выпивох. Уже собираясь прощаться, я всё же не выдержал:

— Надежда Петровна, если не сочтёте вопрос слишком личным…

— Да-да?

— Отчество. У вас, у ректора, у нашего декана и ещё у двоих, у начальника охраны, у заведующего канцелярией — все Петровичи! Это специально так отбирали, или случайно совпало?

Комендант рассмеялась:

— Ой, ну тебя! Я уж думала и правда — что-то эдакое спросит. Конечно, случайно — кто ж так отбирать будет и зачем?

— Ну, мало ли… Может, ритуал какой…

— Иди уже, ритуалист малолетний! Иногда совпадения — это просто совпадения!

— И это радует…

Дед весь вечер и ночь провёл за «систематизацией знаний и составлением перекрёстных ссылок» по теме настоящей высшей математики и вашей урезанной версии'. Во внутреннем мире он с гордостью представил мне библиотечный каталожный шкафчик и рядом нечто, что я с помощью его памяти опознал как информационный терминал.

«Вводишь запрос — получаешь связанный с ним ответ. Считай, справочник по высшей математике в постоянном доступе. Супершпаргалка, не находимая и не отбираемая!»

«А это не мухлёж разве?»

«Тут три четверти — это то, что вы ещё не проходили или вообще проходить не будете. Я сам ошалел, когда понял, сколько всего забытого при помощи нового механизма памяти вспомнить могу».

На экзамене пришлось воспользоваться этим справочником, поскольку один из вопросов по моим представлениям вообще никак не соотносился с изученным в семестре. Или я полностью пропустил тему, или профессор обиделся на мой отказ от «автомата» и подкинул вопрос с подковыркой. Почитал дедовы справочники и нашёл красивое решение, буквально три преобразования, раскрыть, свернуть, сократить — и вот оно решение, красивое и правдоподобное. Пол странички всего-то и понадобилось!

Профессор, мельком просмотрев ответы на первые три вопроса вцепился в четвёртый:

— А вот это вот преобразование вы откуда взяли?

— Ну как же! — и осёкся. Чуть не ляпнул название из дедова мира, с фамилией тамошнего математика в заголовке! — это же довольно очевидно. Вот, смотрите…

Я взял лист бумаги и быстренько переписал туда доказательство соответствующей теоремы из того же источника.

— Вот, этот элемент представляем в виде переменной, для простоты записи, получаем… Далее преобразуем… И в конце очевидное преобразование, которое приводит к получению стандартной формулы… Сворачиваем многочлен, подставляем вместо переменной исходное выражение, раскрываем скобки и получаем результат. Если опустить стандартные и очевидные преобразования, то остаются вот этот, этот и этот переходы.

— Да уж. Если для вас это действительно очевидно, то остаётся только порадоваться и, возможно, позавидовать. Явных ошибок я не вижу. С вашего позволения, я возьму эти вычисления с собой для более тщательного изучения. Вызывает некоторые сомнения строгость доказательства. Если преобразование верно в общем виде — это одно дело, если же тут частный случай — другое, и совсем третье — если имеет место случайное совпадение. Зачётную книжку я тоже пока возьму с собой, но не волнуйтесь — верну не позже следующей вашей консультации.

«Деда, что делать⁈»

«А ничего. Это преобразование у нас ещё с середины девятнадцатого века известно, не думаю, что тут намного позже появилось. А вот к уровню компетенции профессора у меня возникли некоторые вопросы, да».

У Маши сессия была смещена относительно моей, за один из экзаменов им вообще засчитали новогодний концерт. Следующий она будет сдавать завтра, сегодня — консультация. Так что выйдя с изнанки чтобы ехать в лабораторию я тут же позвонил ей, рассказать о результатах. Вроде собирался только сказать свой первый экзамен и пожелать ей удачи, а в итоге не заметил, как проговорил целый час. Могли бы и дольше, но к Мурке зашла мама, узнать, как она готовится к экзамену, так что пришлось разговор экстренно прекращать.

В лаборатории меня ждала накопившаяся несмотря на праздники работа, а также приехавший на адрес учреждения, но на моё имя ящичек от Пробелякова. Знал бы об особом режиме, что установлен для меня в академии и что мой баул внесёт внутрь тот самый охранник, который должен был проверять его на недопустимые вложения — не стал бы усложнять, а уложил «боезапас» в баул между одеждой. Но что сделано, то сделано. Сегодня заберу с собой одну «Бруснику» и одну «Клюкву», а к концу сессии перевезу всё полученное.

С работой всё получилось как обычно — час на собственно экспертизу и запись результатов, час на обед с коллегами и пять часов на оформление отчётов. Поздравил Мефодьевну с наступившим Новым годом, вспомнив опять дедову идею о выпуске настоек в маленьких плоских бутылочках по двести — двести пятьдесят миллилитров. Пришлось одариваться историей про Сару и полярников[1]. Реакция была неожиданной. Светлана задумчиво пробормотала:

— Если это та Сара, про которую я думаю, то там и восемь поместится…

И ушла к себе в комнату с задумчивым видом. Вот это она всерьёз или надо мной издевается, а⁈

Разумеется, закончить с оформлением всех бумаг до конца рабочего дня не успели, а за сверхурочные никто никому платить не собирался, в том числе и Мефодьевне. Так что придётся ещё и завтра сюда ехать, проверять и подписывать чистовики. А проверять надо обязательно — в химии порой разные классы химических веществ либо родственные соли отличаются одной буквой в названии. И люди, которые не в теме, иногда воспринимают это различие как грамматическую ошибку и норовят «исправить» при переписывании. Уже трижды ловил на этом, причём если в двух случаях это было в пояснительной части и просто путало читателя, сбивая с толку, то ещё в одном — произошло искажение смысла заключения. Но нет худа без добра — пока буду возиться в лаборатории, Маша сдаст свой экзамен и можно будет сходить погулять вдвоём. Может, даже в театр сходим.

Вечером в своей комнате, убирая бутылки в оружейный шкаф — там и места свободного много, и запираю я его вполне официально, подумал: а ведь хорошо, что у меня не оставалось ничего запрещённого! Ведь во время замены мебели все мои вещи перекладывались с места на место под бдительным взглядом Надежды Петровны! Надеюсь, на каникулах никто по моим вещам ни с какой благой целью лазить не будет. Конечно, часть будет выпита при праздновании сессии, но ведь только часть. Надеюсь, что точно часть.

Маша сдала свой экзамен на «хорошо» и была этому искренне рада, тем более, что там было что-то не совсем профильное — как я понял из сбивчивых пояснений Мурки, касавшееся юридического сопровождения массовых мероприятий. Знать такое, конечно, нужно — но на уровне юриста всё равно не освоишь, а для общего представления о том, как надо и как нельзя — «хорошо» более чем достаточно, на мой взгляд. К сожалению, в связи с праздниками билетов в театр не было — точнее, не было свободных лож, партер же нас интересовал мало. Но и по городу Маша гулять не захотела, решительно потащив меня домой.

Там я получил новое доказательство, что семья Мурлыкиных меня приняла — появились мои домашние туфли. Вообще мода переобуваться при входе в дом была сравнительно новой и не везде ещё прижилась, причём по словам деда в его мире было примерно так же. Как правило, гости по дому ходили в уличной обуви, снимая только галоши, если они предусматривались обувью и погодой, да ещё дамы порой переобувались в принесенные с собой туфельки. А причина была простая — портянки. Если хозяин дома мог себе позволить снять это химическое оружие и бросить в стирку, после чего помыть ноги и обуть тапочки, то проворачивать всю эту малоэстетичную процедуру с гостями (а потом ещё наматывать всё обратно) — желающих не было. Да и носки нормальные, с резинкой, появились не так давно. Причём вошли в моду заметно раньше и быстрее, чем у деда. А до того они крепились при помощи зажимов и подтяжек, причём для того, чтобы поправить эту конструкцию порой приходилось снимать брюки — тоже не та операция, что можно проделать в прихожей в присутствии хозяйки дома, да. Вот так вот мода, точнее — прогресс в трикотажной промышленности, влияет ан этикет. Становится неприличным корябать хозяйский паркет сапогами, да-с.

Екатерина Сергеевна тут же развернула деятельность по подготовке обеда — «детей надо кормить», конечно. Василиса же встретила суровым изучающим взглядом и смотрела, не мигая, пока не получила купленную по дороге коробку с эклерами. Проверив начинку (никакого белкового крема) она, пару секунд поколебавшись, благосклонно кивнула и утащила добычу в своё логово — прятать от мамы, как я понял.

— Разбалуешь ты мне Ваську. И так уже наглеть начала! — Попеняла для порядка Маша. Почему «для порядка»? Так ведь присутствовала при покупке пирожных, и знала, для кого они, но не возражала.

— Это не наглость, это подростковый гормональный взрыв и вызванный им одноимённый бунт. Может быть, слегка затянувшийся, — последнюю фразу я добавил в лёгкой задумчивости — вроде бы у девочек пик это двенадцать-тринадцать лет, если дедова память не врёт? А тут все четырнадцать.

После обеда, который прошёл в сокращённом домашнем кругу — Мурлыкин был на службе, а Ирина ушла с подругами в гимназию, что-то они там готовили по просьбе учителей к началу четверти, Маша под понимающе-ехидным взглядом матери увела меня в свою комнату. Едва усадив меня на диван, она тут же устроилась у меня на коленках. Обняв свою будущую невесту, я прошептал ей на ушко:

— Машенька, милая моя. Как же я по тебе соскучился, родная моя!

— Точно родная? Не двоюродная?

– Безо всяких сомнений…

Дальше нам было не до разговоров. Нет, конечно, некоторую грань мы не переходили, и вообще старались держать себя, а не только друг друга, в руках, и помнить, что в любой момент может кто-то войти. Но даже и так время проходило просто замечательно. Замурчательно, я бы сказал. Но счастье было недолгим — не прошло и получаса, как в дверь постучали, и Машина мама позвала нас в гостиную. Мы с Мурочкой синхронно вздохнули и, приведя себя в порядок, двинулись на «светскую часть визита».

[1] — Скажите, Сара, ваша девичья фамилия Айсберг?

— Да, а шо?

— Так это с вас вчера сняли шестерых полярников?

Глава 13

В коридоре столкнулись с Василисой. Я привлёк её внимание тихим «пссст!» и потёр пальцем свою щёку — в том месте, где у неё виднелись остатки крема. Девочка всё поняла правильно, счистила улику пальцем и, пару секунд поколебавшись, слизнула эту крошку, после чего кивнула мне с намёком на благодарность. Причём вся пантомима прошла незаметно для Маши.

«Ох, Вася-Вася, мелочь же ещё совсем. Василиса Прекрасная из неё ещё не выросла, хотя и может, задатки есть, до Василисы Премудрой ещё дальше!»

«Дед, ты о чём сейчас?»

«У вас что, нет этих сказок⁈»

«Каких таких сказок?»

«Про Василису Прекрасную — она же „Царевна-лягушка“ и Василису Премудрую»

«Нет вроде. Я по крайней мере в детстве не слышал»

«Это дело надо исправлять! Вот сейчас и обкатаем, в крайнем случае, если это ты у нас такой необразованный — скажем, что сделали литературную обработку сюжета. Тем более, что сюжет в принципе один из типовых».

«Там точно не будет никаких иномировых реалий⁈»

«Конечно, нет — это же сказка! Хм, пожалуй, про Прекрасную лучше давать в пушкинском варианте Царевны-лягушки[1], а не в варианте с волшебной куколкой — там и сущностей лишних много, и мораль, если вдуматься, сомнительная».

Пока суть да дело, я «на быстрой перемотке» просмотрел сюжеты сказок — вроде бы ничего так. При этом неизбежно впал в некоторую задумчивость, что не преминула отметить одна егоза:

— Дядя Юра, а что это вы смотрите на меня так задумчиво?

— Спасибо, что не «дедушка». — Судя по вспыхнувшим глазюкам — зря я это сказал, но ладно. — Вот смотрю и думаю, ты у нас Василиса Прекрасная или же Василиса Премудрая?

— Я и такая, и такая, а что?

Дед быстренько рассказал мне анекдот про обезьяну[2], от чего я невольно заулыбался.

— А вот давай я расскажу про одну и про вторую, и мы посмотрим, на кого ты больше похожа?

В целом я сомневался в затее — всё же Василиса, как бы ни дурачилась, уже в большей степени девушка, чем девочка, сказки вроде бы переросла. Но дед оказался прав, и на фоне общего дефицита развлечений сказка, да ещё в талантливой литературной обработке — это я про неведомого мне Пушкина, если что — по дедову выражению «зашла». Причём слушала не только Василиса, но и её мама, и пришедшая где-то на этапе сотворения ковра Ирина. Маша же просто прижалась спиной к моему боку и, кажется, тихонько мурчала.

После сказки повисла недолгая тишина, нарушенная, разумеется, Василисой:

— Классно! Взмахнула рукавом — и костью в глаз!

Вот скажите мне, почему она именно этот проходной эпизод так выделила, а? Вот и мама девочек тоже смотрит на неё с большим подозрением:

— Василиса Васильевна! Я искренне надеюсь, что вы не станете делать ничего подобного у себя в школе!

— Мам, как ты могла подумать⁈ — И тут же перевела тему, повернувшись ко мне: — А кто такой Кощей Бессмертный?

— Ну, судя по описаниям в других сказках, кто-то наподобие архилича.

— Архи кого?

— Лич, как известно, это немёртвый некромант. Или, другими словами, некромант, то бишь маг смерти, который сам себя поднял из мёртвых. Архилич, соответственно, по отношению к нему — как архимаг к магу. В общем, как говорится, «чтобы стать личем, сначала нужно сыграть в ящик. И выиграть».

Со стороны Василисы раздался сдавленный всхрюк — она двумя лапками зажала рот, чтоб не рассмеяться в голос. Так ей понравился неожиданный поворот грубоватого, признаюсь, выражения про «ящик». А вот Екатерине Сергеевне это явно не понравилось — пришлось покаянно развести руками, мол, вырвалось. Правда, хозяйка дома тут же спохватилась:

— Ира, ты же голодная! Идём, я тебя кормить буду!

— Ой! — подскочила и младшая из Мурлыкиных. — Ко мне же скоро подружки придут, мне готовиться надо!

— Слёт юных Василис, по обмену премудростями?

— Скорее, юных сорок, по обмену сплетнями, — опровергла мою версию Ира.

— Пффф! Завидуй молча! — и убежала, не дав старшей сестре шанса на ответ. Правда, буквально через пять секунд вернулась, чтобы спросить:

— А про Василису Премудрую, когда расскажешь?

— В следующий раз, увы.

Балаган прекратила хозяйка.

— Ира! Ты одна не кормленная осталась, ради тебя одной обеденный стол накрывать не будем, поешь на кухне, ничего страшного. Иди, мой руки и поможешь мне. Василиса! У тебя от силы десять минут, чтобы попробовать превратить твоё жуткое логово во что-то, похожее на комнату приличной девушки. А вы вдвоём тут пока поскучайте, я скоро вернусь.

— Мы бы лучше в моей комнате поскучали, — мрачно пробормотала Маша, на что её мама мягко, но непреклонно возразила:

— Не стоит.

И в ответ на наш одновременный вздох только головой покачала, а вот Ира не сдержалась, захихикала. Когда все вышли, я взял Машу за руку.

— Машенька, солнышко. Сейчас у меня формально траур по отцу, так что я пока не могу официально просить твоей руки. Однако в конце мая — или лучше после сессии? Неважно! В начале лета, при первой возможности я пришлю сватов — всё, как положено.

— Мне же ещё год учиться будет!

«Отлично! Других возражений, стало быть, нет!»

— А мне вообще три! Во-первых, со свадьбой можно и не спешить, лучше подготовиться как следует, но этот год будешь уже официальной невестой. Во-вторых, этот год понадобится мне, чтобы отстроить усадьбу в имении, которую когда-то мощная изнаночная тварь разрушила. Как раз в конце весны, как грунт оттает и подсохнет, и начнём работы. Заодно и твои пожелания можно будет учесть сразу, ещё на этапе проектирования.

— А что за имение, и где оно?

— Ну, честно сказать, место там — не центр цивилизации. Однако не обязательно жить именно там, во всяком случае — постоянно. Можно поселиться в нашем доме в Смолевичах, или ещё где, это сами решим со временем.

— Конечно, решим…

Так мы и сидели, держась за руки и разговаривая ни о чём, пока не вернулась Машина мама, которая уселась напротив с рукоделием. Как-то одновременно осознав, что «сладкого» нам сегодня больше не обломится, мы с Машей стали прощаться, ухватив напоследок только торопливые объятья, когда она провожала меня на выход. Договорились, в какое время оба будем на лице мира, чтобы созвониться и договориться о следующей встрече, в зависимости от хода экзаменов и расстались. Ну, хоть подготовлюсь завтра к следующему экзамену — «Общая теория магии». Вот зачем это на экзамен вытащили? Магическая практика — зачёт, стихийная магия — зачёт (в моём случае — два зачёта, но не суть важно). О общая теормуть — экзамен! Зачем?

К началу консультации я уже изрядно нервничал. И дело было не в предстоящем мероприятии, а в том, что у меня до сих пор не было на руках зачётки и результата предыдущего экзамена! Наконец буквально за пять минут до начала консультации, когда уже и преподаватель занял своё место за столом, в аудиторию вошёл математик.

— Коллега, я, с вашего позволения, займу на пару минут одного из ваших студентов? — И, получив ленивый кивок, подошёл ко мне.

— Эх, господин Рысюхин, что же вы не поступили к нам год назад⁈

— То есть⁈ Но мне же тогда только семнадцать было, и гимназию не закончил ещё…

«Ага, и „тройки“ в потенциале не было».

— Да это я так, шутить пытаюсь. Это ваше «очевидное преобразование» было опубликовано в «Математическом вестнике» за июль месяц в качестве теоремы. И теперь она числится за немецким приоритетом, увы. Правда, у них доказательство вдвое длиннее, но зато указали пару моментов, которые вы упустили — видимо, снова из-за «очевидности» — но без них доказательство не является достаточно строгим и оставляет возможность для сомнений в универсальности. Тем не менее, ваши вычисления верны и оригинальны, так что законное и заслуженное «отлично» я поставил, держите.

Профессор вручил мне зачётную книжку.

— Кроме того, если вы не против, я бы хотел отослать в журнал ваш вариант доказательства, как более короткую альтернативу.

— Совсем не против. Более того, не против, если ваша фамилия в списке авторов будет стоять первой.

Это мне уже дед подсказал, что статью профессора со студентом-соавтором напечатают с вероятностью на пару порядков большей, чем статью студента, присланную тем же профессором.

Хоть мы и разговаривали тихо, но сидевшие ближе других студенты что-то, да расслышали, и по классу пошли шепотки. Ох, чувствую, к началу семестра будут гулять по академии слухи самого дикого вида, что не то я у немцев теорему украл, не то немцы у меня. Не исключено, что и судебное разбирательство сочинят, а то и дуэль.

Сама консультация не принесла ничего нового. Тот же рассказ о порядке проведения экзамена, те же самые дурацкие вопросы — причем, кажется, от тех же самых людей. И тоже список тех, кому предложено получить оценки заранее. Я снова отказался от предложенного «хорошо», опять сославшись на желание испытать себя. Короче говоря, если не считать визита математика — то никакой разницы с предыдущей консультацией, за исключением личности преподавателя.

На экзамене тоже не было бы ничего интересного, если бы не последний вопрос: «Влияние эгрегора на систему магии». В ответе я написал всего три слова: «Абсолютное, подавляющее, глобальное», но каждое — с новой строки. Дойдя до этой моей записи, профессор спросил:

— Можете пояснить свою мысль?

— Да, конечно! Если позволите — начну с примеров, а потом уже перейдём от частного к общему?

— Пожалуйста, как вам будет удобнее.

— Возьмём лёд. По всем параметрам — это кристалл. Гексагональная сингония, анизотропия, кристаллографические оси, перенос базиса, фиксированная температура плавления — абсолютно все свойства кристалла. Да что там говорить, даже само слово «кристаллос» означает лёд! И при этом магия кристаллов на лёд не действует вообще никак, в принципе. Потому что согласно эгрегору, лёд — это вода, и только вода, и подчиняется только магии воды. Невзирая на объективную реальность.

— Но ведь лёд — это и есть вода, её агрегатное состояние.

— Разумеется, с этим нельзя спорить. Но если бы не этот эгрегор, на лёд должны были действовать как минимум две школы — воды и кристаллов. Далее…

Дальше я выложил большинство дедовых стенаний на «неправильность» нашей магии, подводя всё к одному и тому же выводу. Я даже кальций в костях и железо в крови привёл как пример металлов, которые плевать хотели на магию металла, поскольку с точки зрения «коллективного бессознательного» кровь и кости относятся к другим школам.

— В общем, как можем видеть, магия как система подчиняется только и исключительно эгрегору, и плевать хотела, условно говоря, поскольку она не субъектна и желаний иметь не может, и на физическую реальность, и на логику, и на здравый смысл. Да, эгрегоры со временем меняются, так что возможно тысяч через десять-пятнадцать лет лёд начнёт подчиняться двум школам магии, но мы до этого момента точно не доживём.

— Ну, что сказать? Видно, что вы долго размышляли на эту тему, и даже экспериментировали, а не стали что-то выдумывать прямо на экзамене, как это частенько случается. Правда, мы увлеклись разговором и затянули экзамен, но на заслуженное «Отлично» это не повлияет. Кстати, если не секрет, эксперименты с костями на что были направлены?

— На попытки придумать боевое использование магии металла более эффективное, чем швырять всякую дрянь. Если быстро кристаллизовать содержащийся в костях металл, это сделает скелет чрезвычайно хрупким, что приведёт к многочисленным переломам просто под действием собственных мышц. Плюс кристаллизованный металл может приобрести любую форму и служить оружием для мага.

— Да уж… Уже жалею, что спросил. Жутковатое заклинание получилось бы. Про кровь и железо даже спрашивать не буду.

— Ой, ну там всё просто…

— Нет, нет, нет, не хочу слышать. Мне ломающихся под своим весом костей надолго хватит.

«Фу, неженка. Это мы ещё про термобарические боеприпасы ничего не сказали».

«Если на то пошло, то про них и я ничего, кроме названия, не знаю».

«Ну, тогда слушай».

«Не-не-не, не сейчас!»

Третий экзамен был профильный — химия. И тут обширные, хотя порой и весьма специфичные, наподобие умения сделать три варианта мощных фугасов из безобидного содержимого домашней кладовки, знания деда могли скорее повредить, чем помешать. Просто из-за вопиющей разницы в названиях величин, элементов и фамилий известных химиков. Даже отображение периодического закона было кардинально иным! Так что тут приходилось учить, учить честно, без мухлежа и дедовых подсказок. Разве что на практических занятиях он мне помогал серьёзно.

В общем, в отведённые на подготовку к химии дни я в Могилёв не ездил. Помурлыкали с Машенькой по мобилету немножко — правда, потом оказалось, что это было почти полтора часа. На консультации химик уже знал, что от меня ждать, потому сразу спросил:

— Вы, Рысюхин, опять себя испытывать будете? — И, получив утвердительный ответ, просто кивнул, сделав какую-то пометку в своих бумагах.

Неприятность на экзамене случилась там, где её меньше всего можно было ждать. Попался вопрос «Качественные реакции на соли основных кислот». Я с четырнадцати лет тренировал свою способность для распознания различных веществ и соединений, мне эти костыли в виде «если есть сульфиды, то выпадут хлопья» вообще никуда не упали. Нет, реакции я учил, но как некую абстракцию, соответственно и запоминались они через пень-колоду. Ну, и на экзамене я несколько «поплыл».

— Господин Рысюхин, вы хоть понимаете, как важно определить состав раствора, как в пищевой промышленности, так и в целом?

— Лучше, чем вы могли бы подумать. — Я со вздохом достал из кармана своё удостоверение. — Я уже больше полугода подрабатываю экспертом-криминалистом, занимаясь именно качественным и количественным анализом сложных смесей.

— Но как, если вы даже в основах путаетесь! Это безответственно!

— Ни в коем случае! Просто мне не нужны подобные костыли. Это, как бы, секрет рода, но я обладаю тренируемой способностью по распознанию веществ. Например, вот в этом стакане растворено один и девять грамма хлорида кальция. Но кроме того, вероятно, из-за того, что лаборант поленился вымыть стакан как следует, ещё присутствуют ноль пятнадцать грамма вещества от предыдущего задания. Помимо этого, использована водопроводная вода, вместо дистиллированной, так что тут ещё имеются в наличии… — я быстро набросал на листке таблицу веществ, содержащихся в растворе. — Вот, как-то так.

— Кхм… Это точно не какой-то розыгрыш? Так, а что скажете про этот раствор?

— Сульфат магния, два целых три десятых грамма. Вода из того же водопровода, но кипячёная, так что состав примесей немного другой, могу расписать детально.

— Ладно, верю и так. Впечатляет, но я же не могу поставить высокую оценку, если в знаниях есть пробел.

— Да где же пробел⁈ Знаю я эти реакции, просто не пользуюсь, потому приходится долго вспоминать.

— Незакреплённые и неустойчивые знания не сильно отличаются от их отсутствия.

— Но ведь отличаются же?

В общем, получил я ещё целых четыре дополнительных вопроса, но всё же выгрыз своё «отлично». У Маши завтра ожидался профильный экзамен, что-то там по теории композиции, как она уверяла — самый главный экзамен вообще, который, собственно, и покажет — получится ли из неё когда-то что-то, похожее на композитора. По этому поводу она нервничала так, что аж голос дрожал. Весь разговор, который она прервала буквально через четверть часа под предлогом того, что «завтра сдавать, а я ничего не знаю» был посвящён попыткам успокоить мою радость. В итоге я позвонил Мурлыкину и попросил его дать дочке какое-нибудь успокоительное, чтобы она хоть поспала перед экзаменом, а то ведь всю ночь страдать будет.

— Заботливый, значит? Ну-ну. Ладно, подлечим мы нашу старшенькую. Если мамины травки не помогут — папин коньяк в чае справится.

Я в этот день ещё успел смотаться в лабораторию и сделать накопившиеся анализы — иронию в связи с проблемами на экзамене можно было черпать ложкой. Даже отчёты полностью сделал — уже навострился настолько, что правки от Мефодьевны получались минимальными. Но всё же ещё оставались.

Мне тоже, как и Мурке, предстоял последний экзамен, только должен был состояться через три дня. Он также был профильным — «Основы биологии». Тут тоже надо было отдуваться во многом самому, просто от того, что в мире деда наука ушла сильно вперёд по сравнению с моим. Поэтому во многих местах, где у меня в учебниках или конспектах стояло «функции органеллы не выяснены» или «механизм взаимодействия пока неизвестен» или ещё что-то такое, у деда были целые массивы данных. Как он пояснял, остались от поверхностного интереса к учёбе сына в ветеринарной академии. Если это только результат «поверхностного любопытства», то какой же объём данных у специалистов⁈

Ну, и некоторые бытовавшие у нас теории дед злобно и ехидно высмеивал. Так что главное было не ляпнуть лишнего. И, разумеется, на этом экзамене я влип по полной…

[1] Очень распространённая ошибка, некоторые даже доказывают, что у них есть сборник Пушкина с этой сказкой. На самом деле все четыре имеющих широкое хождение варианта — три народных и один литературный — принадлежат перу великого собирателя народной культуры Афанасьева.

[2] Созвал Лев зверей и приказал:

— Умные налево, красивые — направо!

Все поделились, и только обезьяна бегает туда-сюда.

— Ты что, не поняла, что я сказал?

— Да всё я поняла. Просто хоть ты разорвись, ну вот хоть ты разорвись — и туда, и туда нужно!

Глава 14

И ведь говорил себе, что знания деда надо отложить в сторону и отвечать строго по конспекту и рекомендованной литературе, даже если там полная чушь написана. Но — не смог. Вот дёрнуло меня не просто упомянуть о химической энергии, как основе энергообмена и существования живой клетки, но ещё и доказательства приводить начать и примеры. Хорошо хоть, что ограничился глюкозой, не упоминая даже краем АТФ и её синтез на митохондриях, который у нас назывались «биобластомы» и считались просто запасами питательных веществ клетки — «глюкозно-жировыми депо». Наш биолог аж взвился.

— Не сметь! Не сметь нести при мне эту антинаучную чушь про «химическую энергию» клетки! Нет жизни без магии Жизни! Только поток великого поля Жизни дарит жизнь всему на свете! Тонкие эманации жизни растворяют и доставляют питание в клетках! Наша задача найти их и выделить из помех, а не выдумывать всякую ерунду про «химию жизни»!

— Но как же брожение в изолированных от поля магии…

— Мерзейшая мистификация, обман и идиотизм исполнителей! — профессор аж на визг сорвался. — Величайшие умы прошлого и их современные ученики категорически утверждают это!

Похоже, экзамен мне не сдать. Так что и терять уже нечего. Ну, пока он переводит дух…

— Величайшие умы прошлого были твёрдо уверены, что функция головного мозга — выработка носовой слизи. А после изучения кровообращения пришли к выводу, что он ещё и для охлаждения крови используется[1]. А мыслительные функции пихали кто в сердце, кто в печень…

— Вон отсюда! — не то прошипел, не то прорычал Тростинкин. — Случайные ошибки корифеев ни в коем случае не дают права всяким неучам и бездарностям даже ставить под сомнение Великое Учение, тем более лезть своими куцыми мозгами в познание таинств Жизни! Вон отсюда!

Преподаватель, очередной раз отмахнувшись от пытавшегося что-то сказать ему ассистента бросил мне «зачётку». Он в ярости даже ничего не смог или не захотел в неё записать. Поймав документ, я вышел из аудитории, оставив профессора дальше клеймить, обличать и бичевать.

И вот что теперь дальше делать⁈ «Неуда» в зачётке нет, значит, речь не о пересдаче, а о чём? Неявку поставят, или он потом всё же нарисует какую-нибудь гадость в ведомости? Допускается две пересдачи, вот только нашему Тростинкину я не сдам ни с двух, ни с двадцати двух попыток. Что же делать, как быть⁈ Ни одной толковой мысли в голове, ни у меня, ни у деда. Нет, он что-то там говорит про «комиссионную сдачу», но как её добиться? Вылететь из академии на первой же сессии, какой позор. Но что делать⁈

Не знаю, сколько простоял в прострации, гоняя мысли по кругу, но явно недолго, потому что после меня никто ещё из аудитории не вышел. Очередной цикл прервала девушка, судя по униформе — из административного персонала.

— Господин Рысюхин? Вас желает видеть ректор, позвольте вас проводить.

«Ну, вот и всё. Сейчас осталось только попрощаться с ним и с академией».

Я впал в полную депрессию, даже сам удивился такому своему состоянию, но так, вяло. И дед тоже ощущался где-то на уровне чирикания птиц — что-то такое слышится, но внимания не привлекает.

В кабинете ректора кроме него был ещё кто-то — внешне похожий на него, но несколько старше и с более грубыми чертами лица. Но поскольку мы пока не представлены, обращаться буду только к Кайрину:

— Здравствуйте, Ваша Светлость.

— Без чинов. Что-то вы какой-то очень уж вялый. Сессия вымотала? Кстати, как экзамены?

— Биологию завалил. Только что.

— В смысле? Как это «завалил»⁈ Я же… Таааак! А это ещё что за гадость⁈ — ректор сделал какое-то сложное движение кистью руки и словно сдёрнул с меня пыльное покрывало.

Сразу и жить захотелось, и дед стал слышен отчётливо — точнее, его мат, которым он сейчас разговаривал. А вот Николай Петрович, наоборот — из благодушного и расслабленного стал злым и напряжённым.

— Кто же это посмел⁈ Так, вы где сейчас были?

— На экзамене по основам биологии. Потом меня к вам привели.

— Слабость, апатия, тоска и равнодушие к жизни — когда появились?

— Незадолго до прихода вашей помощницы, в коридоре перед аудиторией.

Наверное, мне послышалось, что граф тихо зарычал.

— Что с экзаменом? Детально, но без лишних подробностей!

Глядя на ректора не то, что спорить с ним — просто быть недостаточно расторопным в выполнении приказов было страшно. Я коротко рассказал перипетии экзамена. На моменте впадения Тростинкина в бешенство, граф прервал меня.

— Значит, «великое поле Жизни», опять? Ну, всё, он допрыгался! Так, мне нужно отлучиться, дать некоторые распоряжения. Ах, да! — ректор спохватился. — Это мой старший брат, граф Кайрин Алексей Петрович. Это, соответственно, Рысюхин, Юрий Викентьевич. Побудьте пока вдвоём, я скоро вернусь.

Разъярённый ректор подошёл к двери, но обернулся и бросил мне:

— Зачётку!

Я протянул документ и тот выскочил из кабинета. До того, как дверь захлопнулась, я успел только расслышать:

— В какой аудитории экзамен у Тростинкина?

Маг универсал полного пятого уровня в ярости — внушает трепет, да.

— Ну надо же, «великое поле Жизни»! Эти сектанты ещё существуют? — раздалось за спиной.

Я обернулся к старшему Кайрину:

— Ваша Светлость.

— Брат же сказал — «без чинов». Он хоть и младший, но в этом кабинете — главный.

— Извините, Алексей Петрович, вы сказали — сектанты?

— Да, так называемое «Каирское учение», в последние пару сотен лет именуемое чаще «Каирская ересь». Тамошние друиды тысячи полторы лет назад придумали это своё «великое поле Жизни» и стали его искать. Имея целью не просто найти его, но взять под контроль и посредством этого захватить власть над миром. Тогдашние владыки собрались было вырезать их под корень, во избежание, но получили от богов уверение, что ничего у этих друидов не выйдет. С тех пор все основные постулаты их учения были не один десяток раз опровергнуты, в том числе и экспериментально, но сектантам хоть кол на голове теши. Все эксперименты, что опровергают их ересь, они объявляют либо фальшивками, либо «выполненными с грубыми ошибками», но сами ошибки не называют. Поразительно, но у этой чуши постоянно находятся новые сторонники — как правило, из числа не самых сильных «жизнюков», причём большинство — из тотема Тростника, как ни странно.

— Спасибо, очень познавательно. И как такой оказался преподавателем?

— Это мы потом у братишки спросим. Я, вообще-то, совсем не за этим приехал. Но об этом позже, когда брат вернётся. Без него, то есть — через его голову, решать данный вопрос будет не вежливо, пусть он и в курсе.

В общем, получилась очередная светская беседа, разве что с уклоном в учёбу и высшее образование в целом. Кайрин даже какие-то студенческие байки рассказывал, но выражение лица и глаз при этом оставались серьёзными и сосредоточенными. Наконец, вернулся ректор. Возбуждённый, злой — но уже не разъярённый. Входя в кабинет он бросил своему брату:

— Некоторые решили, что если их родственник стал казначеем попечительского совета, то мои распоряжения для них уже не обязательны к исполнению. Уволил нафиг, задним числом, с тридцать первого декабря. С оплатой за этот год по часовой ставке, хотя и не за что — просто чтоб по судам не таскали.

«Мощно придумано! Опалу-то сняли второго января. Получается, уволенный прошлым годом выслугу лет и прочие возвращённые блага не получит. Так сказать, мелочь — а приятно! Наш ректор тот ещё коварный тип!»

— Заведующему кафедрой, конечно, работы подвалит — проверить учебные материалы, с какого момента он начал свою ересь проповедовать, скорректировать программу на следующий семестр, пересмотреть экзамены… Но сам виноват, что не уследил и мне не доложил!

— Ты, брат, лучше мне скажи, как этот сектант вообще на посту преподавателя оказался?

Николай Петрович сморщился и раздражённо махнул рукой:

— Политика, мать её экономику. Пришлось взять, с испытательным сроком и при условии, что свои верования оставит при себе, преподавать же будет строго по утверждённой программе. Но он пригрелся, обжился, и начал наглеть. А уж проклятие на студенте, провоцирующее отток жизненных сил при каждой эмоции — это уж и вовсе чистой воды уголовщина, никакая родня вякнуть не посмеет.

Ректор потёр руками лицо и заявил:

— Так, всё, хватит об этом субъекте. Он и так отнял у нас слишком много сил и времени. Что ещё? Ваша зачётная книжка у заведующего кафедрой, он просмотрит вашу работу, Тростинкин её изрядно помял, и даже потоптал, но не уничтожил. Если вдруг, паче чаяния, возникнут какие-то вопросы — вам их зададут в приватном порядке. Так или иначе, к обеду, край — часам к трём пополудни всё должно окончательно решиться.

— Что ж, если с текущими делами закончили, я, с твоего, брат, разрешения, озвучу причину нашей встречи.

Сочтя жест ректора, который отошёл к столику с минеральной водой, за разрешение, гость продолжил:

— В благодарность за оказанную академии, моему брату, а также в какой-то степени и всему нашему роду мы предлагаем на выбор три варианта ответной любезности. Первый вариант, — граф взял прислонённый к стене тубус и достал из него карты и ещё какие-то бумаги. — Владения недалеко от Клайпеды, на берегу моря. Скажу честно — мы когда-то приобрели их, желая основать новую баронию, для получения титула одному нашему вассалу, но не вышло. Потом расскажу подробнее, если будет интересно. Площадь владения около сорока гектаров, тридцать девять с хвостиком, землемеры почему-то любят такие дробные числа. На территории расположена усадьба, или, как некоторые её называют на более северный лад «мыза», сосновая роща на берегу, около десяти гектаров, высажена для укрепления берега и дубрава чуть большей площади по дальнему от моря краю имения. Также, на правах долгосрочной аренды, размещаются рыбацкий посёлок на дюжину домов, их же порт с двумя деревянными причалами в сорок и восемьдесят метров и небольшой цех по переработке рыбы. Денег от аренды как раз хватает, с небольшим запасом, на оплату налогов и содержания усадьбы. Ах, да! Есть ещё чуть больше двухсот метров пляжа, от поселения он отделён дюной, половина его — узкая полоска песка между сосняком и морем. Честно признать, единственное, что даёт данное имение помимо некоторого престижа — это возможность бесплатного летнего отдыха на море с семьёй и дары леса, которые исправно консервирует жена смотрителя усадьбы.

Алексей Николаевич словно извиняясь развёл руками. Дед же, глядя на карту, в возбуждении чуть не подпрыгивал:

«Это же золотое дно! Правда, вложиться надо будет побольше, чем во владения под Талькой, но окупится даже быстрее! Но денег живых надо прилично, и времени…»

Оставив деда рассматривать карту и размышлять, я спросил: а два других варианта, они какие?

— Второй — это доля в собственности стекольного заводика здесь, недалеко, в местечке Шклов. Доля потому, что прежний хозяин отказался продавать весь завод, оставив себе блокирующий пакет в тридцать четыре процента.

«Тара! Дешёвая, по себестоимости, тара для заводика под Талькой, в том числе — уникальная, только для наших напитков. Отличный вариант!»

«Да, деда, я это тоже понимаю. И графы — не хуже нас с тобой».

«Думаю, всё же хуже. Понятия продвижения и узнаваемости бренда им вряд ли хорошо знакомы».

«Не льсти себе, деда! Ты тоже далеко не великий делец будущего».

— Ну, и третье предложение… Мы тут позволили себе навести справки о вашем роде — просто для того, чтобы лучше понимать, что вам больше пригодится. И, как нам кажется, вы собираетесь принять участи в «Программе освоения»?

«Пробеляков, зараза, слишком наследил, похоже!» – возмутился дед.

— Просто уполномоченный по Могилёвской и Минской губернии — наш дальний родственник. Или, скорее, родственник наших родственников, так будет правильнее. Так вот, в знак благодарности мы предлагаем построить и полностью оснастить требуемое по условиям второе предприятие на арендованных вами землях — разумеется, с полной передачей прав собственности на него вам.

— Очень интересный вариант, но, увы, со всем уважением и к прискорбию своему вынужден отказаться — государев чиновник он сегодня здесь, завтра — там, а на его месте уже совсем иной. И мне бы не хотелось, чтобы этот «иной» мог иметь хоть тень возможности заподозрить меня и мой род в хоть малейшем нарушении формальных правил. А участие другого рода, не связанного формальным союзом с претендентом, при желании можно рассматривать как нарушение. Так что, не сочтите за пренебрежение или неблагодарность, но третий вариант я просто не могу рассматривать для принятия.

Графы переглянулись, и младший признался:

— Да, с этой точки зрения мы ситуацию не рассматривали. Вы правы — не стоит дразнить бумажного тигра имперской бюрократии. А по оставшимся вариантам?

— Второй — это прямая явная польза «здесь и сейчас», тара для напитков по себестоимости плюс цена перевозки, без выгоды посредников и налогов на каждой перепродаже. Первый мог бы быть гораздо интереснее, но есть сложности. Однако, вы говорили, там возникли некие проблемы?

— Нет, проблем с владением как таковым никаких. Не удалось расширить участок в достаточной степени, чтобы он мог претендовать на статус майората. Сосед граф, у которого собирались прикупить недостающее, скоропостижно скончался, а его наследник тут же разделил прибалтийские владения на домены «числом побольше», продал их вместе с правами на титул частью вассалам рода, частью просто желающим и уехал с деньгами «к более тёплому морю», испоганив нам всю затею. У новообразованного барона во владении всего сто два гектара, тогда как требуется иметь «не менее ста». С другой стороны, если смотреть вдоль берега — узкий клин в собственности другого барона, ещё из прусских колонистов. Причём его майорат расположен совершенно в другом месте, но эти пятнадцать гектаров от моря до дороги, с руинами башни восемнадцатого века, которую он именует не иначе как «древним родовым замком», продавать отказывается категорически.

— Этот прусский барон, случаем, контрабандой не промышляет?

Графы снова переглянулись, и вновь ответил младший:

— Не исключено, но никаких доказательств, да даже и обоснованных подозрений, нет.

Слово опять взял старший, подойдя с указкой к карте.

— Здесь, за дубравой, кусок кабинетных земель, которые никому не нужны и могут быть выкуплены недорого. Но их тоже слишком мало, и вдобавок всё портит царский тракт, который их пересекает. Дорога, которую нельзя ни выкупить, ни перенести, ни перекрыть, плюс строительство в зоне отчуждения надо оговаривать отдельно. Получается около семи гектаров, точнее трудно сказать, между дубравой и дорогой и восемнадцать-двадцать за трактом. Вокруг этого куска казённых земель масса владений местных жителей, которые в большинстве своём скорее имитируют использование своей собственности, чтобы не конфисковали, как заброшенную. И, пожалуй, продали бы, но возни много, а толку мало — там сплошные неудобицы.

— А вы знаете, имея хотя бы пятьдесят-шестьдесят тысяч сверх суммы на выкуп земель, из этого всего можно было бы сделать такую конфетку…

— Да ладно⁈

— Эта карта, она нужна в неизменном виде?

— Нет, это копия, можно рисовать. — Правильно понял меня Кайрин старший, младший же подал карандаш. Надо же, какой искренний интерес!

— Понадобится выкупить казённые земли и ещё, в идеале, вот этот участок и, пожалуй, этот клочок, просто для удобства доступа вот сюда.

[1] Реальные воззрения земных учёных, от Аристотеля до Парацельса.

Глава 15

Графы подошли поближе.

— И зачем это, позвольте спросить?

— Да, что это будет, и что делать с дорогой?

— По дороге будут приезжать деньги, собственно, дорога тут самое ценное, почти как море и дубрава. Между дубравой и дорогой строим вот в таком контуре летнее кафе. Здесь — стоянка для транспорта проезжающих.

— Коновязь, в смысле?

— Поверьте, Алексей Николаевич, ещё лет пятнадцать-двадцать, и на путешествующих конно на расстояние свыше пятнадцати вёрст будут смотреть, как на экзотику или ретроградов. Конечно, если речь будет идти не о романтических прогулках с дамой. Но главная задача кафе будет не в обслуживании проезжих. Здание придётся строить в два этажа, с высоким первым, ну или как минимум с террасой на крыше. Здесь можно сделать летний бар и танцевальную площадку.

— И кто же там будет танцевать?

— Подождите, пожалуйста, сейчас дойду и до этого, по принципу от простого к сложному. Так, примерно здесь выход из кафе в сторону моря, здесь — спуск с террасы на общую площадку. От неё широкая дорожка напрямую к оборудованному пляжу, — я быстро набросал на побережье контуры необходимых сооружений. — И тропа в дубраву, а также далее в сосновую рощу и на берег, для лесных прогулок. Где-то подкопать, где-то подсыпать, где-то мостик положить — но, главное, чтобы это выглядело как тропа, а не тротуар в городском парке.

Графы смотрели заинтересованно, но всё ещё без понимания.

— По другую сторону от дороги ставим основное здание гостиницы. На первом этаже — большой холл, стойка регистрации, магазины сувениров и прочего. На втором — опять же терраса во всю ширину здания, от неё — мостик, или мостики над дорогой на второй этаж кафе. Мостики надо будет сделать достаточной ширины, чтобы отдыхающие могли гулять по ним, не создавая толчею.

На слове «гостиница» у собеседников появилось понимание.

— Здесь, справа от гостиницы, если смотреть по карте, торговый квартал: несколько магазинчиков и рынок, крытый и открытый, с рядами, на которые можно будет запустить и местных с сезонными дарами природы и сувенирами. Приняв участие в доходах, они меньше будут завидовать и строить козней. Да, кстати, мостики и расстояние от дороги до террасы и отдельно до её опор надо будет согласовать в соответствующем ведомстве, чтобы потом дурацких вопросов не было.

— Ну, это да, согласований надо будет много.

— Не сомневаюсь. Хотя бы на пользование недрами — придётся бурить несколько скважин для устойчивого доступа к пресной воде. Плюс канализация — надо будет куда-то отводить, ставить септик…

Старший граф сделал жест поднятым вверх указательным пальцем у виска, что-то вроде «а это надо учесть».

— Слева от гостиницы — ещё одна стоянка для транспорта и заведение для проезжих, где можно будет поесть, выпить чаю или чего покрепче, если дальше не ехать, снять номер для отдыха на втором этаже. Возможно — провести обслуживание и несложный ремонт транспорта, для чего вот здесь поставить конюшню и каретный сарай, совмещённый с гаражом.

— Зачем два кафе для проезжих?

— Одно. То, что снизу от шоссе будет работать в основном на кормление отдыхающих на пляже и гуляющих по лесу. Кстати, зимой там можно будет сделать прокат лыж с обувью или калошами, чтобы не портить креплениями обувь отдыхающих, и санок для детей.

— Хммм…

— Здесь вот, над торговым районом, сделать площадку для свободного размещения.

— Размещения чего⁈

— Отдыхающих. Была такая штука — дормез, почти что дом на колёсах.

— Почему «была»? И сейчас ещё встречаются.

— Ну вот. Выровнять площадку с удобным въездом, где можно будет ставить хоть такие «дома не колёсах», хоть шатры, хоть палатки. Выделить площадку для сбора мусора, подвести водопровод, обустроить места для приготовления пищи и подвозить, не бесплатно, дрова. Если дать рекламу — молодёжь на дешёвый отдых ломанётся, как лоси к солончаку. Они же и танцевальную площадку заполнят. Только надо следить, чтобы под видом отдыха тут всякие маргиналы и проповедники не собирались. Для этого неплохо бы между рынком и площадкой полицейский участок поставить, с несколькими камерами для особо буйных. Пусть они и будут пустовать — само наличие послужит хорошим успокоительным.

— Надо же, как всё продумано. Если бы не знал, что вы эту карту только сегодня впервые увидели…

— Откуда только в этой голове всё берётся?

— Да уж. Слова главы Управления про «очень умного мальчика» обретают новую глубину, да.

— Ваши Сиятельства, вы меня совсем засмущали.

— Ладно-ладно. А вот этот участок зачем?

— Люди. Во всём этом комплексе потребуется масса рабочих рук. Горничные и охранники, повара и уборщики, кухонные рабочие и медики, няньки и механики и ещё целая куча людей и профессий. Кто-то сможет ездить из ближайших сёл. Кто-то, возможно, поселится у рыбаков. Но это будет намного меньше, чем нужно для нормальной работы комплекса. Затея может рухнуть просто из-за того, что тут некому будет работать. Ведь вокруг не большой город, а довольно-таки глухая местность. Вот и думаю построить в этом закутке посёлок для персонала. Дома на четыре или восемь квартир с огородиками возле них, для одиноких можно и что-то вроде общежития, но не казармы — не надо экономить копейки там, где это может дать ущерб в сотни рублей. Условия простые: пока работаешь на компанию — живёшь в доме, оплачивая только текущие расходы: вода, топливо, где-то что-то подкрасить и подклеить и тому подобное. А уволился — на выход, с вещами. Такое служебное жильё позволит и людей привлечь, и лояльность их сильно повысит, особенно если семьи заведут или привезут с собой. А эти семьи — это опять же потенциальный источник работников, поскольку жить всем на одну зарплату — это грустно и не вкусно.

Вырвалась-таки дедова присказка! Судя по реакции графов — они её смысл поняли.

— А что это вы тут на пляже нарисовали?

— Ну, как же… Купальни, хоть морально устарело, но куда уж без этих домиков. Тут — лежаки, из досок или плетёные из лозы, для комфортного принятия солнечных и воздушных ванн. Здесь — летний душ с пресной водой, чтобы смыть с себя соль после купания в море или просто освежиться. Поскольку пользоваться им предполагается в купальных костюмах, то капитальное строение сооружать смысла нет, разве что шторки повесить для самых стыдливых. Здесь — вышка спасателей и причал для катера. Это — здание, в котором разместятся врач либо фельдшер и спасательная станция. Там же можно и туалеты оборудовать нормальные, с водяным затвором и умывальниками, чтобы отдыхающие не висели орлами над дырками в полу.

— Пресный душ? Интересное решение — вроде как простейшая идея, на поверхности лежит, а не встречал ни разу на пляжах! Врач? Спасатели⁈

— У врача основными задачами будут солнечные удары, солнечные же ожоги и судороги от долгого нахождения в воде. Ну, может ещё кто в подпитии придёт и ему плохо станет, или кто споткнётся и головой об сосну. А спасатели… Тут три функции. Первая — декоративная. Парни с атлетическими фигурами и девушки с фигурами же, в минимально допустимых приличиями купальных костюмах, крутящиеся около вышки будут сами по себе привлекать отдыхающих. Второе — это собственно спасение тех, кто решит утонуть или заплывёт далеко от берега, или плохо в воде станет. Поскольку тонуть могут и дамы — то для них девушки-спасатели, во избежание урона для чести, так сказать. Ну, и третья задача — поддержание общественного порядка. Для этого им, хотя бы некоторым, неплохо бы иметь какое-либо отношение к полиции.

— Я смотрю — и не перестаю удивляться. Вроде всё просто и очевидно. Но почему-то нигде и никем, насколько мне известно, в одном месте не собрано. Первая мысль: «зачем это надо», вторая — «почему бы и нет», а уже минут через пятнадцать смотришь и не понимаешь: как без этого вообще обойтись можно?

— Кстати, брат! Это же готовый проект для участия в той самой программе освоения.

— Ну что вы, от силы — черновик набросков проекта.

— Значит вы, господин Рысюхин, берёте этот вариант?

— Увы. Я это не потяну по ресурсам: ни по деньгам, ни по связям, ни по наличию грамотных подчинённых. Не говоря уж о том, что там нужно будет поселиться минимум года на три. Не знаю, сколько стоит земля, а выкупать нужно всю сразу, пока местные не увидели масштабы и не задрали цену в разы. Плюс ещё тысяч пятьдесят-шестьдесят на строительство…

— Я бы сказал, скорее сто десять — сто двадцать тысяч. — Оспорил мои выкладки Кайрин старший.

— Я беру по нижней границе, верхняя же ограничена только фантазией и амбициями. Тут на двести пятьдесят тысяч развернуться можно. Например, сделать отводок от дороги, спрятав его под террасу, чтобы гости выгружались и, наоборот, отъезжали из-под крыши, без помех со стороны погоды. Гостиницу можно построить и вот в этих границах, и в этих. И пять этажей, и двенадцать. Ну, и так далее, и тому подобное. Например, вот тут поставить банно-спортивный комплекс, с парилками, саунами, бассейнами, плавательным и купелями, массажными кабинетами и спортивными залами с тренажёрами и гимнастическими снарядами.

Я протяжно вздохнул. Стараниями деда этот комплекс стоял пред глазами, как живой. И это я ещё не все идеи изложил. Про задействование в проекте арендаторов и усадьбы, например. Или про строительство пивоварни, на которую можно было бы ещё и экскурсии водить. Да много про что ещё.

— Да уж, богатая фантазия требует большого кошелька.

— Хотел бы всё это сделать, но — не потяну, точно знаю, хотя и очень хочется. Но — не смогу, только испорчу идею. Так что выбираю, так сказать, синицу в руке в виде Шклова. Сколько там процентов завода, говорите?

— Шестьдесят шесть! Не можем же мы отдать только часть⁈

— Ну, я же не знал, сколько было покупателей…

— Так-то да, это мы не сказали.

Граф Алексей Кайрин подвёл итог разговора:

— Значит, мы начинаем оформление передачи документов на стекольный завод. Пакет подготовлен, осталось только уладить формальности. Кроме того, скорее всего будет ещё разговор про имение на Балтике. Я посоветуюсь с родственниками, но, возможно, мы возьмёмся за реализацию вашего проекта. Разумеется, оговорив ваше участие. Не смею больше задерживать, документы будут готовы к концу каникул.

Я понял намёк и раскланялся. Задержавшись в приёмной перевести дух, я успел услышать через неплотно закрытую дверь:

— Теперь сам видишь, что недаром этим парнем сам князь Медведев заинтересовался.

Ответа я уже не услышал, поскольку очень недовольный секретарь закрыл дверь и мрачно спросил меня:

— Вам что-то ещё угодно?

— Нет, спасибо, только дух переведу — и пойду к себе.

У себя в комнате я рухнул в кресло будто из меня скелет вытащили. Апатия отличалась от той, что испытывал после экзамена как день от ночи, но ни сил, ни желания не было ни на что. Даже мысль достать из оружейного шкафа что-нибудь покрепче прошла краем сознания, как и мысль сходить пообедать. Уж очень много всего пришлось на первую половину дня, настоящие, как дед выразился, эмоциональные качели.

Так и сидел, изображая медузу на пляже, не то десять минут, не то час, пока в дверь не постучали. Пришлось вытекать на пол и ползти ко входу. Там оказался какой-то незнакомый второкурсник из «агрономов», который принёс мне зачётку. Был он своей ролью посыльного недоволен, но мне ничего не высказал. В зачётке красовалось четвёртое «отлично».

«Вот знаешь, дед — эта оценка, в отличие от трёх других, не радует почему-то. Будто чужая, или ненастоящая».

«Не заморачивайся. Если учесть, сколько ты новейших для вашего мира идей осветить умудрился — тот, который вроде как старался „лишнего не ляпнуть“, так там не то, что на „отлично“, там на парочку диссертаций хватит».

«Не ври — не писал я ничего лишнего. Всё лишнее было устно сказано».

«Хех, помнишь, всё же. Ну, тогда считай один балл компенсацией за оскорбления и проклятие, уж на „хорошо“ у тебя точно было».

Я вздохнул, ещё раз заглянул в «зачётку» и сунул её в саквояж. На этом движении словно вернулись желания и воля, хоть усталость никуда не делась, но при этом идея сходить в столовку уже не казалась отвлечённой теорией, а была руководством к действию.

«Всё правильно — гештальт закрылся, подсознание синхронизировалось с сознанием».

«Даже не буду спрашивать, что ты имел в виду. Помню твою привычку объяснять одно непонятное слово с использованием трёх других таких же непонятных. И тем более не буду сам смотреть в твоей памяти!»

«Оно правильно. Немецкие философы — это натурально карательная литература. Особенно если в подлиннике, а у меня в закромах и на такое наткнуться можно, когда-то имел неосторожность полюбопытствовать».

«Ты так хорошо знаешь немецкий⁈»

«Когда-то знал, на уровне свободного общения и чтения не адаптированной литературы для удовольствия. Потом забыл по большей части, но с новой системой памяти можно попробовать восстановить».

А после столовой, точнее, после того, как я полчаса посидел на стуле в состоянии ленивой неги, вообще бодрость духа образовалась. На этой бодрости я и вышел на лицо, позвонить Мурочке, отчитаться о закрытии сессии. Узнав о результате, а лишнего я не рассказывал, ни к чему, Маша категорически заявила, что это нужно отпраздновать. Мол, мало того, что первая сессия, так ещё и на одни «отлично». И не успел я предложить место и время для празднования, как мобилет у неё отобрали, а я был категорически приглашён будущей тёщей в гости. Вздохнув, я пошёл обратно на изнанку — за цветами и приводить себя в соответствующий вид.

Надежда Петровна, выглядывая из своей выгородки, поинтересовалась результатом и услышав «все четыре на 'отлично» заявила, что «и не сомневалась даже».

— Праздновать будешь?

— Обязательно! Сейчас переоденусь — и к Машеньке в гости, тёща пригласила вот только что.

— Ну, такое празднование я одобряю! Не то, что остальные — сегодня всё общежитие будет массово и злостно нарушать целую кучу правил внутреннего распорядка.

Я только вздохнул украдкой: если бы не внезапное приглашение домой к Мурлыкиным, я мог бы после свидания с Машей успеть вернуться к празднованию. А так придётся только внести старосте группы свою долю, чтобы не считали, что «зазнался» и «оторвался от товарищей».

В гостях всё было чинно и благородно, хоть мы с Машей и урвали пару раз минут по пятнадцать на то, чтобы по обниматься, поцеловаться и пошептать на ушко всякие милые глупости. А так — обедали, нахваливая таланты хозяйки, пили чай с купленным мною по дороге тортиком и по чуть-чуть настойки, пели с Машей под гитару. Затем пришлось рассказывать сказку про Василису Премудрую, при этом я отказался от сюжетного хода с подменой царского сына — как-то от него нехорошо попахивало, хоть царь и условный и заведомо чужой, но всё же намёк на то, что царь может не сдержать был заведомо лишним. Потом пришёл Мурлыкин, с ним выпили ещё чуть-чуть, а потом меня отправили назад в общежитие. Не то, чтобы я рассчитывал на что-то иное, но…

Приехал я в Буйничи к девяти вечера даже с учётом заезда на вокзал, чтобы выкупить ранее заказанный билет на поезд до Минска. Общежитие гудело, как улей.

«Скорее, как трансформатор».

«Какой ещё трансформатор? Опять ты за своё?»

«Понижающий для рассудительности и повышающий для веселья!»

Я подумал, что трезвому гулять вместе со своими будет тяжко, а догонять их не хочется категорически. Потому принял горячий душ, чтобы согреться, и лёг спать. Причём к собственному удивлению «выключился» мгновенно и спал аж до восьми утра. Может быть, ко мне кто-то и стучал в дверь — вроде бы слышал что-то такое, или то мне снилось, но вставать, открывать и общаться не было ни сил, ни желания.

Глава 16

Хорошее в том, что забыл завести будильник — выспался. Плохое — чуть не опоздал на поезд. Хорошо хоть, баулы-чемоданы собирать и таскать не надо, схватил саквояж, меч изрядно надоевший, дверь запер — и побежал. Повезло, что около академии нашёлся свободный лихач с нормальным, не заезженным конём, что довёз меня до вокзала чуть быстрее, чем за полтора часа. Рассчитался с лихвой, как договаривались, и заскочил в вагон за три минуты до отправления поезда. Голодный, холодный, злой — но зато выспавшийся, ёлки. Нет, ну его, такие аттракционы!

Сосед по купе встретил меня коротким смешком:

— Ну вот, а я уж думал, что один ехать буду! Петрушкин, Евгений Геннадьевич, герба Петрушка — так, вроде, у вас тут говорят? К вашим услугам.

— Минской губернии шляхтич Рысюхин, Юрий Викентьевич, тотем Рысюха.

— Вот, точно, Оренбургской губернии дворянин — забыл добавить. Эх, велика Империя, и обычаи в ней самые разные, даже в части знакомства, не говоря уж о чём-то большем.

— Надо же, как вас далеко занесло! Если не секрет, что привело в наши края?

— Торговля, что ж ещё? Я представитель фирмы, которая занимается продажей автомобилей.

«Юрка, это судьба! Я давно говорю, что нужна машина, а лучше две — и вот тебе, можно сказать, с доставкой на дом!»

«Я не буду управлять повозкой!»

«Вот ведь дундук эгоистичный! Ты Пробелякова вспомни — ему мотаться по всему району или на коне со скоростью сорок пять вёрст в сутки — или на машине, которая то же расстояние за час проедет? Плюс ещё и груз с собой сможет взять. А из Шклова под Тальку бутылки возить? На волах? Или платить за перевозку? Так что даже не две, а три нужно».

«Третья куда⁈»

«Тебе, дурья башка. Самому не надоело по полтора-два часа тратить в одну сторону при каждой поездке в Могилёв и обратно⁈»

«Невместно дворянину управлять повозкой!»

«Вот же дерево-дубина! И он ещё на бабушку обижаться умудряется, хотя сам такой же упоротый, а то и хуже! Давай сперва машины посмотрим, а потом уже о водителе подумаем».

Рассуждения о множестве поездок Егора Фомича и о вывозе тары из Шклова показались здравыми и обоснованными. Если какой-нибудь небольшой грузовичок окажется не слишком дорогим…

— А у вас есть с собой каталоги или иные материалы?

— Конечно! Вот только…

«Машины краденые!»

«Тьфу на тебя, с твоими шуточками!»

— Что «только»?

— У меня автомобили, ориентированные на коммерческое использование, а не для спорта или на выезд.

— Ну так мне и надо для фамильного предприятия. У меня шесть объектов в двух губерниях, а скоро появится седьмой, в третьем районе. И оттуда постоянно нужно будет возить грузы.

— О, в таком случае мы удачно встретились!

В первом же альбоме, который я открыл, сразу же увидел британского производства автомобиль-ландо ценою в тридцать шесть тысяч рублей.

— Кхм… Это точно коммерческое авто⁈

— Ну, представительский класс — для солидных господ, руководителей солидного предприятия…

— А что-то менее пафосное, но более грузовое есть? И менее британское — мне дед запретил покупать что-либо из этой страны.

— Довольно странный запрет, честно говоря.

— Это вы просто не представляете, сколько он намучался с британской системой мер и стыковкой их деталей с любыми другими.

Евгений Геннадьевич почесал бровь.

— Ну, в таком случае, возможно, да… — и вручил мне картонную укладку с грузовичками всех размеров и фасонов.

Мне большинство характеристик ни о чём не говорили, а вот дед начал их изучать с большим интересом, периодически командуя то от листать обратно, то, наоборот, «это больше не смотреть». Были грузовички с открытыми кабинами, похожие на кареты без оглоблей, и с закрытыми. Кузова всех видов и форм, а также фургоны и какая-то платформа с рогами, в которой дед опознал лесовоз. Двигатели бензиновые, керосиновые и дизельные. Груз от трёхсот килограммов до трёх тонн. И цены от шести до восемнадцати тысяч. И вдруг дед чуть не закричал:

«Стоп! Что это⁈»

А «это» было небольшим грузовичком предельно простого вида: угловатая кабина, простой кузов, две с половиной тонны грузоподъёмность, но это вместе с экипажем. И?

«Во-первых, это электрический грузовик, работает на макрах. Для тебя, способного заряжать даже заблокированные кристаллы, это получается бесплатное топливо. Управляющим твоим придётся платить за зарядку на изнанке — например, в тех же училищах, или покупать у Пырейникова растительные. Во-вторых, грузовик заявлен как полностью российский, без импортных деталей — должно быть проще покупать запчасти. Хотя тебе, как магу металла, это не актуально — немного подкачаешься и сможешь сам восстанавливать любую деталь. Ну, а в третьих — смотри цену».

— Три с половиной тысячи⁈ Всего⁈ — у меня вырвалось вслух.

— Что? А, да — это с нового завода графа Кротовского. Причём и моторы, и стальной прокат — с его же заводов, потому и нет в цене доли перекупщиков.

«Это, видимо, тот самый граф, который, если верить газетам, летом фамильный особняк продал. Металлургический завод, электротехнический, автомобильный… Совсем обнищал граф, да. А ты делай выводы, внучок, о том, насколько можно верить журналистам».

— Всё равно как-то слишком дёшево.

«Не просто дёшево, а фантастика какая-то! Я постоянно сравниваю цены у вас и у меня там, пытаюсь вычислить, сколько наших рублей стоит один ваш. Только вот структура цен разная, поэтому плохо получается. В среднем по больнице выходит три-три с половиной наших, белорусских, рублей за один имперский, может — четыре. При этом еда стоит намного дешевле, по некоторым продуктам на один местный рубль можно купить столько, сколько на моих десять. Одежда — если своего производства, то один имперский рубль примерно как один советский».

«Какой ещё „советский“ рубль появился⁈»

«Не суть важно. Главное, что как только дело касается чего-то сколько-то технологически сложного, так сразу цены ваши взлетают в космос, вплоть до обратного соотношения, три-четыре ваших рубля за один наш. И тут, вдруг! У нас электромобили легковые, маленькие, стоят, по курсу, как минимум сто тридцать — сто пятьдесят тысяч. Коммерческие раза в два дороже. То есть, даже по „усреднённому“ курсу — от сорока до семидесяти пяти тысяч ваших рублей! С учётом „технологической наценки“ — от шестидесяти до ста! А тут — три с половиной! Так не бывает!!!»

«Но ведь есть?»

«Значит, есть подвох».

— И в чём подвох? Настолько дешевле ожидаемого? Вот, сравнимых характеристик грузовичок — двенадцать тысяч.

— То немецкий, с таможенными пошлинами. Дизельный мотор, трансмиссия, коробка передач — всё это сложная и дорогая механика. Ну, отделка ещё. А у Кротовского — два электромотора, которые он сам делает и ставит по себестоимости, по одному на ось, точнее, между полуосями. Никаких раздаток, никаких передач, ничего вообще: давишь педаль сильнее — идёт больше тока, выше мощность на оси! Ну, и «ничего лишнего»: рама, колёса на простейшей подвеске, руль, кабина из листового металла сваренная и такой же кузов. Кроме резины на колёсах — всё с заводов самого Кротовского!

— Хм, а где завод?

— У графа есть небольшой город южнее Оренбурга, насколько я знаю, именно там и собирает свои грузовики. Часть идёт в армию, часть — на продажу.

«Во, у него ещё и город свой. А то и не один — кто его знает, какие размеры у графства? При этом некоторые тут полагали, что бедному обнищавшему графу только стреляться осталось от такого позора, как продажа родового гнезда. У него таких „гнёзд“, в том числе и не нужных, небось, с десяток, не меньше».

— И сколько доставка? Не верю, что в три пятьсот входит.

— До Могилёва по железной дороге почти триста рублей.

— А до Минска?

— Надо смотреть стоимость перегрузки и не «воюют» ли между собой транспортные компании. Где-то триста двадцать — триста пятьдесят.

— А если два сразу, на одну платформу же поместятся? Если передние колёса одного поднять в кузов другого?

— Это надо с железнодорожниками переговорить. Может, четыреста или четыреста пятьдесят за два? Не знаю.

«Юрка, бери хотя бы два. Пока в таком виде, на летних каникулах, когда у тебя будет нормальный первый уровень или выше, мы из них сделаем что-то, похожее на настоящую машину».

Дед показал картинки того, во что он планировал превратить покупку. Очень необычно, и при этом удобно на вид.

Слово за слово, и в итоге к Осиповичам уже подписали договор о покупке двух электрических грузовиков Кротовского. Оплата доставки шла железнодорожникам, так что мой попутчик тут был не при делах. Отказавшись от идеи «обмыть сделку» я оставшееся время посвятил походу на обед в вагон-ресторан и репетиции разговора с бабушкой. Настроение себе изрядно подпортил, но зато отработал несколько вариантов.

Кстати говоря, при подписании бумаг вспомнил, что договор на новый тираж пластинок «после праздников» так и не подписали, профессор вообще ни разу не позвонил! С другой стороны — у него тоже сессия была, пусть он её не сдавал, а принимал, но это тоже не сахар. Однако всё равно неприятно — договаривались же. Позвонить, что ли? С другой стороны — никогда не пробовал делать это из поезда, да и попутчик этот слушать будет. Решено — потерплю до завтра.

Всё же ночные поезда мне нравятся больше. Пусть он идёт почти на час дольше, но этого не замечаешь: лёг спать на выезде из Минска, проснулся на въезде в Могилёв. А тут надо чем-то себя занять в течение семи часов.

«Зато хорошую сделку на машины заключил. Ночью бы вряд ли удалось».

«Ночью мы с профессором познакомились и песню сочиняли, если ты не забыл. То есть, деньги зарабатывали, а не тратили».

«Это не расходы, а вложения в производство. Как бы не пришлось потом ещё штук пять докупать и гараж под это дело строить».

«Сплюнь! Этой головной боли мне только не хватало!»

В Минске снова суета по переезду с вокзала на вокзал. Скорее бы уж построили короткую перемычку и свели все пассажирские поезда в одно место! Очень хорошая идея была в газетах. Но, видимо, ждать её реализации предстоит ещё немало, к сожалению. Ну, это для меня — к сожалению, лихачи, что возят опаздывающих пассажиров и за поездку в три четверти версты дерущие как за добрые три километра явно придерживаются прямо противоположного мнения.

Бабуля при встрече была тихая и задумчивая, всё опускала глаза долу. Или задумала что-то глобальное, или это готовность сдаться. Ну, после ужина наедине поговорим, тогда всё и выяснится.

После ужина в своём кабинете бабушка мялась и жалась, вроде как хотела что-то сказать, но не решалась. Наконец, похоже, нашла компромиссную тему:

— Ну, рассказывай, что ты там за чудо-невесту себе нашёл, чем она лучше местных?

— Узнала уже?

— Ну, не только в Смолевичах не один телефон имеется!

Это она явно мой намёк, что буду следить за ней, возвращает. Но в том, что они с Надеждой Петровной за время сессии созвонились, я и не сомневался. Возможно даже не один раз.

Я рассказал — примерно, как Петровне, только с большим количеством деталей и с именами, да ещё и на вопросы отвечал, на какие ответы знал. Вот зачем её знать, какая девичья фамилия у Машиной мамы⁈ В итоге нехотя, но признала, что моя кандидатура лучше, чем те, что на Новый год гостить приезжали.

— Вот только захочет ли она ехать к нам сюда из губернского города?

— Зависит от того, какой мы её приём устроим. В любом случае — её ещё полтора года учиться, свадьба только следующим летом будет.

— Постой, это она что, старше тебя выходит? На два года?

— И что с того? Это в начальной школе важно — кто только пришёл, а кто уж заканчивает. Для магов с уровнем выше «тройки» с их — то есть, нашей — продолжительностью жизни два года — это мелочь вообще незаметная.

— Да, первую жену ещё и по любви взять — это хорошо.

Мы с дедом аж поперхнулись воздухом:

— Что значит, «первую»⁈

— А то и значит, что когда в роду одна семья, да одна ветвь, да в той семье один наследник — то такой род постоянно по краю ходит! Сколько тебе по уложению жён можно? Вот именно столько и нужно!

— Скажи ещё, Буякову взять в дом.

Бабуля сморщилась так, будто раскусила лимон, в котором ещё и червяк сидел. Неужто разочаровалась в своём протеже⁈

— Не напоминай про них. Нет, ну надо же такое учудить, а! Совсем меня за дуру, из ума выжившую, считать надо!

— Ну-ка, ну-ка, что тут у вас было?

— Что было, то было! Нет, ну кто бы мог подумать, приличные же люди.

— Любой, кто общается не только с твоими клушами-приятельницами. Ладно, Пробеляковым ты брезгуешь — так хоть с тем же Пырейниковым поговорила бы. И узнала бы, какая у этого типа деловая репутация. Что он жадный и нетерпеливый, много раз допускал нарушения договоров, которых из жадности заключал больше, чем мог выполнить и потом пытался увиливать от выплаты неустойки. Что у него дела из-за этого идут всё хуже и хуже, а он обвиняет в этом всех вокруг, кроме себя. Что с ним никто старается не связываться — почему, как ты думаешь, я голубику на пробную партию настоек у Брусникина покупал? Вот только не говори, что вы опять вытащили сплетню про меня и его третью дочку!

Я посмотрел в забегавшие глаза бабушки.

— Да ладно! То есть, то, что есть два продавца — один проверенный и надёжный, второй жадный дурак, который постоянно норовит обмануть покупателя — это не в счёт, а чьи-то болезненные фантазии?.. Я с вас, дамы, дурею! Так что этот тип выкинул?

— Неважно. Но ноги его тут больше не будет!

Бабуля перевела дух и, похоже, решилась.

— Юра… Мне тут на днях брат мой звонил, он сейчас глава рода Морковкиных. Узнал же, что есть телефон, и номер — десять лет его не было ни видно, ни слышно… Ругался он, в общем. За то, что без его ведома стала приводить под его руку другой род.

Она всхлипнула.

— Но я же в самом деле! Я же по-родственному! Я даже не думала!!!

— А вот это зря. Думать надо, говорят, хорошая привычка, полезная!

Я всё ещё ворчал, но внутри ощущал, что происходит небывалое — бабуля фактически признаёт, что была не права! Пусть вслух этого прямо не говорит, видимо, физически не может из себя выдавить, но иначе это понять сложно. Я пересел из кресла на банкетку рядом с ней и обнял за плечи. Бабуля же уткнулась лицом в плечо и просто расплакалась. Тихо, без всхлипов и рыданий. Сидела, прислонившись ко мне, а любимая домашняя рубашка стремительно намокала. Но через несколько минут успокоилась, и мы ещё какое-то время сидели обнявшись.

Наконец, я сказал:

— Давай договоримся. Я ставлю тебя в известность обо всех изменениях в хозяйстве, планах и личной жизни, а ты не делаешь ничего за моей спиной. А начнём завтра — приедет Егор Фомич и обсудим всё, что случилось за конец прошлого и начало этого года, а обсуждать там есть что. Чтобы одно и то же несколько раз не повторять.

Оставив бабушку успокаиваться и приводить себя в порядок, я поднялся в свой кабинет. Просмотрел бумаги на наличие требующих экстренного внимания, нашёл черновик договора на поставку ягод Буяковым — совершенно неправдоподобный, как на мой взгляд. И главный управляющий был согласен, поскольку написал карандашом: «Только с одобрения главы рода». Я усмехнулся и порвал бумагу на восемь частей. Больше ничего интересного не нашёл, завтра сядем вдвоём с Егором Фомичём, которому быстрее вспомнить, о чём речь в каждой бумаге, чем мне разбираться, и быстро всё проработаем.

Утром ещё до завтрака успел перехватить Ядвигу так, чтобы бабушки рядом не было.

— Тётя Ядя, что тут Буяков такого выкинул, что даже бабушку проняло? Я ведь всё равно узнаю, просто вы ближе остальных, во всех смыслах.

— Да дочку свою привёз, с сундуками, вроде как «начать обживаться в её новом доме». Причём собрались сами определять, кто где жить будет. А потом ещё пани Зофье намёк сделал, что мог бы сделать проверку бухгалтерии «опытным человеком», потому как тут у нас, мол, «только старый да малый ковырялись».

«Да уж, дед — а мы, получается, Петровне почти и не соврали. Насчёт попыток собственность отобрать».

«Видел я много жадных дураков — но это хорошее пополнение для коллекции».

Глава 17

После завтрака в ожидании главного управляющего успели обменяться новостями, о которых Егор Фомич уже знал. Я рассказал про присуждённое в качестве виры имущество Конопельченко и, вкратце, о сложившихся в связи с ним планах, подробности обсуждать стоило с Пробеляковым, в зависимости от привезённых им сведений. В свою очередь бабушка рассказала, какие волны в нашем провинциальном болоте вызвали «серебряная» и «золотая» краски.

Наш сосед-полицейский, которому я сильно польстил, обозвав в новогодний вечер полицмейстером, с разрешения начальства покрасил ворота на въезде во двор полицейского участка — правда, только снаружи, насколько хватило. На серебряном фоне — золотой державный кречет. Второй сосед, тот, который пожарный — жутко завидует, хочет так же покрасить ворота пожарной части и то начинает обижаться на меня, то перестаёт.

Дед ржал, как ненормальный.

«Я же говорил — ворота военной части получились! Сейчас народ подтянется и создадут новый армейский стандарт. А первые „уставные“ ворота — у нас! Осталось только с родом войск определиться! Предлагаю — войска химической защиты!»

— Толокнянкин ещё, как на службу ходит, через день, всё тебя ждёт с секретами краски. В прошлый визит даже предложил взять на себя хлопоты по патентованию и оплатить их.

— Не, не получится ничего. Я уже думал об этом, расскажу вам обоим сразу.

В этот момент, как специально дождавшись, раздался стук в дверь.

— А вот и Лёня, явился, не запылился! — высказала уверенное предположение бабушка и, что характерно, не ошиблась.

После всех положенных ритуальных действий перешли к делу, но почти сразу мне пришлось разочаровать собеседника.

— Видите ли, Леонид Михайлович, идея использовать металлическую пыль в качестве красителя — она не то, что не нова, это даже больше, чем просто древность. Те же египтяне свои иероглифы порой покрывали золотой пылью, которую потом закрепляли сверху лаком. Да почти все древние цивилизации рано или поздно приходили к подобному решению — или тонкая плёнка, наподобие сусального золота, или металлическая пыль рано или поздно шли в дело. Так что запатентовать саму идею — безнадёжно, сродни тому, как броситься сейчас патентовать идею колеса.

— Колёса тоже патентуют.

— Да — конкретные конструкции, обладающие доказуемой новизной. В нашем случае аналогом может служить рецептура краски. Но с её вариативностью, обойти такой патент в разы проще, чем зарегистрировать. Чуть другой размер зерна, на пару процентов другой состав лака — и всё, это уже совсем другая краска. Приоритет в начале производства зафиксировать можно и нужно, хотя бы через газетные статьи, а вот патентовать — безнадёжное дело. Нет, вы, конечно, можете попробовать, но я бы не стал.

Толокнянкин тяжко вздохнул:

— Так я, стало быть, зря надеялся?

— Ну, почему же? Если в долю малую возьмёте — я вам расскажу тонкости, до которых, конечно, и сами дойдёте, но далеко не сразу. А так — пока конкуренты будут тыкаться в потёмках вы будете наращивать объёмы.

После недолгого, но горячего торга, в котором с удовольствием приняла участие бабуля, пришли к соглашению, которое включало в себя пункт, что на каждой банке ли, бочке ли или пакете сухой смеси будет красоваться не слишком большое, но хорошо заметное клеймо в виде отпечатка рысьей лапы с подписью понизу «Рысюхин». При этом никто не запрещает поставить рядом такое же клеймо и с фамилией Толокнянкина. Дальше перешли к деталям, причём почти сразу решили, что лучше сразу же и показывать.

— Для «серебряной» краски нужен порошок алюминия или цинка. Такая краска, особенно алюминиевая, заодно и хорошую защиту от коррозии для стальных деталей обеспечивает. Размер зерна — пять сотых миллиметра, или пятьдесят микрон. Если зерно будет семь сотых и больше — краска будет выглядеть зернистой, шершавой, как лак ни полируй. Но, может быть, кому-то именно такой вариант и понравится. Я бы выставил в лавке несколько одинаковых изделий, покрашенных разной краской, чтобы покупатель мог выбирать.

Идею альбома с цветами и их кодами, как это было распространено в мире деда, я решил придержать — такое как раз и запатентовать можно было, если никто не обогнал.

— Если зерно будет мельче, от тридцати до сорока пяти микрон — то такой порошок придётся разводить в два приёма: сперва сделать пасту с соотношением метала и лака один к трём или даже к двум, тщательно вымесить, чтобы не оставалось пузырей с сушим порошком внутри, а уж потом перед применением развести до покрасочных кондиций.

Я рассказывал, сосед записывал, бабушка скучала. В процессе рассказа я сделал несколько плошек с пудрой разного размера зерна и из разных металлов — алюминия, латуни и бронзы. Потом мы замешали из них краску и на пробу покрасили несколько вещей, что попались под руку — деревянных, металлических и даже глиняный горшок. Заодно показал, как с этой краской может управляться маг металла, даже безо всяких кисточек. Деда при этом «опять что-то царапнуло», но он снова не смог сформулировать мысль.

Отправив загруженного информацией и порошками Толокнянкина восвояси, мы с бабушкой решили было погреться чаем, но как раз к моменту закипания чайника приехал и Пробеляков. Прежде чем бабушка успела выпустить на волю свой снобизм и устроить пляски с соблюдением всех сословных ограничений, я попросил Ядвигу помочь перенести чайные принадлежности в мой кабинет. А это, надо понимать — комната особая. Там я могу угостить кого угодно и чем угодно. Император у себя в кабинете может, при желании, в компании с мещанином чаи гонять без малейшего для себя урона. Слишком у нас ещё работы много, чтобы тратить время на всякие китайские церемонии.

Там, наверху я начал рассказ первым, пока Егор Фомич отогревался. Тем более, что мои новости были короче в изложении.

— Мне довелось оказать некие услуги ректору моей академии, графу Кайрину, а также в какой-то степени и его роду в целом. Итогом, помимо полностью бесплатного с Нового года обучения, станет передача нам во владение доли собственности графского рода в одном из стекольных заводов под Шкловом. Подробности смогу довести после каникул, когда мне передадут документы. Пока скажу только, что нам переходят шестьдесят шесть процентов предприятия, остальные тридцать четыре остаются у того, кто этот завод построил и теперь им управляет.

Бабушка охнула, прикрыв рот руками, Пробеляков же лишь кивнул, принимая информацию к сведению.

— Все понимаете, что это означает не только дешёвые, на уровне себестоимости, бутылки для наших напитков, но и возможность делать особую тару, которой нет больше ни у кого, и по которой наша продукция будет узнаваема с первого взгляда.

Егор Фомич не выдержал, с моего разрешения вынул из шкафа карты Могилёвской и Минской губерний и начал что-то вымерять по ним.

— Для перевозок между заводами и для деловых поездок нашего старшего управляющего я заключил договор на поставку нам двух грузовиков выделки графа Кротовского. Они собраны на электромоторах, питаются макрами, что выходит как бы не втрое дешевле дизельного топлива, даже без учёта того, что я могу заряжать накопители бесплатно. Каждый грузовик, поднимающий до двух или даже двух с половиной тонн обошёлся в три с половиной тысячи рублей, не считая доставки. Когда прибудут — один берите себе, вместо упряжки, будете в несколько раз меньше тратить времени на поездки и сможете брать попутные грузы. Второй — приспособите на перевозки между заводами или на доставку продукции покупателям.

Тем временем Пробеляков задумчиво произнёс:

— Странное дело. Завод в Могилёвской губернии, но до Курганов по дорогам через Березино и Червень где-то сто девяносто вёрст или чуть меньше, через Рованичскую слободу ещё чуть ближе, но дороги хуже. А вот до Тальки — больше двухсот, где-то двести пять. До Осипович ещё дальше, разве что если попробовать через Могилёв и по короткой дороге на Бобруйск…

— Ни в коем случае! Та короткая дорога предназначена для того, чтобы заманивать не неё врагов. Там они будут ломать ноги, колёса, технику и выходить из лесу голодными, оборванными и измученными. Я там ехал в мае, я знаю!

Немного посмеялись, после чего я закончил свою часть новостей:

— Грузовики пока используйте как есть, летом приеду на каникулы с полным первым уровнем и попробую переделать кабины и кузова во что-то более удобное. По пластинкам новый договор пока не подписали, сегодня или завтра буду звонить профессору — возможно, всё дело в сессии.

Дальше Пробеляков рассказал про свои переговоры насчёт аренды и показал на карте участок.

— Дорога, которую построим по указанию инспектора, будет считаться казённой, потому её никто не перегородит и не отрежет, так что нужды в аренде места для подъездных путей нет. Официальная стоимость аренды сроком в двадцать пять лет — двенадцать тысяч в год, но в первый год надо занести пятнадцать. Зато проблема проверяющих снимается легко и просто — оказывается, есть лазейка, про которую говорят не всем и не сразу. В документах на аренду в разделе «цель аренды» пишется «Участие в программе освоения» и так далее, с номерами указов, и затем в трёхдневный срок надо заверить это в канцелярии инспектора, подтвердив участие. Понятное дело, что за просто так за этот срок стать участником программы и получить подтверждающую печать не получится.

— У меня есть возможность найти выход на инспектора, так что, думаю, проблем не будет.

Оба, и Пробеляков, и бабушка, посмотрели на меня со смесью удивления и уважения.

— Что смотрите? Я про визит Егора Фомича к инспектору ещё в Могилёве узнал, пусть и без подробностей. От желающего поучаствовать в нашем проекте.

— Вот же! Я даже сам толком ничего не спросил! Откуда⁈

— Слухи дело такое, специфичное, но быстрое. Ладно, об этом потом. Что по условиям узнали?

— Потребуют две дороги — и на Тальку, и на старый тракт с Осипович на Слуцк, то есть — к Мезовичам. Плюс губерния считается «со средней плотностью населения», так что в деревне должно быть не двадцать пять — тридцать домов, а сорок. Причём в зачёт идут только постоянно проживающие семьи, одинокие мужчины, сезонные работники или работающие посменно и живущие в казармах — не в счёт. Два работающих предприятия, не считая необходимого для жизни, то есть лавок, колодцев, домашних хозяйств. Да, ещё: если будет пятьдесят и больше домов — нужна будет начальная школа, больше сорока — фельдшер или доктор.

— Да где такое видано, чтобы в каждой деревне по фельдшеру сидело и по школе стояло!

— Согласен. Но, как было сказано: «проекты развития призваны явить пример того, каким должны стать земли Империи, дать образец для подражания», конец цитаты.

— То есть, общий уровень расходов получается выше, чем мы с вами насчитали перед Новым годом. Вместо одной дороги шесть с половиной — семь километров нужно строить две, семь и одиннадцать с хвостиком, если по кратчайшему маршруту. И деревня нужна в полтора-два раза больше, чем рассчитывали, как бы не пришлось ещё землю брать, если посчитают, что недостаточно угодий для такого количества семей.

— Так что, отменяем⁈

— Не вариант. Но развивать и тот участок, и имение отстраивать разом будет сложно и дорого.

— Ну, значит, опять экономить будем, нам не привыкать. Меньше дорогих покупок делать…

— Экономия полезно, но сама по себе денег не даёт. Придётся думать, как увеличить доход. Новая продукция на новом заводе нам в этом поможет. Деньги на ремонт должны дать пластинки. На первый год аренды деньги есть. По имению: территорию расчистили, тем самым получили отсрочку. На строительство у нас ещё есть несколько лет, так что строить можно постепенно, исходя из имеющихся сумм. Главное, в этом году сделать проект и не затягивать, чтобы можно было быстро закончить, перебросив деньги с других проектов, если подожмёт. Но лучше бы отработать спокойно по плану, года за два, не больше.

Сидели почти до обеда, обговаривая детали и тонкости, выстраивая планы. Кроме того, мы с Пробеляковым час до обеда и полтора после работали с документами. Разобрали не всё, но большую часть, после чего я отпустил управляющего с таким расчётом, чтобы он успел домой засветло.

«Полтора часа на дорогу! Да тут минут пятнадцать-двадцать, если на машине!»

«Дед, вот что ты агитируешь? Купил я уже машину, купил, даже две!»

«Во-первых, это макет черновика эскиза машины пока что. Во-вторых, купил ты их Пробелякову, а нужно ещё и себе. Но это потом, когда на переделке этих руку набьём».

«Я повозкой управлять не буду!»

«Угу, управляющие и наёмные работники будут доезжать до места за пятнадцать минут, а потом полтора часа ждать, пока хозяин изволит дурью маяться и анекдоты про него рассказывать!»

«Ерунду сочиняешь какую-то. В такой ситуации я просто поеду с одним из подчинённых, а не это вот всё».

«Дяденьки-дяденьки, подвезите мальчонку-обалдуя!»

«Рррррр!!!»

Звонить Лебединскому желания уже не было никакого, и я отложил это дело до завтра. Разбирать бумаги тоже устал. В конце концов, у меня законные каникулы, а не вторая сессия, и не каторжные работы! Я капнул немного оставшейся с утра «серебряной» краски на кусочек фанерки и гонял её по поверхности, формируя разные узоры.

«Стоп! Вот оно! Поймал мысль!»

«Ты уверен, что это не блоха?»

«Не пори чушь! И не отвлекай! Ты сейчас с краской что делаешь?»

«Рисую, не видишь, что ли?»

«Нет! Не рисуешь, и даже не управляешь металлом! Ты не продумываешь ни толщину и наклон линии, ни сколько миллиграммов куда перетащить!»

«И что же я тогда делаю?»

«Ты просто формируешь образы! Что у тебя в голове — то и проявляется на доске!»

«И какая разница?»

«Принципиальная! Помнишь, мы летом планировали новые образцы этикеток делать и вообще образ Рысюхи распространять и рекламировать?»

«Помню, только художника так и не нашли. Да даже толком и не искали, собственно говоря».

«Так не нужен нам художник! Две разных краски, а лучше — три, на доску и просто формируешь образ! Потом фиксируешь, сушишь и отдаёшь на размножение».

«Я не нарисую, пробовали же».

«Ты руками пробовал. И ты сейчас не рисуешь, у тебя прямое воплощение образа!»

Пока я думал, что ему ответить, дед внезапно «заорал» у меня в голове «во всё горло»:

«Розу мне изобрази, быстро!»

Я дёрнулся, а на фанерке проявилось изображение розы — такой, как я себе представлял, и какую не смог бы нарисовать. А ведь работает! Сейчас мы изобразим этот пресловутый «чибик Рысюхи!»

Угу, как же. Как говорит порой дед, «размечтался, одноглазый», и то, что глаза у меня на месте оба ситуацию не меняет. Три, три долбаных часа! Столько времени мы промучились до того момента, как появилось первое изображение, отдалённо похожее на то, что могло бы считаться черновым наброском идеи.

Оказалось, что образ в сознании деда — он сам по себе, и при передаче в моё сознание, даже если дед старается «думать только картинками» он искажается моим восприятием и моими представлениями о куче разных вещей! К тому же чужой образ остаётся чужим — смутным, где-то размытым, где-то бледным. В итоге при виде первых вариантов дед вообще разорался на тему «Ты где такое извращение нашёл вообще⁈»

И вот, потратив три часа и, кажется, всю свою магию я сидел и смотрел на странное изображение, по форме похожее на перевёрнутую каплю: вверху большая и симпатичная мордочка слева, круглое тельце с коротким хвостиком и четыре короткие лапки, толстенькие вверху и сходящиеся внизу почти в точку. Миленько, но вот как это воспримут люди и, главное, как к вот этому вот отнесётся сама Рысюха.

Глава 18

До ужина успел немного передохнуть, так что я уже не выглядел жертвой пыток, но всё ещё чувствовал себя измотанным.

«Вот они — муки творчества! Настоящие, а не это вот ваше всё!»

Дед язвил и издевался, но не обидно, потому как видно было, что и он вымотался в ходе этого эксперимента. Всё же ясно стало, что рисование — это в равной степени и не моё, и не его. Причём начертить всё, что угодно он мог, в том числе и трёхмерные изображения в самых разных проекциях — взять хотя бы, как лихо он чертил объекты туристического комплекса, что на бумаге, что в моём воображении. Вот вообразить совершенно, на мой взгляд, головоломную деталь в любой проекции и в объёме это он запросто, как и мне передать, а как только дело касается живописного образа — всё, стоп, «плуг в землю», как выражается сам дед про такое резкое торможение.

За ужином бабушка даже начала переживать, не заболел ли я и хотела звонить доктору. Пришлось убеждать, что я просто перестарался с магической тренировкой, получив на это отдельную отповедь о необходимости меру знать. Даже и возразить было нечего, да и не хотелось. Поужинав и убрав посуду — Ядвига, как обычно, уже ушла домой — просто отправился спать.

Утром проснулся с убеждённостью, что наше художество в целом одобрено, при условии, что не станет причиной насмешек. На этот раз Рысюха аудиенции не удостоила, но своё мнение как-то донесла. Настроение было хорошим, я даже принялся напевать очередную забавную бессмыслицу:

Не скакала бы коза вдаль через ухабы,

Не страдали б мы фигнёй — кабы, кабы, кабы…

Кстати, насчёт страданий фигнёй. Надо сделать разминку и выплнить комплекс упражнений с мечом, а то наставник ругался, что у меня «слабый прогресс», видите ли. В качестве разминки засчитал себе расчистку площадки для занятий на заднем дворе — Семёныч разумно ограничился прочисткой дорожек, так что пришлось сносить целую гору слежавшегося снега, которая естественным образом сформировалась ближе к центру участка.

Во время выполнения упражнений опять попробовал заполнить клинок своей силой — и, внезапно, у меня это получилось без таких усилий, как раньше, можно сказать, естественным образом. Я аж удивился, едва не потеряв концентрацию. Вчерашнее занятие с красками так сказалось, что ли, или количество повторений переросло в качество? Не знаю, но радует. И меч перестал восприниматься лишним грузом в руке, железной палкой-копалкой. Кажется, я понял, что имел в виду мастер, когда требовал «почувствовать клинок».

Вдохновлённый успехом, на завтрак пришёл в приподнятом настроении и с такой же бодростью духа отправился позже звонить профессору. Лебединский ответил почти сразу.

— Юра, как хорошо, что вы позвонили! Надеюсь, сессия у вас уже закончилась?

— Да, сдал на «отлично», уже даже домой приехал.

— Поздравляю, поздравляю! Первая сессия — она очень важная.

— Да, я в курсе — сначала ты работаешь на зачётку, потом она на тебя. Я хотел про договор о новом тираже спросить.

— Вот о нём и я хотел бы поговорить. Лучше бы, конечно, лично, но в общих чертах можно, наверное, и так.

Я помимо воли застыл в испуге — неужели предположения деда оправдываются, и «Надежду» кто-то успел спеть раньше⁈

— Какие-то проблемы?

— Можно, наверное, и так сказать…

Онемение усилилось.

— Но проблемы не у нас, а у изготовителя пластинок.

Резкое облегчение ударило в голову, как хмель.

— И чем это нам грозит?

— Грозит? Некоторой затяжкой сроков, дополнительными переговорами и увеличением доходов.

— Увеличением⁈ Из-за проблем⁈

— Проблема в том, что торговля готова взять больше пластинок, чем могут напечатать наши могилёвские партнёры. Они попытались было арендовать производственные площадки у коллег, но те заинтересовались — для чего? В итоге выставили встречное предложение: самим выпустить часть тиража и заняться распространением. В общем, сейчас эти ребята сговариваются между собой и периодически названивают мне, поскольку время от времени некоторые хотят пересмотреть нашу долю, но я отбиваюсь. В общем, у них там дело идёт к согласию, недельки через две подпишем договора. Причём местная фирма, с моего разрешения, уже начала печать своей части тиража, чтобы раньше начать продажи.

— А «партнёры» где сидят? Это нам туда придётся ехать, подписывать документы? И «больше» — это сколько?

— Нет, там будут договора между фирмами, мы подпишем только с нашими. Тиражи предварительно такие: пятьдесят тысяч у нас, в Могилёве, столько же — во Владивостоке и сто тысяч в Москве. Отчисления с каждого экземпляра те же, но продажи немного затянутся, так что деньги начнут поступать в середине весны, полную сумму получим хорошо если осенью.

Я судорожно считал рубли и копейки, путаясь в нулях. Получалась неожиданно большая сумма — сто шестьдесят тысяч. Тем временем профессор продолжал:

— Думаю, к лету вам тысяч пятьдесят-шестьдесят перечислят, но не в этом дело! Главное, что мы почти вплотную подошли к рубежу, с которого в Империи считается «Золотой диск» — это тираж двести пятьдесят тысяч! Каждый «золотой» диск для каждого исполнителя или автора чрезвычайно важен и оказывает огромное влияние на дальнейшую карьеру. А также на тиражи и гонорары, хе-хе.

Поговорили мы ещё и про «пиратские» песни, которые пошли в народ, особенно «О вреде пьянства», переименованная в «Бутылка рома» и «Регата», где «сушите вёсла, сэр».

— Ресторан — конечно, не консерватория, и качество репертуара, и качество исполнения хромают, да и слава порой сомнительная получается. Но вот отчисления авторские — если это приличный ресторан, а не какая-то «малина», бывают очень даже «вкусные», ресторанные. В феврале вы, Юра, это увидите, как я думаю.

Общались потом ещё минут пятнадцать-двадцать, обсудив и странную логику слушателей — в частности, как они умудрились сделать из песни против пьянства — застольную. Да, меня это зацепило, и я надоедаю этой темой всем окружающим, поскольку на самом деле не могу понять — как так⁈

До обеда ещё успел «отловить» Семёныча и узнать, как он справляется с коптильнями и прочим производством закусок. Так-то я знал от Пробелякова, что для этого наняты два помощника, один занимается подготовкой и фасовкой продуктов, второй — топливом и печами, но главный над ними — он, Семёныч. Однако знать из вторых рук и по телефону — одно, а посмотреть и поговорить лично — другое. Помощники относились к нашему «универсальному работнику» уважительно, именуя по имени-отчеству — Семён Семёнович, и никак иначе. А тот, получив двоих подчинённых, пусть и не мог распоряжаться ими в полной мере, был горд и счастлив. Как порой мало нужно человеку для того, чтобы почувствовать себя значимым и успешным.

Показ нашего с дедом творчества, «нерукотворного образа Рысюхи» в трёх цветах — серебро, золото, бронза дома прошёл с переменным успехом. Вердикт был «странно, но забавно». Зато дочки Пырейникова, которым принёс образец с вопросом, можно ли разместить подобное на этикетке и во сколько такое удовольствие обойдётся, хором заявили:

— Ой, какая миленькая Рысюха! Такая лапочка!

Однако потом заронили сомнение. Они пошушукались, и старшая из них заявила:

— Знаешь, Юра, такую на водку клеить — оно как-то не очень подходит. Эту лапочку бы на сладости какие поместить, или на молочку, или на детские товары — одежду там, или игрушки.

Я посмотрел — и правда, переборщили с милотой. Хотя мне почему-то кажется, что когда мы с дедом закончили мучение мордочка была менее выразительной.

— Возможно, вы и правы. Сейчас речь о принципиальной возможности. Краски именно такие не обязательно, хотя металлического порошка я вам могу наделать в запас, был бы металлолом. А саму картинку я сделаю чуть другую, но в том же стиле.

В конечном итоге пришли к соглашению и девушки заявили, что будут ждать образец картинки, а на прощание вытребовали оставить им эту — вроде как «для тренировок по копированию».

Казалось бы — в чём проблема, «сделать мордочку более взрослой». Кто бы ещё сказал — как это сделать⁈ Это не поменять цвет глаз или сделать носик поменьше, там надо как-то поменять черты «лица», но как⁈ Три дня мы с дедом упахивались до мушек перед глазами. Я даже добыл в городской библиотеке альбом, посвящённый животным, где были фотографии рысей — чтобы иметь перед глазами готовый образ. И всё равно — получались или перекошенные морды, или плоские какие-то или вообще такие мутанты, что дед аж вздрагивал и требовал стирать быстрее, пока Рысюха не увидела, а то проклянёт.

В самом лучшем случае, когда переносил морду взрослой рыси с фотографии, было нарушение пропорций и несовпадение стиля. Да ещё и дед не вовремя напомнил, что копии будут уменьшенные, потому мелкие детали или потеряются, или сольются. Получается, и «взрослость» надо крупными деталями передавать⁈

Единственным не слишком позорным итогом всех мучений оказался медальон, на который я перенёс фотографию головы рыси и немного подправил в сторону упрощения. Причём несколько раз в процессе портил картинку настолько, что приходилось начинать всё с начала. В конце вышло нечто, что дед обозвал так:

«Морда, конечно, бандитская — но для виски сойдёт».

«Да, деда, всё же без художника не обойтись. У обоих у нас руки и головы не под это заточены».

«Зато можно будет ему уже не словами описывать, а показать, что есть и сказать, что хотим поменять — наверное, это будет проще».

Забегая наперёд — забрать у сестёр Пырейниковых первый вариант чибика Рысюхи оказалось не так просто. Да, они действительно тренировались в копировании = вот только не на этикетки. Забавная мордочка красовалась даже на кружке, из которой младшая из сестёр пила чай, и на её тетрадках. Я даже предостерёг её:

— Смотри, чтобы Пырей не обиделся, что чужой тотем так везде лепишь!

Вместо ответа она повернула кружку другой стороной — там были целые заросли травы. Такие же покрывали и всё свободное место на обложке тетради. Ну, ей с сёстрами виднее. Забрать-то я фанерку забрал, но в процессе с меня каким-то образом истребовали обещание «обязательно вернуть». Я только по пути домой вспомнил, что картинка изначально моя, и давал я её на время — какое ещё «вернуть»⁈ Но было уже поздно — обещание дано.

Больше дома на каникулах ничего значимого не происходило. Отдыхал, в перерывах между «муками творчества», тренировался с мечом и с магией, общался с домашними и с соседями. Разбирал накопившиеся дела, решал текущие, но без надрыва и превозмоганий. Ближайшее важное событие — доставка грузовиков, ожидалась на последней неделе января. Сначала нужно было дождаться нашей очереди на заводе, потом — пока покупка доедет по железной дороге, с перегрузками с платформы на платформу разных компаний, с ожиданием «своего» попутного состава на сортировочных станциях и прочими прелестями грузоперевозок по дорожной сети, состоящей из лоскутков, принадлежащих десятку разных компаний. Вообще, по оценкам знающих людей, доставка должна была занять около двух недель или больше, при том, что «чистой» езды, если на скором поезде, например, было чуть больше двух суток. Дед по этому поводу был категоричен, постоянно повторяя: «Или император наведёт порядок, установив естественную монополию, или в случае любого кризиса Империя хлебнёт лиха полным черпаком, когда вся эта фигня встанет колом или вовсе рухнет при первой возможности».

Соскучившись по Маше, разговоры по мобилету помогали мало, я уехал из дому немного заранее. Так, чтобы до учёбы было свободных два дня, которые я собирался провести с моей Муркой. Всерьёз думал о том, чтобы снять в Могилёве номер в гостинице на пару суток, чтобы не мотаться в Буйничи и обратно. Дед, правда, подпортил планы.

«Ага, ты останешься в гостинице, бабуля позвонит Петровне и узнает, что ты не приехал. Они вдвоём сперва поставят две губернии на уши, а потом — тебя в интересную позу».

Я представил себе такое развитие событий и его последствия и дурно стало. Придётся сперва забросить вещи в общежитие, а потом уже думать о том, как сэкономить время на дорогу и деньги на извозчиков.

«Машина нужна. На нормальной машине двадцать минут в одну сторону, даже по местным дорогам, которые вибростендом подрабатывать могут».

«Опять ты о своём⁈»

«А ты опять дурь про „повозки“ орать будешь?»

«Это не дурь, а традиции и нормы приличия!»

Свидетельством наладившихся отношений с бабушкой была упакованная в баул сумка с «перекусом в дорогу», которым я, пожалуй, мог бы питаться минимум двое суток. Нет, в прошлый раз я тоже не с пустыми руками в дорогу отправился, но сделанная при помощи тёти Яди нарезка из ветчины и сыра ни в какое сравнение не идёт, ясное дело.

За тот час с небольшим, что я сидел в зале ожидания вокзала в Минске, из вокзального ресторана дважды доносились отзвуки «Бутылки рома» и трижды — «Кленодуба». А вот «Надежду» не заказывали — видимо, не та публика, не та обстановка. Дед сказал, что это так поначалу, пока песни свежие и ещё не надоели, потом будут заказывать намного реже.

В поезде сразу уточнил у знакомого уже проводника, сколько сегодня пассажиров в вагоне.

— Сегодня только два места свободных, так что у вас сегодня будет попутчик.

Ну и ладно, надеюсь, он храпеть не будет. В купе я первым делом переоделся и повесил костюм в имевшийся здесь микроскопический шкафчик. За окошком падал снег, крупные редкие хлопья в лучах фонаря вызывали какое-то праздничное настроение, да ещё и ситуация с отправлением в дорогу — как-то всё сложилось вместе в сложную ассоциацию, которая заставила начать напевать:

Везёт лошадка дровенки,

А в дровнях мужичок.

А в мужичке — бутылочка,

Колбаска и лучок!

— Интересный вариант! — раздалось от двери в купе. — Правда, целая бутылочка в одного мужичка зимой может оказаться излишней.

Опять⁈ Второй раз на одни и те же грабли, надо же…

— Добрый вечер, — сказал я, обернувшись. — Извините, дурацкая привычка порой напевать всякое разное, порой вообще бессмысленное. Рысюхин, Юрий Викентьевич.

— Полноте, не за что извиняться — голос приятный, и песенка забавная. Это скорее мне прощения просить надо, что вошёл без стука. Горлянкин, Николай Михайлович.

— Я уже закончил с размещением, так что могу выйти, чтобы не стеснять вас во время переодевания.

— Это лишнее — мне по рабочей обязанности нужно будет выходить в Тальке, проследить за грузом и ещё кое-что сделать, так что как минимум до этого переодеваться туда-сюда смысла особого не имеет.

Похоже, выспаться мне не удастся — Талька, это чуть меньше, чем через три часа от Минска, и там мы пробудем минимум полчаса. Так что на половине ночи меня скорее всего разбудят, да и до того спать придётся при свете соседского «ночника».

«Юра, не тупи! Если он в Тальке выходит — то, значит, знает, что там происходит!»

И то правда.

— Николай Михайлович, а вы не просветите ли меня, что там в Тальке в последнее время происходит? И грузы туда приходят несоразмерные деревеньке, и вообще суета вокруг неё какая-то.

— А вам это, простите, зачем? — собеседник ощутимо напрягся.

— Всё очень просто: у меня южнее этой самой Тальки имеется кое-какая недвижимость, пока это небольшой заводик с хутором при нём, но я собираюсь участвовать в Императорской «Программе развития». В частности, в планах строительство дороги до Рудни, которая между деревней Талька и одноимённой речкой. Ну, и моста нормального на месте имеющегося ужаса либо рядом с ним.

— А что за заводик?

— Винокуренный, а что?

— И как далеко он от Тальки?

— Построим дорогу — будет десять километров до станции, плюс-минус двести метров.

Попутчик тяжко вздохнул:

— Сопьются, злыдни. Неиссякаемый источник бормотухи под боком…

Глава 19

«Так, не нравится мне его настроение. Так он нам не то, что ничего не расскажет, а и вовсе во враги запишется. Дай-ка я чутка порулю, ты далеко не уходи, смотри, учись».

— А вот сейчас было обидно. Я насчёт «бормотухи». Сейчас наш заводик «Пшеничную» делает, не самый дешёвый вариант, между прочим.

Дед залез в баул и достал бутылку.

— Вот, сами гляньте. И «под боком» станет, когда дорогу построим, а это не одного года дело: требуют грейдер шириной, чтобы два армейских фургона разъехались, как минимум с одной водоотводной канавой по всей длине. Это надо нанять специалистов, чтобы трассу проложили и дорогу спроектировали, потом расчистить полосу, потом нанять подрядчика на строительные работы. Да и мост ещё…

— Серьёзный подход, — не то всерьёз, не то со скепсисом произнёс Горлянкин.

— Нет, конечно, можно взять паровой бульдозер в одну руку, карту — в другую и двинуть на нём через лес. Потом бесконечно доделывать, переделывать и ремонтировать по нескольку раз в год, потому как здесь затопило, там подмыло, где-то завалило, а здесь вообще кусок в болото сполз, вместе со склоном. Нет уж, дешевле сделать сразу нормально.

— Да и потом, десять километров — это часа полтора в одну сторону, если не все два. Даже после постройки дороги и моста, до того вообще — без дороги, по лесу, и при этом ни в болото не влететь, ни мимо хутора не проскочить.

— С чего бы это два часа? Грузовик на стройке возьмут и за четверть часа доедут.

«Вот, слушай умных людей!»

Дальше дед достал бабушкины гостинцы и пару рюмок.

— А про «бормотуху» всё ещё обидно! Вот, сами попробуйте…

В следующий момент он уже рассказывал Николаю Михайловичу про особые свойства этикетки. Попутчик поначалу отнекивался, оправдываясь необходимостью работать ночью, на что дед возражал, что «мы же не пить будем, а только пробовать».

Долго ли коротко, а уже через час Горлянкин с интересом расспрашивал о том, что именно мы будем выпускать вместо «Пшеничной».

— Вы же понимаете, слово «виски» в названии мы использовать не можем — потомки пиктов будут беситься, верещать и бросаться калом. Надо выдумать своё название, и уже есть несколько вариантов. Тем более, что островитяне сами нагнетают — мол, настоящий виски должен готовиться именно так, а не иначе. Мы же вносим намеренно существенные различия в техпроцесс, которые по факту, судя по предварительным результатам, ни на что не влияют. Зато сможем честно сказать: сэры, какой же это виски, если не соблюдено ни то, ни это? Это никакой не виски, а наш, самобытный напиток, о чём на этикетке и написано. А что на вид, на вкус и по составу от вашего вискаря не отличается — то это просто забавное совпадение!

Николай немного поморщился на пассаже насчёт «потомков пиктов», но в конце даже хохотнул:

— Это их же салом, да их же по сусалам? Любят сэры такие фокусы проворачивать, ой, как любят…

— Ну, так в этот бридж можно играть и вдвоём. За это надо выпить!

В общем, уже за первый час пути дед выяснил, что между этой деревней и Осиповичами будет строиться боковая ветка железной дороги, уходящая куда-то в леса на какой-то секретный объект. Конкретных вопросов о объекте и его размещении дед демонстративно избегал. В Тальке же будет построена сравнительно небольшая сортировочная станция, жильё для военных железнодорожников, казармы для гарнизона, который будет охранять станцию и новую ветку, а также временные бараки для строителей.

Но это не давало ответа на вопрос, почему с нас затребовали настолько солидную дорогу — патрулям логичнее ходить по другой стороне от «железки» или хотя бы ближе к ней. Явно должно было быть что-то ещё.

— Построите там у себя кабак — и будут строители к вам пьянствовать ездить, на казённом транспорте!

— Ну, во-первых, не кабак, а трактир, понимать надо. Во-вторых, что, много среди мужиков с лопатами тех, кто грузовик водить умеет? Ну, и самое главное — представить себе артель землекопов, наливающихся виски по цене двенадцать рублей бутылка, это нужна очень богатая и одновременно больная фантазия!

— Да уж, им бы чего-то такого, чтоб четверть рубля три стоила, не больше.

— Такой шмурдяк я даже не знаю, из чего и как делать, чтобы не себе в убыток. У нас самая дешёвая с завода уходит по рубль семьдесят за полуштоф, и выгоды там не так уж и много.

— Ну, некоторые куриный помёт «для крепости» добавляют.

— Некоторые и хлорофос подмешивают, чтоб «по шарам било», сам видел такое. Но это напитком уже не назовёшь.

— Согласен.

— Ну, за согласие!

Поскольку содержательная часть, на мой взгляд, закончилась — я оставил деда «у руля», а сам отправился спать, даже «мультики» смотреть не стал.

В Могилёв приехали с опозданием всего на полчаса, я был выспавшимся, тело тоже не слишком потрёпано дедом, но вот выхлоп наличествовал. К Маше таким не пойдёшь. С другой стороны — и деду надо давать отдохнуть, и информацию о творящихся вокруг делах узнать важно.

Надо что-то пожевать, чтобы запах отбить — не хочу расстраивать Петровну.

«Без толку жевать — запах из лёгких идёт, продуты распада спиртного из крови выводятся частично через них. Не из желудка, так что любые чудо-средства могут только смешаться с перегаром, пытаясь его перебить. А на самом деле — просто смешиваются. И сами по себе выдают, что ты хочешь что-то скрыть».

«А кто это у нас проснулся? А кто это у нас командированного набухал и мне амбре обеспечил?»

«Да сколько мы там выпили — бутылку на двоих за три часа. Мы последние сто пятьдесят уже после Тальки накатили, для сугреву».

«Ага, ага… А мне теперь что делать⁈»

«Кофе выпей. Запах кофе утром — вполне естественный, подозрений не вызывает, а маскирующие свойства имеет».

«Угу, у лихача в пролётке кофейня имеется, конечно! А запах вокзального варева выветрится ещё на полпути, гораздо раньше перегара».

«Значит, пройдёшь мимо Надежды в глубокой задумчивости и задержав дыхание!»

Петровны на месте не оказалось, ключ из шкафчика я взял сам, под испуганно-завистливыми взглядами парочки стоявших в ожидании студентов. И это не наглость, а договорённость!

В своей комнате я выложил остатки привезённой с собой еды, что на стол, что в тумбочку, а что и в холодный ящик за окном, развесил вещи и пошёл на кухню, варить себе кофе. После кофе, душа и снова кофе почувствовал себя человеком. Делать было катастрофически нечего и я, нацепив уже не такой ненавистный меч, отправился на лицо, звонить Машеньке. Но дед отговорил — мол, она позовёт в гости, а я пока не в форме, и как буду отказываться, чтобы не обидеть? Логично, хоть и огорчительно. Ну, раз уж всё равно почти вышел — позвоню в лабораторию, там, скорее всего, дел накопилось немало.

Но и этим планам не суждено было сбыться, во всяком случае — не сразу. На выходе охранник, вежливо уточнив моё имя, попросил подойти в «лицевой» кабинет ректора. Интересно, зачем? Бумаги на стекольный завод уже подготовили, что ли? Хорошо, если так. Хоть узнаю, что за завод и смогу поручить узнать подробности о нём. Спрашивать я счёл невежливым, в духе «дарёному коню в зубы не смотрят».

Секретарь впустил меня в кабинет ректора сразу же, как только я доложился о явке, только заглянул к шефу. Граф Кайрин встретил меня радушно.

— Господин Рысюхин, проходите. Вижу, вы решили приехать заранее, не дожидаясь конца каникул?

— Здравствуйте, Ваше Сиятельство. Да, есть кое-какие дела в городе.

— Без чинов, Юрий Викентьевич, без чинов. Проходите, присаживайтесь.

Граф повёл рукой к гостевому креслу, стоявшему у кофейного столика, сам устроился напротив.

— Сразу скажу — документы на стекольный завод готовы, укладку с ними заберёте у секретаря, когда будете уходить. Кроме этого есть ещё несколько дел. Начну с выполнения приятной обязанности. Три дня назад я был в Москве, где Его Императорское Величество, будучи в старой столице проездом, удостоил меня аудиенции. И в ходе неё он, помимо прочего, просил передать вам его подарок.

Граф встал и подтянулся. Я, разумеется, тоже вскочил и вытянулся «смирно». Ректор взял стоявшую на столике коробочку и открыл её. Содержимого я пока не видел.

— Его Императорское Величество, Император Всероссийский Пётр Алексеевич Кречет, просил передать вам, в благодарность за деятельность, направленную на торжество справедливости, в качестве подарка на прошедший Новый год, а также в знак своего Высочайшего расположения этот подарок, а также пожелание всяческих успехов во всех ваших начинаниях, направленных на благо Государства Российского.

После этого он подошёл ближе и протянул мне раскрытую коробку. Там лежали карманные часы с цепочкой, золотые. Причём с Императорским вензелем. У меня аж дух захватило. Наградные часы, например, «За отличную стрельбу» с изображением мишени и двух винтовок, «За фехтование» и прочие служебные достижения, либо за выслугу лет и без того ценились. Но гораздо выше по статусу шли часы, входившие в перечень кабинетских подарков — с Императорской короной, с гербом, с Императорским вензелем, украшенным камнями и, самые ценные — с портретом Императора. То есть передо мной — почти самый ценный вариант. Но за что так много⁈

— Не робейте, Юрий Викентьевич, возьмите, откройте.

Я взял часы, нажал на кнопочку и крышка распахнулась с мелодичным перезвоном. На внутренней стороне было выгравировано: «Господину Рысюхину с искренней благодарностью. Е. И. В. Кречет». И дата — второе января этого года. В день снятия опалы с академии.

«Часики зачётные, но с чего ты так возбудился?»

«Издеваешься⁈ Кабинетский подарок!»

«И?»

«Вот же! Это — государственная награда, официальная, вносимая в послужной список или заменяющий его документ. Плюс — приравнивается к Высочайшему благоволению, со всеми вытекающими».

«Ага, значит, в этом году тоже налоги не платим!»

«Как ты можешь быть таким циничным и меркантильным⁈»

«Ну, должен же кто-то из нас думать об интересах рода, пока второй пребывает в восторженной прострации?»

— Я считаю, за это нужно выпить! — Услышал я голос графа.

Пока я предавался размышлениям и внутренним разговорам, секретарь ректора успел внести ведёрко с шампанским и два бокала, более того — открыл бутылку и разлил вино.

«Ну, хоть запах будет легализован!» — мелькнула дурацкая мысль.

— Я, конечно, в восторге и глубоко благодарен Его Императорскому Величеству, но не слишком ли много?

— Думаю, Императору виднее. Не стоит сомневаться в Его воле, даже в случае награды.

— Разумеется. — Я глотнул шампанского в попытке хоть немного унять сухость в горле и с удивлением заметил, что бокал пуст. Секретарь тут же наполнил его.

— Думаю, если вы решите посмотреть время по этим часикам в кабинете какого-нибудь чиновника, его отношение к вам резко улучшится.

Кайрин хохотнул и продолжил:

— Ну, с обязанностями разобрались. Теперь вернёмся к нашим делам. Вы ещё помните тот участок под Клайпедой?

— Да, конечно.

— Нашу семью заинтересовали ваши идеи его развития. Вы не могли бы принять участие в разработке более детального проекта?

— «Более детального» — это не совсем верное определение. Пожалуй, правильнее было бы говорить о разработке проекта в принципе, поскольку пока его как такового нет, если вы сами, разумеется, не разработали. То, что я наговорил здесь вам и вашему брату — это так, общие мечтания, отвлечённые фантазии.

— Пусть даже так. Мечтания показались нам интересными, но хотелось бы, чтобы фантазии стали более детальными и близкими к планам. Вы не могли бы набросать на бумаге, если возможно — с эскизами и привязкой к карте, по два-три варианта каждого объекта и ваше видение всего комплекса в целом? Так сказать, при разном уровне вложений и вовлечённости, как исходные данные для детальной проработки? С пояснениями, что, зачем и для чего?

— Наверное, смог бы, но…

— Понимаю, что это большой кусок работы, а работа не должна быть бесплатной.

— Не в оплате даже вопрос, прост столько разных дел запланировал на ближайшие дни…

— Что вы, что вы! Особой спешки не требуется, если к началу весны сможете дать какие-то материалы, то уже хорошо. Вопрос по оплате труда — не спорьте, не надо — решим по итогу. Думаю, мы снова предоставим вам несколько вариантов на выбор.

— К началу весны… Мне в любом случае понадобятся копии карты, желательно — в разных масштабах, по нескольку экземпляров. А также хорошо бы печатную машинку и расходные материалы к ней.

— Вы владеете машинописью? И «расходные материалы», это?..

— Не знаю, можно ли это назвать словом «владею», но представление о данной работе имею. В любом случае, вам будет проще работать с печатным текстом, да и мне нагрузка на руки меньше. Расходные материалы — это красящая лента, копировальная и писчая бумага, набор по уходу за машинкой…

— Карты есть сейчас, много копий снять не успели, но для начала, думаю, хватит. По пишущей машинке будем думать, пока по срокам ничего не могу обещать.

— Не будет машинки — ничего страшного, тогда буду в тетрадях писать, чтобы листы не терялись и не путались.

На попятный с машинкой меня заставило пойти вспомненное дедом обстоятельство, что привычная ему раскладка клавиатуры появилась далеко не сразу, до того была длительная эпоха экспериментов, и мы оба не знали, как давно и чем она закончилась в этом мире. Без навыков деда от машинки пользы будет меньше, чем забот, а его навыки не будут работать при изначально непривычном расположении букв.

Выдержав приличествующую паузу около трёх минут, ректор стандартным оборотом намекнул, что пора прощаться. Я этот долгожданный намёк, разумеется, понял. Поскольку я был без жилетки, то поместил часы в нагрудный карман пиджака, застегнув карабин на петлице. При этом обнаружив, что с карабина свешивается ещё одна короткая цепочка с небольшим, размером с двугривенный, жетоном, на котором выбито изображение Императорской короны. Вышел я из приёмной с неизменным саквояжем в одной руке, тубусом в другой и с укладкой подмышкой. Пристроившись на подоконнике никак не мог понять, почему укладка не лезет в портфель, если раньше таких проблем не возникало. Потом перевёл дух, понял, что пихаю кожаную обложку «стоймя», потому клапан саквояжа и не закрывается. Посмотрел на свои дрожащие руки и понял, что вряд ли я куда сегодня поеду, во всяком случае — пока не успокоюсь. Да и груз надо в комнату отнести, смысл бегать по городу со всеми бумагами?

Надежда Петровна не оправдала бы свою репутацию, если бы не заметила изменений в моём внешнем виде. Но начала всё же не с этого.

— Как съездил? С бабушкой помирился?

— Да, всё обсудили, со всем разобрались. Правда, она мне новую засаду готовит, но мы договорились, что одна она, без согласования, ничего, вообще, совсем ничего, делать не будет.

После первой фразы я облегчённо вздохнул — и, наверное, сделал это слишком мощно, поскольку Петровна принюхалась и напряглась.

— Так. А чем это от кого-то пахнет с утра пораньше?

— Ректор шампанским угостил.

Петровна недовольно поморщилась — мол, меру в шутках нужно знать. Но ничего по этому поводу не сказала, пытаясь рассмотреть изображение на золотом жетоне и не особо доверяя своим глазам.

— Вижу, у тебя обновка?

— Да, вот, пожалуйста. — Я вытащил часы за цепочку и подал коменданту.

Та сразу узнала вензель и удивилась, не спеша брать предмет в руки.

— Не бойтесь, Надежда Петровна. Там ещё надпись есть внутри.

Я сам нажал на кнопку и протянул мелодично зазвучавшие часы собеседнице. Та неуверенно взяла, прочитала гравировку. Удивлённо посмотрела на меня, перечитала ещё раз, медленно, чуть ли не по слогам. И вернула мне императорский подарок, протянув задумчиво и почему-то опять на «вы»:

— А вы, Юра, умеете удивлять, — она покачала головой и добавила: — Да, за такое и выпить не грех.

— Вот-вот, и ректор так же сказал, когда передавал мне подарок.

— Так что, про ректора и шампанское — правда?

— Я же сразу вам сказал, ещё при встрече, что не могу обманывать Надежду. Поэтому никогда вам не вру!

«Во всяком случае — напрямую. Ведь сказать не всю правду — это же другое, правда?»

В ответ Петровна только покачала головой:

— Чего только в общежитии не увидишь. Стоит только подумать, что вряд ли меня студенты ещё чем-то удивят — как пожалуйста!

Глава 20

У себя в комнате я всё же не удержался и с чисто терапевтическими целями выпил чарку настойки. Прямо так, без закуски, толком не чувствуя вкуса. Да, «лечить нервы» спиртным — пагубная привычка, но тут речь не о привычке, да и случай не то, что не каждый день случается — скорее, не каждую жизнь.

«Ага. В жизни раз бывает восемнадцать лет. А восемьдесят один — ещё реже!»

«В каком смысле?»

«В таком же, в каком ты про наградные часы рассуждал: не в каждой жизни такое случается. Особенно если неодарённых в расчёт брать».

Затем я пересмотрел документы, переданные мне ректором. Кстати, первой в укладке лежала жалованная грамота, идущая в комплекте к часам. Я вздохнул, заранее смиряясь с тем, что бабушка и её на стену повесит, а копию — в лавку. Стал смотреть дальше — дарственная, нотариально заверенная, всё чин по чину. Далее — документы на сам завод, точнее, финансовый отчёт за прошлый год. Так, какой там объём производства? В смысле, что значит — в тоннах⁈ Вот вы знаете, сколько весит водочная бутылка[1]⁈ А в штуках? В штуках нет, есть в рублях.

«Юра, ну какие тебе „штуки“? Даже бутылки могут быть совершенно разные, их суммирование ну вообще ничего не даст. Это как картошку с мандаринами вместе складывать. Не в том смысле, что в один ящик, а в том, что суммировать».

«Да, ты прав, это я как-то не подумал».

Завод оказался довольно современным, в первую очередь от того, что новым. Годовой доход, без учёта расходов и налогов, составлял триста сорок тысяч рублей, но вот сколько из этого была прибыль — в документах почему-то не значилось. Стало быть, придётся ехать, разбираться на месте. Летом бы по Днепру на каком-нибудь кораблике добрался, зимой же придётся по железной дороге, причём с пересадкой и приключениями: в Буйничах останавливались только дачные поезда, что шли до Могилёва, пассажирские проскакивали местечко без остановки. В Шклове они останавливались, но брать купе для поездки на тридцать вёрст⁈ Придётся как-то подбирать пригородные, они же «дачные», поезда чтобы не ждать в Могилёве слишком долго.

«А на машине от силы час туда, час обратно. Причём в любое удобное тебе время».

«Дед, не дури голову. Честь шляхетская — то немногое, что у меня осталось, и я её не уроню!»

«Так я не про роняние чести, а про машину».

«Ррррр!!!»

Ладно, что-то по заводу можно узнать по телефону, заодно и о времени визита договориться.

Не то выпитая настойка помогла, не то хорошо отвлёкся на работу с документами, но трясти меня перестало. Сразу появилось желание сходить в столовку на обед и готовность после этого связаться с лабораторией — там, наверное, дел накопилось предостаточно.

А вот после обеда, когда вышел на лицо и достал из кармана мобилет, вдруг понял, что не хочу я сегодня работать. И завтра не хочу, но это будет завтра. Понимаю, что надо бы, что люди ждут и всё прочее, но — бееее… Нет, не хочу, и всё. Набрал Машеньку — и провалился в разговор с ней. Очнулся уже на подъезде к Могилёву, даже не помню толком, как лихача ловил.

Гуляли по городу, болтали, грелись в кафе, опять гуляли… Когда снова замёрзли, Маша решительно заявила:

— Что мы ерундой маемся? Пойдём ко мне!

— Опять мама светскую беседу организует…

— Во-первых, не сразу, а во-вторых — лучше чай пить, чем мёрзнуть.

— Хорошо, только надо зайти, купить что-то к чаю. И Ваське пару «мышек» заодно.

Маша засмеялась:

— При ней только такое не ляпни — будешь враг номер три!

— Почему враг и почему такой номер?

— Из-за сочетания фамилии и имени её в совсем раннем детстве дразнили «кот Васька», её это жутко бесило. А номер три — потому что два первых места заняты намертво. Навсегда. Ну, или пока не повзрослеет немножко.

— Слушай, позвони маме, может, ещё что купить надо по дороге? Мало ли — молоко внезапно кончилось или неожиданно пришла мысль приготовить что-то, а нет нужного по рецепту?

— Хозяйственность и заботу проявляешь?

— Как-то так. — Не рассказывать же, что это дед реалиями своего мира живёт и никак не может привыкнуть, что здесь продуктами закупается кухарка по списку, который ей хозяйка дома накануне вручает?

Мы подошли к подъезду Мурлыкиных, когда я заметил на краю дорожки около лавочки тёмный комок. Не то варежку кто потерял, не то… В этот момент комок шевельнулся, выпростав из себя какой-то отросток, что ли? Издавая редкий, прерывистый тихий писк комок подполз к Маше и начал карабкаться по ноге, но где-то на уровне колена остановился, замер и начал дрожать. Маша наклонившись, отцепила его и подняла к лицу.

— Ой, котёнок! Замёрз совсем!

Она расстегнула шубку и спрятала малыша на груди, бросив мне:

— Давай быстрее домой, он совсем уже холодный!

Мы буквально вбежали в дом, а потом и в квартиру. Маша закричала:

— Мама! Мамочка, быстрее, пожалуйста!

Котёнок лежал в ладонях как комок черноты, порой даже казался плоским куском мрака, такой был беспросветно чёрный. Оказывается, сероватый налёт был снегом, который не тая лежал на шкурке. Сил у зверька уже не было даже пищать, только дрожь волнами прокатывалась вдоль тельца.

— Надо отогреть, и молока тёплого, но не горячего, градусов тридцать восемь. С капелькой мёда. И через шприц без иголки вливать к основанию языка. Только хватит ли у него сил хотя бы глотать…

— Так! — раздался сзади голос Екатерины Сергеевны. — Давайте сюда страдальца.

И добавила уже мне:

— Я всё-таки маг Природы. Пусть и не Жизни, но что делать как-нибудь уж разберусь! Моему тотемному животному в моём доме пропасть уж точно не дам!

Она забрала котейку, спрятав в ладошках, и позвала:

— Василиса! Давай со мной, помогать будешь! — И, обернувшись к нам, добавила: — А вы ведите себя прилично тут! И не шумите!

Неприлично себя вести не получилось бы — похоже, всё мысли Мурлыки моей были с котёнком. Точно! У неё же тотем — кошачьего вида! Если не сам Кот, то кто-то из его прайда, какая-нибудь Мурлыка, например, как у меня Рысюха. Я, если честно, пока и не уточнял этот момент.

— Мне не по себе, Юра! Мы там гуляли, в кафе сидели — а он замерзал, страдал, мучился! Почему мы раньше не пришли, а, Юра⁈

«Так, это настроение надо ломать, срочно! Пока у неё не собралась ассоциация, где прогулки с тобой свяжутся с чем-то плохим. А иначе будет очень трудно избежать охлаждения, а то и разрыва!»

«Ты серьёзно⁈»

«Более чем! Сколько пар распалось из подобных случайных совпадений и ассоциаций!»

— Ты когда из дома выходила, его же не было?

— Нет, конечно!

— Значит, он полз откуда-то. И вряд ли быстро — сил у него совсем нет. Так что, если бы мы пришли минут на пятнадцать раньше — могли и не увидеть за сугробом, и не услышать. Он же не мяучил даже — так, попискивал. Так что очень вовремя мы пришли — вовремее не бывает!

Маша начала оттаивать, даже фыркнула:

— «Вовремее», надо же такое слово выдумать! Ты же поэт как-никак, должен чувствовать язык, слово! А ты такое вот выгибаешь!

— В том-то и дело, что чувствую — где и как можно выгнуть, чтоб не сломалось. Хочешь, я тебе слово «когда» по падежам просклоняю?

— Как⁈

— Не «как», а «когда»! Вот, смотри: когда, когды, когде, когду, когдою, о когде!

— Ну ты даёшь! Когды когде ты моё!

— Не-не-не! Мне кличку выдумывать не надо! А вот котёнку — нужно! Кстати, ты лучше вот что подумай: если бы ты из дома на свидание сегодня не вышла вообще…

Маша на несколько секунд задумалась и, передёрнувшись, прижалась ко мне:

— Не пугай меня так, пожалуйста!

— Не бойся, Мурёночек мой! Родная моя, хорошая…

— Юра, а вдруг этот котёнок — он не просто так? Вот откуда ему среди зимы взяться во дворе, да прямо у нас на пути? Да ещё и сам подошёл, сам на ногу залез…

— Что ты имеешь в виду?

— Вдруг это питомец, которых иногда Хранители дают людям? Когда в награду, когда — в испытание?

«Мне тут намекнули, что иногда котёнок — это просто котёнок. А что до остального, так жить захочешь — не так раскорячишься».

— Я думаю, это всё же просто котёнок. Котёнок, который очень хотел жить и у которого больше не было других шансов.

Моя Мурочка прижалась ко мне покрепче. Мы так и сидели, обнявшись, пока не пришла Машина мама.

— Сидите, молодёжь?

— Сидим. Как там Мявекула наша?

— Ваша кто⁈

— Ну, мяукалка и молекула, потому что мелкая. Вместе — Мявекула.

За спиной будущей тёщи хихикнула Василиса, которой слово явно понравилось.

— Жуть какая. Будет жить, мелочь. Сейчас спит. Но очень вовремя вы принесли. Ещё минут пятнадцать — и были бы необратимые последствия. Без сильного мага Жизни необратимые, вплоть до потери конечностей. А если ещё полчаса — то всё, мало какой маг Смерти смог бы воскресить.

Маша прерывисто всхлипнула, уткнувшись в меня носом. Даже не думал, что она настолько чувствительная и сентиментальная. С другой стороны — такую мелочь всегда особенно жалко. Плюс, возможно, влияние тотема.

— А теперь давайте придумывать имя котёнку. Только не такую жуть, как предложил Юра!

Ну, тут мы с дедом развлеклись по полной. Кого только не предлагали, под хохот Василисы, хмыканье Екатерины Сергеевны и тихое хихиканье Маши. Тут были и Кусеяр с Кусимиром, и Вездепрыг, и Стенодрап, и Ноческок и Когтетык, и много кто ещё. Муркентий с Мурмидонтом прошли как уже вполне пристойные варианты, равно как и Пушистотель. А потом Машина мама внезапно заявила:

— Всё это, конечно, забавно и весело, но у нас, вообще-то, кошечка…

Василиса, которая знала пол котёнка, но молчала, как и её мать, в этот момент просто зашлась смехом, зараза мелкая.

— Издеваетесь. — Вопроса в моей реплике не было вообще.

— Нет, наслаждаемся полётом фантазии! — Выдавила из себя между всхлипами Васька.

Хозяйка дома только усмехнулась на это, а вот Маша успокаивающе погладила, как того кота между ушами. Я вздохнул, с трудом удерживаясь от того, чтобы замурлыкать и потереться об неё — и всё началось сначала, разве что и Василиса с Машей приняли участие. Вася в основном выдавала что-то типа Клякса, Вакса или Ночка. Маша халтурила, во всю используя вариации ласковых прозвищ, которыми я называл её, и только под конец выдала венцом фантазии Снежинку. Я же развлекался, как мог, оглашая варианты типа Мурлинария или Мявостасия — на этом последнем будущую тёщу аж передёрнуло почему-то.

Ну, а почему не развлечься, если и мой опыт, и дед говорят, что придуманные вот так вот «в теории» имена могут остаться разве что в документах, настоящее имя придумается само в ходе общения с животным.

Потом котёнок проснулся — не знаю, как Екатерина Сергеевна это определила, разве что «сторожок» какой-то повесила. Потом пришла из гимназии Ира и включилась в суету. Они с Василисой разработали и изготовили три варианта лежанки, два лотка и начинали думать, какой домик делать для кошки. Я устроил небольшую диверсию — рассказал, что такое когтеточка и начертил несколько эскизов многоярусных «лазилок» для котов из памяти деда. Простите, Василий Васильевич, я не со зла. Но, чувствую, вас ждёт много «увлекательных» часов.

Чувствуя себя лишним, поскольку до пациентки меня не допускали, улучил момент позвонить в Шклов. Но там по телефону давать какие-либо сведения о заводе давать наотрез отказались. С другой стороны, они и дед правы — любой хмырь может позвонить и назваться хоть новым владельцем, хоть губернатором — поди, проверь.

Что там говорить — пока что никто не заметил мои часы, точнее, цепочку от них. Либо не обратили внимания на «украшение», что тоже возможно. Кстати, о часах. Надо позвонить бабушке, рассказать о новой награде и о том, что из неё проистекает — тут дед прав, об интересах рода нужно заботиться постоянно.

Разговор с бабулей продлился минут десять, состоял в значительной части из междометий и эмоций. Да и я в гостях был несколько скован, к тому же мимо постоянно пробегала то одна, то другая сестра Маши или она сама. Я уже собирался потихоньку уходить, только не знал, как это сделать, не нарушив приличия.

За всей этой беготнёй девчата даже приход Мурлыкина почти прозевали. Только Василиса, пробегая мимо, бросила:

— Привет, пап! — И убежала дальше.

Правда, пока озадаченный Василий Васильевич переодевался, его жена вышла к нему, рассказала, что они «очень заняты», что служанка «сегодня отпросилась» и «ужинай сам». Поведав, что на ужин и где это искать она снова скрылась где-то в недрах квартиры. Я же вышел навстречу.

— О, Юра! Что здесь творится, понять не могу?

— Кажется, у вас появилась новая дочка! — не удержался я от небольшого хулиганства. Глядя на вытягивающееся лицо господина жандармского полковника уточнил: — Мы с Машей котёнка нашли, чуть живого, прямо у подъезда. Вот, выхаживают, переживают, обустраивают.

— Шуточки у вас, Юра!..

Он покрутил шеей и отметил цепочку на пиджаке.

— Кстати, с наградой. Думаю, это дело стоит отметить.

— Можно. Да и прибавление в семействе — тоже.

Мы с Василием устроились по-простому, на кухне — от суеты подальше, ну и чтобы не таскать еду и прочее туда-сюда. К тому, что приготовила Екатерина Сергеевна, будущий тесть добавил едва початую бутылку перцовки и мясную нарезку, которую мы крошили из найденных в холодильнике «заготовок» вместе.

После пары рюмок и тостов за награду и за то, чтобы у нас обоих она была не последняя, я опять поднял тревожащую меня тему.

— Василий Васильевич, и всё же — не слишком ли много мне за моё участие? Тем более, что я там свой собственный интерес преследовал.

— Ты ректору своему вопрос этот задавал?

— Да. Он сказал, что негоже сомневаться в решениях Императора, в том числе тех, что касаются наград.

— Правильно сказал. Абсолютно верно со всех точек зрения. — Мурлыкин вздохнул. — Но ты же не успокоишься, а я сказать не могу. Давай так — я тебе дам намёк, ты — поймёшь или нет, не важно — вслух свои догадки не говоришь и больше ни у кого ничего не спрашиваешь?

— Согласен. Тут, как я понимаю, без вариантов.

— Правильно понимаешь. Итак. — Он прикрыл глаза, уточняя про себя формулировки. — Если бы кое-кто из списка гостей того мероприятия оказался в списке пострадавших, не говоря уж о погибших, ректор мог пойти не в опалу, а на плаху. И всё на этом!

Ну, всё так всё. Главное, никакой ошибки нет и забирать награду, как незаслуженную, никто не будет. Посидели мы с Мурлыкиным душевно. Под конец девушки успокоились и начали по одной подтягиваться к нам, в итоге за столом собрались все, кроме котёнка, но включая забытый было в прихожей тортик. Кстати, когда и куда исчезло «подношение» для «премудро-прекрасной» я не заметил, но судя по хитрой мордочке — ушло адресату.

После тортика нам с Мурлыкиным наконец доверили посмотреть на спасённую кошечку, но только посмотреть, трогать не позволили. Котейка свернулась в клубок, так, что не было даже понятно, где у неё голова, а где хвост. Угольно-чёрная, с короткой шёрсткой, просто плюшевая на вид. Совершив паломничество к Мявеславе Сугробовне, я распрощался со всем семейством и вышел во двор. Поскольку надежда не просто погулять с Машей, но ещё и пообщаться поближе, назовём это так, не угасла совсем, а тратить время на дорогу до Буйнич и обратно не хотелось — пошёл в гостиницу. Смешно, но ночёвка в достаточно приличном для моего положения месте стоила немногим дороже, чем дорога до общежития и назад в город. Правда, ещё расходы на ужин и завтрак, которые в академии для меня с Нового года бесплатны.

[1] Необязательная и почти бесполезная информация. Простая круглая на пол литра — от 300 до 340 граммов, фигурная от 420 до 600, в зависимости от толщины стекла, вычурности форм и количества «лепнины». Сто лет назад из-за более примитивных технологий толщина стенок была существенно больше, чем сейчас.

Глава 21

Надежды мои сбылись лишь частично: встретиться-то мы встретились, но мысленно Маша была не со мной, к тому же торопилась в свою академию, что-то там надо было сделать до начала семестра. В итоге я всё же пошёл в лабораторию. Своей работы там было немного, но полиция взмолилась слёзно о помощи — у них была масса отравившихся или уснувших на улице с последствиями разной степени тяжести. Двоих сотрудников лаборатории — злосчастного Гену и Светлану — отрядили на помощь приказом, меня — в условно-добровольном порядке. Благо, требовалось только составить первичный протокол, всё остальное — не моя забота. Всё свелось к ответу на вопрос, есть ли в образце добавленная в него отрава или только та, что возникла «естественным путём» и концентрацию естественного, чтобы следователь мог сделать вывод — наступили последствия от качества выпитого или от количества. Работа простая, монотонная, но — тридцать семь образцов⁈

Наградой я не хвастался, чтобы не пришлось опять отмечать, даже гербовый жетон спрятал, пропихнув в петлицу. Пусть думают, что просто золотые часы ношу, форса ради. Благодаря этому приехал в общежитие уже в начале четвёртого, засветло. Что же, пусть мои планы на конец каникул все пошли прахом, но зато к занятиям подготовлюсь спокойно.

Так и получилось — спокойно подготовился к занятиям, спокойно начал семестр, и вообще, всё шло спокойно до десятых чисел марта — начала весны на лице и пика зимы на нашей изнанке. Нельзя сказать, что не было событий — их хватало, и среди них важные, даже очень. Но происходили они без суеты, нервотрёпки и почти без неожиданностей.

Спокойно подписал новый договор на выпуск пластинок — всё, как и предсказывал профессор, двести тысяч экземпляров на трёх заводах, восемьдесят копеек штука, деньги по ходу реализации ежемесячно, начиная с марта.

Спокойно сходил и оформил аренду участка под Талькой и успел поставить визу об участии в «Программе». Общие требования от инспектора тоже получили, детали будем уточнять позже, равно как и проводить изыскания на местности.

Спокойно получили свои грузовики. Ехали они через Гомель, потому Пробеляковы, вникнув в суть вопроса, смешались в процесс и один из них сгрузили в Осиповичах — младшему, а второй забрал в Минске старший. Владислав, освоившись с управлением, заехал за мной, и мы в одну из суббот спокойно съездили в Шклов. От академии до завода было по дорогам пятьдесят километров, ехали мы больше часа под нудение деда, что «на нормальной машине по нормальной дороге» это полчаса езды максимум.

На этой поездке, хоть она и прошла без эксцессов, стоит остановиться подробнее. Нас там встретил основатель, совладелец и управляющий заводом — местный уроженец, Скрипеницкий[1] Николай Андреевич. Из его рассказа мы узнали, что несмотря на название[2] города стекло в нём никогда не варили — во всяком случае в известной части истории и в сколько-то значимом количестве.

— Тогда почему такое имя⁈

— А это от речки. Причём с ней тоже не всё понятно — есть минимум три исторических названия и минимум семь легенд о том, откуда оно взялось.

— И вы, значит, решили исправить историческую несправедливость?

— Что-то вроде того. Почти все, кто приезжают в город или узнают о нём — первое, что спрашивают, это про стекло. Это же дармовая реклама! Кстати, на самом деле городок знаменит бумажным производством на всю Империю[3] и за её границы.

Производство оказалось современным — стекло выдувалось не за счёт лёгких мастера, а за счёт работы насоса, приводимого в действие паровой машиной. Но всё остальное делалось вручную — загрузка массы, подключение трубок, их вращение (мне называли целую кучу всяких терминов, однако я даже не пытался их запомнить — для меня это остались «трубка» и «формочка»). Вроде как где-то кто-то изобрёл уже полностью механизированное производство бутылок, однако у нас об этом пока только слухи ходили. Но даже так работы заметно ускорились и облегчились. Николай Андреевич с гордостью говорил:

— У меня на заводе семьдесят шесть человек дают больше товарной продукции, чем сто двадцать четыре работника в Слуцке, при меньшем рабочем дне! Потому и жалование мастерам могу платить большее, и никаких волнений и проблем — люди-то видят, сравнивают и понимают!

«На самом деле, тут ещё многое можно модернизировать. Но надо вникать в детали, многое вспоминать и много-много считать».

«Не, деда, давай своими делами заниматься — разгребём то, что уже наворотили, потом уж в новые отрасли лезть станем».

С покупкой тары всё оказалось и просто, и сложно. Стандартных водочных полуштофов тут выдувалось множество, это да — но свободных объёмов почти не было, производство шло под заказ. Некоторый запас на складе имелся, но даже на одну загрузку грузовика не хватало.

— Юра, вы же сами производством занимаетесь. Запас продукции на складе — это мёртвый капитал. Работать на склад, не имея сбыта — последнее дело.

— А резервы мощности есть? Если мы захотим заказ разместить на не совсем обычные бутылки?

Скрипеницкий сперва напрягся, но когда узнал, что тара понадобится только осенью — успокоился.

— За полгода сделаем проект и формы, и мощности освободим.

— Тогда вот ещё что. Есть краски на основе металлической пудры — стоит попробовать использовать их?

Я рассказал про «серебряную», «золотую» и бронзовую краски, отдал образцы для опытов — по килограмму алюминиевого, латунного и бронзового порошка.

— Хотелось бы к юбилею фирмы сделать подарочные наборы стаканов с медальонами, на которых сделать изображения наподобие вот этого.

Я достал из саквояжа пластинку с чибиком.

— Какая прелесть! Очень миленькая рысюха!

«Дед, у меня, как ты выражаешься, глюки? Мне кажется, или с прошлого раза милота этой картинки ещё сильнее стал? Неужели…»

«Юра, как человек, более близкий к высшим сферам, скажу: не все мысли стоит формулировать до конца, даже про себя. Остановись».

«Ладно-ладно».

«Кокетка пушистая».

«Деееед!!!»

В общем, поездка получилась полезной и познавательной. Всё оказалось совсем не так, как я думал, но при этом весьма многообещающе.

Спокойно отдал Кайрину свои наработки по возможному туристическому комплексу под Клайпедой. Ещё более рутинно прошла встреча с художником, организованная по моей просьбе Машей. Разве что я после неё какое-то время ощущал себя каким-то недоделанным.

Художник, представленный просто как Олег, без фамилии и отчества, стереотипам не соответствовал, поскольку не был ни лохматым заморышем, ни лысым громилой. Обычный парень с короткой, армейской, стрижкой и трёхдневной щетиной.

— Мурка говорит, есть какая-то задача, за которую даже денег не жалко?

— Да. Есть вот такое изображение. — Я протянул фанерку с «нерукотворной» Рысюхой.

— Миленько. Нарисовано с душой, не ремесло, но уже почти искусство. И что дальше?

— А дальше — проблема, даже парочка. Во-первых, нужно упростить рисунок. Точнее, переделать так, чтобы при уменьшении изображения до размера где-то два с половиной на два сантиметра детали не сливались в неразличимое месиво. И в то же время надо, чтобы на медальоне диаметром сантиметра четыре или даже пять не выглядело наброском, черновиком. В двух вариантах: трёхцветном, как оригинал, серебро-золото-бронза и для типографской печати.

Пока я подбирал выражения и рассказывал, Олег успел сделать на листке бумаги то самое «упрощённое изображение», которое для типографии. За минуту, даже меньше! Я аж дар речи потерял на несколько секунд, глядя, как он наносит штриховку, заполняя поле рисунка и придавая ему объемность — или как это всё у художников называется?

— Проблемы пока не вижу. И даже работы тут минимум, причём ремесленной, не художественной.

— Да уж. Вторая проблема — излишняя милота исходного образа. Для размещения на этикетках спиртных напитков категорически не подходит. Надо сделать то же самое, но так, чтобы Рысюха выглядела старше. Взрослой и солидной.

— Пф. Да уж, на водку такое не прилепишь, только на лимонад. А в чём проблема-то⁈

Олег, словно издеваясь, что-то подтёр на своём рисунке, где-то подкрасил белым карандашом — даже не думал, что такое бывает — и буквально за минуту, несколькими линиями, сделал из милого рысёнка солидного зверя. Потом немного подумал и добавил:

— Можно ещё лапы сделать мощнее, для полноты образа. Так а в чём проблема-то⁈

— Да уже нив чём. Проблема была в том, что я рисовать не умею. Вот эту картинку сделал, напрямую воплощая в металле образ из головы и убил на это неделю. Чертить — да, песни сочинять — тоже, моделировать из металла — сколько угодно, а художественный образ воплотить — фигушки.

Настроение у меня испортилось. Хоть и понимал, что радоваться надо — то, что для меня казалось неразрешимой задачей — для Олега проходило по разряду «разминка перед работой». Но ощущение своей никчемности никуда не девалось, как и обиды не понятно на кого и на что. Стараясь не выдать себя и своего настроения, я договорился с Олегом о количестве вариантов и о том, в каком виде они должны быть нарисованы, уже привычно отдал маленькие, граммов по пятьдесят, пакетики с металлической пудрой и инструкцию по разведению и аванс за работу. За готовыми макетами решил прийти через три дня — как раз после выходных.

Десятого марта нас собрали всем потоком в лекционном зале для внеочередной встречи с куратором. Тот сразу взял быка за рога.

— Господа и дамы. Надолго задерживать не буду, но прошу отнестись к моим словам со всем вниманием. Ещё раз — все слушаем меня! — Он надавил голосом, дожидаясь, чтобы все шепотки и шебуршания прекратились. — Спасибо. Наступила весна, и начинается сезон прорывов. У нас, конечно, не Сибирь, где местами по два прорыва в сутки на участке в десяток квадратных километров, но здесь, на изнанке ежегодно случается по нескольку инцидентов, и не только в полях, но и под куполом. Вчера на лице случился прорыв в лесу юго-западнее Буйнич. Твари добежали до окраины местечка и утром напали на очередь у колодца. Трое погибших, полдюжины серьёзно пострадавших.

Куратор сделал паузу, пережидая гул.

— Исходя из этого — приказ ректора! До особого распоряжения — ношение оружия студентами обязательно! Кто будет замечен вне защищённых помещений без определённого вам личного оружия — получит штраф, как деньгами, так и баллами. Дальше идёт отстранение от занятий, для особо упорных в своём разгильдяйстве возможно поднятие вопроса об отчислении.

В этот раз гвалт, в том числе и возмущённый, был громче и длительнее.

— Тишина! Мне, ректору, а особенно — изнаночным тварям одинаково глубоко плевать, что у кого-то там клинок, видите ли, «не сочетается с сумочкой»! Если вам мода дороже разума и жизни — подбирайте одежду и аксессуары под оружие! Никаких поблажек никому не будет!

Преподаватель обвёл аудиторию тяжёлым взглядом, под которым умолкали даже самые недовольные.

— Ещё добавлю. Объявляется дополнительный набор в патрули, которые будут ходить в том числе и по маршруту между нашим куполом и куполом «водников», у них в магуче студентов с потенциалом больше двух не так уж и много, так что их руководство обратилось к нашему с просьбой «подстраховать». Все всё услышали? Все всё услышанное поняли? Дойти отсюда до своей комнаты или арсенала — это последний раз, когда вам будет прощено отсутствие оружия. Если вопросов нет — все свободны.

Записаться в патруль, что ли? Осенью уже пробовал, не понравилось, но сейчас, возможно, дежурства будут более «урожайными»? К моему удивлению, записываться набежала масса народа, включая ребят из нашей группы.

— Лёха, Олег, вы тоже решили попробовать?

— Конечно, такой шанс нельзя упускать!

— Думаешь? Я по осени ходил поля охранять, так еле-еле отбил затраты, десять копеек всего заработал.

Ребята рассмеялись.

— Хорошая шутка! Кто ж в патруль за деньгами ходит? Нет, если повезёт куш урвать — то оно замечательно просто, кто ж спорит. А так — не слишком в «минус» уйти, и ладно! Баллов как раз хватает, чтобы льготами «отбить» расходы. Главное — энергия с монстров! Поднятие уровня! Ты как без этого первый барьер пробивать будешь, медитировать три месяца без гарантий⁈

Я почувствовал себя идиотом. Очень, знаете ли, неприятное чувство, в том числе и потому, что полностью заслуженное. Я, по ощущениям, уже недели две как подошёл вплотную к барьеру и никак не мог дождаться, когда уже «капнет» моя законная «единичка». И очень трудно было не дать сокурсникам увидеть степень осознания мною глубины своей дурости.

— Ну, не мог же я не похвастаться, что и с деньгами тоже в плюс вышел!

Мы все посмеялись — вроде как никто ничего не заметил.

— А почему ушёл из патруля? Туда попасть проблема, а ты…

— Потом просто времени не было. А сейчас поджало к барьеру вплотную.

— Олег тоже, а я ещё не чувствую пока упора — отстаю, выходит.

За разговорами очередь шла быстрее, так что вскоре мы уже сидели перед рекрутёром.

— О, а кто это у нас вернулся?

— Извините, Платон Борисович, просто не хватало времени. Других дел было много…

— Как же, как же, наслышан. Поздравляю, кстати.

Он, скорее всего, имел в виду наградные часы, которыми я так и не похвастался в группе, а сокурсники сочли, что речь о общем результате.

— Вот, надумал вернуться — барьер сам себя не пробьёт. И у Олега та же проблема калибра «ноль девяносто девять».

— Ладно, ладно. Места ещё есть так что из уважения к достижениям возьму всех. Но не гарантирую, что попадёте в один патруль.

— Думаю, это даже хорошо — лучше попасть в команду с более опытными людьми, чем просто со знакомыми.

— Здравая позиция. Жаль, что мало кто из первокурсников это понимает.

«Слушай, что за барьеры такие? Вроде на занятиях никто не упоминал, а у тебя в голове пока найдёшь что — забудешь, зачем искал».

«Это как бы общеизвестное. Хотя на самом деле большинство знает ен так уж и много».

«Как обычно, Юра, как обычно».

«Барьеры — они есть и в части потенциала, и в уровне. Самый первый — единичка. Если нет полной единицы в потенциале, то всё. Ты — „нулёвка“, и не важно, полный ли ноль или ноль девяносто девять. Магия и всё, что с ней связано начинает работать только с единицы. Не растёт уровень, нет способностей, если даже родился в дворянской семье и имеешь перстень — он не будет работать, не даст даже защиту от изнанки, придётся как простолюдину, защитный амулет надевать».

«И пробить — никак?»

«В теории — можно, хоть и очень сложно, но не всегда. Я подробностями никогда не интересовался».

«То есть, это рубеж между магом и не магом?»

«Вот именно. В уровне он тоже есть, и тоже важен. Результат сильно зависит от потенциала, но происходит качественный скачок. Полная единица — это знак того, что полностью сформирован внутренний магический контур. То есть — маг становится магом не только по названию, но и по сути».

«И как это проявится в твоём случае?»

«Откроется возможность работать с металлом в объёме, а не с единичным объектом».

«Мы же и так краску гоняли?»

«Ну, во-первых, мне приходилось убедить себя, что это единичный объект — капля краски. А во-вторых, за полчаса упахивался до полного истощения резерва. Взяв единичку можно будет заниматься подобным часами без особых усилий».

«То есть, это доступ к площадным и объёмным заклинаниям?»

«Только если потенциал как минимум три. Иначе — шиш. С той же краской ничего бы не вышло на двух с половиной. Скачок будет тоже, но иной. В основном, будет заметно укрепление здоровья и часть техник перейдут в разряд навыков, которые не требуют для активации ничего, кроме волевого посыла».

«Понятно, что ничего не понятно».

«Второй барьер — на тройке. Тройка в потенциале, я узнавал, не даром стоит в требованиях почти всех ВУЗов — ну, кроме тех, что хотят ещё больше. Там качественный скачок в овладении силой. Как я уже упоминал — возможность применять навыки, заклинания, техники и ритуалы к группе объектов или к площади. Отец своё умение по повышению сахаристости плодов к вишне так и применял — к каждой веточке отдельно, причём для того, чтоб перейти от ягодки к веточке семь лет тренировался и работал. А был бы „троечкой“ — смог бы воздействовать на всё дерево разом, да ещё и сил бы меньше потратил. Или — на грядку клубники».

«А как же бабушка зелень проращивает со своей единичкой ровно?»

«А она за счёт того выкручивается, что это способность, а не что-то ещё. Тренируемая. А то так бы и ускоряла каждую семечку и каждый росток отдельно. Но и сейчас её предел — это кусочек грядки двадцать на двадцать сантиметров, чуть больше. И сливается она полностью за два применения».

«А ещё что?»

«Многое, на самом деле. Кучу техник и заклинаний просто нельзя использовать, если нет трёх единиц в Даре. Они просто не активируются, как усилителями и накопителями не увешайся. За счёт этого маг с потенциалом три ровно превосходит мага с два и девять гораздо сильнее, чем этот два и девять — „единичку“. Не по силе, как запасу энергии, а по доступным возможностям».

«А дальше?»

«А дальше — слухи и догадки. Да даже по второму барьеру более-менее доступна информация только по стихийникам. Что там происходит у магов Смерти, например — вообще тайна. Универсалы, которые в портальщиков обучены, получают возможность в теории пробивать „длинные спуски“, то есть, например, с нулевого уровня сразу на второй, минуя первый. Но на практике не всем сил хватает, и не в каждом тонком месте».

«И всё же, что слухи?»

«Говорят, что третий барьер на пяти или на шести, но я никогда не интересовался им — смысла нет».

[1] Скрыпень валасісты (бел) — Иван-чай.

[2] Шкло (бел) — стекло.

[3] Так оно и было (и есть) в нашем мире тоже.

Глава 22

Погода не располагала к прогулкам, причём что на лице, что на изнанке. Там ещё холодно, тут уже холодно, причём и там, и тут сыро и промозгло. Так что после возвращения с вербовочного пункта сразу же поставил чайник. А вот деда потянуло на философию.

«Я же тебе говорил — люди слепы. Смотрят и не видят, пока не скажешь, что именно они видят. Как, например, твои часы».

«Ну, справедливости ради, именно часы они видят».

«Но не то, чем ещё они являются. Хотя ты уже третью неделю жетон не прячешь».

«Справедливости ради, если спросить меня — какая заколка была сегодня на Оле Тытунёвой[1], то я ничего толком не отвечу. И тем более — о том, отличается ли она от вчерашней».

«А зря — мелкие детали могут очень много рассказать о человеке. Кстати, о мелких деталях и о часах. В чём суть, что постоянно слышу упор на наличие монограммы на них?»

«Кабинетский подарок с вензелем или портретом более ценен».

«Чем и почему?»

«Ну, считается, что такой подарок более личный, больше от царя, как человека чем от Императора, как функции. А потому даёт право раз в год запросить и, что самое важное — получить высочайшую аудиенцию. Причём обладатели подарочного портрета могут настаивать на персональной встрече, тогда как меня, скорее всего, „пристегнут“ к какому-то приёму. Но возможность поговорить с Императором приватно — предоставят».

«Да, это мощный ресурс! За такую возможность и убить могут, а тут она ещё и сама перезаряжается каждый год!»

А всё же интересно — кто-нибудь из сокурсников поймёт, что за часы я ношу с начала семестра или нет? И если да — то когда?

На следующий день была запланирована поездка к чиновнику, который должен будет официально выдать требования к развитию моего участка и огласить условия. Заодно и познакомимся. Мне всё не давала покоя дорога, которую от меня хотели, точнее её уровень — тракт получался откровенно несоразмерным. Даже с учётом строительства в Тальке — патрулировать по новой дороге было бессмысленно, между нею и железной дорогой — болото. Если даже идти по его краю, то выйдешь к Протасевичам, где надо будет переправиться через реку Синявку, больше похожую на канал. Из-за этого же болота выглядит бессмысленной идея использовать нах хутор как опорный пункт. Более того, после окончания строительства железнодорожной ветки от Старых Дорог к Слуцку, значение старого Слуцкого тракта резко снижается, тем более — выход на него из Тальки, по чугунке через Осиповичи быстрее и проще!

В общем, минут через двадцать после начала встречи и получения пакета бумаг я примерно так и спросил. И в конце добавил по настоянию деда:

— Возможно, вы в том же положении что и я вам просто спустили требование сверху. Возможно, стоит попробовать поинтересоваться этим у вашего начальства?

Инспектор сильно удивился чему-то, потом задумался и попросил десять-пятнадцать минут «чтобы попробовать разобраться на месте». Он затребовал у секретаря какое-то «Дело» по учётному номеру, внимательно изучил его, поглядывая почему-то на меня, потом запросил и пролистал ещё две укладки. Посидев в задумчивости ещё пару минут, он воскликнул:

— Ну, конечно!

Затем вытащил из тумбы стола ещё какой-то документ и потребовал у секретаря ещё одну укладку с бумагами, что-то перекладывал из одной обложки в другую, пока не навёл ведомый только ему порядок. Параллельно он объяснял мне ситуацию:

— Извините, богов ради, путаница, досадная путаница. Вы же знаете уже, что в Тальке строится военный объект, включая гарнизон? Его главный интерес — на станции и по дороге к Осиповичам. А от Тальки нынче есть только совершенно убогий просёлок, который ведёт почти строго на север, где выводит на тракт Минск — Бобруйск. Там приходится поворачивать на угол чуть ли не сто сорок градусов и ехать обратно. В итоге, сделав крюк в пятнадцать километров с лишком, оказываешься в двух с небольшим верстах от края деревни и в полутора километрах от казармы. Дурь полная, а если поднимать гарнизон по тревоге — то и непростительная. Это я к чему рассказываю? Принято решение, проложить дорогу по армейским стандартам от гарнизона к тракту по кратчайшему маршруту. В общем, кто-то из моей конторы, мы найдём кто и накажем, перепутал две дороги. Согласитесь, редко когда бывает так, что из одной небольшой деревни одновременно начинают строить две разных новых дороги?

Инспектор ещё несколько минут извинялся и объяснялся под ехидное хихиканье деда и его саркастичные комментарии. При этом на вопросы о том, с чего это он так ехидствует, дед обещал рассказать позже.

Новые требования тоже были не уровня «просека с колеёй», но уровень дороги снизили как минимум на один класс, причём достаточно было сделать по нижней границе требований. Ширина полотна уменьшилась в полтора раза — два встречных фургона должны были разъезжаться с использованием обочины, а основания так и вовсе почти вдвое. Снизились требования к дренажным канавам и высоте насыпей. Короче говоря, стоимость строительства упала, по моим прикидкам, а я изучал расценки и технологии, где-то втрое как минимум. А скорее всего — и того пуще.

Дед, хихикая, попросил узнать, не забыл ли что-то сказать наш собеседник. Какую-нибудь не прописанную «по ошибке» деталь, которая «очевидна сама по себе». И, к моему удивлению, это сработало! Инспектор взял пакет документов, пролистал, задумался…

— Да, тут не внесли прямо, поскольку требование проходит по другому ведомству, и в принципе относится к общеизвестным. У вас поселение по плану больше тридцати семей, значит, по требованию МВД, согласованному с Военным ведомством, должно быть убежище на случай прорыва с изнанки и ополчение с таким расчётом, чтобы укрепление могло вместить всех жителей поселения и окрестных хуторов. При этом должны иметь возможность самостоятельно отразить прорыв нулевого уровня и продержаться до прихода войск из ближайшего гарнизона в случае прорыва первого уровня либо слабого второго. Понятное дело, что для ополченцев в убежище должен быть арсенал.

«Да уж, та ещё „мелочь“, ёлки!»

«Ага. И что-то подсказывает мне, что не узнай мы об этом заранее — проверяющий приехал бы минут через пять после тридцатой семьи».

«Ты преувеличиваешь!»

«Да, конечно. Не через пять — так ведь ненароком и догнать по пути можно. Через час».

«Но ведь рассказал же — хороший человек!»

«Я тебе позже, дома расскажу, что и как».

— Кстати, у нас не заполнена в документах графа с названием населённого пункта. Как желаете назвать? Или доверим комитету по топонимике?

Этот вопрос мы с дедом обсуждали. Решили, что «Рысюхино» надо придержать — например, для деревни в фамильном имении, чтобы различать по названию деревню и усадьбу Дубовый Лог.

— Викентьевка. В память о погибшем там отце.

Мы даже памятный знак придумали, с мемориальной табличкой. Обязательно поставим или на въезде, или около управы. А писари из комитета могут назвать вообще как угодно, вплоть до неудобосказуемого, из каких-то своих, только им понятных, соображений, а то и просто для развлечения.

Распрощавшись, мы отправились восвояси — точнее, в гости к Маше, но она ведь своя? По дороге я пристал к деду, чтобы он пояснил свои намёки.

«Да там всё очевидно, и, в принципе, ничего особо страшного. Но я боялся, что ты лицо не удержишь».

«Если ничего страшного — то зачем лицо держать?»

«От разочарования в людях. Это настолько примитивная схема добычи взятки, что даже стыдно за себя, что сразу всё не понял в деталях».

«Я рад за тебя, но, может, и мне расскажешь? А то начал — и замолчал».

«Специально вносится дорогущий и не нужный элемент. Когда застройщик прибегает в панике — ему намекают на возможность „пойти на встречу“ и после получения „знака уважения“ выдуманное требование заменяется на настоящее, которое там и должно было быть. Если же клиент не понимает и на самом деле собирается строить шахту на болоте — ему делают прозрачный намёк».

«Действительно — разочаровывает. А почему сразу не понял?»

«Не сообразил, что у нас участников проекта немного и вы меду собой, как правило, не знакомы. Там, где соискателей много и они строятся рядом — такое не пройдёт: сразу будут видны отличия от соседей, да те и сами подскажут».

«А второе, про убежище?»

«А это вообще классика жанра, в любом мире, в любой отрасли при любом строе. „Ну как же так, ведь все же знают“. На деле — все три сотрудника отдела, которые эту хрень на прошлой неделе придумали».

«А тогда почему он сам рассказал?»

«А мы его напугали!»

«Дааа⁈»

«Пригрозили пожаловаться начальству. У него над головой до Императора максимум двое. Он, конечно, не поверил сначала, но на всякий случай приказал твоё личное дело принести — ты, похоже, этого не заметил, хоть смотрели мы с тобой вместе. Оттуда узнал, что у тебя есть возможность, хватит отмороженности и уже есть опыт оказания услуг Императору. Что услуга была нечаянной и заочной ему узнать не откуда, как и о том, что ты ни с кем из царской семьи не знаком. Подумал он, подумал — и решил не рисковать здоровьем ради мелочи. Потому как умный».

«Ты, дед, старый циник и бессовестный провокатор!»

«Да, хвали меня, хвали!»

С учётом того, что к инспектору я приезжал после занятий, то в гости добрался ближе к вечеру, когда всё семейство было в сборе. Василиса уж точно — выскочила в прихожую с криком:

— Мявка, ты где, зас… зар-р-раза плюшевая⁈ О, привет! Давно пришёл? Не видел шерстяную?

Да-да, к ужасу будущей тёщи кличка Мявекула, во многом стараниями Василисы, прочно пристала к котёнку, пусть и в усечённом виде — от Мявунюшки до, как видим, Мявки.

— Да вот только что вошёл. А что случилось? — спросил я, старательно отводя взгляд от двух глаз, едва видных в темноте над шкафом.

— Тетрадка случилась, очередная! Вот что ей надо от них, а? Главное — только словесность, причём исключительно латынь, но истребляет при каждой возможности! Ополчилась на Древний Рим, как те варвары! О, точно! Мява, ты не кошка, ты — варвар!

— Тогда уж Варвара — она, как-никак, девушка.

— Варвара? Хмм… Варвара… Точно! Будет Варькой — как эта зазнайка Зайцева!

Вася злодейски захихикала.

— Главное, чуть что — всегда можно будет сказать, что я имела в виду свою кошку, и говорила только про неё!

Кажется, новая идея отвлекла девочку от тетрадки. Кажется, время для очередного раунда нашей дружеской пикировки.

— Вот, держи, это тебе в утешение! — Я протянул бумажный пакет из кондитерской лавки. Вася тут же заглянула внутрь и возмущённо воскликнула:

— Это же ириски! Ты что⁈

— Ой, извини, перепутал — ириски для Иришки. Твой пакет — вот.

— Безе⁈ Это же тот же белковый крем, только жареный! Ты издеваешься, да⁈

— Самую капельку. Для порядка. Можно сказать — любя!

Я передал пакет с мелкими безе стоявшей рядом встречающей меня Маше. Она в последнее время полюбила бросать их в чашку с кофе или какао, невзирая на возмущение мамы. Потом подал младшей, не считая кошки, представительнице семейства её гостинец.

— Вот твои эклеры. Две коробки по полудюжине в каждой. Одна — для официальной сдачи маме, вторая…

— Пфф, поучи ещё меня эклерной конспирации! Я могу трёхдневный запас по дому распихать, и никто не найдёт!

— Совсем никто. Пока растаявшее масло из-под батареи не потечёт…

— Я тогда была возмутительно молода и неопытна! Как старшая сестра, могла бы поддержать, а не попрекать ошибками далёкого детства!

— Это было две недели назад.

— Я и говорю — в далёком детстве! Всё, мне некогда — эклеры сами себя не съедят и не спрячут! — Василиса тяжко вздохнула. — И латынь сама себя не перепишет…

Когда Вася ушла к себе, я же наконец избавился от уличной одежды и обуви, а также передал на кухню гостинцы для хозяйки и, отдельно упакованные — для прислуги, то после недолгих (увы) обнимашек с Муркой подошёл к шкафу, на котором пряталась диверсантка.

— Кис-кис, мелкая. И как только ты туда залезла? Хотя, о чём это я…

Тот маленький дрожащий комочек за прошедшее время превратился в вездесущее, стремительно носящееся по квартире существо, которое находили и извлекали отовсюду, вплоть до духовки. Пожалуй, наиболее фееричным, во всяком случае — по звуковому сопровождению, был тот случай, когда она свалилась откуда-то (!) в ванну, которую только начал принимать господин Мурлыкин. От неожиданности заорали и выскочили из воды оба…

В этом жизнерадостно зверьке о пережитом напоминала только ненависть к снегу. Стоило её увидеть принесённый на одежде или обуви нерастаявший комок — кошечка тут же выгибала спину дугой, шипела, взъерошив свою шёрстку, и обходила его по большой дуге, не прекращая утробно рычать. У Маши каждая такая сцена вызывала приступ жалости и нежности к «бедной, настрадавшейся малышке», которая тут же подвергалась затискиванию, заглаживанию и угощению вкусняшками. Зато теперь все обитатели квартиры с особой тщательностью обстукивали и обметали одежду и обувь перед входом в квартиру.

Сняв любопытную мелочь со шкафа, мы втроём пошли в Машину комнату. По дороге я щекотал и почёсывал котёнка, очередной раз удивляясь тому, какая она одноцветная. Угольно-чёрные шерсть и подшёрсток, тёмные, почти чёрные, подушечки лап и ушки изнутри, даже носик не розовый, а коричневый. Единственные светлые пятна — розовая пасть, жёлтые глаза (один чуть более тёмный из-за повреждения роговицы) и три белых волоска на груди, расположенных «куриной лапкой», но их ещё надо найти и рассмотреть. Эх, Машу потискать как следует нет возможности — приходится тискать котёнка. Хотя замена совсем неравнозначная.

Екатерина Сергеевна постучалась в дверь Машиной комнаты как обычно, ровно через пятнадцать минут после того, как мы туда вошли. Можно сказать, только поздороваться успели, даже не начав толком новостями делиться. Но делать нечего — приличия, будь они неладны. Пришлось, поправив немного сбившуюся почему-то одежду, переходить в гостиную. Там и дождались сбора всей семьи, включая вовремя пришедшего со службы Василия Васильевича.

За столом Василиса живописала свои страдания из-за лютой ненависти одной молодой особы к Римскому наследию.

— И поскольку сия представительница кошачьих тем самым очевидно и недвусмысленно явила свою варварскую суть — то от ныне предлагаю вам, сограждане, именовать её Варварой! То бишь — Варькой!

— Тц. В конце со слога сбилась. Минус балл по риторике!

— Никакой поддержки от старшей из сестёр!

Обсуждаемая «представительница кошачьих» всё это время тёрлась вокруг стола, изображая из себя самое голодное существо в мире. Вульгарно орать она себе не позволяла, но очень артистично издавала жалобные звуки, изображая то, как ослабла от голода.

Тем временем Ира продолжила доказательство «варварской сути» кошки:

— А ещё она сбросила с фортепиано и разбила гипсовую вазу с цветами.

Мурлыкин встрепенулся:

— Ту, с пионами?

— Да.

— Совсем разбила? Вдребезги?

— Совсем.

Мурлыкин ловко подхватил котейку и, уложив спинкой на ладонь, стал тормошить и приговаривать:

— Ах, ты ж моя прелесть! Ах, ты ж моя радость! Умничка моя плюшевая! Я столько лет хотел выбросить эту пошлость, но боялся дарителя обидеть. А тут такой шикарный повод: кошка разбила! Моя же ты милая варварка, моя ты Варварка!

Мявуня (или уже Варвара?) делала вид, что отбивается от посягательств, отмахиваясь мягкими, без выпущенных коготков, лапками. Видели бы сейчас подчинённые, а тем паче — поднадзорные грозного «старшего важняка», полковника жандармерии, умиляющегося от лежащей у него в руках мелочи. Отвлекла меня от разглядывания такой занимательной картины хозяйка дома предложением добавки.

— Что вы, Екатерина Сергеевна! Всё, разумеется, очень вкусно, но сколько же можно? Тем более, совесть надо иметь. Я уже так регулярно у вас столуюсь, что чувствую — пора уже принимать участие в расходах на содержание дома! Поскольку все гостевые нормы я давно уже выбрал.

— Глупости какие. Во-первых, вы, юра, уже почти свой в доме. А во-вторых, с пустыми руками никогда не приходите. Мало того — ещё и прислугу мне скоро совсем разбалуете!

— Ну что вы! У вас не разбалуешься, да и сколько там я гостинцев передал, сущая мелочь! Зато можно надеяться, что назойливому гостю, из-за которого больше посуды мыть приходится, в тарелку не плюнут.

Василиса хихикнула, горничная чуть-чуть зарумянилась.

— А заколка серебряная, с камушками?

— Я вас умоляю! Три серебряных полтинника, маленький кварц, крошечный аметист и десять минут работы. Зато хоть не стыдно, что у человека день рождения, а я — с пустыми руками.

Разговор этот возникал не в первый раз и, боюсь, не в последний. Но я привык воспринимать ту же тётку Ядю почти как члена семьи, потому и к двум женщинам, работавшим в доме Мурлыкиных, относился тоже как к «своим». А из-за сделанной буквально «на ходу» заколки Маша даже пыталась было немножко поревновать — на редкость удачно получилась та розочка. Собственно, она и сейчас в причёске у служанки.

[1] Тытунь (бел.) — табак, «тытунёвы» — табачный.

Глава 23

После ужина мы с Мурлыкиным уже традиционно удалились в его кабинет — выпить кофе (а иногда и не только) и обсудить свои вопросы. Там я рассказал и о визите к инспектору. Василий Васильевич воспринял чиновничьи хитрости по-своему.

— Вот ведь сучьи дети, что творят! На самом деле требование по наличию убежища и ополчения распространяется на окраинные, удалённые и слабо освоенные земли. Это они, выходит, раскрутили в обратную сторону положения «Программы»: мол, раз земли осваиваются — значит, они дикие.

Жандарм в восторге аж хлопнул ладонями по бёдрам.

— Ты вот смотри, как вывернули, пёсьи выкормыши! Одной рукой они приписывают арендные земли к плотно заселённым, чтобы увеличить лимит населения выше порога в тридцать «дымов». А потом другой рукой эти же крысоморды причисляют те же самые земли к слабо освоенным, чтобы выкатить требование по самообороне. И ведь не прикопаешься по отдельности ни к одному, ни к другому, хотя в сумме откровенная чушь получается! Нет, ну до чего же хитры, гадоты!

Я озвучил свежее дедово предположение:

— А потом, приехав через час после тридцатой семьи, предложили бы то, что «вторая рука» наворотила отменить, опираясь на решение «первой руки». Но — не бесплатно.

— А знаешь, скорее всего — да. Слушай, может, дешевле будет так и сделать — подставиться под взятку и закрыть тему?

— Может, и дешевле, но ведь земля своя и люди будут — свои. Как я потом себе в глаза в зеркале смотреть буду, если сэкономлю сейчас — а через полгода твари вырежут людей? Там до ближайшей помощи будет десять километров с лишком, причём будет после того, как мы построим дорогу и мост на ней. Сейчас двенадцать с половиной до другой деревни, где тоже никакой военной силы.

— Да, это было бы… Плохо было бы, не поспоришь.

— Просто отвратительно. Зато, если уж нашу Викентьевку приравняли к пограничью — можно легально вооружить людей по тем же нормам и положениям. Твари прорвутся или нет — это вопрос спорный, а вот желающие поделиться с собою нашим имуществом найдутся гарантированно. Сюрприз будет. Особенно если убежище это сделать сразу, одним зданием или комплексом зданий с сельской управой, фельдшерским кабинетом и полицейским участком. Всё на будущей центральной площади.

— Ну, ты размахнулся! Центральная площадь! Будто кроме неё ещё и другие будут!

— Как знать, как знать. Я разные карты смотрел, пытаясь разобраться, что там и как в тех краях, в том числе 1871 года. Так вот, на них Осиповичи вообще не обозначены! Нет, значок и станции, и деревни есть, но не подписаны, как мелочь, недостойная упоминания. В отличие от Протасевич. Перед тем, как по ветке на Старые дороги движение началось — было уже восемь сотен жителей. Две с половиной тысячи было, когда построили, но ещё не запустили ветку на Могилёв. А сейчас?

— Это ты сейчас серьёзно⁈

— Про Осиповичи или про Викентьевку?

— Второе.

— Как знать, как знать…

Мурлыкин на несколько секунд замер в задумчивости, после чего расхохотался.

— Даже не знаю, чего здесь больше — наглости, целеустремлённости или просто наивности. Ну, или ты надо мной издеваешься, что тоже нельзя исключать. Ну, не издеваешься, а шутки шутишь, — исправился он, видя моё возмущение.

Отсмеявшись, Мурлыкин вернулся к предыдущей теме.

— Нет, ну как придумано! Сволочи, конечно, алчные, но хитры, хитры. Кстати, ты бы с ополчением не торопился, а то могут вернуться к первому варианту, что земли населённые и тут уже вплоть до создания банды обвинения могут быть.

Я поневоле задумался. А ведь и правда — если один раз вывернули дело, то и в другой раз могут тоже. Ладно, это не горит, пока что ополчение формировать не из кого. Василий Васильевич тем временем продолжал:

— Удивительно только — по какой причине эту интригу раскрыли раньше времени?

— Сам удивляюсь. Может, какие-то внутренние противоречия, один отдел вставляет палки в колёса другому? Или вообще личная месть?

Дедову версию, связанную с часами, я решил не озвучивать — слишком много говорить, да и домыслов в ней немало.

— Возможно, возможно… — он продолжил листать бумаги. — А вторым производством что ставить планируешь? Лесопилку?

— Далась всем эта лесопилка… Если поселение в лесу — то у всех сразу эта идея!

— А что не так?

— С одной стороны — да. Надо расчищать место под строительство и огороды, прокладывать просеки под дороги, полученную древесину надо бы обработать. Плюс для строительства пиломатериалов надо много. Но с другой — это всё разовые работы! Один раз расчистили — и всё! Где потом сырьё для работы брать?

— А другие где берут?

— Кто как. У кого леса большие, потихоньку чистят от созревших деревьев или вырубают один участок, засаживают, переходят к другому. Кто арендует участки под вырубку. Кто покупает кругляк, кто работает на сырье клиента, получая деньги за услугу по распилу.

— И что мешает делать так же?

— Лес и расположение. Леса вокруг по большей части — мусорные, с точки зрения производства товарной древесины. Или болотная растительность, или топорник. Плюс породы малоценные — ольха, осина, берёза. Нормальный лес только между болотом и Слуцким трактом, мы его лишь краем своей территории цепляем. Да и нельзя его вырубать полностью, если только песчаный карьер на его месте не устраивать — голый песок там под тонким слоем растительности, будет его ветер гонять по всей округе. На привозном работать… Только если с опорой на станцию в Тальке, но всё равно на перевозку с перевалкой много сил, времени и денег уходить будет. Но если ничего лучше не придумаем — возможно, придётся так и делать.

— А что там ещё придумаешь⁈

— Есть пара идей, помимо песчаного карьера — который, кстати, тоже идея, если песок там подходящего для стройки качества. Но все требуют согласования с казёнными организациями, поскольку они так или иначе коснуться окрестных земель или скажутся на них. Плюс по одной из идей ещё надо поднять материалы по части доступности технологий.

— Ишь ты, пара идей у него, да ещё и третью на ходу выдаёт. Тут кроме лесопилки как-то вообще ничего больше в голову не лезет, кроме разве что борделя.

— Не-не-не! Клиентов где искать? Они пока от ближайшего города доедут — два раза себе другое развлечение найдут и придумают. Это не вспоминая о реакции наших дам.

Дальше разговор уже серьёзных тем не касался и через полчаса я откланялся — завтра утром на занятия, а потом первый патруль.

Вопреки ожиданиям, опасениям и канонам приключенческих книг первый патруль прошёл рутинно и даже скучно. Видимо, жизнь от литературы отличается, ну или просто я не главный герой истории. За всё время дежурства встретили одного обычного для этих мест вредителя, которого разыграли по жребию, и он выпал не мне, увы. Только потерял зря время, которое можно было потратить более приятым или полезным способом. Может, в следующий раз повезёт больше, пока же меня ждёт два «мирных» дня.

На второй мирный день меня вызвал к себе ректор. Когда я вошёл в кабинет, он со сложным выражением лица изучал какой-то документ в виде обширной таблицы.

— Проходите, Юрий, присаживайтесь — и давайте сразу, без чинов.

Разрешение обращаться по имени оно у меня попросил и, разумеется, получил ещё в прошлый раз.

— Здравствуйте, Николай Петрович.

— Результаты очередного этапа турнира первокурсников в этом году, увы, для нас представляют чисто теоретический интерес. Но в следующем и мы поучаствуем, обязательно. Но позвал я вас не за этим, разумеется. В роду изучили идею с туристическим комплексом на Балтике, включая ваши выкладки, и признали её интересной. Мне поручено предложить вам два варианта вашего участия в нём. Точнее, три, но от третьего — принять личное участие в реализации и занять место одного из управляющих, вы явно откажетесь.

— Да, вы правы.

— Я так и думал. Второй вариант — можно сказать, антипод первого: мы оплачиваем ваши наработки по ставке консультанта, после чего дальше ведём проект сами. И третий вариант — мы выделяем вам долю в проекте, размер которой обсудим дополнительно. Вы входите в него идеями и новациями, как уже озвученными, так и, возможно, новыми. Мы будем обращаться к вам за консультациями как по ним, так и по другим возникающим проблемам.

«Ну, это выбор без выбора, на самом деле. Нет, теоретически можно взять деньги и разбежаться, но это означает дать знак Кайриным, что дальнейшее общение с ними считаешь не интересным. Так что — только вариант с вхождением в долю, пусть и более хлопотно».

«Не хочется, если честно. Да и надоело. А самое главное — мне о развитии своего проекта думать надо, а не чужого!»

«Это всё понятно. Но обижать ректора своего ВУЗа — идея для мазохиста. И в любом случае, сотрудничество с сильным графским родом, длительное сотрудничество — намного выгоднее даже не деньгами, а связями и статусом».

«Понимаю, да. Но как же не хочется! Хотелось бы закрыть эту тему и забыть про неё!»

«Поверь, Юра — я тебе искренне сочувствую. Но если откажешься это может дать ещё больше нервотрёпки».

«Ууууу!»

— Разумеется, второй вариант. В смысле, тот, который третий, то есть — продолжение работы.

— Я в вас не сомневался.

«Не бойся, внучек, я уже кое-что придумал, осталось только записать на бумаге. Хотят идей — дадим им идей»,

Придя домой — в смысле, в свою комнату в общежитии — я рухнул на койку. Было тоскливо от количества предстоящей работы, от числа проектов и от списка задач в каждом. Причём складывалось ощущение, что эти задачи живые и активно размножаются, так что как я ни стараюсь, а их становится только больше и больше. И смысл тогда стараться, что-то делать?

Весь оставшийся день и вечер отбивался от деда и от пару раз заглядывавших сокурсников одной и той же фразой:

— Я пельмень и мне всё лень!

Проголодавшись, сходил на ужин и сразу после него лёг спать. И плевать на всё, на все дела и задания. Всем от меня что-то надо! А я один, мне себе меня не хватает!

Утром проснулся уже не таким разбитым, даже на секунду стало немножко стыдно за вчерашнюю тихую истерику. После занятий на патрулировании нам выпал маршрут к куполу речников и обратно. Дед бурчал, что в такие патрули надо «выдвигаться на броне», а не «пешкодралом грязь месить», и я в кои-то веки был с ним даже согласен. Особенно когда он показал мне, что значит «на броне» в его понимании. Мы уже подходили к месту назначения, когда нам на встречу показались три монстра, похожих на крупных, с собаку, жаб. Разве что глаз было штук шесть — два навыкате, как у обычных, а остальные рядком поперёк морды, обеспечивая бинокулярное охотничье зрение. Отлично — их трое, и нас трое. Вспомнив, что для лучшего поглощения свободной энергии тварей рекомендуется убивать в ближнем бою, я потянулся за мечом, но тут наш командир, студент-третьекурсник, закричал:

— Стреляй! Стреляй быстрее, не подпускай!

Уже на втором «стреляй» я выхватил свой револьвер и открыл огонь с расстояния метров двадцать пять, что далековато для обычного пистолета, моему же было — приемлемо. Первая пуля на редкость удачно вошла в средний глаз ближней жабе, и она просто ткнулась мордой в грязь. Вторая чиркнула по черепу твари сверху, заставив ту квакнуть и сбив прыжок. Третья прошла мимо, во всяком случае, я не увидел попадания. Четвёртая прошла под брюхом у жабы. Да чтоб тебя! Я перевёл дух и на полувыдохе уложил последнюю, пятую пулю в начавшую открываться пасть зверюги. Та уркнула, кхекнула — но не сдохла, хоть из пасти и потекла синяя кровь.

«Кислородный транспорт на основе меди, а не железа» — удивительно не ко времени прокомментировал дед.

В этот момент третья тварь в прыжке открыла пасть и выстрелила чудовищно длинным языком! Точнее, это выглядело как верёвка с грушей на конце.

— В сторону! — Раздался крик сзади.

Похоже, четвёртая пуля всё же зацепила заднюю лапу, поэтому прыжок получился кривым и «груша» пролетела мимо.

— У них язык двенадцать метров и ядовитые зубы на конце!

Пока «отстрелявшаяся» тварь втягивала язык обратно — жаль, не успел сменить револьвер на меч и попытаться срубить его — посмотрел на последнюю, ту, что «съела» пулю. Она тоже хотела использовать язык, но что-то там было повреждено, и он вылетел метра на два, при этом ещё и причинив боль, поскольку та издала довольно громкий булькающий вопль. На конце языка при этом раскрылась пасть размером с мою ладонь и начала щёлкать игольчатыми зубами, которых было навскидку больше десятка, из них три-четыре крупных.

Третья жаба, считай, обезврежена — если не подставиться совсем уж идиотским образом. Я вытащил клинок, но вперёд идти не спешил — и времени на реагирование хотелось иметь больше, и эгоистом казаться желания не было: так или иначе, но свою я уже завалил.

Пока мои напарники обходили тварь с боков, она опять выстрелила в меня языком в прыжке. Увернуться удалось с трудом, рубануть по языку мечом не вышло вообще. Больше чтобы освободить руку, чем надеясь на значимый результат, я пальнул в монстра картечью. И умудрился почти промазать — большая часть заряда заставила «вскипеть» снежную кашу под сделавшей небольшой прыжок жабой, но две или три крупных картечины попали в брюхо. Я понял, что в третий раз она опять будет атаковать меня и стал пятиться назад, заманивая на себя и помогая напарникам сократить расстояние.

Зверюга сделала ещё два прыжка, каждый из которых сопровождался болезненным воплем и оставлял на снегу пятна синей крови и вновь выстрелила в меня языком, но в этот раз он летел явно медленнее. Собственно, после этого всё и закончилось: пока жаба «сматывала удочку» один из напарников подскочил к ней и вломил лезвием бердыша прямо по лбу, а вскоре и третий из наших воткнул рапиру в глаз последнему недобитку.

Наш главный сказал:

— Не расслабляемся! Они обычно ходят стаями семь-девять особей. Если стая была потрёпана раньше — это одно, если остальные на подходе — другое!

Услышав такое, я первым делом перезарядил барабан револьвера, благо, это недолго, потом — картечный ствол. Минут через десять напряжённого ожидания командир объявил «готовность номер два» и разрешил проверить трофеи. Заодно и рассказал, что это за твари и чем выгодны.

— Это змеекваки, с первого уровня. Язык похож на змею, они хватают пастью на конце добычу и подтягивают к себе — ну, или себя к добыче. В крупных зубах — парализующий яд. Если добыча не пролазит в пасть, они окружают её всей стаей и впрыскивают пищеварительный фермент — задействуют внешнее пищеварение, как у пауков. Поэтому каждый укус — очень болезненный и оставляет раны размером с кулак. А у матёрых тварей язык до пятнадцати метров!

Он ловко отрезал утолщение на конце языка, отступив от него сантиметров тридцать-сорок.

— Из-за того, что все действующие вещества перемешаны, разделять их сложно, потому такая псевдоголова стоит рубля три. Печень стоит рублей пятнадцать, там мощный антидот. Ну, и всё на этом — может ещё макр попасться, если повезёт.

Мне как ни странно повезло. В момент, когда нащупал в разрезанном сердце жабы твёрдый кристалл, меня словно током прошило. Следом накатила волна эйфории, «как после стакана без закуси» по определению деда. А секунд через восемь-десять она сменилась жуткой слабостью и апатией.

— Юра, тебя цапнула тварь? Или…

— Или… — едва-едва выдавил я из себя.

— Прорвался на первый⁈ Поздравляю! Видимо, совсем чуть-чуть не хватало. Правда, боец из тебя в ближайшие пару часов — как ударный инструмент из скрипки: в крайнем случае использовать можно, но недолго и без особого результата. Мы тебя оставим под куполом речников, в караулке есть место на такой случай. Часа через два с другим патрулём вернёшься.

Мне было всё равно — караулка, так караулка. Хоть будка собачья. По сравнению с нынешним состоянием вчерашние страдания казались приступом неудержимого оптимизма и кипящей бодрости. Мне сейчас даже сугроб казался привлекательным и уютным: мягкий, пушистый… Но напарники не дали устроиться в нём, дотащили до купола и сдали на поруки начальнику караула, получив себе нового третьего для возвращения домой.

Глава 24

В себя я пришёл примерно через час, рывком, будто кто-то рубильником щёлкнул и выключил слабость и помутнение сознания. Взамен пришло ощущение наполненности энергией, как будто я хорошо отдохнул и выспался.

— Ффуууу-ух! Это что, каждый раз при получении уровня так накрывает?

— Это ещё более-менее, для первого-то. — Старшему в карауле явно было скучно, и он начал не торопясь, обстоятельно отвечать на мой вопрос. — Всяко бывает, но первый порог всегда ощущается по-особенному. Обычно сильно по голове даёт на порогах или если много сразу хапнуть. Ну, или если между уровнем мага и свежего макра больше двух единиц. Но тогда эффект другой — там на баб тянет со страшной силой. Ну, или на мужиков, если, стало быть, магичку накроет.

Кстати, насчёт макра. Где он там у меня?

— У, не повезло — пустышка! Но рублей пятьдесят выручить можно, если постараться.

Ошибку караульного легко понять — камень получился прозрачны, почти бесцветный. Точнее, цвет его словно прятался, сгущаясь вдоль рёбер и в вершинах, будто дымка или туман.

«Градиентная заливка» — влез со своим комментарием дед.

Сейчас в самых насыщенных точках эта дымка была сиреневого цвета, но я чувствовал, что её можно сгустить до насыщенного фиолетового. Не знаю, не умею ещё определять свойства животных макров, мы пока только с растительными работаем, но даже исходя из ёмкости и необычности стоит он намного дороже. Думаю, раза в полтора больше, чем моя первая добыча почти годовой давности из крысолюдов. Но я спорить не стал — зачем дразнить человека и вводить в искушение? Чтобы отвлечь от мыслей о добыче, спросил:

— А почему змеекваков только трое было? Они же вроде как стаями раза в три больше ходят?

— А кто их знает. У нас вчера прорыв был с первого уровня большой, крепко повоевать пришлось. Может, с той поры и остались — вроде как сегодня разломов больше не было. Или издалека пришли и остальные отстали — а может, и на ком кому пошли. Уже час прошёл, как вы воевали, а новые жабы так и не вылезли — значит, и нет их здесь.

— Ладно, хорошо тут у вас, а дома лучше. Спасибо, что приютили…

— Эй-эй-эй, это что это вы задумали? Одного не отпущу — не положено, а под трибунал мне не улыбается совсем! И, это… Сейчас, наверное, силушка бушует, прыгнуть страшно, чтобы не взлететь? Та это ненадолго, через полчаса-час всё в норму придёт. Как раз наш боец со следующим патрулём вернётся — вместо него вас четвёртым отправим.

«Он прав — не дело одному шататься. Сожрут по дороге, и костей не найдёт никто».

Возникла было мысль почистить револьвер после стрельбы, но я её успешно задавил. Если барабан можно было безопасно откинуть в сторону, то разряжать картечный ствол — то ещё развлечение, проще выстрелом. Проще, но дороже. Пусть я уже и сам мог сделать ружейный макр из сырого, даже без специального оборудования, но и сырые тоже были не бесплатны.

Нет, в теории, как маг кристаллов, я имел право собирать растительные макры на изнанке «для собственных нужд». Но не устраивать рудник или карьер для добычи. Не говоря уж о том, что найти их можно было не на каждой изнанке и не в любом месте. Ну, и понятие «собственных нужд» тоже было расплывчатым. Например, сделал я макры для револьвера, зарядил, а потом дал оружие другу — пострелять по мишеням. И что, всё? Или, например, зарядил собственноручно добытым и обработанным макром грузовик, на котором едешь не только ты сам, но и твой водитель и, например, груз бутылок. Это «использование для собственных нужд» или уже «в коммерческих целях»? Скользко всё, зыбко и нервно.

В общем, так себе привилегия, по сравнению с универсалами, которые получают право лично обращаться к Императору. С другой стороны, у меня оно тоже есть, пусть и раз в год. А магам Смерти или Крови, считай, гарантирован офицерский чин в армии или спецслужбах. Интересно, какие особенности, обязанности или привилегии есть у магов иных школ? С другой стороны, как маг металла я не получил никаких преференций, за исключением права на скидку при регистрации старательской артели.

Караульные угостили меня чаем и оставили дожидаться своих, так что было время подумать. Например, о том, почему никто из нас троих даже не пытался использовать против тварей магию. Ладно, я — первокурсник с уровнем ниже единицы. Но наш командир патруля — третьекурсник, воздушник, который хвастался, что недавно смог открыть дополнительно вторичную стихию молнии? Ни одного воздушного заклинания не использовал! Почему? Надо будет пообщаться на эту тему со знающими людьми в академии.

Остаток времени провёл в медитации, пытаясь понять, что во мне и в моей магии изменилось со взятием уровня. Но толком ничего понять не смог — или времени не хватило, или знаний, или всего сразу и умения вдобавок. Почувствовал только, что исподволь начинавшаяся простуда — довольно редкий случай у одарённых, кстати говоря, но не слишком — прошла, словно и не было. Да ещё лучше стал чувствовать металл своего оружия. Как сказал дед — словно очки подобрали новые, резкость навели. В общем, надо советоваться с преподавателями и разбираться, что это обострение чувств даст полезного и чем грозит из неприятного.

Патрульные из академии — пара второкурсников и вприглядку знакомый одногруппник Вязовского — посматривали на меня как-то странно. Я уже начал было нервничать, но тут один из них спросил:

— Это что, уже подлатали, или ты сопровождал пострадавших?

— Кого подлатали, каких пострадавших⁈

— Ну, так ваш патруль же твари порвали, училищные отбили и своего курьера отправили сообщить — мы его обратно привели.

Дед внутри ржал, как конь, а я не мог подобрать слов.

— Вот же брехло водоплавающее! Я уровень взял, с макра сырого, меня отлежаться оставили, а он третьим пошёл. Ребят, вы сами подумайте: если бы наших порвали, то кто же его до академии довёл?

— Он говорил, что сам добежал, под скрытом…

— Ага, у него, наверное, уровень минимум третий, при пятом потенциале?

— Откуда такой в магуче⁈

— А меньше если — то фиг бы прошёл три километра между тварями.

— И то правда. А мы уши развесили, вот ведь!

— Да, ему надо было в эстрадно-цирковое училище идти, на конферансье учиться. Со сцены лапшу на уши вешать.

Ответом стал дружный смех всей троицы. Веселье пресёк командир:

— Повеселились — и хватит! Смотрите в оба, если живыми и здоровыми вернуться хотите.

Уже на подходе к куполу увидели двух летучих тварей. Глядя, как мои спутники сплетают стихийные заклинания, сосредоточившись и шевеля губами, при это первый выстрел сделали секунды через три с лишком я, кажется, начал понимать, почему мои напарники сразу за клинки схватились. Это, конечно, надо будет уточнить — но студенты-хозяйственники явно не боевые маги, как ни крути.

Мои выводы подтвердил и наставник по боевой подготовке:

— Вы в самом деле — паркетные бойцы, создавать атакующую технику на полигоне или даже дуэли и в реальном бою — это разные задачи.

— Да даже стрелять — по мишеням в тире и в бою по живым врагам, это совсем разное дело. Я в первый раз с десяти метров только один раз попал из пяти пуль, да картечью зацепил краем. На патруле предыдущем уже лучше — с расстояния метров двадцать три попадания из пяти, правда, одна пуля рикошетом ушла. А один промах кого-то в толпе зацепил.

— Вот и с магией также — нужен реальный боевой опыт. Да только в бою рисковать с магией не каждый и не всегда рискнёт, так что часто надёжнее ружьё и клинок.

Через неделю после поднятия уровня снова был вызван к ректору. Там он предложил договор, дававший мне шесть процентов акций будущего туристического комплекса и должность «главы отдела перспективных проектов». В отделе был только я, но должность формально давала возможность выделить мне пай, не нарушая законов Империи. Оговаривалась возможность выкупа пая основным владельцем по договорённости. Как сказал граф Кайрин — на случай, если всё владение потребуется иметь в одних руках, например — как приданое.

Взамен я вручил ему тетрадку, где были расписаны варианты привлечения к проекту рыбаков-арендаторов. Начиная от ориентирования их на производство полуфабрикатов для кухни и закачивая аттракционом с вывозом туристов в море на рыбалку с удочками. При этом делая упор на санитарные требования, чтобы они вонью не распугали весь пляж. Ну, и необходимость выделить им место на рынке для компенсации усилий по наведению чистоты. В общем, обменялись бумагами и разошлись довольными друг другом. Мне показалось, что он хочет что-то ещё у меня спросить, но или передумал, или не решился, что вряд ли.

Ещё через неделю причина выяснилась — другим путём и почти случайно. На уроке танцев учитель посетовал, что де до Осеннего бала осталось «всего ничего», а у академии ещё нет достойного номера, потому нет возможности начать репетировать, хоть уже давно пора. И что ректор обещал найти подходящую композицию, но пока не принёс ничего стоящего.

«Я говорил, что не хочу красть песни без крайней необходимости, но тут вероятность рождения автора — величина отрицательная, хоть теория вероятности такого и не допускает. Зато мы можем накрыть одним залпом минимум три цели: возобновим работу с Лебединским, сделаем ещё больше обязанным тебе ректора и Рысюхе известность поднимем. Ну, и денег тоже заработаем, а то расходы растут и растут».

«Что ты имеешь в виду?»

«Надо полазить по библиотекам и пообщаться с знающими людьми, пока не хочу говорить, чтоб не обнадёживать заранее».

В итоге через неделю уже я напросился на приём к ректору. Тот встретил меня с некоторым удивлением, но вежлив, сразу предложив «без чинов».

— Николай Петрович, я по поводу Осеннего бала.

— Вот как⁈

— Да. У меня есть идея, но, боюсь, сами мы её реализовать не сможем, просто не успеем — если верить преподавателям по хореографии и музыке.

— Предлагаете оставить её до следующего года?

— Нет-нет, идея в другом — сделать совместное выступление с МХАТ. Тем более, что я сам не смогу правильно записать ноты, мне нужна помощь, причём желательно тех людей, с которыми я уже работал, а это студенческий ансамбль «Художки».

— И кто же им позволит работать на чужую академию, когда свои номера репетировать надо?

— Их руководитель, профессор Лебединский. Вальс со словами, на мой взгляд — ему подойдёт. Более того, с учётом его проблем со здоровьем он у меня написан в замедленном темпе, сорок тактов в минуту вместо шестидесяти.

— Это в заокеанской манере? Что-то мне помнится, что придворные балетмейстеры в Европе её плохо приняли.

— Ага, потому что там не надо ноги выкручивать штопором, а идёт прямая постановка ступней, которую эти извращенцы сочли «вульгарной». Но речь не об этом. Я не могу просто прийти к профессору с идеей до того, как получу ваше одобрение. Равно как не могу получить ваше добро, пока не договорюсь там. Так что мне придётся побегать туда-сюда, как челноку в ткацкой машине. Но если будет ваше принципиальное одобрение — то я начну эту челночную дипломатию.

— Хорошее выражение, нужно будет запомнить. Так в чём сама идея-то? Отдать песню «художникам», чтобы они упомянули нас в анонсе⁈

— Нет, конечно. Поскольку это вальс, то номер должен быть танцевальным. А у них острый недостаток парней, тогда как у нас всё наоборот. В общем, вчерне идея такая: от нас — песня, от них — исполнение. Танец — смешанные пары, наш студент и их студентка, постановка танца — совместными усилиями нашего преподавателя и их хореографа. Там, насколько я в курсе, три дамы на этом поприще подвизаются, одна из них могла бы составить с нашим учителем первую пару на балу.

Я перевёл дух, пока ректор думал.

— Это что касается разделения между ВУЗами. Внутри нашей академии: с меня песня и предварительные переговоры с МХАТ, с вас, в смысле — с администрации, отбор выступающих и организация процесса, а также официальное оформление всего этого.

Кайрин ещё немного подумал и спросил:

— Права на песню будут за кем?

— Вы знаете, я не могу себе позволить столь дорогие подарки…

— Да сколько там!

— Не скажите. Сейчас приоткрою коммерческую тайну, но только между нами. Пластинка с четырьмя песнями: два романса, «Дуб», в котором у меня доля одна треть и «Надежда», приносит мне восемьдесят копеек. За зиму продано двадцать пять тысяч штук, сейчас спешно печатается и развозится по магазинам ещё двести тысяч. То есть, «Надежда» за год только с пластинок принесёт мне порядка ста восьмидесяти тысяч, не считая доли от концертов и прочего, а также пробных партий пластинок с одной песней. Вальс, думаю, будет ещё популярнее.

— Да уж, не ожидал, что в этой области такие деньги крутятся.

— Тем не менее, думаю, оговорим право за обеими академиями использовать бесплатно, как внутри заведений, так и вне их стен.

— Хм…

— Ну и, разумеется, пока я бегаю туда-сюда, никто не запрещает нашим артистам делать свой собственный номер.

— Что ж, давайте посмотрим, что у вас получится.

Выйдя из приёмной, я утёр пот и достал мобилет: надо попросить Машу взять домой саксофон и напроситься к ней в гости с гитарой так, чтобы у нас была возможность немножко порепетировать наедине, перед тем, как представить н суд первой публики.

Так оно и получилось, мы даже успели дважды «прогнать» композицию с Машиным аккомпанементом. Даже Екатерина Сергеевна не стала разгонять нас через полчаса — видимо, решила, что мы не сможем одновременно играть на инструментах и «глупостями заниматься». Но перед ужином она не удержалась и спросила:

— Дети, что это вы там играли сегодня? Довольно интересная мелодия, но я её не помню.

— Это Юра новый вальс сочинил, мы немного порепетировали перед тем, как показать его профессору. Можем и вам сыграть, — ответила, как и договаривались Маша.

Семейство Мурлыкиных оживилось, нам быстро организовали свободное пространство около фортепиано, но мы не стали открывать этот инструмент, принеся из комнаты свои. Я сел на стул лицом к публике, Маша с саксофоном пристроилась за левым плечом в готовности подхватить мелодию. Недлинный проигрыш и первая строка великолепного и знаменитого, но пока не в этом мире произведения зазвучала в гостиной:

На ковре из жёлтых листьев, в платьице простом[1]…

Когда песня отзвучала, маша подошла сзади и обняла меня, прижавшись грудью к затылку, впервые позволив себе такое открытое выражение чувств и близости в присутствии родителей. Но те не обратили на демарш никакого внимания — ну, или не показали вида.

— Удивительно… — протянула в задумчивости будущая тёща. — Вот так вот, сами придумали⁈

— Скорее, сам, — поправила Маша. — Я только ноты записала и добавила саксофон.

— Есть ноты⁈ Так, несите их сюда — отклейся уже от своего кавалера, никто на него не покушается здесь. Захотелось тряхнуть стариной — добавим вам ещё и партию фортепиано.

Маша тяжко вздохнула, но достала припасённые заранее ноты.

— Ты, мама, пока порепетируй, я сейчас вернусь.

Когда Маша вышла, её мама пояснила:

— У Маши личный дар — абсолютный слух. А я давно не играла, так что поначалу буду фальшивить, тем более — на незнакомой партитуре. Как у меня начнёт более-менее получаться, она вернётся.

Дождавшись, пока супруга и младшие дочери сосредоточатся на инструменте, Мурлыкин малозаметным кивком позвал меня с собой в кабинет. Там, проверив, что дверь закрыта, он спросил:

— Это оттуда? Извне?

— Отчасти. Была каша из слов и куски мелодии. Более-менее в готовом виде получил припев и некоторые строчки с переходами.

— И часто бывают такие вот… Откровения?

— Вообще не бывает. Последний раз «накрыло» в прошлом году, в августе, в поезде, когда ехал поступать. С тех пор ничего нового не было, я только вспоминаю, сортирую и пытаюсь привести в порядок то, что лезло в голову тогда.

Услышав, что новых странностей давно не было, Мурлыкин явно и очевидно расслабился. Даже налил себе какой-то настойки, взглядом спросив у меня, буду ли? Я отказался — не хотелось выходить на совместное с тёщей выступление с запахом.

— Да уж, можно сказать — повезло, запас песен на будущее…

— Если бы так! Во-первых, чем длиннее обрывок — тем, как правило, больше в нём бреда. Многое в принципе непригодно для использования, слишком чуждое и чужое. А некоторые песенки… Одна меня чуть с ума не свела. Не мог понять, что это у меня в ушах звенит такое. Потом уже, через сутки, это оформилось в мелодию. Хорошая такая мелодия, чистая, прозрачная — как ручеёк по камушкам или льдинки в бокале. Я прямо ждал слов. Дождался — в три часа ночи, когда очередная «чешуйка» не то отвалиться, не то раствориться решила. Там слов всего две строчки оказалось: «Люди как дерьмо бывают — я их топлю, они всплывают»[2]. И дальше та же чистая, прозрачная мелодия.

Василий Васильевич аж поперхнулся ликёром.

— И эта дрянь трое суток не вылезала из головы, пока я не спел её не просто так, а с колокольчиком — серебряным, для вызова прислуги. Пришлось ради этого на стрельбище ехать, чтоб точно видеть, что рядом никого.

В гостиную, куда нас позвала Василиса, тесть вернулся задумчивый, но успокоившийся. Домашний концерт растянулся, кроме вальса исполнили ещё и «Надежду» с «Дубовым клёном». Горячее пришлось греть, но никто не был в претензии.

[1] «Вальс Бостон», автор слов и музыки — Александр Розенбаум. Песня написана в 1981 году и в нашем мире впервые исполнена была также в стенах Академии, правда, артиллерийской.

[2] Русскоязычный панк-рок 1990-х — безжалостный и беспощадный.

Глава 25

Челночная дипломатия увенчалась полным успехом. Помотаться пришлось туда-сюда, конечно, от души. Дед выел всю печень (по его же выражению) постоянными напоминаниями о том, насколько проще, быстрее и удобнее было бы «на машине». Я уже устал его поправлять, что у нас так никто не говорит, и вообще, «машина» — это или двигатель, например, на корабле, или сложный механизм. И выражение «ехать на машине» вызовет как минимум оторопь. Стратегия деда «капля камень точит» была более чем прозрачной, и я не собирался поддаваться на провокации. Но уверенность подтачивали периодически встречающиеся в светской хронике фото с подписями вида «Граф и графиня Р. в своём новом кабриолете» и ехидные комментарии деда:

«Графу, значит, нет урона за рулём сидеть, а вот целому шляхтичу Юре, гордому повелителю двух хуторов уже невместно! Юрочка, ты нос себе не поцарапал?»

«Нос? Нет, а что?»

«Ну, это от того, что потолок высокий, нос-то задран знатно!»

Пришлось приложить усилия, уговаривая женщин и девушек из семейства Мурлыкиных не портить сюрприз и не говорить про новую песню до осени. Василиса призналась честно:

— Меня просто порвёт! Давление секрета изнутри превысит прочность тела. Или мне нужно что-то ещё, что можно будет рассказать взамен!

— Могу подарить маленькую бесконечную песенку пока что.

— Так маленькую или бесконечную⁈

— Маленькую. Но, при желании, бесконечную. Вот, слушай.

Море,

На море суша,

На суше пальма,

На пальме кот.

Сидит и видит: море,

На море суша[1]…

— И так — пока не надоест, хоть сутки. В математике это называется рекурсия.

— А, такие я знаю. Это нечестно, это слишком мало для замены.

— Василиса Васильевна, не наглейте, барышня!

— Ну что вы, Екатерина Сергеевна. Нормальная активная девочка, главное — честная. А я постараюсь придумать что-то для того, чтобы ей можно было поделиться с подружками.

Профессор, когда я привёз ему новую песню, немного ревниво поинтересовался:

— А кто, позвольте поинтересоваться, ноты писал?

— Ваша ученица и моя невеста — Маша Мурлыкина, больше известная здесь, в зале, как Мурка. Мы с ней даже немного порепетировали.

— Ну, это зря — если придётся что-то поменять, то нужно будет переучиваться… Ладно, давайте послушаем, что там у вас.

После того, как мы с Машей отыграли, он какое-то время сидел в задумчивости, потом медленно произнёс:

— Не знаю… Не знаю, возьмёт ли «Надежда» свой «золотой диск», но вот этот вальс «золотым» станет точно. С гарантией. И слушать его будут десятилетиями.

— Так вы согласны исполнить его на осеннем балу?

Профессор грустно рассмеялся.

— Юра, Юра. Я постоянно чувствую себя неловко при общении с вами. Это произведение — уже не первое у вас — из числа тех, где исполнители должны выстраиваться в очередь и уговаривать автора отдать первое исполнение именно им. У меня чувство такое, как будто я граблю детский сад…

— Профессор, если бы мой имя знали те самые тучные стада исполнителей — вы были бы правы. Это раз. А помимо этого — кто из гипотетических певцов годится для выступления от имени академии на Осеннем балу?

— Ну, если с такой точки зрения смотреть… Нет, всё равно чувствую себя мошенником.

— Тогда с вас, после бала — запись нового диска!

— Работать с таким материалом — это удовольствие, а не обязанность.

В общем, в итоге всё свелось к обычному для нас обмену комплиментами минут на пятнадцать. Где-то в середине Лебединский отреагировал на открывшуюся дверь. Обернувшись, он громко сказал:

— Всем внимание! Если кто-то где-то что-то вякнет вне этого зала про новую песню — порву. Не просто отчислю, а уничтожу. Всем понятно? Всем понятно.

И в этот момент он совсем не был похож на милого дядю Валеру. Зато вспомнились истории о том, как лебеди уничтожают всех, кого сочтут конкурентами или угрозой для потомства на том водоёме, который считают своим.

На этом моё участие в подготовке к балу закончилось. И какое счастье что я, по настоянию деда, сразу отстранился от подбора участников! Даже не думал, что будет такой ажиотаж. Сперва хотели сделать десять пар, включая наставников. Потом двенадцать. Потом, после кровожадно звучавшего рычания ректора процесс остановился на пятнадцати парах плюс учителя. Я только краем уха слышал отголоски громыхавших гроз, но и того хватило.

Кроме прочего, продолжался весенний «особый режим» и патрулирование изнанки. На лице вокруг города было ещё два прорыва — тех, о которых стало известно. Сколько тварей вышли вдали от жилья и так и сгинули в лесах и болотах, либо вернулись к себе, так и не попавшись на глаза людям? Мне за десяток патрулей пришлось вступать в схватку с тварями ещё шесть раз, не считая прибитых мимоходом одиночных вредителей. На большие стаи, которые представляли бы реальную угрозу, не нарвались, к счастью, ни разу, хоть однажды пришлось бежать на выручку нарвавшимся коллегам, добивать тварей и уносить ребят к лекарям.

Ещё два раза обстреливали летающих монстров, которые первыми не обращали на нас внимания. Казалось бы — летят себе и пусть летят. Но кто знает — где и на кого они нападут? Главным трофеем стала летяга со второго уровня. Как позже пояснил куратор, нам повезло дважды: и в том, что добыли крайне полезную, а потому дорогую тварь, и, главное, в том, что она была одна, поскольку обычно они встречались стаями от двадцати особей и больше, и тогда трофеем вполне могли стать мы.

За всё время добыл ещё три макра. Если бы продал их — остался бы в хорошем плюсе по деньгам, даже на оплату учёбы могло хватить. Выгодное дело — патрулирование в сезон прорывов, хоть и опасное.

Патрулирование длилось до конца апреля, после чего все студенты четвёртого курса были отстранены от охранной деятельности для подготовки к сдаче дипломных работ и проектов. Как-то внезапно пришло осознание, что у и меня зачётная сессия не за горами.

Но до того, как только сошёл снег, навалились хлопоты хозяйственные. После ряда совещаний по мобилетам, пришли к выводу, что в Викентьевке в этом сезоне по настоящему нужны две работы: прокладка дороги до Тальки и завершение ремонта завода. Без дороги все остальные работы были либо невозможны либо грозили обойтись кратно дороже. Разве что в ремонт включили постройку нового общинного дома вместо занятого нынче под контору и жильё управляющего.

Владислав здраво рассудил, что если от Тальки строят и железную дорогу, и грунтовую — то там есть специалисты, которые если не сами спроектируют нам трассу, то хотя бы посоветуют специалистов. Так и получилось — узнав, что речь идёт об участке длиной всего около семи километров, строители сочли, что смогут выделить из бригады одного инженера с помощниками на пару-тройку дней без ущерба для основной задачи. Наше требование выдать официальный проект с печатями и подписями, чтобы по нему могли потом и построить, и поставить объект на учёт их не смутило.

Более того, строители намекали на то, что и проложить дорогу могут «в свободное от основной работы время», но дед решил проявить осторожность — не давать шанс обвинить нас в подстрекательстве к должностному нарушению, если не чему-то большему.

Влад заготовил два воза кольев на вешки и даже нарисовал на них белые полосы садовой извёсткой. Также он заготовил инструменты для расчистки просеки и даже провёл предварительные переговоры с жителями деревень между нами и Талькой насчёт найма на работы. Видно, что человеку хотелось заняться чем-то осязаемо полезным, а также проявить себя в глазах родни и моих. Ну и, вероятно, надоело сидеть в лесу «посреди нигде», даже без дороги.

Не за два, и даже не за три дня — но трассу дороги нам провесили. И она далеко не везде совпала с нашими прикидками. В одном месте инженеры даже потребовали делать насыпь через болото, что-то вроде дамбы, забраковав нашу идею провести дорогу по краю на корню, выдвинув минимум пять аргументов против. С учётом того, что в двух местах надо будет делать выемку грунта при пересечении гребней увалов — песок для насыпи будет, да и ещё в других местах покопать придётся от души.

И опять возник вопрос лесопилки — даже не как второго предприятия, а для своих нужд. И подпорные стенки ставить, и мостики небольшие ладить — минимум три, над невзрачными ямками, которые оказались протоками, и общинный дом строить. Оказалось, что поблизости таковых просто нет! Точнее, пара штук имеется, в имениях местных шляхтичей, но их мощности явно не хватит, да и возить лес туда-сюда долго и дорого. Пробеляков старший выяснил, что существуют мобильные лесопилки, придуманные за океаном, и производящиеся в том числе в Скандинавии. И даже есть одна в продаже в Великом княжестве — где-то под Лидой. Представляет собой локомобиль, который на месте превращается в паровик, приводящий в движение все станки, два прицепа с оборудованием и третий — жилой и для перевозки припасов. Весь этот сухопутный поезд мог перевозиться по железной дороге или своим ходом — с скоростью аж четыре километра в час. При этом каждые три часа требовалось останавливаться для заправки водой и, при необходимости, чистки котла от золы и углей.

Производители уверяли, что он может добраться до делянки даже без дороги, и мы стали прикидывать, во что обойдётся перегнать его к железной дороге, привезти в Осиповичи и перегнать в Викентьевку. Но вот нынешнее техническое состояние и фактический износ были неизвестны, послать туда кого-то для проверки и оценки — сначала нужно было найти и нанять этого кого-то. И дополнительным отягощением в комплекте с лесопилкой шёл механик-норвежец, без него фирма-производитель, видите ли, не гарантировала работу лесопилки.

Взять, что ли, в аренду с возможностью выкупа? Но везти в такую даль, чтобы потом увидеть, что приехало несколько десятков тонн металлолома? Вопросы без ответов, дела и заботы.

Дед ещё потрошил свою память, а также гонял меня по техническим библиотекам в поиске технологий переработки торфа. Огромное болото, из которого владельцы имения Протасевичи (сохранившие топоним несмотря на смену фамилии — теперь они Протеевичи, тотем — Протей) триста лет добывали железную руду, расположенное под боком, просто вопило о возможности его разработки, но оно было чужим. На нашей территории имелось только два болотца, которые можно было вычерпать и превратить в пруды, попутно отработав методику. А потом — договариваться с номинальными владельцами болота либо о праве добычи, либо об аренде ещё и куска болота, и дороги к нему.

При мысли о том, сколько работ и забот мне предстоит, от их количества и разнообразия волосы вставали дыбом, а руки, наоборот, опускались. Хорошо, что часть из них можно делегировать — тем же Пробеляковым или наёмным специалистам. Например, нанять фирму, которая проведёт обмеры и оценку состояния руин усадьбы в Дубовом Логе. Совершенно по-другому стал воспринимать дедовскую фразу, что «проблемы, которые можно решить деньгами — не проблемы, а расходы». Когда какая-то из проблем сваливается с плеч, превратившись в расходы — это такое облегчение! Ценность денег тоже стала восприниматься иначе — она, ценность эта, в том, что они превращают проблемы во всего лишь расходы!

Главное, как предостерегает дед, не впасть в другую крайность, в ошибочное убеждение в том, что любую проблему можно залить деньгами. Во-первых, далеко не любую — и «сосед по черепу» с лёгкостью накидал мне полтора десятка примеров, а во-вторых, и в главных, нет у нас столько денег и в обозримой перспективе не будет. Даже если «Вальс-бостон» и правда станет «Золотым» диском, даже если к нему ещё два-три шедевра вытащить из дедовской памяти.

Апрель ознаменовался ещё и днём рождения у Мурлыкина, который выпал на двадцать второе апреля, что почему-то сильно развеселило деда. Я всю голову вывихнул, пытаясь придумать подарок одновременно достойный, приличествующий и не обязывающий. А ведь это только лёгкая разминка перед тяжёлым майским сезоном. Дочери у господина жандарма оказались «майскими розами»: Ирина родилась десятого мая, Василиса — пятнадцатого, а моя Маша — двадцать четвёртого. Брат Борис родился второго июня, по поводу чего Василиса периодически дразнила его тугодумом и ленивцем — мол, не успел «как все нормальные Мурлыкины» родиться в мае. Завершая календарную тему, день рождения тёщи выпадал на середину августа.

В итоге подарок сделал сам: термос со стальной двуслойной колбой в серебряном внешнем корпусе и две кружки схожей конструкции — в виде двухслойной серебряной колбы с плотно захлопывающейся крышкой на пружинке. Воздух из пространства между стенками помогла откачать Маша, как маг воздуха. Но даже она не знала, что если открутить дно у термоса, то там прячутся четыре серебряных рюмочки по сорок миллилитров и плоская, сильно изогнутая фляжка на четверть литра. Как сказал сам именинник, когда увидел тайник:

— Вот это правильно! — После чего открыл и понюхал фляжку. — И то правда — что за чай без коньяка?

В общем, подарок понравился. Чего мне стоило восемнадцать раз переделывать узор на корпусе термоса, пока он не перестал вызывать то смех, то ужас — оставим за скобками.

А впереди ещё дни рождения трёх девушек, и каждая уже успела намекнуть, что тоже хотела бы что-то «уникальное, сделанное специально и только для неё». Может, подставиться в патруле и проваляться пару недель в больничке? Поверите, нет, но я какое-то время всерьёз рассматривал эту дикую идею, пока не осознал, что подарки от меня всё равно будут ждать, а вот мимо застолья я пролечу. Те же страдания с меньшей отдачей. И самое главное — беспроигрышный, казалось бы, вариант с походом к ювелиру был отсечён требованием уникальности и персональности.

«И, главное, что ж они так кучно-то⁈ Нет чтобы равномерно в течение года!..»

«Зато месяц отстрадал — год свободен».

«Тоже правда. Вопрос только — что выстрадать?»

«Самому ювелирку делать, с нашим художественным антиталантом это будет в лучшем случае „миленько, но страшненько“, в худшем просто — страшненько».

«Может просто — кустарщина. Что тоже неприемлемо. Вот если бы Василиса мне дарила — да, вполне, а наоборот…»

«Песню подарить? Только какую и кому? Две подряд явно будет выглядеть халтурой».

«Ну, кому — понятно, Васе. Обещали же что-то, чем можно похвастаться перед подружками, а вот какую?»

Мы долго перебирали варианты из памяти деда, я было хотел спеть «Восьмиклассницу» группы «Кино», что иначе, чем усталостью не объяснишь. Дед сразу выделил главное:

«И как ты потом будешь объяснять и доказывать всем окружающим, что не решил приударить за Василисой вместо Маши?»

«Ой, ёооо…»

«Если всё-таки Ире — к выпускному, „Видели ночь“? Они же будут в ночь выпускного гулять, или этого обычая пока нет?»

«Если ты, деда, придумаешь — чем и как заменить кассетник, на котором кончилась плёнка».

«Да уж. „Зверей“ лучше вообще не трогать, и даже не вспоминать, особенно в связи с выпускным».

«Каких зверей? Причём тут вообще животные⁈»

«Не зверей, а… А, ладно, проехали. Была бы Вася лет десяти — куча детских девичьих песен. А так у неё самый разгар подросткового бурления гормонов. Надо что-то такое, что не спровоцирует на глупости, при этом не слишком детское и не слишком „занудное“, то есть — взрослое. И при этом такое, чтобы мама с папой не превратились в шаманов и не дали в бубен».

«Может, всё же из металла что-то сделаем? Возьмём фото кошки и скопируем образ — это же у нас получается?»

«Эх, если бы не требование об уникальности — купить золотую цепочку с подвеской и пару серёжек, и всё!»

«Ты что, дед! Нельзя незамужней девушке золото дарить, если это не младшая родственница и не невеста! Серебро и полудрагоценные камни максимум!»

«О как — и тут предрассудки».

«Традиции и правила приличия»,

«Да? И что неприличного в золотых серёжках? Вон, таких, как на Чагиной?»

В общем, после долгого и совершенно бесплодного спора мы решили отложить вопрос на потом, а потом — втихую посоветоваться с сёстрами и мамой. Забегая вперёд — получили три взаимоисключающих варианта, которые не давали в принципе шанса выбрать что-то среднее. Так и вошли в май не имея ни одной стоящей идеи.

[1] Принесла старшая дочка из садика где-то в 2001 году. Автор неизвестен.

Глава 26

Ломая голову над подарками — они пока не родственницы, что накладывает дополнительные ограничения, в том числе по цене подарка, начисто отсекая возможность сделать что-то из трофейных макров (даже если бы я это умел), я чуть было не забыл об очередной поездке в лабораторию. Стукнув себя по лбу, отправился из комнаты обратно к выходу на лицо. Зато лишний груз из портфеля выложил — конспекты и прочее учебное.

По дороге в Могилёв, отчаявшись, позвонил Владу Пробелякову с вопросом, что можно подарить девушке на семнадцатилетие.

— Романтическое путешествие… Я хотел подарить одной, правда, на Чёрное море не хватало денег, на Балтику. Но родители её не отпустили.

— Уточнение: это не моя девушка, а сестра невесты.

— Да, с сестрой жены, пусть и будущей, на море ехать так себе идея.

— Плохих идей у меня у самого много, мне бы хорошую. Девушка, кстати, дворянка, но не титулованная.

В общем, интересных идей он мне подкинул, но полезных — нет. Кстати, как оказалось, мой управляющий вовсе не сидит отшельником в лесах: получив в своё распоряжение грузовик Кротовского, он активно его использовал. Я не знаю, что там накрутили создатели этой техники, мимоходом подтвердив репутацию рода Кротовских, как артефакторов, но вставленный в расходное гнездо макр мог подзаряжать любой одарённый водитель, независимо от уровня и направления дара, а также невзирая на то, что макр мог быть не разблокированным. Да что там говорить — Влад одноразовый по идее накопитель из растительного макра подзаряжал дважды, пока тот не рассыпался. Более того, имелся режим снабжения механизмов энергией непосредственно от водителя, но это уже на крайний случай. В общем, Владу его полторашки огня хватало на то, чтобы без особого напряжения заряжать накопитель для регулярных поездок в город и обратно. В итоге он мотался туда-обратно по два-три раза в неделю и даже уже накатал колею по маршруту, который показался ему наиболее удобным.

«Это для тебя, реликта прошлого века, если не сказать — прошлой эпохи, двадцать пять километров означает пять часов в одну сторону, плюс искать, куда коня пристроить. В наши дни это сорок или сорок пять минут езды, из них тридцать — та половина пути, что через лес. Переход на автотранспорт неизбежен, как рассвет. Железный конь идёт на смену крестьянской лошадке!»

«Шляхтичу управлять повозкой…»

«Я понимаю, Юра, что твоя бабуля — тот ещё монстр в знании всякого рода канонов и традиций, а также поверий, суеверий и просто сплетен. Беда только в том, что она их, похоже, слабо различает, зато тебе вбила слишком сильно. Но самое главное: обычаи, принятые в годы молодости её бабки, сегодня в значительной части не действуют, пусть даже никто из владетелей не издавал специальный эдикт об отмене. А попытки соблюдать некоторые из них и вовсе сделают тебя посмешищем. Отказ от автомобиля под предлогом „недостойности“, как ты выражаешься, „управления повозкой“ пока не из их числа, но уже близок к тому».

Разговор с младшим Пробеляковым имел и практическую пользу. Выяснилось, что нанятые им работники предложили рубить просеку от Рудни к нам — мол, им так удобнее и ближе к дому, время на дорогу тратить не нужно. И Влад готов был на это согласиться, что в категорической форме пресёк дед, который потребовал, чтобы трасса шла только от Викентьевки к речке, а никак не наоборот. На вопрос о том, какая разница, он ответил просто:

«Разница — если не вся, то большая часть древесины, заготовленной при рубке. Начнут рубить от нас — всё будет вывозиться в Викентьевку. Если наоборот — пропадёт бесследно. Сами сопрут и на „неизвестных в ночи“ свалят. Дешевле будет поселить их у себя на время работы».

Решение проблемы с подарками нашёл дед. Причём я сомневался и в пристойности, и в том, понравится ли — оказалось, что зря. Ирине подарили серебряную цепочку с подвеской в виде кошачьей мордочки с янтарными глазами, которую сделал сам, скопировав образ с рисунка. Дед в процессе опять обматерил «тупую систему магии» которая вполне благосклонно восприняла янтарь в качестве объекта для магии кристаллов.

«Вот где, в каком месте и каким боком застывшая смола — кристалл⁈ Пусть она и окаменела, но ведь смола! То же самое аморфное вещество, без малейшего намёка на кристаллическую структуру!»

К цепочке шёл тортик в виде большой ириски с украшениями из мягкой карамели. Но гвоздём программы стала мягкая игрушка, которую дед обозвал «подушка-обнимашка», полтора метра длиной и больше тридцати сантиметров в диаметре, стилизованная опять же под кошку — с гротескно маленькими лапками, хвостиком и с мордочкой во всю ширину. Вопреки моим опасениям, девушка вцепилась в игрушку с тихим восторженным писком, не обратив ровно никакого внимания на всё остальное. А Василиса одним взглядом передала обещание устроить ад на земле, если не получит такое же, только лучше. И плевать, что ей в принципе не была знакома концепция ада — изобретёт по ходу дела, в этом не возникало и тени сомнений.

Запатентовать идею, что ли? В ателье убил кучу времени и нервов, пока объяснил, что мне нужно, причём отдавали мне заказ, за который содрали полную сумму в качестве предоплаты, явно сомневаясь в моём здоровье. Если я закажу ещё парочку в том же стиле — могут задуматься и сделать что-то похожее сами, выложив в продажу.

«Думаю, тут будет та же история, что с краской-серебрянкой. И подушки, и мягкие игрушки по отдельности давно известны, идею использовать второе в качестве первого вряд ли сочтут содержащей достаточную новизну».

Мурочка моя угрозы лицом не излучала, но вопрос «а почему у меня такой нет?» — задала. Предложить сделать такую со своим портретом я, несмотря на подначки деда, постеснялся. Ой, чувствую, запустил я волну по городу…

«Скромняга. Ты что, действительно считаешь, что всё ограничится городом? Или хотя бы Великим княжеством? Да, кто-то на этом крупно заработает, но вот нам отщипнуть свою крошку вряд ли получится».

'А там очень сдобные крошки будут, если ты, дед, прав. И крошки денег, и крошки славы. Название им, что ли, придумать

Василиса получила серебряную заколку, которую едва удостоила взглядом, две подушки-кошки, одну большую, в рост и одну маленькую полуметровую — и всё-таки песню. В поисках чего-то нейтрального и без «потусторонних реалий» мы перебрали, без шуток, под сотню песен из дедовой памяти, и ни одна не подходила, хоть смейся, хоть плачь. Нашли там, где дед даже не смотрел, записав всё скопом в категорию «хорошие песни, но не для этого мира совсем» — у группы «Кино». Там нашлась песня без особого смысла, песня-настроение, под названием «Весна». В меру лиричная, в меру хулиганистая — на строке «о чём поют во дворе кошки?» Екатерина Сергеевна даже головой покачала. А главное — никаких намёков, которые можно было бы понять неправильно. Передал Василисе текст с аккордами и заявил, что эта песня — её, пусть что хочет, то с ней и делает. И даже я сам без разрешения новой хозяйки петь «Весну» больше не буду. Мне кажется, имениннице больше всего по нраву пришлось то, что больше никому из знакомых никогда ничего такого не дарили, что она в этом плане уникум.

Под влиянием момента, когда Маша напомнила ей о необходимости держать в секрете наш «Осенний вальс», Василиса решила поделиться своим секретом:

— Подружке подарили такие колечки замечательные! На них если нажать особым образом — шипы выдвигаются. Получается, как кастет. Ими, если что, так двинуть можно, ух! Она обещала и мне такие достать, только тсс!

— Василиса, даже не думай! Это редкостная гадость, рассчитанная на… На неопытных покупателей, — я всё же заменил дедово выражение «малолетних придурков». — У кастета главное — упор в ладонь. Бьёшь железякой, зажатой в кулаке, как та же рукоятка молотка. Кольца никуда не упираются, вся сила удара концентрируется на узкой полоске и действует на тонкие и хрупкие кости пальца, причём поперёк косточки. При сильном ударе сломать себе пальцы — проще, чем челюсть противнику[1]. И шипы на кольце — они только поцарапать могут. Со слабаком, который царапин испугается — и без этого справиться можно, а сильного противника это только разозлит.

Девчонка только фыркнула в ответ — ну, как же! Подростковый гонор во всей красе, хотя вроде как уже должен немного на спад пойти.

— В общем, думай — но это бесполезная дрянь, опасная для хозяина больше, чем для его врагов. Перед подружками похвастаться — ещё так-сяк, а вот перед дракой их лучше снять и спрятать. Ну, и само желание покрасоваться с таким якобы «оружием» может довести до больших неприятностей.

Надеюсь, она задумается. А нет — то сам уши откручу, а продавцу — тем паче.

День рождения Маши попал на самый разгар зачётной сессии, даже у меня образовалось откуда-то несколько «хвостов», в основном из-за того, что забывал сдать или защитить работы, когда ездил работать в лабораторию. Там, кстати, в соответствии с предсказаниями Пескарского, вал странных запросов, равно как заказов, сделанных «для галочки» сильно упал, хотя и нормальных хватало. В связи со спецификой работы Корпуса, их было в несколько раз меньше, чем у полиции, но зато они зачастую оказывались с подвохом — то дополнительное магическое воздействие, превращавшее химию в алхимию, то редкие и экзотические примеси, которые приходилось «расшифровывать» долго и нудно, по частям воссоздавая на бумаге структурную формулу — да, я теперь мог и так, точнее — мы с дедом могли.

Мурочка у меня — просто чудо и прелесть. Помня мои муки с подарками сёстрам, а я потом рассказывал ей о своих «страданиях», и учитывая начавшиеся у нас обоих учебные хлопоты — просто написала, что бы она хотела получить в подарок и что из этого могут подарить родители. В итоге я заказал какую-то совершенно непонятную мне музыкальную конструкцию в виде чемоданчика, в котором в отдельных гнёздах лежали отдельные же детали. Я только проверил, чтобы не было пустых гнёзд и видимых глазом повреждений на поверхности, зато Маша была искренне рада. Ну и, разумеется, ростовая подушка с головой рыси. Кстати, судя по увиденному в ателье, такие заказы к ним уже пошли не только от меня или одноклассниц Иры с Василисой.

Что до моего дня рождения — то тридцатого мая мне предстояло сдавать сразу два зачёта, один из которых — практикум по фехтованию, так что было не до поездок в Могилёв. На вопрос Маши о том, что мне подарить — абсолютно искренне ответил:

— Лучший мой подарочек — это ты!

А в ответ получил обвинение в нечестности — мол, она меня не заставляла мучиться с выбором, а я — злыдень. Поломав себе голову — а мне на самом деле ничего от Маши не было нужно, кроме неё самой, заказал себе новую шляпу на лето, а то прошлогодние выглядели как-то неприглядно. При этом надеялся, что подарок не будет выглядеть слишком уж вычурно или чересчур ярко.

Я, кстати, ошибся — зачётов оказалось не два, а три. Третьим было празднование моего дня рождения с одногруппниками. Благо организационных проблем не возникло: закуску заказал с доставкой, выпивки хватало своей, даже на выбор, кредит доверия от Петровны был нетронут с начала года, места в комнате тоже хватало, особенно после того, как сделали пару небольших перестановок мебели. В ходе перестановки возник комический момент с элементом неловкости — в шкафу кто-то усмотрел бумаги, шедшие в комплекте с наградными часами. Возникшую было претензию о том, почему сразу не сказал я парировал замечанием, что часы ношу открыто, не прячу, и не думал, будто бы их можно не заметить. В итоге оказалось, что у нас не один, а три повода посидеть — день рождения, награда и сдача последних зачётов. И есть у меня мысль, что последний повод был самым весомы для всех собравшихся.

Посидели хорошо, с песнями под гитару, не только моими, и с танцами, от которых я устранился, взяв на себя музыку. Некоторые сокурсницы этим были недовольны — надо же, неужели на меня какие-то виды имеют? Я же не скрывал, что у меня невеста есть.

«Ага, не скрывал. Просто не хвастался — никому, кроме коменды, не говорил вообще. И как они не догадались, а?»

«Язва ты, дед. Хоть и в голове, а не в животе».

Ну, раз так… Встал и объявил о намеченной на «сразу после сессии» помолвке. Все сразу решили, что это тоже следует отметить. А девушки сразу решили узнать кучу подробностей, две трети которых я и сам не знал. Ну вот откуда и зачем мне знать, в каком платье будет Маша? А тем более — кого из подружек она пригласила. Девушки, ау! Вы же всё равно не знакомы ни с моей невестой, ни с её подругами — зачем вам список приглашённых⁈ Узнал, что я «ничего не понимаю», что «интересно», «надо» и, единственное более-менее разумное, «а вдруг общие знакомые найдутся».

Поводов было много, выпивки — тоже, за закуской пришлось бежать за добавкой — послали Надосиновика, который и смолотил втихаря чуть ли не половину продуктов — нервничал, видите ли! Правда, так и не сказал, по какому поводу. «Надосиновик» — это Вася Подосиновиков, но поскольку он по объёму и весу вдвое больше своего приятеля Осинкина, то прозвище даже придумывать не пришлось.

Ну так вот, несмотря на обилие поводов и возможностей — как-то у нас всё прошло пусть не чинно, и не слишком тихо (танцевали-то в коридоре, при открытой двери, в комнате места не было) — но без скандалов, драк и пьяных воплей. Несмотря на то, что двоих «павших бойцов», уснувших у меня на кровати, пришлось транспортировать силами более стойких товарищей.

Утром проснулся поздно, можно сказать, что не утром, а днём, но зато в более-менее здоровом состоянии. Последний день мая был посвящён приведению в порядок себя и комнаты. Время от времени заходили по очереди вчерашние гости с желанием «подлечиться». Я с ними похмеляться отказался, мотивировав очень просто:

— Люди, вы бы все вместе пришли, тогда ладно. А так, по очереди — если я с каждым похмеляться буду, то к последнему уже лягу! Шутка ли — двенадцать раз похмелиться!

Один из гостей принёс замечательную новость: у нас на изнанке не то установили, не то починили, какое-то оборудование, которое дало возможность использовать мобилеты! Причём как для связи между собой, так и для звонков на лицо! Больше не нужно каждый раз бегать к порталу, что было особенно неприятно зимой. Сразу позвонил, сообщил эту новость Маше, бабушке и главному управляющему.

Уже вечером, после ужина, внезапно и запоздало вспомнилась песня, которая могла бы идеально подойти в качестве подарка Василисе. Может быть, её пробудила внезапно появившаяся возможность позвонить в другой город, там есть похожие слова, хоть и с противоположным смыслом. С другой стороны — она, пожалуй, достойна более широкого распространения, чем силами одной девочки и её подруг. Ничего, в следующем году Ирина становится взрослой, ей восемнадцать исполнится, там «Куда уходит детство» даже лучше подойдёт по смыслу. Готовясь ко сну, я напевал:

Оно уйдёт неслышно,

Когда весь город спит,

И писем не напишет,

И вряд ли позвони-ии-ит![2]

Да, обязательно надо будет спеть в следующем году, главное только не забыть.

Так и закончился этот день и этот месяц, а вместе с ними — мой официальный траур. Впереди было лето, полное дел и забот, среди которых самым важным и самым пугающим были не строительные работы и не сессия — а предстоящее сватовство. Вроде как и так всё понятно, и ничего по сути не изменится — а страшно, аж внутри всё немеет.

Но — нечего раньше смерти помирать, прорвёмся! И вообще, завтра — лето!

Минск, 2024

[1] У любого травматолога есть коллекция снимков пальцев, сломанных обычными кольцами, включая обручальные, при ударе кистью обо что-то твёрдое.

[2] «Куда уходит детство», Л. Дербенёв, А. Зацепин, 1976 год.

Nota bene

С вами был Цокольный этаж(через VPN), на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Понравилась книга?

Наградите автора лайком и донатом:

Рысюхин, надо выпить!

Content

Рысюхин, надо выпить!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene