Джонс Джулия

Меч из красного льда

Пролог

Новое путешествие в мир Джулии Джонс, уже знакомый вам по романам "Пещера черного льда" и "Крепость серого льда". Перевод "A Sword from Red Ice", Julia Jones. Долго ждала перевода третьей книги из серии "Меч теней" - "Меч из Красного Льда". Не дождалась. Решила взяться сама. Буду благодарна за любую помощь в переводе и правке (переводами до этого никогда не занималась). Первые книги серии ("Пещера Черного Льда" - "A Cavern of Black Ice", Julia V. Jones - и "Крепость Серого Льда" - "A Fortress of Grey Ice") - вышли в переводе Н.И.Виленской еще в 2004 году. Огромное спасибо Татьяне Щербаковой за моральную поддержку и помощь в переводе.

Предыстория

Райф Севранс из клана Черный Град охотился на ледяных зайцев в Пустых Землях со своим братом Дреем, когда оставшиеся в лагере вождь клана и их отец были убиты. Вернувшись в земли клана, Райф и Дрей обнаружили, что Мейс Черный Град, приемный сын вождя, объявил себя главой клана. Мейс находился в тот день в лагере, и обвинил в убийстве Вайло Бладда, вождя соперничающего клана. Неделей позже, когда пришли известия, что Вайло Бладд захватил дом Дхуна, события, казалось, подтвердили рассказ Мейса о нападении Бладда. Райф оказался в изоляции. Только он считал, что Мейс был лжецом и убийцей вождя.

Последовала война против клана Бладд, как желание черноградцев отыскать убийц и отомстить за смерть своего вождя. Когда Мейс получил известие, что караван бладдийцев находится на дороге, ведущей на запад к захваченному дому Дхуна, он приказал атаковать его. Райф, находясь в отряде засады, со страхом увидел, что караван состоит из женщин и детей, а не воинов. Он отказался убивать их. Отказавшись выполнить приказ и бросив сокланников на поле боя, Райф стал предателем своего клана. Райф покинул Черный Град в компании своего дяди Ангуса Лока. Клятва Райфа защищать Черный Град нарушена. О возвращении не могло быть и речи.

Два человека двигались на юг. Когда они прибыли в Печной дом Даффа, они обнаружили, что история о резне на дороге Бладда опередила их. В стычке с группой воинов Бладда Райф признался, что присутствовал при резне. Он не сказал им, что он не принимал участие в резне невинных его кланом, верность своему клану помешала ему защищаться, тем самым он взял всю вину на себя. С этим пятном Райф навсегда остался проклятым в глазах бладдийцев.

Он был единственным из известных им черноградцев, кто наверняка присутствовал во время убийств.

Ангус Лок и Райф двинулись в Спир Венис, город у подножия Смертельной горы. По прибытии они спасли молодую девушку по имени Аш Марка, за которой охотился Верховный Протектор города Марафис Глазастый. Девушка сразу произвела на Ангуса сильное впечатление, и он немедленно подвергся опасности, спасая ее. Недавно приобретенное Райфом искусство лучника оказалось неоценимым. Он единолично спас девушку, пронзая стрелами сердца ее преследователей.

Убивающий в сердце - так он был прозван. Это самый надежный и быстрый способ прикончить любого человека. Райф Севранс нескоро, но понял, что он стал мастером в этом деле.

Сбежав из города, Райф, Аш и Ангус повернули на север,по направлению к Иль Глэйву. Во время путешествия Райф узнал,что Аш является приемной дочерью Правителя Спир Вениса. Она сбежала, потому что боялась, что ее отец предназначил ей тюремное заключение в Перевернутом Шпиле, который находился под Башней, известной как Заноза. Геритас Кант, друг Ангуса Лока, находил причину для такого поведения отца Аш. Кант считал, что Аш была первой Простирающей Руки, родившейся за тысячу лет. Обладая необычными способностями, она была способна разблокировать Провал, тюрьму, от которой нет ключа, и которая сдерживает сокрушительную мощь Последних Правителей. Последние хотят уничтожить мир, и каждую тысячу лет устремляются в мир, чтобы набрать множество людей в свою армию. Кант сообщил Аш, что, если она не разрядит всю свою силу, то то эта сила погубит ее саму. .. Единственное место, чтобы осуществить это безопасно - Пещера Черного льда и нигде больше. Где-либо в другом месте она откроет Провал и освободит Последних.

Райф и Ангус согласились сопровождать Аш к Пещере дальнем Севере. В то время, как они снова проходили через клановые земли, они были захвачены бладдийцами. Собачий Вождь Вайло Бладд подверг пыткам Райфа в башне Ганмиддиша. Вождь Бладда потерял семнадцать внуков во время резни на дороге Бладда, и Райф Севранс должен был заплатить ему за эти потери. После нескольких дней пыток у Райфа началась лихорадка, он начал сдавать. И уже Смерть пришла, чтобы забрать его, но передумала. "Пожалуй, я не стану тебя забирать" - сказала она ему, - "Ты действуешь от моего имени и живешь в моей тени - если я тебя оставлю, ты добудешь много свежего мяса для моих детей. Убей для меня целое войско, Райф Севранс. Если мне покажется мало, я еще могу потребовать тебя назад". Райф боялся, что эти мрачные слова определят его дальнейшую жизнь.

В ночь перед тем, как Вайло Бладд должен был убить его, Райф бал спасен отрядом черноградских воинов, которыми руководил его брат Дрей. "Мы одно целое. Навсегда"- сказал Дрей, когда позволил сбежать своему младшему брату, предателю, по мнению других членов клана.

Позже, этим же днем Райф встретился с Аш. Пока пытали Райфа, Аш попала в руки Марафиса Глазастого, который планировал вернуть ее приемному отцу в Спир Ванис. Вайло Бладд должен был погасить долг Пентеро Иссу, правителю Спир Венис, который помог Вайло захватить дом Дхуна. Вайло пришлось пожалеть о колдовской помощи Исса и положить конец всем отношениям с Правителем. Аш Марка была платой за прошлые долги в полном объеме.

Аш сбежала из-под стражи марафисовых людей после того, как они попытались ее изнасиловать. Пользуясь властью Простирающей руки, она раскидала отряд Марафиса, убив всех, кроме самого Марафиса и особого шпиона правителя - Сарги Вейса. Темная сила Аш оказалась выпущенной в мир.

Путешествие Аш и Райфа к Пещере Черного Льда оказалось трудным. Здоровье Аш резко ухудшилось. После преодоления гор она рухнула в снег. Неспособный помочь ей, Райф сложил магический круг и воззвал к Каменным Богам, Два сулльских Землепроходца, Маль Несогласный и Арк Жилорез, услышали его зов и прибыли на помощь Аш. Осмотрев ее, они заподозрили, что Аш является Простирающей Руки. Они также предположили, что Райф был Мор Дракка - Свидетель смерти - тот, что предсказан, как погибель суллов. Не удивительно, что Землепроходцы были холодны с Райфом и нежны с Аш. Через несколько дней Землепроходцы привели Аш и Райфа к замерзшему руслу реки и указали им путь к Пещере Черного Льда.

Пещера находилась под рекой. Аш израсходовала свою волшебную силу, но все равно было слишком поздно. Уничтожая людей Марафиса на Горьких Холмах, она вызвала первые повреждения в Стене Провала. Еще дома, в городе Спир Венис безымянный колдун, взятый в рабство ее приемным отцом, уже пробовал сломать стену. "Нажми, и мы дадим тебе твое имя"- обещали ему Последние. Связанный цепями, переломанный и замученный пытками, колдун согласился на сделку. "Баралис" - назвали имя колдуна Последние, как только он сломал стену.

Как только это случилось, клановые войны вышли из-под контроля. Черноградцы затеяли войну с Бладдом, чтобы отомстить за убийство своего вождя, Бладд воевал с Черным Градом из-за резни женщин и детей; а Дхун, лишенный своего круглого Дома бладдийцами, боролся за возвращение своей территории. Земли клана Ганмиддиш, традиционно бывшего союзником Дхуна, были захвачены сначала бладдийцами, потом и черноградцами. Мейс, нынешний вождь Черного Града, связал клятвой верности вождя Ганмиддиша, а затем разместил свои войска в его круглом доме, чтобы обеспечить соблюдение этой клятвы.

Тем временем борьба среди дхунитов за главенство в клане достигла своей кульминации. Скиннер Дхун - брат покойного вождя и первый кандидат на вакантное место вождя, но дерзкий выскочка Робби Дан Дхун присвоил этот титул. Две группировки разорвали клан пополам. Тупиковое положение закончилось, когда Робби Дан Дхун спровоцировал Скиннера атаковать Визи, клан, создающий королей. Войска Скиннера и сам Скиннер были зарублены воинами Бладда, освободив тем самым Робби место вождя Дхуна. Когда борьба между Вайло Бладдом и его семью неблагодарными сыновьями привела, в результате, к тому, что в доме Дхуна осталось недостаточно войск для защиты, и Робби использовал этот шанс, чтобы вернуть дом Дхуна. Малые силы захватчиков-бладдийцев были уничтожены, и только Вайло и его дама сердца Нан c его двумя оставшимися внуками и оруженосцем сбежали.

Робби, не теряя времени, назвался вождем и королем. Его сводный брат Брим Кормак был оставлен заплатить цену этой победы. Для обеспечения достаточного количества воинов, необходимых,чтобы вернуть Дхун, Робби продал своего брата в Молочный клан.

В это время в клане Черный Град вдова убитого вождя - Рейна Черный Град - изо всех сил пыталась примириться со своей новой жизнью. Как и Райф, Рейна подозревала, что Мейс, ее приемный сын, и организовал убийство ее мужа. Сначала она не поддержала попыток Мейса возглавить клан, но Мейс сломил ее сопротивление, изнасиловав ее. Сладкоречивый, он утверждал перед членами клана, что их союз был основан на взаимном согласии двух взрослых людей, охваченных скорбью. Зная, что большинство членов клана поверит этой истории, Рейна решила хранить молчание. Ее место в клане было в опасности, сказав правду, она станет признанной лгуньей. Честь клана требовала, чтобы они с Мейсом поженились, поэтому Рейна вышла замуж за своего приемного сына и снова стала женой вождя.

С этой позиции она видела, как разрушается клан. Мейс родился в клане Скарп,и очень скоро его старые привязанности стали заметны. Когда Дом Скарпа был сожжен дотла соседним кланом, Мейс открыл двери Черного Града для скарпийцев. Скарпийцы сотнями заполонили дом Черного Града и начали поглощать его припасы. Когда Ангус Лок, недавно освободившийся из плена в клане Собачьего вождя, навестил Рейну, он заронил в неё семена инакомыслия. " Я буду вождем" -неожиданно сказала она себе после того, как он уехал от нее. Ее муж был убийцей вождя и тем, кто приказал вырезать невинных женщин и детей на дороге Бладда, он втянул клан в ненужную войну. Наверное, она сможет стать лучим вождем, чем этот? Двое людей, которых она посвятила в свои намерения - пожилой воин Орвин Шенк и хозяйка Анвин Птаха, - согласились с ней. Так Рейна приступила к поискам путей к захвату власти.

После отъезда из Черного Града Ангус Лок вернулся в свой дом к востоку от Иль Глэйва. По прибытии он встретил самый жуткий кошмар своей жизни. Его дом был пуст и сожжен дотла. Его трех дочерей и его жены больше не было. Все были мертвы. Ангус был объездчиком, членом секретной организации фагов. Его работа заключалась в предотвращении возрождения Последних, и он обвинял себя в том, что сам привел зло к своим дверям.

Оставив Пещеру Черного Льда, Аш и Райф направились на север в земли Ледовых Ловцов. Как только там они встретили Маля Несогласного и Арка Жилореза, Райфа опоили, и проснувшись, он обнаружил, что Аш и Землепроходцы ушли. Садалак - Слышащий Ловцов - сообщил Райфу, что Аш приняла решение уйти и Райф не сможет сопровождать ее. Райф неохотно принял эту новость и решил двигаться на восток Садалак дал ему два прощальных подарка: меч, подобранный у трупа рыцаря-Клятвопреступника, и одну стрелу. "Наращивай себе плечи, кланник, ибо им предстоит вынести нелегкое бремя", - сказал ему Садалак.

Уходил Райф с нелегким сердцем. Он решил присоединиться к Увечным, клану живущих вне закона,что находился высоко в горах надо Рвом. Во время путешествия он на собственном опыте узнал, что могут сделать с людьми Последние и их подручные Нелюди. В древних укреплениях на краю Великой Глуши он нашел курящиеся тающие тела четырех рыцарей-клятвопреступников. Они подверглись нападению Нелюдей - которые теперь начали проникать из Провала в мир - и поскольку тела рыцарей истаяли туманом, Последние забрали их души.Один рыцарь был еще жив, но смертельно ранен, И Райф понял,что единственный способ предотвратить превращение тела человека в Нелюдя - был убить его, лишая тем самым Последних пользы от его смерти. Это был страшный урок и Райф бессознательно повторял имя, данное ему Слышащим, - Свидетель Смерти.

Ни один неповрежденный человек не мог присоединиться к Увечным, и, по прибытии ко Рву, кончик пальца Райфа отрубил человек по имени Мертворожденный. Траггис Крот - предводитель Увечных, с недоверием отнесся к претензиям Райфа на звание первоклассного лучника, и приказал провести испытания в стрельбе. Райф выиграл испытания и потребовал в качестве награды редкий большой лук Суллов, а также заработал имя Двенадцать Стрел. Его соперник по стрельбе был убит и сброшен в Ров.

Тем временем Аш стала Суллом. В глубокой горной пещере на востоке земли Ледяных Ловцов Землепроходцы выпустили из нее кровь, чтобы уступить место для крови Суллов. Аш научили, что Суллы были древнейшей расой, чья численность и влияние были в состоянии упадка. Когда-то они занимали все Северные Территории; сейчас у них остался только небольшой кусок земли на востоке. Суллы верили,что это их предназначение - бороться с Последними и Нелюдью, и, став Суллом, Аш согласилась участвовать в этой борьбе. Пока они продвигались по своей дороге к Сердцу Суллов, их атаковали Нелюди. Прямо на северном берегу реки Быстрой на них набросилась стая волков-призраков. Арк был убит, а Маль продолжал отбиваться, когда Аш прыгнула ради спасения на незакрепленный понтонный мост. " Дочь" - были последние слова Арка, обращенные к ней. Эта ласка почти разбила ей сердце.

Пентеро Исс, Правитель Спир Ваниса приемный отец Аш, предполагал использовать силу Простирающей руки для контроля над властителями кланов. После пропажи дочери он решил послать армию для атаки на кланы и выбрал Марафиса Глазастого ее предводителем. Пока армия маршировала на север, принужденная к атаке на богатый и уязвимый Ганмидиш, сам правитель оказался уязвимым в Спир Венисе. Соперничающие бароны-землевладельцы точили свои ножи. Все же не они оказались теми соперниками, которые свергли Правителя Исса: им был Кроп -верный слуга того волшебника, который находился в заключении под Занозой. Кроп и его хозяин были разделены семнадцать лет назад, когда Исс захватил Баралиса. Сам Кроп был захвачен работорговцами и отправлен работать в шахты. На организацию побега он потратил семнадцать лет. Освободившись, он сразу направился через весь континент, чтобы спасти хозяина. В жилах Кропа текла кровь гигантов, и он сокрушил Занозу, убил Правителя и на руках вынес Баралиса, чтобы спасти его.

Тем временем Эффи Севранс, восьмилетняя сестра Райфа, была вынуждена оставить свой клан. Эффи была рождена для Священного камня и была способна сказать, когда что-то плохое может случиться. Она присутствовала, когда Рейну изнасиловал Мейс, и Рейна боялась, что это знание сделает Эффи уязвимой. Стараясь убрать девочку подальше с глаз Мейса,она послала Эффи в клан Дрегг. Когда та путешествовала на юг в сопровождении двух контрабандистов, Эффи начала осваиваться со своим привычным страхом быть не такой, как все. Когда их фургон был атакован дхунитами, ей удалось скрыться до того, как опасность миновала. Контрабандистов убили во время нападения, и Эффи пришлось самой заботиться о себе. Отыскав уединенную поляну возле реки Волчьей, она решила поселиться там, ловить рыбу и пожить пока в одиночестве. Однако, вскоре она была замечена случайным ловцом удачи, который напал на нее и похитил.

Контрабандисты золота перевозили свой груз из Черноградской шахты - Черной Ямы. Траггис Крот, считая, что верность Райфа все еще принадлежит его клану, а не Увечным, приказал Райфу принять участие в налете на шахту. Рейд был успешным. Быстро сломив сопротивление шахтеров, отряд Райфа вошел в шахту и захватил запас золота. Поднявшись на поверхность, Райф столкнулся со своим другом детства Битти Шенком. Битти был сейчас воином, присягнувшим Черному Граду, и он не позволил Райфу уйти с золотом. У Райфа не было иного выхода, как сражаться и пронзить стрелой сердце своего старого друга.

Опустошенный и убежденный в том, что он проклят, Райф в одиночку направился в неисследованные и не нанесенные ни на одну карту земли Великой Глуши. Он узнал с помощью Увечного Фомы Аргола, что внутри протяженного пространства Глуши скрыты крепости. Найдя их, он надеялся остановить формирование второй трещины в Стене Провала. Великая Глушь была полна трещин, сквозь которые призраки попадали в мир, а Шатан Маэр -нелюдь, существо, обладающее страшной силой, обнаружил одну из таких трещин и пробирался через нее. Брешь

находилась под Каль Барраноном - Крепостью Серого Льда. Используя стрелу, полученную от Слышащего, Райф определил расположение Крепости. И как только там он довольно быстро обнаружил брешь, он стал ждать, когда появится Шатан Маэр. Последовавшее сражение было долгим и опасным. Шатан Маэр обладал нечеловеческой силой и быстротой... но Райф Севранс был Свидетелем Смерти. Он бросил свой клан и убил друга-кланника. Он проклят навсегда, и ему мало что осталось терять. И не было никого другого среди ныне живущих, кто мог бы убивать так, как он - прямо в сердце.

Шатан Маэр пал. Трещина в Стене Провала запечатана. Северные земли на некоторое время свободны от угрозы....

Глава 1. Глушь

Аш.

Райф проснулся от толчка, сразу сидя. Его сердце тяжело билось в груди, а в горле саднило, как будто он кричал. Быстрый взгляд на Медвежку показал, что уши небольшого двужильного горного пони подергивались. Видимо, и вправду кричал.

Имя Аш.

Райф потряс головой, надеясь движением отогнать все мысли о ней. Ничего ими не добьешься. Безумие - поджидать здесь, в обширном и изменчивом пространстве Великой Глуши, и беспокоиться об Аш Марке и желать ее присутствия - верный способ сойти с ума. Она ушла. Он не мог владеть ею. Это так же просто, как и невозможно изменить.

Поднявшись на ноги, Райф заставил себя оценить окрестности. От жажды язык во рту казался огромным. Он не обращал на это внимания. По Глуши разливался свет, и последние яркие звезды бледнели. Там, где мог находиться восток, горизонт вспыхивал первыми намеками на солнце. Ландшафт казался обычным. Покрытое окалиной скопление скал поднималось из смятого известнякового основания как сталагмиты, отвесные и зазубренные, бесшумно созданные минералами по мере их роста. На земле прослойка из обломков известняка и окаменевших панцирей насекомых хрустела под его сапогами, как цыплячьи кости. Медвежка нюхала нечто, что когда-то давно могло быть растением. Как только Райф перешел от далеких фиолетовых пиков, плывущих над туманом, к контурам ущелья, которое разделяло Глушь на севере по дну долины, он почувствовал в какой-то мере облегчение. Это очень походило на то место, где он разбивал лагерь прошлой ночью.

Стоял на якоре, это точнее. Глушь не изменилась, пока он спал. Раздраженный этим, Райф подошел к Медвежке и начал вытирать ее шкуру. Она боднула его головой, чуя воду, но для ее утренней кормежки было еще слишком рано, так что он мягко отвел ее голову и сказал: "Нет".

Колотые раны, нанесенные когтями Шатан Маэра, стянули мышцы левого плеча, и он чувствовал заметную боль, когда чистил Медвежкины копыта. Когда он быстрым движением поднял ее ногу, слабое короткое покалывание переместилось к его сердцу. Остановившись на мгновение, он положил руку на Медвежкино брюхо, чтоб не упасть. Было в боли нечто особенное, вроде легкого зондирования, такое, что он переставал быть собой, и он не мог, чудилось, выбросить Шатан Маэра из головы. Он чувствовал его вонь, видел его коварные пустые глаза, словно тот стоял рядом.

Вздрогнув, Райф шагнул прочь от пони. 'Я не кажусь тебе безумным?' - спросил он ее, растирая болезненную мышцу.

Медвежка лениво ударила хвостом, что для пони равноценно пожатию плечами. Движение было странно успокаивающим. Порой это все, что нужно, чтоб прогнать страхи прочь - равнодушие других живых существ. Боль просто была последним остатком воспаления, ничем более.

Хотя Райф и не чувствовал особого желания, он все же занялся ревизией своих скудных припасов. Свежая вода становилась проблемой. Обмякший мех для воды из шкуры зубра лежал рядом с глыбой известняка, его содержимое почти иссякло. Оставшаяся малость имела вкус сыромятной кожи. Райф сомневался, не будет ли она последней сегодня. Еда была - проросшее пшено для пони, сухой сыр и вяленое мясо для него; пока он знал достаточно, чтоб не сооблазняться им. Он хотел знать, откуда появится его следующая вода, еще до того, как поест. Вчерашний день его научил, что недостаточно даже видеть воду. В Глуши вам следует прыгнуть в нее и увидеть свою одежу мокрой, прежде, чем будете точно уверены, что она, вода, там есть. Вчера они с Медвежкой отмахали лиги пути, погнавшись за стеклянным блеском в долине меж двух холмов. Сегодня они стояли в этой долине. Она была не просто сухой, она была насквозь высохшей, и Райфа не оставляло ощущение, что он сглупил. Надо думать, чему-то он научился.

Неспособный помочь себе, он щелкнул по крышке меха с водой, и в итоге в рот немного попало. Жидкость пропала раньше, чем он смог ее проглотить, поглощенная пересохшими деснами. Было искушение взять больше, но он устоял. Сначала его обязанности по отношению к животному. Когда он внимательно отмерял воду в навощенное ведерко под носом пони, Райф думал о том, где возьмет следующую меру. Для проверки он мог сказать, что прошло пять дней, как он оставил Крепость Серого Льда. Первые несколько дней были потеряны для него, прошли как в тумане от боли и отравы в крови. Он не помнил, как оставлял крепость или выбирал путь, ведущий их из Глуши. Он помнил пробуждение утром, и, глядя на свою левую руку, не был уверен, что она принадлежит ему. Кожа плавала поверх мышцы, как бы отделенная слоем жидкости. Она текла, когда он нажимал на нее, прозрачная жидкость, что просачивалась через ссадину, Райф полагал, должно быть, какая-то рана. Странное дело, она не болела. Еще более странно, он не помнил, чтоб его это беспокоило.

В какой-то момент он должен был снова обрести разум, хотя были времена, когда он не был в этом уверен. Раны на шее заживали. зашивал самую глубокую без использования зеркала, так что только боги знали, на что он похож. Что касается его руки, она, несомненно, выглядела намного лучше. И он был совершенно уверен, что это было удачей. Его разум, попадавший в различные истории, слегка затуманен, в частности, и склонен к фантазиям. В первый день, когда он пытался ехать верхом, голова показалась ему настолько легкой, что он признался себе, что было бы лучше идти пешком.

С того случая он не садился на Медвежку, и провел последние три дня, упорно передвигаясь пешком. Время от времени Медвежка насмешливо смотрела на него, а как-то даже боднула в поясницу, приглашая ехать верхом. Она хотела помочь, он знал это, и единственное, что она могла предложить, это ее умение нести его вес.

Райф облизнул губы. Они были сухи, как древесная кора. Найдя внутри мешок с зерном, он зачерпнул горсть проса. Медвежка, чьи мысли никогда не уходили от еды далеко, подскочила исследовать содержимое. Она ела с ладони, настойчиво вылизывая крупинки, застрявшие между пальцами. Она не понимала, что во всех отношениях была единственным существом, кто ухаживал за ним. Её общество само было ценным более, чем стоимость запасов на целый месяц. Стоическое принятие Медвежкой ее положения успокаивало его сердце. Заботясь о ее нуждах, он убеждался в достаточном количестве еды и воды, заботясь о ее попоне, зубах, очищая ее копыта от камешков, он отвлекался от мыслей о себе. А еще было ее чутье Глуши. Маленькая горная лошадка, позаимствованная у Увечных, инстинктивно умела передвигаться по Глуши. Вместо борьбы с нереальной природой местности, она позволяла себе следовать ей, становясь листочком, уносимым течением. Как кланник, человек, обученный передвигаться в густом лесу, следует легким как намек следам, оставленным ледяными зайцами и лисами, и держит направление во мгле замерзшей тундры. Райф находил передвижение через Глушь почти тщетным. Солнце могло подняться на востоке, но могло и не подняться. Целые горные хребты могли плыть над горизонтом, как корабли. Облака образовывали кольца, которые висели в небе, независимо от господствующих ветров, в течение нескольких дней. Ночью колесо звезд повернется в небесах, но вы никогда не можете быть уверены, какие созвездия оно будет содержать. Иногда вращение поворачивало обратно и двигалось наперекор какой-либо науке о звездах, которой Райфа никогда не учили. Ориентироваться кому-либо в такой среде было просто невозможно. Как только вы устанавливаете направление на север, выбираете путь, выводящий вас вовне, Глушь начинает течь сквозь ваши пальцы, как снежная пыль. Здесь не было ничего постоянного. Всё - небо, землю, солнце и луну - носило каким-то непознаваемым течением.

Великая Глушь не могла иметь материальное воплощение и быть объясненной. Древнее колдовство покрыло ее шрамами, время стерло ее границы, и катастрофические разрушения очистили ее от жизни. Глушь больше не подчинялась физическим законам. Попытки пересечь ее были безрассудством. Лучшее, на что вы могли надеяться, был проход. Медвежка как-то знала это, знала, что отказ - не утверждение - от контроля будет перемещать дальше в этом месте.

Каждую ночь, с тех пор, как они покинули крепость, пони натыкалась на подходящее для установки лагеря место. Она находила острова, приподнятые над бескрайними туманными реками, что текли через Глушь на закате, чуяла пещеры, утонувшие глубоко в скалах, и котловины, защищенные от суровых утренних ветров. Она даже обнаруживала русла рек, где древние кусты были настолько лишены жизненных соков, что горели без дыма, как чистейший уголь. Горная лошадка еще не нашла питьевой воды, но Райф знал, что из них двоих у нее были лучшие шансы доискаться.

До воды, и также до выхода.

Нахмурившись, Райф оглядел горизонт. Постоянный резкий ветер дул прямо в лицо, натирая щеки кристаллами льда и наполняя его нос запахом озона и свинца, - следом далеких бурь. Часть его соглашалась просто плыть по течению. Все время, пока он был здесь, благодаря Глуши, ему не нужно было принимать решений о будущем. Вопросы, вернуться ли к Увечным или направиться к югу в поисках Аш, имели мало смысла, так что предопределенность пути было своего рода облегчением. Последние три дня были самыми мирными, какие он только знал с того утра в Пустых Землях, когда погибли его отец и Дагро Черный Град.

Ощущение спокойствия держалось не слишком долго. Мор Дракка, Свидетель смерти, Клятвопреступник, Дюжина зверей - человек с такими именами не может ожидать мирной жизни.

Встав коленями на скатанную постель, Райф достал меч, отданный ему Слышащим Ледовых Ловцов. Некогда отлично закаленное лезвие было искривлено и почернело, кромки были затуплены и неправильны. Погруженный в теневую плоть до поперечины гарды, он был изменен безвозвратно. Ему уже никогда не быть ничем более, как болванкой, тем клинком, которое отец дает сыну потренироваться, пока парень не достигнет должной степени мастерства. Райф начал точить лезвие, несмотря ни на что, используя мягкую замшу и импровизированную пасту из песка и известняка, смешанную с (лошадиным) жиром. Кристалл хрусталя, установленный на навершие, ярко вспыхнул в лучах восходящего солнца, и Райф обнаружил себя вспоминающим, что Слышащий сказал ему, когда вручал меч.

'Он неплохо послужит тебе, пока не найдешь чего-нибудь лучше'.

Странно, как он мало думал об этих словах до сих пор. Этот меч когда-то был оружием рыцаря-Клятвопреступника, его клинок скован из безупречной стали, его лезвие заточено кузнецом, мастером клинков. Для большинства кланников он стал бы наградой, которая будет храниться - любовно смазанной каждые десять дней, показанной с молчаливой гордостью для осмотра почетными гостями, прошедшей через поколения от отца к сыну. Тем не менее, Слышащий намекал, что для Райфа это было бы чем-то большим.

Внезапно Райф запаковал меч обратно. Было время двигаться дальше.

Сегодня в Глуши был хороший день. Солнце поднималось, путешествуя с правильной скоростью по дуге, и группы низко лежащих туч двигались в том же направлении, что и преобладающие ветра. Ну, почти. Райф пожал плечами, когда поднимался вдоль известкового обрыва. Он реагировал на небольшие ежедневные несоответствия сильнее, чем на крупные.

Обрыв был каменистый и трудно проходимый, разорванный трещинами и разрушаемый более светлым и рыхлым меловым камнем, который рассыпался в пыль. Серые былинки вылезали сквозь дыры в камне. Возможно, они были живыми, трудно сказать. На расстоянии Райф мог видеть линию невысоких гор, хребты, убегающие извилистой линией к обрыву. Понимая, что ему предстоит постоянный подъем, он вытащил мех с водой.

И тут же понял, что это было ошибкой. Его рот и желудок ожидали воды, мышцы горла сокращались в готовности глотать, но он не мог сделать ни глотка. Мех был хорош, но пуст. Беречь было нечего. Сглотнув слюну, что скопилась под языком, он забросил мех обратно на его место, за седло Медвежки. Когда желудок послал одиночную судорогу протеста, он проигнорировал ее. Ему нужно было подумать.

Почему я иду этим путем? Любое другое направление выведет меня с обрыва и далее прочь от гор. Никаких сложных подъемов. Так почему его все больше тянет туда? Почему бы просто не направиться вниз и выбрать легкий маршрут? Была вероятность, что Глушь поймает его по-любому. Через день эти горы могут растаять в тумане.

Райф украдкой взглянул на солнце, раздумывая. Солнце было зимнее, тусклое и скупо намеченное на фоне неба. Когда он перевел взгляд, остаточное изображение горело перед его глазами. Когда поле зрения прояснилось, он заметил, что пар от дыхания побелел. Температура падала. Глушь имела две степени холода: просто суровый и леденяще-промозглый. После ухода из крепости Райф считал, что ему повезло, поскольку встречался только первый. С суровым он мог жить. Суровый - это нормальное положение вещей в клановых землях в середине зимы. Он грозит обморожением и иногда отмораживает уши и пальцы ног. Его можно пережить, когда ты сыт и хорошо одет.

Промозглость была кое-чем другим. Сырость убивала. Она замораживает дыхание в тот миг, когда оно покидает рот, окутывая каждый волосок на лице инеем; от нее немеют даже тепло одетые руки и ноги, а когда они онемели, она превращает их в лед; это меняло восприятие, заставляя вас думать, что вам жарко, а на самом деле вам смертельно холодно, кажется, что вам просто было нужно немного отдохнуть, и все было бы в полном порядке.

Райф поежился. Он решил продолжить путь, но не мог сказать, почему. Будучи на его стороне, Медвежка с силой выпустила воздух из ноздрей, выдув два белых облака. Маленькие пони были выведены, чтоб жить в высокогорье в условиях крайнего севера. Ее шерсть была толстой и жесткой, а волосы на ногах образовывали подобие лохматых юбок вокруг копыт. Ей, вероятно, было лучше, чем ему, но он не рисковал. Он раскатал ее попону и набросил ей на спину. Когда он застегивал пряжку под ее брюхом, у него впервые появилась мысль убить ее. Он направил бы свой меч сюда, ниже грудной клетки, и уколол между первым и вторым желудочком сердца. Это будет самая быстрая смерть, какую он только может дать, мгновенный конец поступления крови от сердца к мозгу.

Убит ударом в сердце, вот как это называется. Все охотники стремятся к этому: идеально направленный, отлично работающий удар, что остановит любое животное на их пути.

'О боги. Почему я только думаю об этом?' Выпрямившись, Райф шлепнул Медвежку по крупу, посылая ее вперед.

Некоторое время после этого он не думал, просто шел. Они попали в ритм; Медвежка совпала с ним как раз в скорости и темпе подъема. Иногда она могла подтолкнуть его. Иногда он толкал ее в спину. Когда шел, он наслаждался удовольствием от напряженной работы своего тела и заставлял легкие работать на пределе. Это не могло продолжаться долго. У них не было воды, и у него не было выбора, но он мог обдумать свою ответственность перед Медвежкой. Она была его животным. Он должен ей еду, воду, кров и безопасность. В случае травмы или болезни он должен ей быструю смерть. Его отец Тем настаивал, как минимум, на этом. " У тебя есть животное, Райф, - неважно, собака это или лошадь, или одноногая белка-летяга, - оно ест раньше, чем ты поешь, пьет раньше, чем пьешь ты, и если оно заболеет, ты позаботишься о нем". Даже будучи мальчиком восьми лет, он понимал все, что его отец вкладывал в слова "позаботиться о нем".

Райф задержался на мгновение позади, пропуская на тропе Медвежку перед собой. Как бы он хотел, чтоб это было так просто. Хотел не чувствовать даже малейшего трепета, собираясь орудовать мечом в сердце горной лошадки.

"Убей для меня целое войско, Райф Севранс, - приказала ему Смерть. - Если мне покажется мало, я еще могу потребовать тебя назад".

Лед крошился вниз, когда они направились вдоль обрыва на запад Глуши. Облака исчезли, оставив небо, которое стало совершенно синим. Ландшафт прояснился. Скалы, горы, даже далекий горизонт стал отчетливее и более ясным для считывания. Ветер стих какое-то время назад, и воздух был кристально прозрачен. Райф мог видеть на лиги во всех направлениях, и развернулся, чтобы рассмотреть все это. Он увидел громадный потухший вулкан, поднимавшийся со дна долины, увидел валуны величиной с круглый дом, разбросанные по ложу высохшего озера, заметил тысячи седых пней, поднимающихся на мысе, лес окаменевших деревьев, и определил глубокий изъян в пейзаже, где обширный скальный массив был выдавлен вверх подземными силами. Ничто из этого не было знакомо. И не было подсказывающего блеска воды.

Райф облизнул губы и вздрогнул от боли. Он не удивился бы, если бы они почернели. Сейчас, должно быть, полдень, а у него во рту не было ни глотка с утренней зари. Днем раньше он позволил себе только чашку воды. Его время уходило. Он знал кое-что об опасности обезвоживания еще с того времени, что провел в долгих охотах. В Пустых Землях Черного Града было мало питьевой воды. В большей части имевшихся водоемов и озер она была солоноватая, насыщенная солями, просачивающимися из коренных пород. Проточная вода была чуть лучше, главным образом, сернистые источники, лизунцы и рапа. Человек должен точно знать, где найдет следующее питье, и откуда оно появится. Обезвоживание может ухудшить ваше зрение, мышцы свести судорогой, и, как и холод, может сыграть злую шутку с вашим разумом, и вы увидите вещи, которых в реальности нет. Райф мрачно усмехнулся. Так или иначе, он, очень может быть, утратит здравый ум к концу этого дня.

Уступая своей жажде, он подержал мягкий бурдюк над головой, и выжал несколько капель себе в рот. Его язык был большим и неуклюжим, вряд ли способным почувствовать влажность воды. Медвежка, заметив использование бурдюка, зарысила вокруг и боднула его в грудь. Он потряс мех. Воды осталось так мало, что даже бульканья не было. Райф взглянул на свой меч.

Не сейчас.

Упором разжав Медвежкины челюсти, он засунул бурдюк глубоко ей в рот и сжал мех изо всех сил, выдавливая остатки воды. У него не было никаких шансов: Медвежка пила очень неаккуратно.

Его настроение после этого улучшилось. Оскорбленное выражение Медвежкиной морды заставило его рассмеяться. Он мог даже видеть, куда направлялся - немалая удача в Глуши. Обрыв исподволь расширялся в мыс, и у них началось хорошее время. Непосредственно перед горой хребет обрисовывался ближе, и Райф сейчас мог видеть, что его нижние склоны засыпаны гравием. Он старался не делать лишнюю работу, это мешало ему. Опыт подсказывал, что восхождение на рыхлые каменные осыпи было тяжелой работой. Ну что ж, им будет, по крайней мере, тепло.

И заставит их попотеть. Райф моргнул, и первый раз заметил, что глазам легче не стало. У него не было слез.

'Что мы будем делать?'

Три дня назад они проходили узкое ущелье, в котором содержался лед. Замерзшая влага была цвета овечьей мочи, и тогда он не смог заставить себя наломать его. Тогда вода не казалась такой уж большой проблемой. Такой момент: казалось, в Глуши никогда не будет недостатка льда. Сейчас он все бы отдал, чтоб только вернуться в то ущелье... да только в Глуши не существовало понятия "вернуться".

Райф почесал Медвежкины уши. Делать было нечего, кроме как продолжать движение.

По мере того, как день истощался, холод усиливался. Иней блестел на каждой скале и осыпавшемся камне. Пальцы Райфа начали ныть, а кончик носа стал очень чувствительным от постоянного потирания - лед оседал после каждого выдоха. Морду Медвежки было необходимо очищать. Металл моментально провоцировал обморожение, и не мог быть оставлен на открытой коже. Горная лошадка, казалось, была рада избавиться и от этого немногого, но Райф не мог сказать, чтоб очень сильно. Вместо того, чтоб идти рядом, она отстала, и это было сделано исключительно ею. Сейчас она дважды споткнулась, когда попала передним копытом на рыхлую осыпь.

Не слишком много времени прошло, прежде чем их темп снизился. Райф задержался, позволяя Медвежке его догнать. Его качало к ней, и она натыкалась на него, и они налетали друг на друга на каждом шагу. Углы Медвежкиного рта были в плохом состоянии - края были покрыты коркой с красными язвочками, и язык ее начал распухать. У Райфа опухло горло. Когда он сглотнул, слюна больше не наполнила рот. Его зубы высохли настолько, что ощущались как каменные. Но хуже всего было то, что мысли стали неустойчивыми, разбегались. Он ловил себя на этом время от времени, позволяя своим мыслям улетать далеко, легким, как воздух. Он думал о младшей сестре, Эффи, ее застенчивой улыбке и серьезном взгляде. Он и Дрей учили ее читать, хотя оба они не были грамотеями, так что, вероятно, делали свою работу не очень хорошо. Она, наверное, уже продвинулась дальше них. Эффи Севранс была умнее их обоих, вместе взятых. Сколько ей лет сейчас? Ей было восемь, когда он покинул круглый дом. Его расстроило, когда он не мог решить, будет ли ей уже девять или все еще только восемь.

А затем был Дрей. Всегда был Дрей. Образ старшего брата пришел к Райфу сразу же, единственный, кто никогда не оставлял его, тот самый Дрей, кто зимним утром на дворе вышел вперед, когда никто больше не вышел. "Я буду вторым поручителем его клятвы." Эти слова жгли Райфа даже сейчас. Он нарушил ту клятву и опозорил свой клан. Но самым ужасным было то, что он подвел Дрея. Дрей...

Мысли Райфа уплывали в мрачную область. Спускаясь, он думал о людях, которых убил: имевших имена, и множестве безымянных. Бладдийцы, горожане, одинокий рыцарь-Клятвопреступник в крепости, наполненной смертью. Жажда следовала за ним вниз, грызла, грызла как крыса в задней части горла. Губы сморщились до чешуек, и когда он улыбнулся чему-то забавному в темноте, они потрескались и закровоточили. Боль вернула его назад. Моргая как человек, потрясенный внезапным пробуждением, Райф огляделся вокруг. Глушь изменилась. Что-то трудноуловимое изменилось: то ли сдвинулась точка зрения, то ли сократилось расстояние - он не мог определить, что именно. Горный хребет, к которому они шли весь день, находился теперь перед ними, суровый и сухой, в наступающей темноте. Частично Райф надеялся найти ледники в высокогорных долинах, но отсюда он мог сказать, что неправильно оценил высоту хребта. То, что он считал горами, было немногим выше, чем череда холмов.

Без предупреждения рана в правом плече послала стрелу раскаленной боли. Колени его превратились в желе, он тут же стек на землю. На мысе известняк уступил место более мягкому меловому камню, и Райф упал на пласт измельченного мела. Растирая плечо, он разбивал замерзшую пыль.

Подошла Медвежка, с тревогой подталкивая его головой. У маленькой горной лошадки вокруг губ шла пенистая накипь, и язык был слишком велик для рта. Он свешивался в сторону, потемневший и раздувшийся. Райф подумал о мече.

Еще не сейчас. Скоро.

Рывком обхватив левой рукой ее шею, он позволил ей поставить себя на ноги. Подозрительное покалывание боли прострелило плечо, когда он отчищал мел с плаща. Теряя способность беспокоить его. Ему нужна вода. Медвежке нужны вода и пристанище - ее высунутый язык станет мороженым мясом уже через час. На беспокойство о чем-то еще кроме этих двух вещей у него не было сил. Оставив боль без внимания, он двинулся вперед.

Место, где мыс переходил в хребет, представляло собой зыбучие пески из мела и гравия. Шагать по мелу было примерно так же, как по сухому рассыпчатому снегу. С каждым шагом Медвежка тонула до коленных суставов, порой и глубже. С самого начала более тяжелый гравий откладывался поверх мела, как листья лилий над водой, и оба, Райф и Медвежка, учились осторожности. Гравий мог держаться, отложившись под поверхностью скоплением, а мог и провалиться так быстро, что всасывал за собой. Каждый шаг был испытанием. Каждая пара шагов любого из них требовала остановки, чтобы вытащить провалившиеся ноги или копыта.

Когда начало жечь его правое глазное яблоко, Райф понял, что начинает потеть. Прожаренная досуха солнцем и затвердевшая от мороза, его роговица воспользовалась поступлением соленой жидкости от виска в глазницу. Его руки и лицо теперь занемели, так что когда он провел кулаком по лбу и его перчатка вернулась мокрой - это был шок.

Он терял слишком много воды. С трудом сглотнув, он заставил себя остановиться и подумать. Как только стал просвечивать угольно черный гранит гряды холмов, впереди начала темнеть осыпь гравия. Дальше вдоль, целая гряда появлялась, поднимаясь из моря камней и расширяясь в горную громаду, что сливалась с первым холмом. Там, решил Райф. Мы пойдем далеко, до слияния. Высокая точка зрения позволит им увидеть, что лежит впереди.

Мы прокляты, если там нет воды.

Эта быстрая отчетливая мысль у него появилась до наступления ночи. Медвежка начала хрипеть во время подъема на гравийную осыпь, тонкий слегка свистящий шум, что звучал, как если бы исходил из сломанной флейты. И она испугалась в первый раз. Когда они достигли глубокого желоба, заполненного более свежей, с острыми камешками, осыпью, она отказалась пересекать ее, роя яму задними копытами и слабо встряхивая головой. Райф немного прошел вперед, но она не последовала за ним, даже когда он позвал ее, и он был вынужден вернуться обратно. Свет начал угасать, и больше всего на свете он не хотел терять ее из виду. Он опасался, что ландшафт может измениться, пока он не смотрит на нее, и Глушь уничтожит ее.

Думать становилось тяжело. Должен был быть проход в обход ската, - он даже однажды видел его, как карту сокровищ, разложенную перед собой, - но не мог держать фактов в голове. Медвежка не хотела шагать через царапающую осыпь. Желоб был узкий. Может быть, они могли бы вдвоем, задом наперед...

Он терял время. Стоя на склоне холма, с остановившимися мыслями, он ощущал только сильный холод. На его ресницах, когда он мигал, сверкал лед. Что-то - он не мог сказать что - дернуло его назад. На мгновение его охватило недовольство; здесь все требовало слишком больших усилий. Плыть по течению было легче. Но когда он увидел Медвежку, ему стало стыдно. Маленькая горная лошадка стояла там, где он оставил ее, пошатываясь и издавая тот же свистящий звук при дыхании.

"Давай, девочка, - уговаривал он, пробираясь к ней через гряду гравия по колено высотой. Осталось недалеко. Мы немного спустимся и затем обойдем". Он не знал, удастся ли им таким образом совершить это, но казалось, что это больше не имеет значения. В таком месте делать было лучше, чем думать.

Ночь опускалась постепенно. Солнце повисло в самом дальнем краю горизонта и курилось. Длинные сумрачные тени мешали рассмотреть путь впереди. Над головой в небе, становящемся темно-синим, загорались первые крупные северные звезды. Райф принялся сгребать с носа и подбородка иней от дыхания и засовывать его в рот. Полученную влагу трудно было назвать жидкостью, но ощущение шипучей прохлады на языке было глубоко приятным. Когда он попытался оказать эту же услугу Медведке, она отодвинулась от него. Кровь сочилась из ее задней ноги, и она опустила свою голову и хвост совсем низко. Она не могла идти настолько далеко, понял он.

Он должен ей достойный конец. Когда он всмотрелся сквозь темноту в поворот холма, его настроение упало. Едва ли они добились хоть какого-то продвижения с заката, просто возвратились по своим следам от желоба. Переведя взгляд с меча на Медвежку, он принял решение. Один час. Не больше.

Он был нежен с ней, когда они одолевали свой последний подъем.

Свет звезд лился на склон холма, заставляя скалы светиться синим. Райф вспомнил о том, как он впервые встретил Медвежку - она была заменой лошади, которую он потерял в горной стране к западу от Рифта - и как она везла его в Крепость Серого Льда. Она сохранила его в здравом уме, он знал это теперь. После похода на серебряный рудник в Черной Яме он был почти потерян. Смерть Битти было нелегко перенести.

Райф окружил себя воспоминаниями. Он не стал бороться с ними или отрицать их: Битти Шенк, сын Орвина и присягнувший кланник Черного Града, заслуживал большего. Он не заслуживал смерти от рук собрата-кланника.

Клятвопреступник, назвал себя Райф, его губы шевелились. В то утро на глиняном дворе он поклялся защищать свой клан... и он не защищал их.

Он убивал их.

Райф втянул воздух, приветствуя холод внутри груди, рядом с сердцем. Он был проклят. А как проклятый человек должен жить свою жизнь?

Скрипящий звук слева вернул его обратно. Повернувшись вокруг, он увидел, что Медвежка заваливается на колени. О боги. Он карабкался к ней, не заботясь, куда ставит ноги. Наступление ночи усилило мороз, и ходить по гравию был как пробираться через море льда. Медвежка сильно вздрагивала. Ее глаза следили за ним, пока он добирался, и все, что он видел в них, говорило ему - он не может ждать дольше.

"Маленькая Медвежка, - сказал он мягко. - Моя лучшая девочка".

Она была прохладной на ощупь. Даже сейчас она тянула голову к его ладони, когда он погладил ее по щеке. Опустившись на колени, он вытянулся всем телом вдоль нее, желая дать ей свое тепло. Ее сердце билось неровно, он мог это чувствовать своей грудью. Осторожно он вытер лед с ее носа. Она была спокойна сейчас, они оба были.

"Моя лучшая маленькая Медвежка".

Райф поцеловал ее закрытые глаза и выхватил меч. Никто в Известном Мире не мог произвести смертельный удар с такой точностью и силой, и в первый раз за всю свою восемнадцатилетнюю жизнь Райф Севранс был благодарен за это обстоятельство.

Это была милость для них обоих.

Обернувшись вокруг ее остывающего тела, он на какое-то время лег и отдыхал в Глуши.

Глава 2. Разлом

Рейна Черный Град приказала перетащить половину свиной туши из молочного сарая в душевую. Два дня она лежала там, выставленная под теплый и влажный воздух, и мухи сейчас уже должны сделать свое дело. Кроме того, от запаха ей становилось плохо.

Джеб Оннакр, один из конюхов и Шенк по жене, быстро кивнул. "Айя, леди. Пара дней в душевой - и у вас будут превосходные опарыши в запасе".

Рейна мимолетно улыбнулась. Это было лучшее, что ей удалось сделать этим холодным поздним утром. Ей нравился Джеб, он был хорошим человеком, и он переносил свою травму стоически, но ночью, когда взорвался Градский камень, разрушив молельню, помещения конюшни, и восточную стену круглого дома, показалось, что вся тяжесть этих сооружений упала на ее плечи. И она несла ее нынче уже неделю.

"Я сооружу помост. Это даст немного воздуха вместе с влагой," - Джеб поднял тушу на щит из промасленного холста, подготавливая ее к перетаскиванию через сено. Она могла сказать по его многообещающему выражению, что он хотел сделать ей приятное, что, предлагая сделать больше, чем было необходимо, он так выражал ей свою поддержку.

Она была благодарна за это. Он дал ей то, что было необходимо ей для искренней улыбки. "Спасибо тебе, Джебб. Я забыла, что личинкам для роста нужна хорошая вентиляция."

Джеб собрал конец холста в кулак. "Айя, леди. Заставляет задуматься, что еще мы забыли, как клан". - С этими словами он рывком сдвинул тушу и поволок ее к двери.

Рейна смотрела ему вслед. Его слова окатили ее холодком, и она натянула пуховую шаль на плечи. Воздух в сарае был пыльным от сена и клещей, питавшихся им, и в горле запершило. Мрачный серый свет разлился по сараю, когда Джеб захлопнул двери.

Голова конюха все еще была обвязана бинтами. Джеб спал в ящике-постели в одном из лошадиных стойл, когда произошел Взрыв, и для него это закончилось куском гранита, застрявшим в его черепе. Он истекал кровью целых два дня. Одни боги знали, почему он не умер. Лайда Лунная, лекарка клана, как-то выразилась, что это было чудо "крепкой головы Оннакров." Джеб принял этот диагноз с таким энтузиазмом, что начал говорить о себе как о "Старом Крепыше".

В Градском круглом доме становилось образом жизни переносить свои раны с гордостью. Гат Мердок потерял руку. Ланса Таннер все еще лежала в постели с такими многочисленными травмами, что не сосчитать; скорее всего, глаз она потеряет. Тихая, ширококостая Хэтти Заяц получила ожоги правой стороны лица и плеч. Дагген Харрис, маленький сенной мальчик, обгорел намного сильнее. Нодди Друк, которого все звали Ноддлер, так сильно ударился о стену Сухого Прохода, что сломал шесть ребер и проткнул легкое. А список продолжался дальше: Станнер Хаук, Джейми Перч, Арлан Перч... Рейна мягко покачала головой. Слишком многих раненых надо было называть.

Хотя погибших поименовать было нужно. Она не могла бы называться женой вождя, если бы не могла перечислить погибших.

Бесси Флап. Ушла. Контузия от взрыва остановила ее сердце. Новый ламповщик, Морни Дабб, зажигал факелы в туннеле. Его тело нашли тремя днями позже, разорванное по всему проходу до огорода. Мог Вилли, подруга детства Эффи. Она шла по переходу к молельне, чтоб доставить Инигару утреннее молоко. Ее тело нашли двумя частями. Джошуа Медорез и Вилбур Узкоротый, двое конюших, как и Джеб, только они встали тем утром, готовя завтрак и отскребая верстаки для Джона Крикла, главного конюшего. Тоже мертвы. У Кро Баннеринга была оторвана голова. Вернон Мердок, брат Гата, протянул четыре дня, прежде чем сдался своим ранам. И было удачей, что маленькая молочница, Эльза Доу, пережила этот день.

Тело Инигара не было найдено, и Рейна предчувствовала, что, даже когда рабочие команды расчистят кучу обломков, где когда-то была молельня, оно так и не будет найдено. О, он умер вместе с Градским Камнем, она не сомневалась в этом. Но получается именно так, что Инигар своей смертью завел людей в тупик. Он никогда не был человеком, с которым легко ладить, и быть удобным для нахождения телом он не собирался.

Прекрати, одернула себя Рейна. Что я делаю, становясь слабой от смертей? Пристыженная, она продолжила перечислять ушедших. Это был длинный список: тридцать девять мужчин и женщин клана, в один миг. Не считая оброчных кланников, тех, кто работал на фермах и ремесленничал на Черноградских землях, но не жил в круглом доме целый год, и не приносил клятвы защищать Клан. Многие оброчные фермеры, кто погиб, стояли лагерем напротив большого изгиба восточной стены. Часть верхнего этажа рухнула прямо на них. Бедные души. Они приехали в круглый дом, ища защиты в ходе войны.

А еще были скарпийцы. Рот Рейны сжался, когда она пошла к двери конюшни. Она не собиралась их считать. Им нет тут места, связанным клятвой с чужим кланом. О чем думал Мейс, приглашая около тысячи воинов с их семьями остаться в Градском доме на неопределенный срок? Честно говоря, собственный круглый дом Скарпа разрушен пожаром, так пускай они строят новый, да и остаются на землях Скарпа, пока занимаются этим.

Потери скарпийцев от взрыва были больше. Многие стояли лагерем в старом зернохранилище, которое находилось как раз напротив восточной стены. Форма колокола позволяла дождевой воде попадать внутрь на протяжении многих лет, и известковый раствор меж камнями почернел и загнил. Когда священный камень разорвало, стены и клети провалились внутрь. Дети погибли; и возможно, если бы она присмотрелась к себе достаточно внимательно, то могла найти некоторое сострадание к ним.

Но сегодня она не собиралась и пробовать. Кивнув на прощание новому старшему конюшему, Сирилу Бланту, она покинула старый молочный сарай, который использовался сейчас как временная конюшня. Холод снаружи ошеломил ее. Не по сезону странные ветры гнали грозовые облака на запад. Начал падать мокрый снег, и сосны вокруг большого двора были усыпаны белым. Люди начинали шептаться, что, когда священный камень разорвало, это отбросило прочь весну вместе с восточной стеной круглого дома. Обычно Рейне не хватало терпения на такую суеверную ерунду. Но последнюю неделю было не по сезону холодно, и если боги могли разделить священный камень на миллион отдельных частей, то они могли и украсть весну с земель клана.

Посмейся над собой, Рейна Черный Град. В этом круглом доме достаточно пессимистов. Еще один не нужен.

Срываясь на бег, она проследовала по отпечаткам волокуши Джеба, к пролому в восточной стене. Шум работающих команд, бьющих молотами и пилящих, обрушился ей на уши. Нет ничего более страшного для кланника, чем разрушение стен в его круглом доме, и ремонт, идущий день и ночь. После захода солнца зажигались огромные масляные светильники, и ночные команды принимались за дело. Ночью работники надевали каски со свечами на козырьке, закрепленными капелькой воска. Было странно видеть это. Непривычно и хорошо. Каждый трудоспособный кланник и кланница в круглом доме, неважно, связанные клятвой или без клятвы - так или иначе работали на восстановление дома. Длинноголовый, который давно, сколько могла помнить Рейна, был главным смотрителем хозяйства Черного Града, пришел в себя. Этот человек был чудом. Даже с отсутствующим дюймом плоти на левой ноге.

Он пришел к ней сейчас, ковыляя с помощью изогнутой палки. Человек, никогда не тративший впустую слова на приветствия, он начал с главного. "Рейна, я должен знать, когда я смогу начать расчистку молельни. Мы не можем заделывать стену, пока это не сделано".

Рейна вздохнула раз, чтобы прийти в равновесие, затем другой, чтоб дать себе больше времени. Дагро, первый муж, научил ее множеству вещей. Подумать, прежде чем заговорить, была одной из них. Семь дней прошло с Разделения. Семь дней, в которые развалины молельни оставались неприкосновенными. Рейна могла видеть обломки с того места, где стояла: груда каменной крошки и зазубренных камней, разбитых кусками разрушенной стены. Несмотря на то, что она видела эту картину прежде более дюжины раз, она по-прежнему должна была останавливать себя, чтоб не прикоснуться к своей доле измельченного священного камня для поддержки. Градский камень был мертв.

Когда она смотрела, поднялся ветер, рассыпая снежную крупу и выдувая темно-серые шлейфы пыли из щебня. Когда-то люди высоко ценили эту пыль: брали ее в сражение, несли через континенты, насыпали под язык, когда давали клятвы, протирали животы своим новорожденным, крошили на закрытые глаза своим покойникам. Она расходовалась экономно, как золото. Сейчас ее раздувает ветер.

Тем не менее, Длинноголовый был прав. Что-то нужно было делать с этим. Но что? И кто остался, чтоб это решать?

Рейна внимательно изучила лицо Длинноголового. Он был человеком, вросшим в свое имя, с развившимся в последние годы высоким лбом и длинным подбородком. Ни разу не женатый и нечасто пользующийся успехом, он проводил большую часть своего времени, работая один и в тишине. Рейна даже не знала точно, Длинноголовый - это его первое имя или второе, или же это прозвище, которое он получил попутно. Она не очень-то была уверена, что поладит с главным хранителем, поняла она. В том числе, кому он будет предан.

Глядя в его налитые кровью глаза, она задалась вопросом, нет ли в них какого-либо неодобрения ее мужа, Мейса Черного Града. Прежде всего Длинноголовый был человеком, который любил доводить дело до конца, а отказ Мейса принять решение об осколках священного камня препятствовал Длинноголовому завершить самую важную задачу в хозяйстве клана - восстановление восточной стены. Частично Рейна не могла даже винить Мейса. Он стоял на страже человеческих тел, а не их душ.

Инигар Ступ был мертв, и он ни обучил, ни выбрал преемника. Итак, кто остался, чтобы беречь их?

Из-за этого вопроса, Рейна не могла спать по ночам, потея и ворочаясь в своей постели. Боги покинули Черный Град, и не было ни одного ведуна в клане, чтобы призвать их обратно.

Понял ли Инигар всю глубину своего провала, когда первые осколки священного камня пронзили его сердце? Рейна полагала, что, вероятно, понял, и она в какой-то мере почувствовала жалость к нему. Он был трудным человеком, и она не любила его, но в течение последних нескольких лет их знакомства она нашла его достойным уважения.

Сознавая, что Длинноголовый по-прежнему ожидает ее ответа, Рейна принял решение. Указывая на остатки молельни, она сказала: "Я поговорю с моим мужем в подходящее время".

Она могла сказать, не слишком сильно ошибаясь, что такой ответ вряд ли удовлетворит его. Она решила быть осторожной, и говорила, как хорошая жена, но теперь она могла увидеть, что он ожидал от нее большего. Он, должно быть, наблюдал за ней на прошлой неделе, поняла она. Видел, как она брала ответственность по уходу за ранеными, создала операционную в темной и пахнущей дрожжами хмелесушилке, организовала запас лекарств, перевязочных материалов и лекарственных трав, привезенных из каждой фермы на расстоянии десяти лиг. Она была той, кто решил, что конюшня будет располагаться в старом молочном сарае, и что лошадей захоронят в Ведже, глиняном карьере. Когда Анвин спросила, куда размещать обездоленных скарпийцев, Рейна, не перекладывая решение на своего мужа, сразу же приняла меры по их размещению. То же было с перемещением сеновала и дюжиной других вещей. Она принимала все решения сама.

Вопрос, что делать с остатками священного камня, был другим. У нее здесь не было опыта. И ни у кого не было. И хотя она увидела в вопросе Длинноголового возможность претендовать на власть, она не хотела добиваться ее за счет клана. Вопрос для этого был слишком важным. Этим камнем определялось будущее. Что стало с его обломками, будут помнить каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок из этого клана. Это будет увековечено в истории, соперничающие кланы будут обсуждать, и знатоки и праведники будут обдумывать значение этого в течении тысячи лет. Гордость и будущее Черного Града были поставлены на карту, никак не меньше.

Поэтому не стоит. Она не могла решить судьбу Градского камня в одиночку, и если это разочаровало Длинноголового, то так тому и быть. "Поговори со мной завтра, - сказала ему Рейна, беря отсрочку. - Тогда я буду знать больше." Быстро обойдя вокруг натянутого на столбы шнура, она ушла от него, уставившегося ей в затылок.

Она слегка запыхалась, когда вошла в дымный полумрак круглого дома. Нужно, чтобы некоторые привыкли к этому, к такому способу осуществления власти.

Два скунса и несколько енотов были замечены в круглом доме на прошлой неделе, и Рейна заметила мускусный запах диких зверей, когда прокладывала свой путь через разрушенный восточный холл. Было слишком холодно, и воздух крутился вперед и назад, как будто ветер проникал через стену. О да, ее закрыли бревнами и грубым холстом, но снаружи он все равно поступал.

Как может быть иначе? Семь дней назад Градский камень взорвался, и круглый дом открыт всем ветрам. По Хэтти Заяц, которая поднялась рано, собираясь выехать из круглого дома для установки силков, огромный огненный шар прокатился через коридор молельни и дальше наружу вдоль конюшен. Хэтти отшибло ноги. Когда ее нашли, тремя часами позже, она была погребена под футовым слоем пыли и сажи. Баллик Красный, возвращавшийся из печного дома Даффа, когда это произошло, рассказал об увиденной серебряной молнии, расколовшей северное небо. Рейна сама видела огромную, похожую на гриб, тучу пыли, поднимавшуюся из молельни, слышала гудение и треск древесины, когда куски каменного пола рушились. Отверстие, пробитое в восточной стене, было не так уж и велико - около пятнадцать футов на двадцать, - но стена из песчаника была толщиной в три фута, и пол под ней не справился с таким весом.

Круглый дом до сих пор приходил в равновесие. Как раз в последнюю ночь в покоях вождя обвалилась часть потолка. Внутрь откуда-то поступала вода - Длинноголовый объявил это поломкой системы дренажных колодцев - и лежащие ниже палаты были по колено в иле.

Никто в клане не работал тяжелее, чем Анвин Птаха, ни один не вставал раньше и не ложился позже нее, или делал больше добра для клана. Боги вам в помощь, даже если вы просто намекаете, что ей не помешала бы еще одна пара рук. Рейна столько раз бранилась из-за ее переработок, что сейчас уже оставила ее в покое. Ну, хорошо, почти оставила. Анвин Птаха была ее ближайшей, старейшей подругой, и она не могла стоять рядом и смотреть, как та урабатывается до полусмерти.

Меррит сморщила нос, когда Джеб вытащил тушу наружу. "Мы провели голосование, - сказала она Рейне, не теряя зря времени. - Вдовы решили передать их очаг - но только для использования людьми Черного Града, имей в виду. Мы бы не хотели иметь скарпийцев под боком".

Итак, это продолжается. Рейна глубоко вдохнула, настраивая себя на работу с этой новой озвученной проблемой. Дагро как-то однажды рассказал ей, что в городах есть помещения для обучения, где люди могут изучать древнюю историю, языки, астрономию, математику и другие удивительные предметы. Он говорил, что овладение дисциплинами занимает десятилетие. Тогда ей показалось, что это слишком долго. Прямо сейчас она хотела бы попасть туда, и все десять лет потратить на обучение, как быть вождем.

Я буду вождем. Два месяца назад она негромко произнесла эти слова в мясном погребе, и даже хотя лишь два человека из клана слышали их - Анвин Птаха и Орвин Шенк - это не умаляло их значение. То, что она высказала, было изменой против своего мужа и вождя, и когда она обдумывала это сейчас, ее кожа горела от страха. Все же она не могла и не собиралась брать их обратно.

Мейс Черный Град был приемным сыном Дагро, взятым из Скарпа в одиннадцатилетнем возрасте. Первая жена Дагро, Норала, была бесплодной, а вождь всегда стремился иметь сына. Йелма Скарп, вождь клана Визель, прислала ему своего. Рейне он никогда не нравился. Она видела недостатки своего нового приемного сына, к которым был слеп ее муж. Мейс был скрытным, он устраивал так, что вина за его проступки падала на других, и в душе он никогда не переставал быть скарпийцем. Дагро видел это иначе. Для него Мейс не совершал ошибок. Мейс был лучшим юным мечником, самым многообещающим стратегом, и преданным сыном. В конце концов эта слепота и убила Дагро. Мейс Черный Град запланировал убийство своего отца и вождя. Даже сейчас Рейна не знала, что случилось в тот день в Пустых Землях, но два момента были совершенно определенными. Мейс приехал домой с побоища и солгал о результате; и аналогично про тот день в Старом Лесу; и все, над чем она работала, могло быть извращено.

Сделав усилие, Рейна сказала: "Когда я говорила с Бидди об использовании Вдовьего Очага для размещения кланников, и речи не заходило об исключении скарпийцев".

"Как же не было, Рейна, - ответила Меррит, кипя как молоко, - ведь это была моя идея исключить их".

Конечно, ее. Рейна знала Меррит Ганло уже двадцать лет. Ее муж, Мет, делил палатку с Дагро в том последнем роковом охотничьем походе, и двое мужчин были друзьями с детства. У Меррит был острый ум на пару к зеленым глазам, и язык-колючка. Она вступила во вдовство с рвением и негодованием, и не делала секрета из того, что не одобряет поспешного брака Рейны с Мейсом.

"У тебя привычка ставить меня в неудобное положение, Меррит Ганло," - сказала ей Рейна.

"У тебя привычка находиться в неудобном положении, Рейна Черный Град. Все, что я делаю - лишь обозначаю его".

Она была права, разумеется. Повреждение круглого дома означало, что и Градские семьи и скарпийские нуждаются в новых местах для расположения. Очаг Вдов был, по мнению Рейны, лучшим залом во всем здании. Расположенный на вершине большого купола, он имел полдюжины окон, пропускавших свет внутрь. Кто-то покрыл стены желтой темперой, а еще кто-то придумал настелить деревянные доски на пол. Это была прелестная палата, воздушная и полная солнечного света. Непохожая на любые другие помещения в этом суровом месте, освещаемом обычно только лампами.

Держи себя в руках, предупредила себя Рейна. Было слишком поздно делать что-либо с теми, кто сейчас жил здесь. Круглый дом Черного града построен для защиты, а не для красоты, и она знала это с того момента, когда впервые разглядела его тяжелые стены в форме барабана, все те годы назад, когда пересекла карьер в поездке из Дрегга. Все, на чем нужно сосредоточиться сейчас, - это пространство. Семьи начали складывать свои скатанные постели в коридорах и складских помещениях, и зажигали очаги для приготовления еды и масляные светильники, где им заблагорассудится.

Рейна окинула взглядом большую полукруглую прихожую. Тощий мальчишка гнался за еще более тощим цыпленком вверх по лестнице, двое скарпийцев, одетые в черные туники и черные кожаные фартуки, суетились вокруг чана с поташем и щелочью, горстка черноградских оброчных устроилась в пространстве под лестницей как в игровой комнате, разлегшись кругом, опустив на пол кружки с пивом, и бросая кости. По обе стороны от главного входа на высоту десяти футов от пола были сложены мешки из грубой ткани, наполненные постельным бельем, кастрюлями, сковородками и прочей домашней утварью.

Этого не будет. Меррит и ее вдовья община знали это тоже, и когда Рейна подошла к ним с вопросом о передаче их Очага, они выразили нежелание сделать так. Только сейчас, двумя днями позже, Меррит Ганло как-то обосновала это.

"Тебе мысли о Скарпе во Вдовьем Очаге нравятся не больше, чем мне, - сказала Меррит, ее голос незаметно повышался. - Использование вдовьих стен кое-что значит в этом клане. Тебе понадобится браслет из шрамов, чтобы стоять там". Вздернув рукав своего рабочего платья, Меррит выбросила левый кулак к Рейне. Вдовьи рубцы было легко заметны. Безобразные багровые рубцы, заживлять которые не позволялось в течении целого года. Каждая женщина Черного Града, потеряв мужа, наносила себе раны, отмечая круг вокруг каждого кулака ритуальным ножом, известным как горькое лезвие. Рейна всегда полагала это варварским обычаем, отголоском былого, времен Первых Кланов, но когда Дагро умер, она начала понимать его. Боль от разрезания живой плоти оказалась ничтожной, ничем, по сравнению с болью от потери Дагро. Странно, но это помогало. Когда кровь толчками вытекала из ее вен и скатывалась вокруг ее кулаков, она почувствовала своего рода облегчение.

Она ответила Меррит: "Ты не можешь стыдить скарпийских вдов за то, что они не следуют тем же ритуалам, что и мы. Боль их точно такая же".

Меррит отозвалась презрительно: "Они делают татуировки вместо рубцов - изящные тонкие линии красными чернилами. И они заживают в течении недели. А потом что? Они как суки в течке. Вскочила и снова замуж, быстренько, как будто они никогда не давали клятву своим первым мужьям все вместе. Но я скажу тебе другое".

"Придержи свой язык," - прошипела Рейна. Она дрожала, испугавшись, как близка она была к тому, чтоб ударить Меррит Ганло. Он изнасиловал меня! - ей хотелось кричать. Вот почему я вышла замуж так быстро. Мейс Черный Град взял меня силой, и сказал всем, что все было по моей доброй воле, и все ему поверили. И если бы я не вышла за него замуж, я бы потеряла мою репутацию и мое место в этом клане.

Меррит нервно огляделась. Слишком поздно она поняла, что ее повысившийся голос привлек нежелательное внимание к ней. Люди под лестницей оставили свою игру и с интересом смотрели на главу вдов и жену вождя. Две бледные скарпийки с крашеными черными волосами и губами, окрашенными ртутью в красный цвет, уставились на Меррит и Рейну с нескрываемой неприязнью.

"Откройте! Воины возвращаются!"

Три тяжелых, глубоких удара в главные двери последовали за выкрикнутым приказом, и все внимание сместилось от Рейны и Меррит в сторону полутонных, из закаленных комлей дерева, дверей, защищавших главный вход в Черный Град. Откуда-то появился Малл Шенк, и вместе с одним из Таннеровых мальчишек начал поднимать железный прут с рамы. Крик "Воины возвращаются!" передался через прихожую и дальше по лестнице до главного очага. Анвин Птаха, у которой были уши оленя, и невероятную способность исключительно точно знать, когда требовалось ее вкусное пиво, вышла из кухонного подвала, держа на плече двухгаллонную бочку.

Когда дверь была отодвинута по смазанной дорожке, Рейна повернулась к Меррит Ганло. "Так ты настаиваешь на открытии Очага Вдов исключительно для черноградцев?"

Лицо Меррит несколько расслабилось во время всех этих волнений, и на мгновение Рейна понадеялась, что оно может таким и остаться. Этого не случилось. Рот у Меррит сжался, а подбородок пошел вверх. "Мне очень жаль, Рейна, но я не передумаю. Это черноградский дом, не скарпийский, и если кто-то не выступит против этого, мы все будем носить шкуры ласки, прежде чем чего-то добьемся". С этим вдова клана зашагала прочь, пристально глядя вниз на двух скарпиек, когда проходила мимо них.

Она была дерзкой, но она была права. Рейна подняла руку и потерла виски. Ее голова начинала болеть. Конечно, она была согласна с Меррит. Как она могла не согласиться? Когда она стояла здесь, ожидая, чтобы увидеть, кто войдет в двери, она могла обонять запах чужой стряпни, видеть скарпийских воинов с ласочьими хвостами, собравшихся узнать, кто вернулся и почему, и чувствовать мембранами легких жирный дым от сосновой смолы их кухонных очагов. Впрочем, сейчас было не время предпринимать какие-либо действия против них. Почему Меррит не может увидеть это? Градский камень взорвался, унося с собой сердце клана. Круглый дом Черного Града не защищен больше. У клана нет руководителя-ведуна. Черный Град в состоянии войны с Бладдом и Дхуном, и прямо сейчас, нравится это или нет, большинство воинов были лояльны своему вождю.

Поняв, что сжимает голову, в то время как следовало ее растирать, Рейна протянула руки вверх и в стороны. Если Дагро и научил ее хоть чему-то, то это была осторожность, и осторожность говорила ей, что надо выждать до лучших времен, чтоб показать себя. Это для Меррит прекрасно играть на созданном поле. На самом деле ей не хватило бы смелости повторить Мейсу то, что она только что говорила. Она поставила на то, что Рейна Черный Град сделает за нее грязную работу, передав вождю малоприятное сообщение.

Ну, а я не стану этого делать, проклятье. Рейна топнула ногой, и обломки от взрыва захрустели под пяткой ботинка. Теперь ей нужно было только составить план. Несомненно, уже десятый, составленный ею на этой неделе.

Внимание Рейны ускользнуло от ее проблем, когда она увидела, кто прошел в дверной проем. Арлек Байс и Клег Тротер, двое из тех первоначальных одиннадцати Ганмиддиша, кто держал Крабьи Ворота неделю, пока вождь Краба не вернулся из Крозера, вошли в круглый дом. Склонившиеся под седлами, усталые, два человека отпрянули, когда до них дошел смрад от стряпни. Второй брат-близнец Арлека погиб много месяцев назад, убитый собственноручно вождем Бладда на поле Баннена, и Рейна до сих пор не могла представить его одиноким. Знак помолвки он намотал на шею - шарф из серой шерсти, связанный с любовью, в спешке, Бидди Байс. Когда Арлек заметил направленный на него взгляд Рейны, он устало склонил голову и сказал: "Леди".

Рейна мягко улыбнулась ему, зная, что это лучше, чем расспрашивать его по возвращению. Какие бы новости он ни привез, первым делом он должен поведать их вождю. Уллик Скарп и Ракер Фокс, двое скарпийских воинов, не были столь осмотрительны, и буквально разрывали пару вопросами. Большой Клег Тротер, сын благовоспитанного Пайла и первый в жизни воин в этой семье, не имел опыта расспросов, и, несколько раз нахмурившись, и безуспешно пытаясь не обращать внимания на скарпийцев, он выпалил все разом.

"Дрей послал нас с известием. Ему нужно подкрепление. Ганмиддиш атакуют люди из города!"

Возбужденный ропот прокатился по комнате, а затем и за ее пределы. В течение всего минуты, подсчитала Рейна, каждый во всем круглом доме будет знать новости. Ганмиддиш атакован людьми из города. Остановится ли когда-нибудь поток плохих новостей?

"Арлек, Клег".

При звуке голоса мужа гусиная кожа покрыла руки и плечи Рейны. Мейс Черный Град, Градский Волк, появился после обсуждения в Большом Очаге. Одетый в окрашенную по-скарпийски тунику из замши с выпуклым рисунком волчьих клыков, он преодолел каменную лестницу быстро, без звука. Уже зная, что шансы на секретность утрачены, он выстрелил свой первый вопрос.

"Какой город?"

Клег нервно сглотнул. Арлек ответил: "Спир Ванис".

Шелест страха сумраком накрыл комнату. Ответ был не тот, которого ожидали. Не было секрета, что Иль Глэйв, Город на Озере, уже давно положил свой глаз на богатые граничные земли кланов, но Спир Ванис? Что делают так далеко на севере Правитель Спир Ваниса и его армия?

Если Мейс был удивлен, он никак не выдал этого. Разом кивнув, он спросил: "И их число?"

Клег сглотнул снова. Его амулетом был красноногий гусь, и он носил то, что могло быть одной из высушенных лап, серьгой в ухе. "Мы насчитали одиннадцать тысяч, прежде чем уехали".

Тем временем Мейс поднял бледную руку, останавливая шум до его начала. Он надел Клановый Меч, поняла Рейна, оружие, выкованное из короны Дхунских королей. Кто-то сделал ножны для него: изящно глазированные полосы посеребренной кожи с хвостом волчицы, спадающим с их кончика. "У нас там есть пять сотен воинов. Молотобойцев и бойцов на топорах. Десять дюжин лучников. И там же армия самого Краба. После того, как они сплотятся, он может командовать двумя тысячами".

Арлек кивнул: "И есть полдюжины из Крозера, кто когда-то носили клобуки".

Клобучники. Рейна вздрогнула; и она была не единственной, кто вздрогнул. Клобучники были легендой клановых земель, и пограничные кланы к востоку от Ганмиддиша, как было известно, были лучшими из них. Тренированные убийцы, разрушители крепостей, великолепные лучники, шпионы и мастера маскировки, они были названы в честь серых плащей с капюшонами, в которые они обряжались для своих миссий. Насколько знала Рейна, в Черном Граде не было ни одного из них. Большие северные гиганты - Черный Град, Дхун и Бладд - традиционно предпочитали силу перед засадами, ловушками и убийствами. Меньшие пограничные кланы не могли позволить себе такой роскоши - клановой гордости. Им угрожали соперничающие кланы на севере и горные города на юге, и их было мало для самозащиты. Клобучники были их способом выравнивания шансов выжить. По словам объездчика Ангуса Локка, их численность падала, лишь несколько молодых людей учились на клобучников. Тем не менее, как ни странно, это только добавляло им загадочности. Одного взгляда на этот коридор достаточно, чтоб увидеть это.

"Хорошо, - сказал Мейс. - Значит, Краб внял моим советам". Скарпийцы и черноградцы рассудительно кивнули, и Рейна могла сказать по результату замечания Мейса, что он был тем, кто посоветовал Крабу Ганмиддишу пригласить клобучников в его дом, он хорошо посидел с ними. Их вождь всегда хорошо продумывал такие дополнительные ходы.

По какой-то причине Мейс решил взглянуть в направлении Рейны как раз после этого. Жена, он произнес это одними губами только для ее глаз. Она встретила его взгляд, но чего ей это стоило. Информация мгновенно передалась между ними. Он понимал, что она одна знала, что все, что он сказал здесь, было манипуляцией истиной, в том числе его замечание о клобучниках. Он никогда не говорил ничего подобного вождю Краба. Да и как он мог? Они никогда не встречались наедине. Для борьбы с этим убийственным знанием он просто позволил своему воспоминанию о том, что произошло в Старом Лесу, задержаться на краткий момент в его глазах. Это было оружие, против которого у нее не было защиты, то удовольствие, которое он получал от того, что сделал с ней. Она первая разорвала контакт и отвела взгляд. Каждый раз, когда их разделял такой миг, как этот, он отнимал у нее часть души.

Он знал это тоже, и это было, как если бы всю энергию, которую она теряла, получал он. Возвращаясь к Арлеку, он спросил: "А ремонт ворот Краба?"

"Готовы. Но речные стены нуждаются тоже".

"Речные стены не имеют особого значения,- сказал Мейс, коротко обрезав молодых молотобойцев. - Дрей и воины Краба расположены хорошо. Они должны быть в состоянии продержаться, пока мы не подойдем с пополнением".

Несколько изменений произошло с лицом Арлека, когда он слушал речь своего вождя. Сначала он хотел прервать его, Рейна была уверена в этом, отметив, что вождь ошибся, и что речные стены действительно нужно учитывать, и было зачем. Затем, он начал кивать, когда Мейс сказал, что Дрею и Крабу в настоящее время безопасно. И в-третьих, его щеки покраснели от волнения при словах "пока мы не подойдем с пополнением".

Все мужчины во входном зале потрясли своими молотами, топорами и обнажили мечи. Кто-то, возможно, старый и непредсказуемый Турби Флап, крикнул: "Убей Спир!", и затем начался глухой стук. Молоты и торцы топоров с силой ударяли в стены и пол. Через несколько секунд все удары попали в такт, и единое, подавляющее требование войны отозвалось во всем Градском доме.

"Убей Спир! Убей Спир! Убей Спир!"

Чувствуя слабость в коленях, Рейна прошла несколько шагов, необходимых, чтобы удержаться на ногах у торцевой стены. Она видела нечто подобное шесть месяцев назад, когда Райф и Дрей Севрансы вернулись из Пустых Земель, и Собачий Вождь был обвинен в смерти Дагро. Убей Бладд! - кричали они тогда. Множество благого, что было сделано тогда, ввергло клан в войну с Дхуном и Бладдом.

Даже она не могла отрицать, что им это нужно. Неделю она смотрела в глаза мужчин и женщин, которые чувствовали себя потерянными. Градский камень лежал разбитый вдребезги, и без него они были брошены на волю волн. Рейна ощущала то же самое, это же чувство сопричастности клану и земле. Здесь больше не было богов, причастность была слишком велика для постижения.

Здесь было хотя бы что-то, что черноградцы могли понять: война. Радость, гнев и товарищество ожили в этом помещении. Мейс Черный Град повернул ситуацию, которая служила причиной отчаянию - в клич, сплотивший клан. Это было, осознавала Рейна с глубоко противоречивыми чувствами, чем-то, из чего она могла извлечь науку для себя. У ее мужа были безошибочные инстинкты военачальника.

Импровизированные обсуждения войны начали слышаться уже на лестнице, ведущей вверх, к главному помещению в круглом доме, воинской палате, известной как Большой Очаг. Бев Шенк и его отец Орвин пропустили Рейну, едва взглянув в ее сторону. Орвин держал свой боевой топор с лезвием в виде колокола, и его распухшие артритные суставы пальцев побелели от напряжения, с которым он обхватил липовую рукоятку. Его старший сын, Малл, был в Ганмиддише. Уллик Скарп, один из множества кузенов Визеловского вождя, размахивал своим уродливым, тонированным черным, палашом, изображая испорченную копию своего напарника Ракера Фокса. Оба мужчины глумились над Рейной, проталкиваясь к ней теснее, чем было необходимо, ведь они уже прошли свой путь к лестнице.

Между тем, Баллик Красный спокойно тянул Арлека Байса и Клега Тротера в одну сторону, и Рейна могла сказать по сдержанному выражению лица Баллика, что мастер лучник использовал его для того, чтобы разъяснить им судьбу Градского камня. Рейна была довольна, что они услышат новости от порядочного человека.

Мейс стоял посреди толпы молотобойцев, собирающихся сопровождать своего вождя вверх по лестнице. Когда он приблизился, она ожесточилась. "Муж,- сказала она. - Если бы я могла переброситься парой слов".

Он всегда замечал ее, даже когда его внимание распылялось на дюжину целей. Его голова резко обернулась, и странные желто-карие глаза сковали ее. "Корби, Деррик, - сказал он двум ближайшим мужчинам. - Продолжайте без меня. Военный отряд выйдет в течение пяти дней".

Взяв свою реплику у Длинноголового и Меррит - двух людей, никогда не говоривших впустую ненужных слов, - Рейна сказала Мейсу: "Длинноголовый ждет твоего решения о священном камне. Обломки должны быть похоронены с надлежащими церемониями".

"Это не твоя забота, жена. Ты не ведун и не вождь".

"Что-то должно быть сделано. Сейчас. Там теперь груда лома, где раньше был камень Града. Как мы можем восстановить достоинство клана, если мы вынуждены видеть это каждый день?"

"Достаточно, - прошипел Мейс. -тЯ составил планы. Длинноголовый услышит о них, когда я решу ему рассказать".

Его слова были как пощечина ей в лицо. Он принял соглашение по камню в тайне, лишая ее возможности подать голос.

Обнаружив румянец на ее щеках, Мейс растянул губы. "Ты забываешь свое место".

Он был прав, она забыла. Это было то, в чем она должна быть аккуратна, это не превысить своих полномочий. Жена вождя не общается с богами. Было ошибкой заявлять права на священный камень, это лишь обнаруживало ее амбиции. Но как она могла не заботиться? Это ее клан, и она одна из очень немногих людей в клане, кто мог видеть дальше Мейса Черного Града и провозглашенной им войны. Быстрый взгляд в лицо мужу помог ей сосредоточиться. Она не могла дать ему так много времени на раздумья.

"Не сделаешь ли ты мне одолжение, позволив Длинноголовому узнать, что этим делом занимаешься ты? Таким образом, он перестанет приставать ко мне. Я еле ушла от него". Рейна ждала.

Выражение лица Мейса сгладилось, внимательный испытующий взгляд, что был мигом раньше, ушел. Не забытый. Отошедший назад.

"Я пошлю мальчишку".

Рейна кивнула. Инстинкт говорил ей, что нужно держать максимальное расстояние между ней и священным камнем. ""О переселении. В коридорах стоят лагерем около двух сотен семей, и еще прибывают каждый день. Это становится опасным. Только прошлой ночью скарпийка опрокинула лампу без присмотра вне большого очага. Если бы Бев Шенк не действовал так быстро, у нас был бы еще и пожар вдобавок".

Он наблюдает за тобой, ты знаешь. Маленькие мышки с ласкиными хвостами. Слова Бесси Флап эхом отдались в мозгу Рейны. Как Мейс узнал, о чем она конфиденциально просила вдов? Нарушая распорядок, она продвинулась вперед. "Вдовы согласились отказаться от своего очага на девяносто дней".

"Ты хорошо сделала, Рейна".

Слова звучали как настоящая похвала, и она не могла удержаться, чтоб не оглянуться вокруг, чтобы увидеть, есть ли кто-то в пределах слышимости.

Мейс не упустил ее реакцию или последствий ее, и мышцы его худого лица сократились. "А семьям скарпийцев будет позволено остановиться там?"

Вот оно. И он снова опережал ее. Она не хотела думать об этом сейчас, впрочем. Разве не интересно, кто среди вдов отвернулся от нее и шептал секреты вождю. Я должна научиться у него, приказала она себе, прежде чем произнести свою первую ложь:

- Это никогда не было проблемой. Мы оба знаем, что это не было бы разумным, поселить Черный Град и Скарп так тесно. Вот почему я решила дать оброчным черноградцам использовать Очаг Вдов. Скарпийцы могут использовать мою квартиру. Там очень много неиспользуемого пространства - гардеробные и швейные комнаты, всякая всячина - этого должно быть достаточно, чтобы освободить этот холл.

Мейс продолжительное время смотрел на нее. Она была уверена, что он знает, что она лжет, но была совершенно уверена, что он ничего не сделает по этому поводу. Чего она не могла и представить себе, так это того, что он протянет руку и дотронется до нее.

"Из тебя бы вышел прекрасный вождь," - прошептал он ей на ухо, прежде чем уйти, чтобы составлять план войны.

Глава 3. Южные земли Дхуна

Дождь стекал вниз за шиворот Собачьему Вождю, находил канавки на его старой морщинистой спине и проходил весь путь до последнего клочка одежды. Проклятье! Он ненавидел дождь. Вряд ли бывает что-нибудь хуже, чем мокрая шерсть рядом с жизненно важными органами, но Вайло Бладд с таким не сталкивался. Чесалось все и везде. Ощущение, словно армия блох устраивала внизу турниры, и подводный в том числе. Не говоря уже о запахе. Вайло никогда не питал большой любви к горцам - во всех кланах, как вождь, он знал, были проблемы со сбором налога на овец - но и понять их можно. Мокрая шерсть, несомненно, одним из самых гнусно пахнущих блюд на кухне Каменных Богов, и каждый горец в клановых землях должен с этим жить.

Съежившись от дождя, Собачий Вождь ускорил темп. Поле, которое они пересекали, шло немного под уклон, который Вайло очень остро ощутил своими больными коленями. Становилось темно, и небольшой ветер, который дразнил их весь день, под конец показал свой характер. Резкие порывы ветра бросали струи дождя им прямо в лица. Нан натянула капюшон как можно ниже, до самых бровей. Краска отлила от ее губ, и ресницы слиплись в стрелы с каплями дождя на концах. Дети были несчастны. Кача обхватила плечи руками, и зубы застучали неудержимо, когда она растерла руки, чтоб согреться. Эван не сказал ни слова в течение часа. Вайло не нравилось, как он дрожал. Хэмми это не нравилось тоже, и он несколько раз пытался забрать ребенка и нести его. Но маленький Эван так не считал, и, извиваясь, освобождался каждый раз из его рук.

Хэмми казался себе наименее пострадавшим от бури, но без перчаток, промасленного верхнего плаща или капюшона, вне всяких сомнений, он переносил такую погоду хуже. Конечно, он был мужчиной из семьи Фаа, и с этим надо было как-то считаться. Мужчины Фаа были стоиками. Если было неприятное задание, которое должно быть сделано, они упрямо опускали низко свои головы и выполняли его. Вытащить из ямы помойные ведра, лосиный жир отдать на мыло, вскрыть нарыв, водостоки прочистить или ямы вырыть - мужчины Фаа делали это все. И никто из них не жаловался.

Вайло тяжело вздохнул. Он был вождем стольким хорошим людям. И куда он привел их? Мужчины были мертвы. Дети были мертвы. Клан Бладд лежал, расколотый на части. Боги знали, что его люди заслуживали лучшего предводителя.

Прекрати, предупредил себя Вайло. Что сделано, то сделано. Жить прошлым - слабость, которую лучше оставить вдовам и старикам. Вождь не может позволить себе жить памятью о прошлом - цена самобичевания слишком высока. О, он знал, что совершил многое неправильно, и несомненно, где-то какой-то бог вел учет, но он не мог позволить себе остановиться. Эта небольшая группа из четырех человек была сейчас его кланом. Нан, Хэмми, ребятишки. Они были на небольшом расстоянии от дома Дхуна, передвигаясь через территорию враждебного клана, без лошадей, еды и подходящей одежды, с одним только хорошим ножом на всех. У Собачьего Вождя не было времени, чтобы тратить его на сожаления.

Что заявил Одди Бык той весной, когда они потеряли десять молотобойцев к чертовой матери, что стало известно как Бычья Ссора? - Ошибки были сделаны. Если Боги пожелают, больше я их не сделаю.

Вайло усмехнулся. Вспоминая об Одди Быке, он всегда это делал. Кто еще посмел бы оскорбить память об Эване Черном Граде в Градском печном доме, полном черноградцев? У кого еще хватило бы смелости?

'Кача, Эван". Распахнув свой большой плащ, Вайло поманил к себе внуков. Они не пришли сразу, так что ему пришлось припугнуть их. При виде их Деда с ощеренными зубами они обычно закатывали глаза и стонали, но этим вечером дети были подавлены. Они пришли к нему, но больше по привычке, чем из-за чего-либо еще. Подхватив детей под мышки, он шел пешком вверх по склону. Вода стекала из шерстяной одежды детей, когда он обнял их.

Вайло проклял их отца, спокойно и с чувством. Предательство Пенго привело их к этому. Пенго Бладд был так падок на сражения любого вида, что бросил Дхунский дом, забрав с собой всех, кого смог подкупить сладкими речами или хвастовством. Осталось только четыре десятка человек. Этого было совершенно недостаточно для защиты такого дома, как Дхун. Они не были предупреждены, когда началась атака. Не было никого, чтоб выделить на наблюдение. Робби Дан Дхун и его армия голубых плащей должно быть, смеялись, когда выбили дверь.

Собачий Вождь позволил желчи подняться в рот, а затем толкнул ее к своим больным зубам языком. Где был Пенго, когда стучали в Королевский Рог? Поездка на юг давала больше надежд, его ноздри раздувались, от предчувствия запаха крови горожан. Проклятый олух выбрал не ту войну! Думал, что вступить в бой с армией Лордов Спира на юге предпочтительнее, чем защищать хозяйство Бладда на севере. Ну, я надеюсь, он найдет себе какую-то славу, сражаясь с горожанами, но от меня он не получит ничего, кроме быстрой смерти.

Гнев согревал, но не утешал Вайло. Дождь все шел, сбегая вниз по его лицу и срываясь с кончика носа. Их положение тяжело было видеть, еще тяжелее было понять, что делать. В лучшем случае он мог сказать, что они пересекали заросшее пастбище. Стебли серого, сгнившего зимой овса хлестали его по ногам, и чертополох по пояс высотой оставлял на плаще колючки своих репьев. Все было сырым и становилось еще более мокрым. Под ногами богатые черно-синие почвы восточного Дхуна быстро превращались в грязь. Вайло готов был поклясться, что он расслышал выводок комаров. У ночи был подходящий к этому запах - весенней влажной живой силы.

Этот холмистый выпас был одним из многих дюжин, что они пересекли за время бегства из дома Дхуна. Земли к востоку от Дхуна были преимущественно пастбищами. Коровы и лошади паслись тут весной и летом, а овцы - круглый год. К настоящему времени число их уменьшилось, и Вайло не заметил ни одной черной головы за два дня. Животноводство было разорено. Кони Дхуна сейчас жарились на очагах Бладда и пополняли племенные стада Бладда. Их овцы жевали траву на фермах Бладда. Без животных, о которых нужно заботиться, фермеры Дхуна либо спасались бегством, либо прятались до лучших времен. И сейчас, когда Дхун воссел на Седалище Дхуна еще раз, эти лучшие времена как раз собирались начаться.

Известие уже распространилось. Уже дважды Собачий Вождь и его небольшая компания были вынуждены плюхаться на живот в мокрую траву, когда конные воины Дхуна проезжали мимо. Оба раза Вайло молился. - Пожалуйста, боги, пусть это будут не охотники на людей.

Лучше он сам возьмет все их жизни - Эвана, Качи, Нан, Хэмми, и затем свою - чем этот риск, что их потащат обратно в дом Дхуна к человеку, что там управляет. Собачий Вождь заглядывал в глаза Робби Дан Дхуна, и видел, какая пустота находится в них. У Торна Короля были крепкая хватка, в этом нет сомнения, но это не было горячими безрассудством Траго Полу-Бладда или упрямой хваткой мулоголового Одди Быка. Эта хватка была очень холодная и расчетливая. Такая, что гонит мальчишку отрывать ноги тараканам, чтобы только посмотреть, что получится, а взрослого человека использовать других, и затем отказаться от них, как от обглоданных костей.

Вайло передернуло, но не от холода, а просто от облегчения. Робби Дан Дхун не наложил лапу на его его внуков. Спасибо дорогим богам за это.

Нет никаких сомнений, эти пять дней, с того момента, когда они бежали, были суровым испытанием. После того, как дом Дхунов был захвачен, их маленький отряд из пяти человек был вынужден отступить к Усыпальнице Дхунов. Именно тогда, с выбитой Робби Дан Дхуном дверью, Вайло не дал бы себе и малейшего шанса. Дхун снова взял Дхун, и Бладд, клан, который незаконно жил в доме Дхуна в течении полугода, должен был заплатить за свою самонадеянность. Робби приказал зарезать, а не захватить, бладдийцев. Не слишком быстро, но Кача обнаружила тайный ход, который привел их к туннелям под Дхуном. Кротовые норы, как назвал их Ангус Локк. Вайло не верил, что они существовали.

Еще одно, в чем он был кругом неправ. Сеть тоннелей вывела их в густые заросли черных ив и росички, на берег илистого ручья в одной лиге к юго-востоку от дома Дхуна. Путешествие по темным проходам подземного мира Дхуна заняло большую часть ночи.

Проходы под круглым домом наградили Вайло ознобом. Они были старыми и полными призраков, и пахло в них совсем не так, как в клане. В некоторых местах каменная кладка настолько обветшала, что вы могли ткнуть ее пальцем и увидеть, как она продавливается, словно губка. Корни деревьев, бледные и блестящие, как потоки энергии, продвигались сквозь стены и бежали вдоль пола и потолка жесткими гребнями. Хэмми старался быть осторожным с самодельным факелом, который он изготовил; большинство древесных корней были давно мертвы, и древесные волокна рассыпались черной пылью в то же мгновение, как их касалось пламя. Кое-где стены туннеля рухнули, и несколько раз они были вынуждены возвращаться. Первоначально они направлялись на север, но разрушенные туннели повели их на восток, а затем на юг. Однажды, прокладывая путь через узкий лаз - "шкуродер", они попали в пещеру, в которой зимовали летучие мыши. Каждый шаг вздымал облака мелового гуано, которое пахло так едко, что у Вайло выжало слезы из глаз. Собачьему Вождю это нисколько не понравилось, но он был предводителем мужчин слишком долго, чтобы позволить показать свои затруднения. Дав команду собакам, он отправил пять зверей вперед в поисках выхода.

Нан была столпом силы той ночью. Ее хладнокровие было заразительным. То, как она просто держала голову, ее легкая походка, даже тон ее голоса создавали атмосферу, поражавшую всех. Дети были смирны, как ягнята; даже самый тихий определенно бы испугался, но они настолько были уверены в спокойствии Нан и способности их Деда справиться с любой проблемой, будь то сломанное сиденье в детской или вооруженные люди в коридоре, что они ни разу не отстали и не выказали страха. Настоящие бладдийцы, подумал с гордостью Вайло.

Если быть честным, ночь в тоннелях тяжелее всего далась именно ему. За всю его пятидесятитрехлетнюю жизнь он испытал много видов усталости, но ни один не мог сравниться с тем, что он почувствовал во время побега. Победа в бою заставляет вас чувствовать себя бессмертным, способным гоняться за каждым, до последнего врага, а затем танцевать и пить до рассвета. Лишь потеря сокрушает вашу душу. И для человека, что уже продал половину этой души дьяволу, немногое остается терять.

Тем временем собаки, наконец, нашли выход и прибежали обратно к хозяину. Вайло при ходьбе провалился в своего рода сон наяву. Переставляешь одну ногу за другой, и к черту боль в коленях и сердце. Его поле зрения свелось к двум отдельным кругам, которые он давно уже пытался свести воедино. Для него это выглядело так, будто десять собак нарезали круги вокруг его ног, а не пять.

Собаки были исцарапаны и покрыты коркой засохшей грязи. Две вымокли насквозь, а у черно-оранжевой суки на левой задней ноге была рана, из которой сочилась кровь. Тем не менее, в их глазах ясно горела преданность. Их хозяин потерял свою человеческую стаю и был вынужден бежать из логова, и теперь их единственным желанием было облегчить его страдания. Когда Вайло, наконец, поставил им задачу, они помчались сквозь туннели в своем стремлении выполнить ее. Им так хотелось ему угодить.

Понимая это, Собачий Вождь сделал усилие. Перестроив свое зрение на правильное, он осторожно перенес опору на колени так, чтобы причинить им наименьшую боль, а затем потрепал и повалял огромных темных зверей. 'Хорошие собаки'', повторял он снова и снова, когда выбрал время, чтобы уделить внимание каждой из них. Облегчение заставило собак вести себя подобно щенкам, ползая на пузе и вытянув шеи, и все время требовательно мяукая, как котята. Самая молодая, мускулистая черная с купированным хвостом, обдулась на подстилку из белесых грибов, которые проросли через пол в темноте тоннеля. Даже в спешке никто не стал бы есть такие, сухо подумал Вайло.

Встав прямо, он обратился к полуволку: "Веди".

Они все были покрыты коркой грязи, как оказалось. Собаки нашли туннель, поднимающийся к уровню земли, выглядевший так, словно он был прорыт для карликов, - и все были вынуждены, опустившись на живот и колени, карабкаться через ледяную жижу. Дождевая вода заливала пол тоннеля, перемешиваясь с глинистой почвой, создавая своего рода глиняные потоки, что заливаются в каждый закоулок, а затем застывают как цемент на вашей коже.

В течении какого-то времени Вайло знал, что его маленькая группа направляется на юг, и он побаивался пути вперед. Когда полуволк наконец-то выбрался наружу, он смертельно устал. Утренний свет, процеженный сквозь отверстие, заросшее ивами и колючей травой, резал ему глаза. Несмотря на все это, его настроение улучшилось. Его клан из четырех человек был свободен и невредим, и теперь он мог провести свои дни так, чтоб заставить заплатить тех, кто причинил ему зло. Это было, когда он увидел каменное кольцо обрамления выхода. Волосы на спине встали дыбом, и даже прежде, чем он мог определить свой страх, слова из девиза Бладда зазвучали чуть ли не в спинном мозгу.

Мы Клан Бладд, избранные Каменными Богами охранять их границы. Смерть - наша спутница. Долгая тяжелая жизнь - наша награда.

Он догадывался, что туннели под Дхуном были созданы не кланом. Вождь мог вырыть ход в земле, как последний отчаянный способ спастись, Но ни один руководитель клана не рискнул бы заслужить презрение своих воинов, прокопав сеть кротовых нор настолько большую, что можно было пройти из одного конца кланового хозяйства в другой, ни разу не увидев за это время нормального солнечного света. А эти туннели были именно такими. Нет. Эти туннели были выкопаны головами, что мыслили иначе, чем клан. Умами, которые ценят выживание превыше всего. Эти туннели были созданы Суллами.

Выход был укреплен "глазом быка" из голубого мрамора с глубокими прожилками кварца цвета яичной скорлупы. В отличие от большинства других креплений туннеля, это каменное кольцо единственное не обрушилось и не сгнило. Мрамор оказал сопротивление беспокойной дрожи земли и давлению жестких морозов и внезапных оттепелей. Его поверхность была слегка рябой от коррозии и лишайников, что начали уже пускать якоря корней вглубь камня, но пока все массивные, в четверть круга, сегменты были выровнены так, что образованное ими кольцо было совершенно, как солнце. Или луна. Ибо там была Луна во всех фазах, глубоко выгравированная в твердом голубом камне. Полумесяц, горбатая луна второй четверти, полная, и новая луна, в которой луны не было вовсе, а просто темное пропущенное пространство, знаменующее собой начало цикла. Этот фрагмент гравировки преследовал Вайло даже сейчас, спустя три дня. Он говорил что-то о Суллах, он решил, кое-что об их чуждости кланам. Он не был человеком, подверженным внезапным фантазиям, но это пространство, где в рисунке отсутствовали звезды, говорило об аде и неизвестных местах, и о тьме, о которой рассказывал Одди Бык, что существовала до начала времен.

Собачий Вождь почувствовал начинавшуюся дрожь, и сбросил ее, резко встряхнув голову. Чертов Робби Дан Дхун и его высокопоставленные голубые плащи. Их круглый дом прямо-таки кишит призраками. Вайло дважды выдохнул, выпустив воздух через плотно сжатые губы. Кого он обманывает? Все северные территории были наполнены призраками. Вы не могли бы построить собачью будку или флигель без того, чтоб не наткнуться на обломок тесаного камня в ту самую минуту, когда ваша лопата воткнулась в землю. Первыми здесь изначально были Суллы. Они застроили вершины каждой горы, холма и мыса, каждое побережье озера, реки и ручья, и каждую мшистую лощину, бесплодное ущелье и сырую пещеру.

Вайло вспомнил свою любимую рыбачью скважину в клане Бладд, зеленый пруд не шире, чем человек мог переплюнуть. Он был так глубоко упрятан среди лип и мечей папоротника, что если вы не держите глаза на макушке, вы его пропустите. Он наткнулся на него после того, как старый Гуллит Бладд побил его за какой-то там проступок, и предупредил своего незаконнорожденного сына, чтоб тот не показывался в круглом доме неделю. На четвертый день, как припоминал Вайло, он был так голоден, что пронзал древесных лягушек своим детским мечом и в гнилых пнях разрывал труху в поисках древесных устриц.

Вот тогда-то он и нашел ее, эту рыбачью скважину. Он смотрел вверх, на кроны, отслеживая какую-то тощую белку, когда-либо поймать которую у него не было ни малейшего шанса, когда он вошел прямо в воду. Ледяную и прозрачную, как изумруды, это было настолько красиво, что даже девятилетний мальчик не мог не задержать дыхание и не залюбоваться.

Разумеется, он сделал то же, что и любой девятилетний сделал бы при встрече с поверхностью стоячей воды - он подобрал несколько плоских камешков и стал кидать их. Когда камешки отскакивали от поверхности, они создавали рябь, которая привлекла серебряных пескарей в поисках мошек. "Рыба!" - торжествующе закричал Вайло, и немедленно начал строгать удочку из упавшей ветки. Когда он работал, в голове складывались фантазии о рыбачьем колодце. Он был первым живым человеком, когда-либо стоявшим здесь, он первым прокладывал путь через непроходимые чащи Страшного Леса, первым вытащил двухстоуновую форель из ледяных глубин скважины. Когда он добрался до сложного участка, где он должен был сделать засечку на палке, чтоб провести линию, Вайло был так поглощен своими мечтами, что не уследил за ножом.

Он сидел на обломках камня близко к кромке воды, и лезвие упало в ил у его ног. Когда он разрыл пальцами песок, чтобы схватить рукоятку, его взгляд скользнул между ногами к поверхности камня. На камне было что-то высечено. Половинка луны была вырезана так глубоко, что ящерица отложила свое молочно-белое яйцо в эту полость, стоящую над единственной строчкой надписи. Вайло не был учеником, и он лишь много лет спустя будет учиться читать, но он видел достаточно клановых записей, чтоб понять, что это не клановая надпись.

Четверть луны была знаком Суллов.

Вайло вспомнил смесь ощущений, наполнивших его в тот момент: волнение, что он наткнулся на место, принадлежавшее Суллам; страх, что какая-то опасность все еще таилась в этом месте; и разочарование, что он не был великим первооткрывателем, в конце концов. Суллы были здесь первыми.

Это был урок, который остался с ним на пятьдесят лет. Клан приобрел землю за счет Суллов, и заботой вождей было обеспечить, чтоб они не получили ее обратно.

- Дед! У тебя нос красный! - Качин высокий, взволнованный голос прервал мысли Вайло, заставляя его вернуться в настоящее. Которому он совершенно определенно принадлежал.

- Нос у Деда похож на свеклу, - вмешался Эван.

- Тут поможет только одно, - громко объявил Вайло, переводя взгляд с одного бледного дрожащего внука на другого. - Кто будет последним наверху, пахнет как коровий пук!

Оттолкнув от себя Качу и Эвана, Вайло атаковал склон. Они шли по руслу ручья, который бежал вдоль подножия небольшого холма, и первая часть подъема была крутой. Его колени заскрипели, мышцы левого бедра начали сводить судороги, но добавили печали все оставшиеся семнадцать зубов, когда разогретая кровь запульсировала в корнях. Но, черт возьми, он собирался заполучить вершину этого холма. Позади него был слышен глухой топот детских ног, внуки изо всех сил пытались его догнать. Кача позади деда призывала подождать, пока маленький Эван, возбужденно протестовавший верхом на Хэмми Фаа, начнет движение. Вайло громко рассмеялся при мысли о Хэмми, втянутом в эту гонку, а потом сразу же захотел отказаться сам. Боги, но он же стар. Легкие такие дырявые, у него же не было никакого резона ввязываться во что-либо более быстрое, чем проворная ходьба. И какой именно Каменный Бог отвечал за принятое человеком решение о таком дурацком занятии, как гонка? Неспособный выбрать, под чьим влиянием он оказался, он проклял всех девятерых на всякий случай.

У Качи были длинные ноги, как у жеребенка, и чисто семейный склад ума, как у вождя Бладда, и через полминуты она его обогнала. Вайло сопел и пыхтел, но заставлял себя подниматься на холм. Дождь ударил его в лицо, ветер швырнул грязные, частично разложившиеся листья, разлетевшиеся по его груди, как жучки. Стемнело настолько, что он едва мог видеть свои ноги. Хотя он рассчитывал прийти вторым, на финишной прямой внук обогнал его. Размахивая руками, как ветряная мельница, и крича от восторга, Эван пронесся вперед. Собачий Вождь зарычал на него, когда тот его миновал.

- Дед! - крикнула Кача, когда достигла вершины. - Ты бы поторопился. Хэмми выигрывает.

Вот так оно и бывает, подумал Вайло. Одно дело - проиграть гонку молодой юркой девчонке, но чтобы уступить еще и коренастому копьеносцу с двумя левыми ногами, чьей любимой поговоркой было: "Поспешишь - людей насмешишь".

Сжав челюсти, Собачий Вождь потянулся за последним остатком сил. Он обнаружил, что вспоминает дни, проведенные у рыбачьей скважины. Удочка работала как заколдованная. И с рыбой, кусающейся, как щенки, в месте, признанным своим собственным, он решил остаться на две недели, а не одну. Это бы кое-что доказало его отцу. Когда сын не вернулся после первой недели, Гуллит Бладд был вне себя от беспокойства. Вайло представлял сцену своего возвращения на родину снова и снова, в течение длинных ночей, проведенных в лесу; отец грубовато, но с облегчением приветствует, шутливо шлепая, выделяя голосом: "Ты заставил меня поволноваться, сынок". Он представил это настолько реально, что в утро, когда он вернулся в дом Бладда, Вайло действительно ожидал увидеть отца стоящим на красном дворе, в ожидании него. Только Гуллита Бладда не было в тот день в круглом доме. Он забрал двух законных сыновей в охотничий поход четыре ночи назад, и не оставил известий своему младшему сыну, бастарду. Застарелая боль жгла Вайло огнем. Однажды незаконнорожденный - ублюдок навсегда. Ну, тогда просто смотрите воочию, что может бастард сделать. Сжимая кулаки, Вайло напал на финишную прямую склона, как будто это был враг, которого нужно было побить. Хэмми, должно быть, на тридцать лет его моложе, но Собачий Вождь отказывался вспоминать об этом. Крепкая хватка - вот что имеет значение в кланах, и ни у кого ее не было больше, чем у человека, укравшего Дхунский камень из Дхуна. Один последний рывок - и вот и вершина. Хэмми старался держать темп, но его короткие крепкие ноги были созданы для выносливости, а не скорости, и он остался сзади, когда Вайло добрался до вершины холма.

Когда дети бросились вперед, чтоб подбодрить их, мужчины обменялись долгим, усталым - "о чем, черт возьми, мы думаем?" - взглядом, прежде чем упасть на колени. Хэмми начал дышать с присвистом, как козел. Собачий Вождь ощутил знакомую боль в груди, но махнул на нее рукой.

- Хэмми воняет, как коровий пук! - Эван наскакивал на грудь копейщика, толкая его в грязь. Смеясь так сильно, что она аж хрюкала, Кача побежала присоединиться к брату, и вскоре они оба прыгали вверх и вниз у живота Хэмми, рыча со смехом и криками - корова Фаа-фук! - из последних сил.

Хэмми вытерпел это примерно столько времени, сколько может любой человек, до того как поставил детей крепко на ноги. Вытеревшись, он продолжил даже с достоинством:

- Видите ли, так как я не мылся в течении месяца, я бы сказал, что коровий пердеж как раз был бы улучшением того, что есть.

От этого заявления дети начинали хихикать снова и снова. Вайло был обеспокоен шумом, но в сердце рад этому теплу. Кача и Эван заслужили это. Они были просто золотыми последние пять дней, и более чем тихи, по сравнению с любым ребенком.

- Тише, малыши, - голос Нан был нежным, но твердым. Она не принимала участия в гонке, и только сейчас добралась до вершины холма. Ветер тащил назад ее капюшон, а лицо блестело от дождя. - Уже поздно, и нам следует вести себя потише.

Вайло кивнул в знак благодарности. Откуда-то Нан знала, что он не мог заставлять себя приструнить внучат, как это было и сейчас. Она была умней многих, и Собачий Вождь был рад тому, что она с ним.

Когда он протянул руку, чтобы она могла вытащить его вверх, он услышал низкий вой эхом с юга. Полуволк... Хотя он слышал зов его самой старой, самой любимой собаки бесчисленное множество раз и раньше, Вайло чувствовал, как в животе все опустилось. Некоторые звуки обходили разум человека и проникали прямо в его тело, и зов волка был одним из них.

Все пять собак находились на разных расстояниях весь вечер, образуя круг защиты вокруг группы, и охотясь на мелкую дичь для еды. Незадолго до заката старая сука принесла Вайло кролика, еще в белом зимнем наряде; у Вайло не было желания есть сырое мясо, а разводить костер для готовки он счел небезопасным, но он забрал кролика из ее пасти все равно. Собака, приносящая вам свою добычу - немалое дело, и только глупец не поймет этого.

Собаки были обучены бесшумному патрулированию, и хотя всех учили, что предупреждать хозяина об опасности нужно, издав лишь одиночный резкий вой, слышно было когда-либо только полуволка. Остальные четыре всегда уступали ему это право.

"Все вниз", - прошипел Вайло, проклиная себя за свое недомыслие. Благодаря ему они стояли на самом заметном на лиги вокруг месте - и ни одного чертова дерева в поле зрения. Ну хотя бы не было луны, чтоб осветить их.

Грязь сладко пахла гнилью, и когда Вайло зачерпнул горсть, он смог почувствовать в ней мертвую плоть. Лапы жуков и стебельки травы царапнули кожу, когда он мазнул ею по лицу, маскируя себя в ночи. Нан не тратила времени на женскую суету и быстро сделала то же самое. Хэмми был ближе к детям и посмотрел на них, прежде чем замаскировать себя. Ребятишки беспрекословно перешли под опеку Хэмми, но Вайло знал, что они напуганы. На глаза Эвана навернулись слезы.

Эван был его единственным живым внуком. Всего только семь лет, а мальчик уже потерял свою мать и свою родину. И он не видел своего отца тридцать дней. Вспоминая свои мальчишеские слезы - слезы обиды, одиночества и ярости - Вайло потянулся и положил руку Эвану на спину. Собачий Вождь провел тринадцать лет наступающей зрелости в доме Гуллита, и ни разу в течении этого времени никто не прикасался к нему с простой добротой. Он был незаконнорожденным сыном вождя, зачатым на пьяной пирушке Весенней Ярмарки, его мать, по слухам, была низшей из низших - обычная шлюха печного дома. Единственная любовь, которую он получал, была от гончих его отца. Хорошие собаки, они приняли его в свою стаю.

Аоооооуууууу. Вой полуволка послышался снова, став тем временем ниже и ближе. Защитники Собачьего Вождя передвигались.

Вайло кивнул Хэмми, и маленькая группа из четырех человек начала ползти на животах вниз по восточному склону холма. Дождь полил как следует, и плащ Вайло быстро промок насквозь. На середине пути вниз по откосу он заметил рощицу терновника, и направился к нему. Он внимательно вслушивался, но не мог услышать ничего, кроме ветра. Призыв полуволка пришел с юга, и это означало, что люди Дхуна выехали из Ворот Чертополоха.

"Дед, я слышу, лошади приближаются", - Кача очень старалась шептать, но в девять лет она недостаточно хорошо владела голосом, и слова прозвучали громче, чем даже если бы она произнесла их обычным "разговорным" тоном. Нан прижала палец к ее губам, чтоб утихомирить ее, но дело уже было сделано.

Хэмми и Собачий Вождь переглянулись. Копейщик оставил свое копье в Усыпальнице Дхунов, где использовал его, чтоб заклинить люк, что вел из круглого дома в усыпальницу. Хэмми по-прежнему обладал хорошим ножом, в полтора фута длиной, выкованным из одной полосы голубой стали. Кухонный нож, как Вайло называл свой собственный, был совершенно другим. Хвостовик свободно ходил в рукоятке, а три дождливых дня покрыли лезвие ржавчиной. Конечно, у Нан оставался ее "девичий помощник" - тонкий кинжал с опасным двойным краем и симпатичными завитушками - но Вайло никогда не рассчитывал забрать его у нее. Женщины Бладда имели среди множества прав и право защищать себя, как и любой мужчина.

Передвигаясь с помощью локтей и коленей, Вайло продвигался к кустам черных колючек. В конце он смог услышать то, что слышала Кача: конский легкий галоп, с близкой дистанции, с юга. Будьте хорошими, собаки, пожелал Вайло. Если пять зверей соберутся вместе слишком быстро, они выдадут позицию своего хозяина. Прямо сейчас Вайло было нужно, чтоб они остановились в том положении, где были.

Достигнув кустов, он сорвал свой насквозь промокший плащ и набросил его на ветви. Это было небольшой защитой от острых, как иголки, шипов, но было все-таки лучше, чем ничего, а Вайло не забывал о детских глазах и нежных щечках. Свирепо жестикулируя, он подозвал Качу и Эвана проталкиваться через путаницу по-зимнему жесткого тростника в середину рощицы. Когда они помедлили, он припечатал их свирепым взглядом вождя, полным силы, и прошипел: "Сейчас же!"

Ни разу за тридцатипятилетнее руководство Вайло кланом никто не ослушался приказа, отданного его командным голосом, и никто не попытался и сейчас. Ребятишки резко включились в действие, наклонив головы и прокладывая путь сквозь кусты, как если бы их преследовали волки. Даже Нан и Хэмми передвигались быстро. Хэмми туго обернул плащ вокруг тела и нырнул в кусты, как выдра в воду. Вайло почувствовал даже какое-то удовлетворение от такой отзывчивости. Он слышал лошадей на небольшом расстоянии от дальней стороны холма, и ритмичные удары их копыт звучали как военные барабаны.

Трое, сосчитал он. И они не медлят. Это что-то значит.

Вайло нырнул в кусты, когда кони перевалили гребень холма. Он лишь глотнул воздуха, чтоб обрести равновесие, и его колени коснулись коленей Нан. Когда он взглянул ей в лицо, он понял, что видит маску: стойкую и бесстрашную, спокойную, как если бы она была приучена сгибаться в колючих кустах каждый день. Нахмурившись, она стерла грязь Эвану с уголка глаза и подоткнула Качины черные волосы под капюшон. Ее материнский инстинкт действовал безупречно. Она знала, что не имеющие смысла, повторяющиеся жесты успокаивают лучше, чем нежные слова и защищающие объятия.

Вайло почти изящно протиснулся, показав спину ребятишкам, и затем вытащил кухонный нож

из-за пояса. Хэмми знал эту игру и сделал то же самое. Острый запах недавно намокшей земли действовал как дурман на глотку Вайло, и он обнаружил, что дышит глубоко и свободно. Всадники были почти перед ними. Когда удары копыт усилились до оглушающих, Вайло произнес молитву своему любимому богу, Утреду. Не сейчас.

Это почти получилось. Всадники протянулись в ряд у кустов и продолжили путь на юг, разбрызгав комки грязи напротив черной колючки, когда проезжали мимо. Затем ритм стука копыт вдруг изменился, слегка замедлился, остановился, когда один всадник обернулся в седле и посмотрел назад. Слякоть в сапоге Вайло застыла. Милостивые боги, плащ! Он лежал там, неописуемо грязный, вымоченный дождевыми красками ночи, на любой взгляд неотличимый от его окружения. Кроме очертаний.

Вайло представил взгляд всадника, скользящий по терновнику. Он слышал звон железных удил на конских головах, что были потянуты назад. Не было сказано ни слова, но Вайло представлял обмен осторожными кивками. Хэмми Фаа посмотрел на вождя.

Собачий Вождь раскручивал мгновение, рассматривая все возможные исходы. Судя по шуму, производимому конской сбруей, всадники были хорошо экипированы. Упряжь, предназначенная для поддержки военного снаряжения, совершенно определенно там звучала. Необычное количество пряжек и D-образные кольца создавали постукивание острых застежек. Несомненно, это были люди Дхуна - они в спешке двигались на юг из дома Дхуна - но Вайло не был уверен, что они были посланы вслед за ним. По его опыту охотники за людьми передвигались налегке. Какова бы ни была их цель, они были опасны. Маленькая группа людей не остановится исследовать крошечное несоответствие в ночной темноте, пока они уверены, они могут действовать неожиданно. Вайло взглянул на внуков и облизнул губы. Вытолкнув воздух из легких, он свистнул собакам. Одинокий звук, кристально тонкий, прорвался через шум бури. Все были отозваны в этот момент, и в то время как пять собак ответили хором странных завываний, кони повернулись и взбрыкнули в движении.

Вайло кивнул Хэмми. Нан он произнес одними губами:

- Оставайся здесь и не двигайся. - Для ребятишек у него не было слов. Нан знала что делать.

Когда собаки направились обратно, Вайло раздвинул кусты и уловил первые приметы всадников. Три коня, три человека. Люди Дхуна, в легких доспехах для поездки, но с полным воинским снаряжением. Одеты в голубые шерстяные плащи, застегнутые брошами в виде чертополоха, обуты в жесткие сапоги из свиной кожи. Двое держали девятифутовые копья, и у всех хватило ума надеть шлемы еще до того, как приблизиться.

Вайло ощутил старую смесь возбуждения и страха, когда приготовился встретиться с ними лицом к лицу. Это снова я, без людей и безлошадный. Вождь-Неудачник, вот как должны они называть меня.

Хэмми Фаа подобрал себе позицию - тремя футами позади от вождя. Даже сейчас он не мог отказаться от привычного уважения. Вайло полагал, ему было полных двадцать три.

- Кто стоит здесь? - раздался жесткий, командный голос, когда всадники приблизились. Услышав акцент, Вайло пересмотрел свое мнение. По крайней мере, один из этих людей был из Молочного, но одет как дхунит.

Собаки быстро сокращали расстояние, и Вайло ждал ... ждал... до ответа. Когда первая из собак - крупная черно-оранжевая сука - подошла на расстояние прыжка, он успокоил ее поднятым кулаком. Неожиданно она опустилась на ляжки, ее янтарные глаза вспыхнули, глухое рычание прокатилось глубоко в горле. Вмиг прибыли остальные псы, инстинктивно образуя кольцо вокруг группы Вайло и дхунитов. Один за другим, они следовали за ведущей сукой и ползли по земле.

Два всадника, несшие копья, удерживали своих коней на расстоянии удара от Вайло, пока третий, самый невысокий из них, колебался сзади. Их остроконечные шлемы отбрасывали черные тени на лица, и Вайло не мог видеть их глаз. Обе лошади копьеносцев были хорошо выучены, и держались от собак на расстоянии броска, но запах полуволка заставлял их нервничать. Оба животных поджали хвосты и отслеживали положение полуволка, прядая ушами. Третья лошадь уже пережила свой расцвет, серо-коричневая кобыла с крупными зубами и маленькими копытами, была не такой нервной, как остальные. Она стояла на земле правильно, ее уши направлены вперед с интересом, и осторожна, и спокойна под рукой хозяина. Вайло немедленно переоценил ее всадника: любой человек, способный приказать лошади успокоиться в присутствии мускусного запаха волка, владеет мастерством, которое стоит учитывать.

- Отвечайте на вопрос! - произнес молочанин снова, сопровождая свои слова взмахом копья и атакой коня. Он был высоким, но ширина плеч недостаточна для бойца с топором. Двойные ножны, прикрепленные с противоположных сторон перевязи, указывали выбираемое им оружие.

Вайло считался с острием копья, направленным прямо ему в лицо. Нелепо, но он опознал его как одно из своих собственных. Притом, с другой стороны, оно, возможно, было первоначально дхунским, и было присвоено Бладдом после сражения на землях Дхуна. Так преходяще имущество войны. Возьми сам. Когда-то он руководил тремя круглыми домами, сейчас он скатился до владения ничем. Что означает, мне нечего терять, кроме воздуха. Жестко ухмыльнувшись, Собачий Вождь назвал свое имя.

Глава 4. Переговоры

Брим постарался не вздрогнуть, когда вождь Бладда назвал свое имя. У них были всякие предположения о личности странников в тот миг, когда они заметили первую собаку, но это не подготовило их к тому, что произнес мужчина. Голос Собачьего Вождя был спокоен и тверд; голос человека, который убивал и будет убивать снова. Брим вспомнил оценку братом его первой и единственной встречи с вождем Бладда. "Он старик", - произнес Робби Дан Дхун утром после того, как Дхун был отбит. "Пережил свой расцвет и потерял свою землю, и если бы не было этих проклятых псов, он бы никогда не убежал".

Слушая речь Собачьего Вождя, Брим Кормак понял, что слова брата были обманом.

Собаки реагировали на голос своего хозяина изменением тона рычания. Тихий гром перекатывался глубоко в глотках, заставляя коней Гая и Джорди беспокойно фыркать и стегать хвостами. Брим сжал бока кобылы своими бедрами, уговаривая животное быть спокойнее. Если бы сейчас он мог успокоить себя самого.

- И к кому именно я должен иметь удовольствие обращаться? - Голос вождя Бладда раздался снова, холодный как дождь, бьющий в лицо. Он не был крупным человеком, но его плечи и грудная клетка были хорошо сложены, и было в нем что-то, - железная твердость и основательность - что придавало его облику физическую мощь. Его льняная рубаха вымокла до состояния прозрачности, а шерстяной жилет, который он надел поверх нее, вытянулся и обвис от пропитавшей его дождевой воды. Его длинные седые волосы были заплетены в воинские косы, и жир, смешанный с дождевой водой, мяслянисто переливался. Клинок, который он держал, был длиной в фут и весь покрыт ржавчиной. Брим рассмотрел его внимательно, интересуясь, могло ли это действительно быть простым кухонным ножом, как ему показалось.

- Спрашивать буду я, Собачий Хранитель.

Гай Морлок поднес наконечник копья к кадыку вождя Бладда. Немедленно огромный полуволк справа от Брима с яростью бросился вперед. Жеребец Гая мотнул головой назад, раздув ноздри, дико сверкая глазами и пытаясь отследить движения волка. Простым вращением свободной руки Гай укоротил поводья, усилив давление на язык жеребца. Под контролем животное успокоилось, но Брим мог сказать по белкам его глаз, что оно по-прежнему опасно близко к панике. Волк, удовлетворенный, что наконечник копья больше не упирается в горло хозяина, улегся в грязь и оскалил зубы.

Вайло Бладд ждал тишины. Пока конь Гая брыкался, он слегка перемещался, отодвигаясь от кустов, что первоначально скрывали его. Дюжий воин за его спиной быстро сделал то же самое. Брим понял, что его заинтересовали эти два движения, когда вождь Бладда заговорил.

- Если бы я был тобой, молочанин, я б поехал дальше. Мои собаки соскучились по белому мясу.

Так, он понял, что Гай не из Дхуна. Брим посмотрел на высокого молочанина и задался вопросом, что еще выдал Гай. Гай Морлок был великолепным мечником на турнирном корте, но не имел опыта полевых схваток, и хотя он все еще держал в руках копье, но совершил ошибку, отойдя назад. И пока Собачий Вождь стоял на своем, он холодно сосредоточился на человеке, которого грамотно оценил как руководителя отряда. Гай нервничал. Даже через глубокие тени, создаваемые забралом, Брим мог видеть пристальный взгляд Гая, мечущийся от Вайло Бладда к его оруженосцу, к собакам, и снова назад. Возможно, Джорди Сарсон видел это тоже, так как молодой светловолосый воин с топором передвинул своего коня вперед на несколько шагов и пристально уставился на Собачьего Вождя.

Вайло Бладд даже не смотрел в сторону Джорди. Адресуясь Гаю, он сказал:

- Ты мог бы остановиться по собственной воле. Помни это, молочанин, ведь мои собаки предложат тебе попрощаться со своим горлом.

Слабым движением вооруженной ножом руки он приказал своим зверям встать. Волосы на шее Брима поднялись дыбом, когда пять собак одновременно поднялись и начали сжимать круг. Золотые глаза блестели, с клыков капала слюна, они огрызались и хрюкали, как свиньи. Уезжай! хотел крикнуть Брим Гаю Морлоку. Мы здесь не для этого. Мы здесь просто проездом.

Затем конь Гая начал лягаться. Большой черный жеребец выбросил задние ноги, откинув Гая вперед в седле. Голова Гая дернулась назад. Его копье пошло с глухим стуком к земле, пока он боролся за сохранение своего положения. Накрутив гриву жеребца на кулак, он заставлял его поднять голову. В то же время Джорди ударил своего коня по морде и атаковал ближайших собак. Они отпрыгнули назад, тряхнув головами так резко, что глаза их выпятились. Мгновением позже они снова вскочили на ноги. Размахнувшись своим закаленным копьем на полкруга, Джорди попытался не подпустить их.

Прыгнув вперед, Собачий Вождь ухватил падающее копье. С безукоризненной стремительностью он погрузил наконечник копья в стопу Гая. Подавленный кашель вылетел из губ Гая, когда кровь хлынула из пробитого кожаного сапога. В холодном воздухе над темной жидкостью поднимался пар, и мгновение Гай просто смотрел на нее, выглядя более озадаченным, чем ошеломленным. Его жеребец, ужаснувшийся перспективе попасть в ловушку между Собачьим Вождем и его волком, наклонил голову, выгнул спину горбом и выдал мощный, скрученный удар копыт. Гая сбросило с седла головой вперед. Его остроконечный шлем сорвался с головы и отлетел, подскакивая, к рычащему волку. Гай жестко приземлился на задницу и быстро перекатился, спасаясь от копыт жеребца. Освобожденный от всадника, конь мотал головой из стороны в сторону, отчаянно ища дорогу к бегству. Когда он нашел путь на запад, перекрытый одной лишь черно-коричневатой сукой, он бросился в атаку. Сука двигалась чуть медленнее, и Брим расслышал отчетливый треск разбиваемой кости, когда конь растоптал собаку.

Джорди Сарсон немедленно двинулся защитить Гая, но был остановлен четырьмя оставшимися собаками, окружившими его коня. Когда он попытался заставить коня не замечать истекающих слюной тварей, толстый оруженосец атаковал его. Джорди отскочил назад, качая острием копья назад и вперед между воином и собаками. Держась на расстоянии, молодой белокурый топорщик не мог ничего сделать, тогда как Собачий Вождь перекинул копье себе на плечо и прыгнул вперед к побледневшему Гаю Морлоку.

- Уберите оружие! - крикнул Брим. - Или я заколю твоих внуков.

Все головы повернулись к нему. Его неудержимо трясло, и движение посылало вспышки светлых отблесков от его меча из водной стали. Не думай сейчас о мече, одернул себя Брим.

Выпятив подбородок, он встретился взглядами с Собачьим Вождем. Глаза мужчины были черными и полны ярости. Он тяжело дышал, и его живот жирно трепетал, когда он сдерживал себя. Брим следил за копьем. Только когда он увидел, что сжатые до белизны руки расслабились, он расценил это так, что можно перевести дыхание.

Ничто за всю его пятнадцатилетнюю жизнь не готовило к такому моменту.

Пока Гай Морлок и Собачий Вождь обменивались словами, Брим рассматривал заросли терна. Факт, что оба, Собачий вождь и его оруженосец, отодвигались прочь от кустов, навело его на мысль. Такое небольшое, но намеренное действие. Бриму пришло на ум, что они пытаются отвлечь внимание боем,.. но от чего? Имущества? Раненного товарища? Что действительно находится посреди густых зарослей терновника?

Так что Брим наблюдал. Когда Собачий Вождь сделал выпад вперед, чтоб пронзить ногу Гаю Морлоку, Брим заметил движение. Неожиданно движение затихло, но было уже слишком поздно. Брим знал свои глаза. Когда он выезжал в компании, то потерял уже счет, сколько раз Робби или кто-нибудь еще поворачивались к нему и просили: "Скажи, что ты видишь, мальчик''. Когда отбивали Дхун, Робби выжидал с приказом об атаке до тех пор, пока Брим не подтвердил, что только одна из островерхих башен казалась укомплектованной защитниками. Даже именно этой ночью Брим был тем, кто заметил плащ, наброшенный на кусты, и Брим был убежден, что видел отблеск белка глаз глубоко в тени тростника. Ни Гай, ни Джорди не собирались останавливаться. У них было задание, которое нужно было выполнить, и они намеревались выполнить его. Джорди просто рвался вернуться в азарт дома Дхуна, где Робби создал атмосферу, заряженную притягательностью и целью. Туда, так как Гай не делал секрета из того, что он думает о своем задании. Кроме того, если бы не тот факт, что Робби Дан Дхун попросил о личном одолжении, молочанин не был бы здесь этой ночью. Гай Морлок не был ничьей нянькой. Когда Брим потребовал остановку на грязном косогоре, заявив о своей уверенности, что кто-то прячется в зарослях терновника, Гай ударил кулаком в перчатке сквозь дождь.

- У нас нет времени рассусоливать, мальчишка. Если мы будем останавливаться разбираться с каждым пастухом, остановившимся по нужде между нами и Молочным, мы не управимся до весны.

Брим медленно кивнул, не ожидая чего-либо другого. Он использовал время, пока Гай говорил, чтоб изучить кусты более внимательно. Плащ был коричневым, как и грязь, но, так как дождь бил по нему, часть мазни смыло. Через несколько секунд он произнес:

- Мне кажется, что он красный.

Этого было достаточно, чтобы развернуть отряд, чтобы разобраться. Красный был цветом восхода и заката, сырого железа и сырого мяса, глаз, обожженных дымом, и мыслей, обожженных яростью. Красный был цветом Бладда.

- Опустите копье, - крикнул Брим Собачьему Вождю. Его голос прозвучал незначительно и хило на его взгляд, и он ощутимо дрогнул на слове "копье''. Чтоб замаскировать это, Брим замахнулся на терновник своим мечом.

- Сейчас же!

Собачий Вождь не двинулся. Брим видел, что он думает. Порция священного камня вождя Бладда повисла на поясе в выдолбленном бараньем роге, запечатанная колпачком из покрашенного в малиновый цвет свинца. Его амулет располагался под ним: три собачьих клыка, нанизанные на сдвоенную льняную нить. Брим удивлялся этому. Три собачьих клыка, хотя Собачий Вождь всегда командовал пятью собаками. Если одна из пяти собак умирала, он немедленно заменялся. Брим рискнул взглянуть на суку, что была стоптана конем Гая. Существо лежало в грязи на боку. Оно было повержено, его грудная клетка и передние лапы слабо подергивались, и зеленоватая слизь пузырилась в пасти. Ее придется убить, понял Брим. Собачьему Вождю понадобится новая собака.

- Я не могу опустить копье вниз, парень, - наконец сказал Собачий Вождь, - пока между нами улаживаются вопросы.

Брим был поражен тем, насколько разумно звучала позиция Вайло Бладда. Копье, которое он держал, было по-прежнему четко направлено на Гая Морлока - один быстрый выпад, и человек из Молочного был бы мертв - но нечто в Собачьем Вожде основательно поменялось. Он не угрожал и не боялся. Его взгляд ни разу не сбился к тому месту, где были укрыты его внуки.

Брим маневрировал на кобыле так, чтобы быть почти прямо перед ними. Он мог ясно видеть мальчика и девочку, очевидно, брата и сестру, поразительно темной внешности. Их защищала седая бладдийка, которая плотно обхватила их с двух сторон. Женщина держала в правой руке "девичий помощник'' длиной в фут, но новый меч Брима был длиннее в четыре раза, и ей хватало ума не вступать в бой. Брим мог видеть, где один из шипов продырявил на плече ее плащ. Совершенно круглое пятно крови расползалось по шерстяной ткани. Видя это, Брим вспомнил историю, рассказанную про бладдийских женщин: они убивают себя и своих детей при риске попасть в руки врагов. Что-то стоическое и бдительное в выражении лица женщины заставило его поверить, что она способна на такой поступок.

О боги. Что я начал? Брим почувствовал, как накатывает отчаяние. Он захотел вдруг исчезнуть, уехать прочь от испуганных лиц внуков Вайло Бладда и дергающегося тела собаки, уехать на север далеко, как только он сможет, миновать Дхун и через долину Рифта прямо в сердце Глуши.

Это был меч. Проклятый меч.

Он едва мог смотреть на это.

- Вождь Бладда. Сложи оружие, или я зарежу девочку. Брим едва ли знал, откуда пришли эти слова, но злость, относящаяся отчасти к его брату, заставила их звучать вполне реально.

Собачий Вождь должен был это тоже услышать, потому что хотя он и не опустил копье, но поднял его конец так, что оно не было больше направлено прямо на Гая Морлока, угрожая ему.

- Давай не делать поспешных выводов, парень. Мы оба находимся здесь, чтобы защитить своих родных.

- Действуй через сорванцов, Брим, - кричал Гай Морлок, лежа в грязи. - Не слушай, что он говорит.

Брим и Джорди Сарсон обменялись взглядами. Молодому светловолосому бойцу на топорах хватило толку держать забрало опущенным, а это означало, что Собачий Вождь распознал только одного мальчика в группе, а не двух. Джорди едва исполнилось восемнадцать, но вы не могли этого сказать по его телосложению. Еле заметно пожав плечами, он передал руководство ситуацией Бриму. Джорди Сарсон был более шести футов ростом, присягнувший кланник, у которого лицо на треть было покрыто синими татуировками. Его обучал работе с топором Джейми Толл, которого все звали Толлменом - сборщиком дани, - и амулет рыбака у него был тот же, что и у Робби Дан Дхуна. Он был только на два года старше Брима. И он не знал, что делать.

Гай Морлок тяжело дышал. Брим не мог в темноте разглядеть его лицо, но он видел, что Гай согнулся в грязи, баюкая свою истекающую кровью ногу. Поток дождевой воды, сбегающей с холма вниз, наткнувшись на спину молочанина, разделялся затем надвое, чтобы обежать вокруг него. Сам дождь, наконец, утих, и установился жестокий холод. Брим вздрогнул. Почувствовав, что его руки были оттянуты непривычным весом нового меча, он сделал неловкую поправку. Подняв глаза на Собачьего Вождя, он увидел, что его слабость была замечена.

- Ты знаешь, парень, что мы здесь имеем? - спросил Собачий Вождь с неторопливой усмешкой. Разминая кубик жвачки пальцами, он сам ответил на свой вопрос.

- Мы получили то, что люди в городе называют тупиком. Как я вижу, ни один из нас не хочет сдвинуться с места. Сейчас это может означать, что мы остаемся здесь на ночь, пока один из нас не испугается или не замерзнет до такой степени, что совершит ошибку такого рода, что прекращают жизнь, или мы могли бы прийти к соглашению мужчины с мужчиной. - Собачий Вождь взглянул Бриму в глаза. - Так что состоится?

Все то время, пока Собачий Вождь говорил, Брим сосредоточился на сохранении выражения лица спокойным и держал руку с мечом вверх. Он достаточно часто наблюдал за своим братом, чтобы знать, что необходимо держать чувства под контролем во время переговоров. Робби Дан Дхун редко позволял себе демонстрировать свои истинные чувства. Итак, что бы Робби здесь сделал? После того, как он мгновение подумал об этом, Брим решил, что в первую очередь, Робби никогда не попал бы в такую ситуацию. Что не помогло ему ни на грош. Брим сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Он почувствовал легкое головокружение, как будто бы он мог быть болен.

- Я слушаю.

Собачий Вождь рассудительно кивнул, как если бы Брим был весьма мудр. Указывая на Гая торцом копья, он сказал:

- Молочанин назвал тебя Бримом. Мое имя ты знаешь. Я хочу оценить остальных. - Гай Морлок крикнул:

- Не говори ему ничего. - Брим нахмурился. Хотя он знал, что это не слишком милосердно, но он желал, чтоб Гай просто заткнулся. По причине, которую сам не мог понять, он хотел сказать свое имя вслух. Если ему суждено умереть здесь, на грязном склоне холма в середине юго-восточных пустынных земель Дхуна, а его останки растащат собаки, то он хотел, чтобы человек перед ним точно знал, кого он убил.

Стараясь говорить ровным гллосом, Брим произнес:

- Я Брим Кормак, сын Мэба.

Собачий Вождь протолкнул размятую черную жвачку в рот и жевал какое-то время, прежде чем заговорить. Капли дождя бисером висели на его пятидневной щетине, как только ливень наконец закончился.

- Я знал Мэба Кормака. Твой отец был прекрасным мечником. Я сражался против него у Кобыльей Скалы. У него было два хороших клинка. Их называли Голубыми Ангелами, с учетом их водной стали. - Вайло кивнул в сторону меча Брима. - Будет ли это один из них?

Брим не мог ответить. Глядя вниз на меч, он видел свое отражение, странно искаженное на изогнутой стали. Лицо было бледным и вытянутым, а губы похожи на кровавый разрез. Хотя волосы все те же каштановые, и глаза карие. Серебристый металл это не искажал. Он резко отвернулся. Собачий Вождь должен сейчас понять, что мальчик, с которым он говорил, был братом Робби Дан Дхуна, однако он не сделал никакого упоминания об этом. Брим почувствовал, что благодарен за это, но он все еще не настолько полагался на себя, чтоб говорить о мече. Вот, Брим, возьми его. Носи его на спине, когда поедешь.

Эти слова были слишком новыми и действительно мучительными, и Брим быстро заговорил, чтобы предать их забвению.

- Меч - это мое собственное дело, вождь Бладда. У нас есть вопросы, которые необходимо разрешить. Вы враг этого клана и нарушитель на земле этого клана. Уведите ваших собак и отпустите моего человека.

Когда прозвучали последние слова, Джорди Сарсон резко вздохнул. Гай Морлок издал звук, звучавший, как если бы он подавился рыбьей костью. Даже полуволк перестал лаять. Склонив голову и подняв хвост, он выжидающе посмотрел на своего хозяина. Вайло Бладд медленно кивнул, как если бы именно такое заявление он и ожидал услышать. В какой-то шальной момент Бриму показалось, что он увидел искру одобрения в глазах старика.

- Так ты еще и брат Робби Дан Дхуна, к тому же. - Собачий Вождь выплюнул кусок жвачки и вдавил его в грязь каблуком сапога.

- Ну, ты еще молодой, и по справедливости мало знаешь о переговорах, иначе ты бы лучше знал, как выдвигать требования. - Быстрый взгляд на Гая Морлока. - Лишение человека его достоинства, как видишь, заставляет его чувствовать себя медведем, загнанным в угол. Сейчас я не могу говорить от твоего лица, Брим Кормак, но я видел человека, помятого таким медведем. Он потерял левую руку и три пальца на правой, и хотя костоправ залечил его раны и спас его, тот никогда не благодарил его за это. Просыпался от ужаса каждую ночь, видишь ли. Напивался каждый день. - Собачий Вождь остановился на миг, чтобы стряхнуть капли дождя со щетины. - По мне, я считаю, что не потеря руки разрушила его. Это была память о нападении. Старого медведя, невезучего и приведенного на грань безумия, - это представляет, пожалуй, самую страшную вещь, с которой ты можешь когда-либо встретиться.

Темные глаза холодно блеснули, когда сентенция неожиданно завершилась. Брим почувствовал, как жар от предупреждения зажег его щеки. Это вождь Бладда, осознал он вполне, наконец. Самый опасный человек в клановых землях, и я, сидя здесь, угрожаю его внукам. Брим попытался сглотнуть, но во рту пересохло, и вместо этого его челюсть просто подозрительно щелкнула. В то же время он понял, что мышцы в руке с мечом разворачивали слабую боль в неминуемую судорогу. Он должен был что-то сделать - сейчас же - пока тяжелый клинок не начал шататься.

- Положите ваше оружие и отзовите своих собак, и я отпущу женщину и девочку. - Собачий Вождь начал перебивать, но Брим пробивался дальше, прекрасно понимая, что если у него не получится прямо сейчас, то не выйдет никогда. - Трое названных пойдут на восток с собаками. Когда через час я буду удовлетворен тем, как вы выполнили свою часть соглашения, я отпущу мальчика с вашим оруженосцем.

- Не давай ему ничего! - крикнул Гай Морлок из грязи. Его жестоко трясло; можно было услышать дрожь в его голосе. - Как только он получит мальчишку в свои руки, он пошлет своих собак назад, чтоб жестоко расправиться с нами.

- Нет, если он даст свое слово, - ответил Брим, глядя прямо на вождя Бладда. - А я дам мое.

Собачий Вождь не мигая смотрел на Брима. Мощь его правой руки - руки молотобойца, полагал Брим, - была так велика, что он держал девятифутовое копье на весу без малейшего напряжения. Бриму приходилось держать в руках копье Гая; его наконечник был покрыт железом, а торец уравновешен свинцом. Оно должно весить около двух стоунов [более 12 кг - прим. переводчика]. Даже мысли об этом было достаточно, чтобы руку Брима с оружием начала сводить судорога.

О боги. Плотно сжав челюсти, Брим старался удержать положение руки с мечом на должном уровне. Из терновника, расположенного ниже него, понимающими глазами смотрела бладдийка. Его рука явно начала трястись, и она считывала движения его меча. Медленно, не спеша, она сняла свой контроль над двумя детьми. Ее девичий помощник опасно блеснул, когда она дала себе возможность пошевелиться.

Говори, пожелал Брим вождю Бладда, когда жесткие, как проволока, мышцы наполнили его руку кислотой. Говори!

Собачий Вождь достал второй кусок жвачки, и затем передумал. Когда он вернул черный кубик в мешочек на поясе, над тучами поднялась луна и осветила холодным светом его лицо. Он стар, подумал Брим. И устал. Беспокойство о внуках заставило мышцы на скулах вздуться, как воробьиные яйца. И все же он до сих пор не ответил.

Брим не мог быть дольше уверен, что пальцы будут достаточно крепко держать рукоять меча. Отвратительное онемение волнами проходило через кончики пальцев. Мышцы поднятой руки жгло уже на фут. На мгновение Бриму показалось, что он сходит с ума, потому что все, о чем он мог думать, - если онемение поднимется достаточно быстро, то оно сможет просто погасить боль. Затем он услышал мягкий щелчок суставов, когда бладдийка начала подниматься. Внезапно он не смог больше держать меч, и плоской стороной клинок упал на круп кобылы.

- Даю тебе слово.

У Брима ушло мгновение, чтобы услышать слова Собачьего Вождя, и еще мгновение, чтобы осознать, что он сказал на самом деле. Бладдийская женщина поняла сразу и тут же опустила оружие. Она осторожно начала возвращаться в прежнее положение между мальчиком и девочкой. Взгляд ее зеленых глаз удержал взгляд Брима на миг, не выражая ни злобы, ни каких других чувств, что Брим посчитал для себя удачей. Вместо этого она словно бы сказала ему: Мы заключили наше собственное соглашение, ты и я. Она сохранила собственные действия, а следовательно, и уязвимость Брима, скрытыми от Собачьего Вождя, и в ответ она ожидала, что он сдержит свое слово. Брим был поражен и восхищен ею. Она бы убила его, эта женщина с морем седых волос, которая была стара настолько, что могла бы быть его бабушкой. Робби объяснял ему, что такое достоинство было прерогативой исключительно дхунитов. Робби был неправ.

Дождевая вода стекала с рукава Бримовой куртки вниз вдоль его запястья на большой палец. Он видел это, но этого не ощущал. Брим осторожно упокоил онемевшую руку на шее кобылы. Когда он поднял взгляд, то увидел, что Собачий Вождь ждет его ответа.

- Даю мое слово в ответ, - сказал Брим.

- Ты дурак, - вскрикнул Гай Морлок. - Бладдийской сволочи верить нельзя. - Игнорировать кланника, связанного клятвой, было трудно, но Брим знал, что должен это сделать. Небольшого кивка бладдийке было достаточно, чтобы она поднялась, держа за руку внучку Вайло Бладда. Девочка была прелестна, темные волосы и безупречный овал лица. Когда ее брат начал рыдать, она повернулась к нему и сказала совершенно ясно:

- Эван. Ты слышал Нан. Ты должен ждать здесь, пока этот воин не позволит тебе уйти.

Воин? Брим почувствовал стыд. Он не заслужил этого звания. Он не принес первой клятвы новика своему клану. И уже никогда не сделает этого.

Собачий Вождь ткнул Гая Морлока в бедро, грубовато, пятой его же копья:

- Поднимайся, парень, - скомандовал он. - Ты свободен.

Как только Гай с трудом поднялся на ноги, он бросил Бриму злобный взгляд, обещавший позже всяческие неприятности. Ощущения медленно возвращались к руке Брима, а он обнаружил в себе желание, чтоб нечувствительность сейчас перешла бы в голову.

- Джорди. Слезь с коня и помоги Гаю. - Увидев, что Джорди помедлил, Брим добавил: - Вождь Бладда отзовет собак к ноге.

На удивление, Собачий Вождь именно так и сделал, издав короткий свист, который собрал к нему всех четырех собак. Пятая, раненая сука, навострила уши и сделала слабую попытку встать. Ее таз был раздавлен, и когда она попыталась перевернуться на живот, ее задние лапы качнулись слабо и бессильно. Собачий Вождь дал команду остальным собакам, и они опустились на землю, как только он пошел к суке. Брим наблюдал, как он присел на корточки и обхватил ее голову руками. Даже сейчас, израненное, это существо потерлось носом о его ладонь.

Внезапно Собачий Вождь встал. Он держал копье Гая, и Брим отвернулся, когда он поднял его над собакой. Некоторые вещи были возможны только между человеком и его богами.

Когда все было кончено, Собачий Вождь сорвал горсть засохших стеблей овса и чисто вытер лезвие. Одна из четырех оставшихся собак тихо завыла, и полуволк успокоил свою стаю, слегка покусав ее членов за уши.

- Брим Кормак. - Собачий Вождь бросил окровавленную траву в грязь. - Прежде чем я уйду из этого места, как договорились, я хотел бы поговорить с тобой наедине.

Гай Морлок крикнул:

- Не ходи. Это ловушка. - Молочанин стоял, прислонившись к жеребцу Джорди, в то время как топорщик стоял на коленях перед ним, пытаясь стащить сапог Гая. - Бладд не имеет чести.

Брим хотел, чтобы все это было кончено. Он устал думать, и промок до костей.

- Брось копье, и я буду говорить, - сказал он вождю Бладда.

Жестким движением Собачий Вождь загнал копье в грязь. Древко вибрировало, пока он шел небольшое расстояние вниз и ждал, когда Брим присоединится к нему. Брим собирался остаться сидеть на лошади, но то же чувство уважения, что заставило его отвернуться, когда Собачий Вождь убивал суку, заставило его спешиться. Собачий Вождь мог быть его врагом, но он был в первую очередь вождем.

Собачий Вождь не тратил времени впустую в коротком разговоре.

- При твоем возвращении в Дхун я хотел, чтобы ты передать сообщение твоему брату. - Брим держал себя очень спокойно. Он не мог доверять себе настолько, чтоб кивать. Собачий Вождь принял его молчание за согласие. - Мне нужно, чтобы ты передал брату две вещи. Во-первых, ты должен сказать ему, что старые обиды должны быть забыты. В то время как мы боремся между собой, люди из города берут нас в кольцо, как волки. Когда они разглядят нашу слабость, они ударят. - Он сделал паузу, ожидая. Брим сделал наименьшее возможное движение, которое можно было принять за кивок. - И еще одна вещь. Скажи ему, что впереди дни темнее, чем ночи. - Эти слова коснулись Брима, как холодный ветер, что заставляет руки покрываться гусиной кожей. Он почти знал, что они означают, но когда он попытался уловить их смысл, их значение ускользнуло от него. Брим рассматривал лицо Собачьего Вождя. Так близко, что были видны даже вены в его глазах. Он был первым по длительности правления вождем в клановых землях, бастард, убивший своего отца и сводных братьев, взявший их сестру в жены, и произведший семерых сыновей. Он захватил дом Дхуна с помощью темных сил и потерял его, когда его второй сын покинул его. Когда-то у него насчитывалось около двадцати детей-внучат. Сейчас у него осталось только двое. Брим знал историю, и думал, что он знает этого человека, но, глядя на Собачьего Вождя, он понял, что там было много еще.

Он принял решение.

- Я не увижу своего брата какое-то время. Передайте ваше сообщение с кем-нибудь из мужчин.

- Как так?

Это был вопрос, который, как надеялся Брим, не будет задан. Глядя вниз на свою онемевшую руку, он сказал:

- На меня притязает вождь Молочного.

Собачий Вождь кивнул медленно и с пониманием.

- В обмен на набежавшие долги Робби Дан Дхуна.

Брим был рад, что это был не вопрос. Он не хотел говорить плохо о своем брате. Робби продал его Враэне Молочный Камень вместе с дюжиной мечей из водной стали и превосходным костюмом - доспехами, выкованными для Мойры Плакальщицы. В свою очередь Робби получил во временное пользование команду из шестисот воинов Молочного. Элитных бойцов на топорах и мечников, которые носили свои волосы покрытыми известью, и титуловали себя "Сливками''. Вместе с ними, добавленными к уже имеющемуся войску, Робби, наконец, командовал силами достаточными, чтобы вернуть Дхун.

Теперь, когда Дом Дхуна вернулся в руки Дхуна, молочане после выполнения условия должны были вернуться в свой клан, но Робби все еще держал их в своей власти. Многие битвы еще только предстояли: сражения с Бладдом, чтобы вернуть Визи, и с Черным Градом, чтобы вернуть Ганмиддиш; а еще сражения с армией из города, которая, по слухам, нарушила границы кланов на юге; и еще сражения с тем же самым Собачьим Вождем. Робби не просто собирался вытеснить Вайло Бладда, он задался целью уничтожить его.

Даже в течении пяти дней хаоса, что последовали за повторным взятием Дхуна, Брим наблюдал некоторые изменения в лояльности молочан. "Робби нуждается в нас'', - говорили они вполголоса. "Лучше продержаться здесь, пока его враги не будут убиты''. Такие мысли были не в интересах Молочного, но Брим знал по опыту, что Робби было трудно сопротивляться. Он побеждал, вот в чем дело. Что ни возьми, он это делал.

Брима интересовало, когда Враэна Молочный Камень поняла, что не получит своих мужчин назад.

Было трудно понять, почему Робби настаивает на выполнении той части соглашения, которая означала прибытие его брата в Молочный. Интуитивно Брим знал, что ответ на тяжелые раздумья не принесет ему пользы. Что Робби ценит, то он держит крепко.

Собачий Вождь внимательно наблюдал за Бримом. "Враэна Молочный Камень - вождь себе на уме. Я думаю, она когда-то присматривалась ко мне''.

Несмотря ни на что, Брим громко рассмеялся. Собачий Вождь рассмеялся тоже - проказливый звук, полный самоиронии. Когда он остановился, он посмотрел Бриму прямо в глаза. - Нет стыдного в воспитании другим кланом. Ребенком я провел год в Отлере. Мой отец назначил это для наказания - это был самый дальний клан, куда он мог отправить меня, не высылая из клановых земель - из всех моих дней эти были самыми стОящими .... Они там меня не знали. Не знали, что мне не позволялось играть с лучшими мальчишками. Ты знаешь таких - сыновья воинов, племянники вождя. Мальчишки с чистокровными конями и своей собственной жизненной жесткостью. Я научился ловить форель руками и танцевать с мечами, узнал, как сбить с помощью боло арлекина и защитить русло реки "ежами'' для безопасности. Криклермор Карп, их старый ведун, даже научил меня читать, меня, бесполезного ублюдка из северных кланов. Я вопил, как малыш, когда уезжал.

Собачий Вождь тихо покачал головой, когда вспомнил.

- Воспитание - это то, что ты сделаешь с ним из него. Молочный может превратиться во многое.

Брим кивнул, ощущая поднявшуюся злость на самого себя. Возможно, жить в Молочном доме было бы не так плохо, как он представлял. Возможно, там он не был бы разочаровывающим Робби сводным братом, маленьким для своего возраста, и не способным тренироваться с топором. Возможно, он может быть чем-то еще. Он мог изучать историю, узнать о Суллах, выяснить, почему они отказались от столь многих земель кланов. Остановив свои мысли, прежде чем они убежали далеко, Брим встретился взглядами с Собачьим Вождем. Он начинал понимать, почему этот человек был вождем на протяжении тридцати лет жизни.

- А ваше сообщение?

Собачий Вождь пожал плечами, но не без усилий.

- Передай его вождю Молочного. Возможно, ей это нужно больше, чем Робби Дхуну.

- Гай может передать его Робу.

- Нет, парень. Некоторые вещи, такие, как вести, сильно зависят от вестника. - Собачий Вождь взглянул через плечо туда, где Джорди помогал теперь разутому Гаю Морлоку сесть на его лошадь. - И я не думаю, что молочанин будет это делать.

Даже частично согласившись с мнением Собачьего Вождя, Брим очень старался не показать этого.

- Как хотите.

Собачий Вождь сделал несколько шагов вверх по склону, а затем обернулся.

- Кстати, парень, ты сделал прекрасную работу сегодня. Поднял свою голову. Выдержал давление на себя. Если бы ты был моим родственником, я бы - гордился.

Это было слишком. Брим почувствовал горячие острия слез в своих глазах. Только четыре дня прошло с тех пор, как Робби сказал ему, что он должен уехать и поселиться в Молочном. Четыре дня, и слова прощания Робби по-прежнему выжигали дыру в груди Брима. "Это будет не так уж и плохо, Брим. Мы оба знаем, что ты никогда на самом деле не будешь отрезан от Дхуна''.

- Сейчас я пойду, - сказал Собачий Вождь. - Я уверен, что еще услышу о тебе, Брим Кормак. - С этими словами он направился вверх по склону, помахав рукой на прощание своему оруженосцу и подозвав собак к ноге. Когда он достиг терновника, он встал на колени и сказал несколько слов внуку, а затем протянул свои руки Нан и внучке. С собаками, с тревогой кружившими вокруг них троих, Собачий Вождь и его группа направились на восток.

Он даже не предупредил меня, чтоб я выполнил мою часть соглашения, и чтоб я отпустил его внука и оруженосца, как договорились. Он просто ожидает, что это будет сделано. Этот акт доверия поддерживал Брима, когда он поднимался по склону к Гаю и Джорди.

Грузный оруженосец поморщился, когда подошел Брим. Его нож был уже опущен какое-то время, но захват не был расслабленным. Скудно одетый в лохматый плащ, штаны из вареной шерсти и тунику из оленьей кожи, он промок насквозь, и с него капало. Его воинская косичка и близко не была так великолепна, как у его вождя. Раннее облысение стало причиной этому. Брим сказал:

- Мое имя - Брим Кормак. Как я буду называть вас?

- Я Хеймиш Фаа, из Бладд-Фаа. Большинство называет меня Хэмми.

Оруженосец говорил с мягким выговором бэккантри, и Брим предположил, что он моложе, чем выглядит. Иногда бывает трудно определить, когда человек был полный и облысевший.

- Хэмми. Почему бы вам не вывести мальчика и пойти и сесть с ним на гребне, пока мы ждем?

- Да, сэр.

Брима никогда не называли сэром за всю его жизнь. Это было неправильно, и ему следовало сказать об этом, если бы он не сознавал, что прямо сейчас Хэмми Фаа хотел верить в него. Его собственная безопасность и безопасность внука Вайло зависела от этого.

Оставив оруженосца поднимать маленького мальчика из зарослей, Брим подошел туда, где Джорди перевязывал ногу Гаю. Джорди только что снял снял свой шлем, и его лицо имело тот розовый цвет, что бывает у чего-то, долго остававшегося в воде. Он ничего не сказал на появление Брима, но слегка улыбнулся, давая знать Бриму, что, что бы ни случилось, с Джорди Сарсоном все было очень хорошо. Брим почувствовал себя глупо благодарным. Ему нравился Джорди. Молодой боец на топорах пользовался покровительством Робби, но при этом у него не было того высокомерия, которое обычно шло рука об руку с голубым плащом.

- Ты собираешься позволить им стоять именно там, - сказал Гай Морлок, указывая на Хэмми Фаа и мальчика с высоты седла на серого жеребца Джорди.

- Нет. Ты прав. Я должен дать им одеяло, чтоб сесть.

Гай резко фыркнул.

- Думаешь, ты такой умный, не так ли? Переговоры с Собачьим Вождем. - Он изменил голос на жеманный девчачий: - Вы сделаете это, и я сделаю то, и мы все будем пить чай с овсяным печеньем, когда закончим.

- Гай, остановись, - Джорди попытался защитить Брима, но Гай просто перебил его.

- И ты, Джорди Сарсон. Хорошенько свяжи толстяка и мальчишку. Я отвезу их обратно в Дхун.

У Джорди отпала челюсть. После минутного обдумывания он покачал головой.

- Я не буду этого делать, Гай. Мы оба слышали соглашение, Брим дал свое слово.

- Брим! Да что он знает?. Его мать была крольчатницей из Гнаша.

- Не имеет значения, Гай. Когда дхунит дает свое слово, он дает.... - Джорди боролся минуту, - свою душу.

Все трое притихли. Резкое падение температуры заставило грязь дымиться, и когда Брим подошел к своей кобыле, он почувствовал, как щупальца холода ползут вверх по бедрам. Вздрогнув, он достал из упряжи свернутую постель. Он чувствовал, что Гай наблюдает за ним, и знал, что только вопрос времени, когда как молочанин заговорит снова. Гай никак не мог поднять бунт - ведь без помощи Джорди он не мог даже сесть на коня, - но он должен был каким-то образом утвердить свою власть.

- Мальчик. Двигайся и найди моего мерина.

Брим кивнул:

- После того, как оговоренное время пройдет, и я освобожу заложников.

Гаю этот ответ очень сильно не понравился, но он чувствовал, что не надо подвергать его сомнению и отваживаться на второй мятеж. Кожа на лице молочанина была серой и вялой, и его трясло короткими приступами. Через шерстяную повязку на ноге просачивалась темная кровь.

- Прекрасно, если ты не можешь найти ни его голову, ни хвост, в возмещение я возьму кобылу.

- Вот, - Брим сказал Джорди спустя несколько мгновений, вручая топорщику бутыль в кожаной оплетке. - Разбинтуй Гаю повязку и промой рану с этим. Когда ты закончишь, помажь рану говяжьим жиром перед тем, как забинтовать. И дай ему глоток солода, перед тем, как начнешь.

- Спасибо, Брим. - Джорди улыбнулся с облегчением. Сам он лечить не умел. Гай просто взглянул недовольно и ничего не сказал.

Брим принес одеяло и еще несколько вещей для Хэмми Фаа. Внук Вайло Бладда бросился за толстые ноги Хэмми, как только дхунит, который грозил ему мечом, подошел ближе. Брим полагал, ему должно быть около семи. Тощий как стебелек, с большими руками и большой головой.

- Как тебя зовут?

Когда мальчик ничего не ответил, Хэмми слегка толкнул его локтем:

- Давай, парень. Когда кланник задает вопрос, ты отвечаешь.

- Эван Бладд, - сказал, наконец, мальчик, не глядя Бриму в глаза. - Но меня знают как Стрелу.

Хэмми поднял бровь в сторону Брима, как бы говоря, что впервые слышит об этом, но он позволил мальчику его звание, и не возразил ему.

- Я принес несколько вещей. Солонину. Сыр. Сухари. - Брим вручил оруженосцу небольшой пакет, наскоро завернутый в одну из своих старых ночных рубашек. - И здесь пара пряников, - он помедлил, внезапно смутившись. - Для леди.

- Нан будет благодарна за них, - резковато сказал Хэмми. Брим предполагал, что они должны быть голодными - пять дней долгое время, чтоб обходиться без подходящей еды - но не был удивлен, когда оруженосец просто засунул пакет под свой плащ, не открывая. Гордость не позволяла ему раскрыть, насколько он нуждался в еде. Когда мальчик начал проводить поиски под плащом Хэмми, Хэмми жестко сказал: "После''.

Брим и оруженосец ждали остальную часть часа в товарищеском молчании, топая ногами от холода и дыша на руки. Формировался иней, и внук Вайло развлекался, скользя через грязь по хрупким дорожкам льда. Когда Брим решил, что время вышло, он кивнул Хэмми Фаа:

- Желаю безопасного путешествия обратно на земли Бладда.

На кратчайшее мгновение лицо Хэмми Фаа стало озадаченным. Быстро опомнившись, он кивнул и пробормотал:

- Да. Пусть Боги будут на дороге с вами.

Положив направляющую руку Эвану на спину, он проложил курс на восток.

Брим смотрел, как они уходят. Когда мужчина и мальчик исчезли за изгибом холма, на расстоянии завыл волк. Напоминание от Собачьего Вождя. Освободи их.

Встряхивая руку с мечом, чтоб разогнать кровь, Брим поднялся по склону. По ощущениям, все тело было избито и выжато как лимон, и мысль провести ночь в поисках убежавшего жеребца Гая была просто невыносимой. Было бы хорошо просто сидеть и пить воду. Когда он увидел, что оба, Гай и Джорди, сидят в седлах, с поводьями в руках и с опущенными забралами, он догадался, что посидеть ни в какое ближайшее время ему не удастся.

Гай пустил рысью жеребца Джорди с холма вниз. Левое стремя было отстегнуто, и перевязанная нога Гая свободно висела на боку животного. Дождевая вода, пропитавшая плащ Гая, затвердела до льда, заморозив местами сильно помятую ткань. Когда он заговорил, его дыхание белело очередями слов.

- Тебе придется самому выбираться отсюда, Кормак. Мы направляемся к Летящей.

Летящая была неглубокой рекой, пересекающей земли Дхуна на два дня пути к юго-востоку от круглого дома. Старая сторожевая башня, которая защищала воздвигнутую переправу, была известна как Тумба-на-Летящей. Одним из первых приказов Робби, отданных после захвата Седалища Дхунов, было относительно повторной постановки гарнизона в башню. Два десятка бойцов с топорами и молотами теперь патрулировали как север, так и юг побережья реки и лес за его пределами. Если бы Гай и Джорди ехали всю ночь напролет, возможно, они могли бы добраться до Летящей на рассвете. Гай намеревался направить патруль по следу Собачьего Вождя.

- Мы не нарушаем соглашение, - тихо сказал Джорди, сохраняя равновесие на кобыле Брима. - Мы договорились освободить их и не преследовать их, и... и.... - Сильно нахмурившись, глядя на поводья в руках, он замялся до полной остановки.

- Мы не преследуем их, - жестко сказал Гай, что-то из его былой кровожадности вернулось. - Мы предупредим других об их присутствии.

Брим мог сказать, что Джорди не хотел смотреть ему в глаза. Его ничто не интересовало в поводьях. Джорди понимал, что хотя они соблюдают букву соглашения, они тем не менее нарушают слово. И был еще вопрос по предыдущей договоренности, содержавшей безопасную доставку брата Робби в дом Молочного. Оба, Джорди и Гай, обещали сопровождать Брима в поездке на юго-восток и защищать его от опасностей, которые поджидали одинокого путника на дороге. Увечные, горожане, охотники, разбойники, враждебные кланы и даже враги дхунитов могли появиться на пути в Молочный. Не говоря о том, что мальчишка, путешествуя в одиночку, может просто упасть с лошади в канаву и разбиться так сильно, что не сможет подняться.

Ну, мне придется смотреть, куда я ставлю ноги. Как ни странно, Брим оказался слишком усталым, чтобы заботиться о том, что остается покинутым.

- А моя лошадь?

Гай издал звук раздраженного фырканья, как если бы ответ был грубо очевиден.

- У тебя будет лучший конь в нашей группе - мой.

Это если я найду его. Брим решил отметить тот факт, что жеребец Гая убежал более двух часов назад и в настоящее время мог быть на полпути к Голубому Ручью.

- Это не подарок, помни, я ожидаю, что он будет возвращен в течение месяца, - Гай умело развернул коня Джорди. - Джорди, мы уезжаем. Чем раньше Тини узнает, что Собачий Вождь жив и на пути в Бладд, тем лучше.

Джорди перенес свой вес в седле вперед, подготавливая коня к быстрому старту.

- Ты всегда можешь последовать за нами, Брим, - сказал он мягко. - Ты умеешь, бежать и стараться сохранить темп.

Брим решительно замотал головой. Даже если такое и возможно, Робби не захотел бы, чтобы он вернулся.

- Удачи, Брим Кормак. - Кивнув на прощание, Гай Морлок вонзил железо в конскую плоть и умчался.

Джорди помедлил минуту и затем задал кобыле направление. Небольшая лошадка помчалась вниз по склону, ее копыта выбивали дерн из грязи в ее рвении догнать жеребца.

Брим сидел на полах своего плаща и наблюдал за ними. Он смертельно устал, и ему стало легче, когда они ушли. Через какое-то время он начал массировать занемевшую руку. Странные покалывания все еще сохранялись, и хотя он понимал, что, возможно, это ничего не значит, все же немного тревожился. Он очень любил свою руку.

Частично он до сих пор пытался постичь, как Гай мог совершить такую грубую ошибку. Хэмми Фаа едва успел скрыть удивление, когда Брим пожелал ему безопасного путешествия до Бладда. Собачий Вождь направлялся не домой. Он направлялся на север стены Дхуна. Гай предполагал, что Собачий Вождь был к югу от круглого дома, потому что собирался следовать по старому тракту через Лес Руин на восток, через Дрегг. В то время как вождь Бладда и его спутники обходили круглый дом по дуге, в конечном счете поворачивая на север. Подземный ход, ведущий из Усыпальницы Дхунских Королей, должно быть, провел их на некоторое расстояние к Югу, поставив перед Вайло трудную задачу - провести его группу через земли, завоеванные врагами.

Брим решил, что Собачий Вождь даже перевыполнил свое задание. Знание было интересным, заключил Брим, вставая. Раз ты владеешь им, то можешь выбирать: передать его дальше или сохранить для себя. Сила живет в нем точно так же, как она живет во вращающемся молоте. Только тебе не нужны мышцы, чтобы пустить ее в ход.

Задумавшись, он направился вверх. Горло саднило от жажды. К счастью, Джорди догадался отстегнуть багаж от седла кобылы, и Брим нашел бурдюк и другие припасы. Когда он попил, то начал составлять планы на ночь впереди. Ему пришло в голову, что было бы хорошей идеей разложить еду вокруг его спального мешка. Таким образом, если жеребец Гая решит вернуться, пока он спит, то вероятно, он останется рядом до утра. Ему не удалось найти корм для коня, но он использовал овсяную кашу вместо овса. Когда он закончил с этим, взял краюху ржаного хлеба в зубы и начал жевать. На вкус она была как деревяшка. С усилием проглотив ее, он достал из ножен водную сталь. Лезвие нуждалось в смазке. Галка Танди, старый мастер клинков Дхуна, ударил бы мальчика плоским лезвием его меча, если бы тот решился оставить меч заброшенным после дождя. Даже гордость Дхуна - твердая и блестящая, дважды закаленная водная сталь - не обладала устойчивостью к ржавчине.

Нахмурившись, Брим смотрел, как лунный свет перетекал по лезвию вдоль завитков и волн. Робби отдал ему меньший из двух клинков. Тот, который он оставил себе, был известен как "останавливающий лошадей''. Полноразмерный боевой меч с двуручной рукоятью, который имел длину и вес, необходимые, чтобы пронзить боевого коня, покрытого броней, он был выкован из лучшего сорта водной стали, называемого голубым зеркалом. Лезвие, сделанное из голубого зеркала, было светлее и более стекловидным, чем выкованное из обычной водной стали. Через его острие проходил свет.

Через острие меча Брима свет не пробивался, но это его не волновало. Истина была в том, что он предпочитал меньший, более легкий меч, с простой крестообразной гардой и навершием в виде зайца. Его отец поместил ледяного зайца на головку как дань жене после ее смерти. Тильда Кормак была лучшей охотницей с силками в Дхуне, и когда ее муж уходил зимой в длительное патрулирование, кормильцем семьи была она.

Наибольшую выгоду от этого получал Робби. Тильда всегда давала своему пасынку отборные куски мяса: сочное филе зарезанного кролика, печень енота, сердце дикобраза. Робби был рожден ее мужу первой женой, тем не менее она растила его как собственного. Брим часто задумывался - а что она получила взамен? Робби относился к ней как к прислуге, никогда не выказывая мачехе должного уважения. "Моя мать - Елена Дхун. Не ты. - Он мог закричать, когда она не позволяла поступать по-своему. - Ты всего лишь охотница на кроликов из Гнаша''.

Даже если ему не очень-то и хотелось, Брим снял с пояса сумку для ухода за оружием и начал обрабатывать клинок желтым тунговым маслом. Меч Тильды. Робби предназначал передать его вождю Молочного в уплату за воинов Молочного, и Брим задавался вопросом, как его брату удалось получить его обратно. Его воспоминания о том, что случилось той ночью в Дымчатом Чертоге после того, как Робби сбыл его Враэне Молочный Камень, не были четкими. Возможно, Робби пересмотрел размеры подарка, но Брим сомневался в этом. Дюжина мечей из водной стали была обещана. Дюжина была доставлена. У Брима было смутное воспоминание, как Робби безмятежно опускается на колени рядом с грудой клинков и вытягивает меч Тильды. Если память была истинна, то он должен был бы заменить его другим мечом. Почему он уехал с такими хлопотами, понять было трудно.

Брим решил не думать об этом. Нервные окончания на пальцах начали беспорядочно вспыхивать, когда его рука вернулась к жизни, и он разминал мышцы, отвечавшие за перекачку крови.

Он представлял себе прибытие Гая и Джорди в Тумбу-на-Летящей. Усталые и запыхавшиеся, они спешат через гарнизон, торопясь переговорить с главой отряда, Тини Питтом. Будут отправлены поисковые партии. Будут посланы вестники на север, в Дхун, что Собачий Вождь был в пустошах Дхуна, направляясь на восток. Знание того, что Гай и Джорди в компании молотобойцев вскоре отправятся на восток, в то время как Собачий Вождь направился на север, заставляло Брима чувствовать себя в чем-то дхунитом. Даже не так. Вместо этого он чувствовал небольшое возбуждение от чего-то еще. Было здорово иметь знания, которыми никто, кроме тебя, не обладал.

- Молочный, - проверяя, громко произнес Брим. Его верность была подорвана, и он больше не знал, какому клану он должен хранить верность еще.

Глава 5. Земля Испытаний

Кваква - небольшая зеленая цапля - вскрикнула вдали, когда Аш Марка присела на берег, чтобы попить. Лунный свет превратил Быструю в реку ртути, серебристо-черную и блестящую, как металл. Надеюсь, для питья она не опасна. Аш, когда глотала, попробовала речную воду на вкус: маслянистая и странная, не совсем уже и вода.

Встав, она запахнула свою рысью шубку на груди и вздрогнула, хотя на самом деле ей не было холодно. После захода солнца прошел час, и небо на западе тускло светилось. На востоке полумесяц луны низко висел среди кедров-часовых. Она заметила, что луна была здесь ближе. Звезды тоже. Ночь сама была чернее, гуще, как если бы темнота была доведена до самой высокой степени. Аш могла ощущать ее оседание на свою кожу, и просачивание сквозь хрусталики в глаза. Землей, на которой она стояла, управляли суллы: и ночь и день изменились полностью.

Легкий ветерок раскачал ветви, и когда она взобралась на берег, острый, пряный аромат хвои налетел внезапным взрывом, как стручок с семенами выбрасывает свое содержимое. Запах напомнил Аш о Крепости Масок, о запертых комнатах, о скованной груди. О тайнах. Она никогда не видела таких громадных деревьев. Их ветви простерлись широко, обширными мохнатыми кругами, и занимали площадь дюжины деревьев поменьше. И ни одной зеленой иголки. Серебряные, синие, темно-фиолетовых оттенков, названий для которых она не знала, - они отказывались от цвета обычных растений.

Изменив путь, чтобы обойти Т-образные высохшие останки чего-то, что могло быть лисой, Аш вернулась в свой временный лагерь. Мышцы ныли от усталости, но ей было неспокойно, и она не хотела спать. Семь дней прошло с прохождения Плавучего Моста, и ни один час, во сне или наяву, где бы она ни находилась, не проходил без того, чтобы она не проживала события той ночи в уме. Кошмары в некотором смысле переносились легче. И было еще кое-что, что стоило сказать о событиях, разворачивавшихся в мельчайших подробностях в ее снах. По крайней мере, она спала. По крайней мере, ее сны сами не спрашивали постоянно: что я могла сделать, чтобы спасти жизнь Арка?

Аш глубоко вздохнула, обнаружив, что оглядывается на лису. Арк Жилорез, сын суллов и Избранный Землепроходец, был мертв. Сбитый стаей теневых волков, порванный в клочья существами, которые не имели больше красной крови, перекачиваемой через их сердца, или теплой плоти, облекающей их кости. Дочь, называл он ее. Она никогда больше не услышит, как он говорит это слово еще раз.

Глубоко внутри рукавов руки Аш сжались в кулаки. Я не должна была никогда ступать на этот мост.

Память о той ночи была ясной и острой, как осколок стекла. Их отряд из трех человек - Арка, Маля Несогласного и ее самой - преследовали создания Тьмы. С того самого часа, когда она стала в горной пещере суллом, они гнались за ней, и через два часа пути к югу от Адова города они, наконец, ее догнали. Возможно, их удалось бы опередить, если бы не река. Волки загнали их в угол на северном берегу Быстрой, где дорога подходила к Плавающему Мосту. Кони не могли проскакать галопом по настилу шириной в четыре фута, так что Арку и Малю пришлось остановиться. Ее ошибкой было то, что она заехала на мост вперед них. Она могла видеть все: волки приближаются, Несогласный достает свой длинный шестифутовый меч и шагает вперед, и Арк ... Арк вытягивает чеку из Плавучего Моста, и говорит, что она заставила его гордится ею, когда мост начал уплывать прочь. Она и ее конь отплывали на восток, уносимые мощным течением реки, поддерживаемые на поверхности понтонами, которые прыгали на воде, как рыбачьи лодки, неспособная ничего сделать, а только смотреть, как Арк и Несогласный сражаются с демонами.

Арк упал. Две волчицы сбили его наземь, а вожак стаи метнулся к его горлу. После этого бой длился не дольше нескольких секунд. Его закончил Несогласный. Аш выросла в Крепости Масок, и в течении десяти лет ее единственным зрелищем была площадка для тренировочных боев, которая лежала под окном ее спальни. За это время она ни разу не видела человека, так же хорошо владеющего мечом, как Несогласный. Он закончил бой всего четырьмя ударами меча, а потом упал на колени перед своим хассом. Аш дальше была не в состоянии ясно видеть происходящее - течение отнесло мост ближе к южному берегу реки - но она поняла движение, сделанное далекой фигурой, которой был Маль Несогласный.

Землепроходец выполнил Драс Морту. Последний Надрез. С Арком, истекающим кровью от смертельных ран, убывающими силами и светом, меркнущим в темно-карих глазах, Несогласный принял решение. Арк Жилорез может быть сбит теневыми волками, но был Маль Несогласный, его товарищ Землепроходец и хасс, который прервал его жизнь.

Суллы очень горды. Никогда не позволят врагу забрать жизнь.

Аш подняла лицо к ночному небу и вздохнула. Волки гнались за мной. Это то, с чем мне придется жить дальше, ведь совершенно ясно, что Арк погиб, защищая ее жизнь.

Взволнованная, она закрыла глаза. Чернота была абсолютной.

Дочь.

Где был второй человек, называвший ее тем же словом? Где Несогласный? Стоял л и он неподвижным стражем у могилы с телом своего хасса? Пересек ли он поток? Искал ли он ее? Или смерть Арка изменила его путь, заставив его сосредоточить внимание в другом месте? Возможно, нужно было сообщить семье? Или, скорее, другая задача, более важная, чтобы взяться за нее? Маль Несогласный жил мечом. Он мог оценить задачу сопровождения Аш Марки в Сердце Суллов как слишком незначительную.

Она повернулась к нему спиной той ночью на Быстрой. Мощное чувство вторжения в его личную жизнь заставило ее отвести мерина по Плавучему мосту к месту его крепления на южном берегу. Даже в темноте, через всю реку, она могла почувствовать тяжесть его утраты. Маль Несогласный был ростом около семи футов, с плотными мускулистыми плечами и спиной прямой, как мачтовая сосна. Увидеть его согнутым - значило увидеть его горе

Сейчас я на земле суллов, сказала она себе, когда ступила с моста на дорогу из дробленого кварца. Наверное, я могу направиться в Сердце Суллов самостоятельно? Имело смысл оставить его; таким образом, он не будет обременен задачей привести ее к нему домой. Решение, следовать за ней или нет, будет его собственным. Возможно, он сможет прийти за ней, но она не может полагаться на это. Первый человек, который называл ее дочерью, научил ее, что люди не могли полагаться ни на что. Так где же Пентеро Исс, правитель Спир Ваниса, в эту ночь? Был ли он глубоко в Черном подвале, договариваясь уничтожить тех, кто хотел бы занять его место? Скучал ли он по своей дочери, которую нашел новорожденной и удочерил? Или он скучал по контролю над Простирающей Руки? Аш открыла глаза. Звезды были холодными и синими. Сминая пятками сапог слои сосновых иголок и старый желтый снег, она повернулась к скучному лагерю. Сулльский конь смотрел на нее с ожиданием, аккуратно стоя на клочке земли, где она его расседлала, его хвост был поднят, уши направлены вперед. Арк и Маль использовали его как вьючного и запасного, и у него были мускулистые ноги и мощная грудь. Голубовато-белый и пятнистый, с лохматыми пятнами на шее и холке, он не был таким элегантным, как кони Землепроходцев. Все-таки все сулльские лошади были прекрасны. Нужно было что-то делать с этим умным ожиданием в глубине его глаз.

Аш чувствовала прилив удовольствия, когда он сопел в ее пустую ладонь. Это облегчало размышление о ее приемном отце. Неужели у него действительно были планы посадить ее в заключение? Наверное, нет. Она была его дочерью. Все, что она когда-либо хотела сделать, это угодить ему.

Прислонившись к мерину, Аш пыталась избавиться от боли. Исс никогда не любил ее, она должна была помнить это. Он удочерил ее, потому что она соответствовала необходимым условиям пророчества, предсказывающего рождение Простирающей Руки: новорожденная, оставленная умирать в снегу, за Тупиковыми воротами. Твои маленькие ручки были синими, Исс был растроган, рассказывая ей это. И когда я подобрал тебя и засунул под мой плащ, ты едва хныкала.

Почему ее приемный отец разыскивал ее так сильно? Если бы она не убежала из Крепости Масок, что произошло бы с ней? Она знала, что Исс намеревался посадить ее под замок, но как он собирался ее использовать? Что Геритас Кант говорил ей в Иль-Глэйве? 'Ты сможешь входить в Пограничье, когда захочешь, слышать и чувствовать обитающие там существа, и твое тело будет раккар-дан, или священным, для суллов'. В этом сейчас столько же смысла, что и тогда. Но она не думала, что слова Канта были ложными. Ошибочными, может быть, но не обманом. И почему Арк настаивал, чтобы она стала суллийкой? 'Если ты не с нами, то против нас, поэтому ни один сулл, если ты откажешься стать нашей, не оставит тебя в живых'. Чем она обладает, что наполняет их таким страхом?

Задумавшись, Аш перенесла вес обратно на свои ноги. Она была Простирающей Руки, и она не знала, что это означает.

Направляя сулльского коня за повод, она повела его к участку на берегу реки, где на осыпи между камнями росли рожь и дикая морковь. Он заслужил угощение. Как только он наестся досыта, он направится прямиком в лагерь. Он не будет блуждать, и если услышит что-нибудь встревожившее его, то немедленно вернется к ней. Аш не знала, что бы она делала без него последние шесть дней. Он знал дорогу домой. С отпущенными поводьями он направился на восток, следуя по едва различимой тропе вдоль речного берега, которую Аш могла усмотреть только время от времени. Они вместе миновали обширные поля замерзшего гнилого камыша с черными жужжащими мухами, сернистые притоки, которые с шумом сбрасывали горчичного цвета руду в Быструю, живую изгородь из колючих кустов, что образовала линию защиты вокруг береговых плацдармов, соленые пруды, окруженные охотничьими тропами, и длинные отрезки береговой линии, где призрачные леса тонких как иглы берез росли из замерзшей грязи.

Она не была уверена, что далеко уехала от Плавучего моста. Временами она ехала, но чаще предпочитала двигаться пешком. Вставала каждое утро еще до петухов, и начинала двигаться еще до рассвета. Было легче продолжать движение, чем стоять. Если бы она путешествовала одна, она бы шла весь день, потягивая воду из бурдюка, когда скользила между деревьями, останавливаясь только перевести дыхание и справить нужду. Впрочем, мерина нужно было пасти, и ей приходилось стоять и подолгу ждать, пока он щипал прошлогоднюю траву.

Ожидание было своего рода пыткой. Это давало ей время подумать. Ката, ее маленькая горничная с непослушными волосами, мертва. Арк мертв. Райфа нет. Все трое рисковали своей жизнью, чтобы помочь ей, а она не отплатила им ничем. Аш наполнила легкие ночным воздухом, чтобы наказать себя его ледяной пронзительностью. Она жила в мире, где она не оплачивала долгов.

Лагерь был немного больше, чем круглое пятно вытоптанной травы в двадцати футах к северу от границы леса. По привычке она поднялась осмотреться, а сейчас начала укладывать камни в кольцо для костра. У нее не было палатки, чтобы укрыться, и она боялась разводить костер в этой странной земле, но это давало ей хоть какое-то занятие. Речной камень был зеленым базальтом с прожилками 'золота дураков', и был холодным и колючим. Аш потеряла перчатки вместе со своими припасами, так что ей пришлось класть его голыми руками. Пока она работала, вдыхая ветер и поднимая туман, наступила темнота.

Погруженная в возведение кострового круга, укладывая камни перекрывающимися слоями, как научил ее Арк, она не услышала прихода мерина. Когда он толкнул ее носом в спину, приветствуя таким образом, она вскочила в испуге.

'Плохая лошадь', ругала она, чувствуя себя глупо. Внезапно показалось глупым все: наблюдательный пост и костровое кольцо. Путешествие в одиночку к Сердцу Суллов, даже не зная почему.

- Что я здесь делаю? - спросила она громко, чувствуя в своем голосе дрожь, что ей не понравилось. - Для чего я нужна, кроме как для убийства людей?

Ответа не было. Вдоль границы леса кедры раскачивались длинными, повторяющимися волнами. Мерин смотрел на нее, подняв голову, стараясь прочитать ее настроение. Внезапно Аш села. Она устала и проголодалась, и вполне возможно, сходит с ума. Нахмурившись, она взглянула на почти идеальный круг камней, задумалась над ним на мгновение, и затем ударила кулаком. Почувствовав себя чуть лучше, она дала команду коню.

Мерин подошел ближе, поворачиваясь, чтобы подставить бок. Аш полезла в шубу, нашла перевязь с оружием, и вытащила свой нож. Арк дал ей два вида оружия: серп с цепью в девять футов длиной и гирькой на конце, и тонкий кинжал, сделанный из редкого белого сплава, который суллам был дороже золота. Платина. Закаленное с мышьяком и другими, неизвестными металлами, лезвие было настолько искусно заострено, что, когда оно начинало резать вашу кожу, вы не почувствовали бы боли. Ангус Локк обладал подобным оружием, также выкованным суллами, которое он любовно называл 'милосердным лезвием'. Аш никогда не видела, как он использует его, хотя он имел и форму и размер обычных кинжалов; это был не тот клинок, к которому прибегают, чтобы насадить мясо или вычистить грязь из-под ногтей. Он выглядел слишком официальным и смертоносным для этого.

Аш держала нож, как ее учили: большой палец на подъеме, указательный палец на ямочке, лезвие наружу. Рукоять была слегка выдолблена для баланса, на ее поверхности был вытравлен сетчатый рисунок маховых перьев, чтобы формировать захват. Металл был поразительно холодным, и она ждала, пока тепло ее тела нагреет его, прежде чем произнесла: 'Исл ксалла таннан'.

Мне известно значение того, что я беру. Арк Жилорез научил ее этим словам, первым из сулльской молитвы.

Быстрым и умелым движением она провела лезвием кинжала по коротким волосам на боку мерина, пока не натолкнулась на слабое сопротивление венозной стенки. Когда она разрезала сосуд, сухожилия на ее запястье дернулись. Конь вздрогнул коротко, затем замер, когда кровь забила струей из его живота. Наклонившись вперед, Аш открыла рот, чтобы поймать струю. Кровь хлынула между зубами, горячая, хмельная, и пахнущая травой. Она сглотнула, наполнила рот и затем проглотила снова. Массируя тело вокруг разреза для поддержания сосуда открытым, она пила, пока ее живот не наполнился. Насытившись, она зажала рану ладонью. Мерин подошел к ней, увеличивая давление. Они оба ждали. Как только струйка ослабла, Аш свела края конской шкуры вместе, и убрала руку.

Как только она замазала ранку очищенным волчьим жиром, который хранился в кошельке на поясе, за деревьями со щелчком сломалась ветка. Аш вскочила на ноги. Кедры были ловушкой для теней, черные и по-прежнему спокойные. Единственным, что двигалось, был туман, поднимавшийся от их корней. Аш слушала, смотрела, втягивала воздух, а затем медленно отстегнула серп на поясе.

Когда раздался второй звук, он был не там, откуда она его ждала. На этот раз он пришел с берега реки. Мокрый шлепок от чего-то упавшего в воду. Не раздумывая, она повернулась лицом к нему, и даже прежде, чем цепь серпа перестала колебаться, она поняла свою ошибку. Кто угодно, где угодно мог просто бросить камень в воду.

- Брось оружие. - Приказ раздался прямо сзади нее. Это было сказано мягко, но Аш не была обманута этой мягкостью. Ее приемный отец был правителем Спир Ваниса: она знала, как звучит власть.

Не оборачиваясь, она разжала кулак и позволила серпу упасть на землю. Серебряный кровопускательный нож был сзади в оленьих ножнах, незаметно прикрепленных к перевязи, и она скользнула левой рукой в шубку, начиная извлекать его. Свистящий звук и толчок холодного воздуха около уха заставили ее оцепенеть.

- Поставь обе руки по бокам и повернись кругом. Ты ведь не хочешь, чтобы мне пришлось выстрелить снова.

Нет, она не хотела. Она моментально опустила обе руки. Стрела прошла так близко к ее лицу, что жесткие перья ее оперения царапнули ее по щеке. Этот мужчина сулл, решила она, когда повернулась к нему лицом.

Тем не менее, когда она увидела его, он не был облечен в сулльские меха и сулльские доспехи из рога. Он был одет в обычную одежду из оленьих шкур с воротником из куницы, крест-накрест перепоясанный ремнями из дубленой кожи. Пряжки на ремнях были латунными, не серебряными. Его волосы и какие-либо украшения, которые могли бы указать его расу, были скрыты под куньей шапкой. Но как он мог не быть суллом? Четкость его голоса. Его рост. Глубокие тени под скулами. Тот выстрел.

Смешно, когда она стояла лицом к нему, волосы на левой стороне головы взлетели кверху, внезапно став невесомыми. Должно быть, стрела, когда пролетела, зарядила пряди.

Незнакомец пристально рассматривал ее некоторое время, большой ушастый лук удобно покоился в его руках. Жесткий колчан, сделанный из перекрывающихся роговых дисков, был подвешен, в стиле разведчиков, под углом к талии. Аш стало интересно, как долго он наблюдал за ней, прежде чем сделал свой ход.

- Кто ты и что ты делаешь на этом пути? - Опять этот голос, жесткий, осаживающий, его владелец уверен в собственной ценности.

Аш вздернула подбородок.

- Что я делаю - это мое собственное дело. Свое имя я скажу тебе свободно. Аш.

Стемнело полностью, и незнакомец стоял спиной к луне. Она не могла видеть его глаз.

- Ты не сулл.

Располагавшиеся в опасной зоне между вопросом и утверждением, эти слова были ловушкой. Все возможные ответы осуждали ее. Отрицать, что она сулл - и она нарушитель. Притязать на это - и рисковать подвергнуться испытанию и провалить его. Аш перевела дыхание, выигрывая несколько секунд перед ответом. Она находилась на сулльской территории к югу от Быстрой и к юго-востоку от Бладда. То немногое, что она знала. Ее приемный отец владел картами этого места. Истончившиеся свитки, ставшие коричневыми от возраста и сухие, как сено, которые можно было разворачивать, только когда шел дождь. Она видела их один или два раза, заглядывая Иссу через плечо, когда он изучал их. Белые пятна, вот что она в основном помнит. Незаполненное пространство, которое на других картах было бы разрисовано горами, реками, названиями мест. Несмотря на это, ее приемный отец находил что-то внутри них, что поддерживало его интерес: изгиб старицы на побережье; граница, поясненная отпечатком волчьей лапы; предупреждение, изложенное высоким слогом - 'Здесь Суллы Наиболее Свирепы'.

Аш подумала об этом, прежде чем заговорила.

- Я Аш Марка, дочь суллов.

Грудь незнакомца расширилась, впитывая слова. Прошло долгое мгновение. Потом еще. До этого момента Аш не сознавала, что она боится. Она думала, что слабость внутри живота - это лошадиная кровь, которая ищет свое место.

Ничто, кроме дыхания суллов, не позволит тебе жить...

Река, текущая позади них, порождала медленное движение, засасывая ледяной туман на восток. Внезапно незнакомец опустил лук.

- Я Лан Падающая Звезда, сын суллов и избранный Землепроходец. - Он низко поклонился в пояс, и Аш, наконец, увидела его лицо. Резко угловатое, в золотых тонах, с тем слабым отблеском чуждости, что означало сулла.

- Этот сулл просит, чтоб вы простили его проступок.

Она вернула ему его молчание обратно. Она не имела ни малейшего представления, как реагировать, не была уверена в природе его проступка, и была, если быть честной, приведена в замешательство его возрастом. Арк и Маль были зрелыми мужчинами, морщины на их лицах выдавали жизненный опыт, их жесты были достойны и взвешены, но этот человек, стоящий перед ней, выглядел старше нее самой едва ли на десять лет. Он был молод, и это смущало ее. Не зная, что делать, она обнаружила, что подражает приемному отцу. 'Возьми разговор под свой контроль', - она почти слышала его голос.

- Ты путешествуешь в одиночку, Лан Падающая Звезда?

Брови в ответ поднялись.

- Да.

- Как долго ты наблюдал за мной?

Сулл Землепроходец пожал плечами, подняв стройные мускулистые плечи.

- Это неважно.

Аш считала наоборот, ей не нравилась мысль, что он наблюдал, как она пускала коню кровь, тем не менее она ровно ничего не могла с этим поделать. Интуитивно она продолжала его расспрашивать о чем угодно, только чтобы не оставить ему никаких шансов расспросить ее.

- Куда ты едешь?

Он начал двигаться к ней, и что-то сказало ей, что она совершила ошибку. Последовательностью движений, таких быстрых, что Аш едва могла проследить их взглядом, незнакомец протянул руку ей за спину, наклонился к земле, подхватил лезвие серпа и его цепь с земли и отскочил в сторону.

- Землепроходцы не отвечают никому, кроме Того, Кто Ведет. Если бы ты была суллом, ты бы знала это. - Оборотом запястья он отправил цепочку в полет. Металлические звенья сухо шелестели, когда цепь в идеальном порядке обернулась вокруг ручки серпа.

Даже Маль Несогласный не делал такого.

Цепь утяжеляла гирька из металла в виде слезы, усыпанной перидотами. Незнакомец мгновение рассматривал ее, собрав в свободную руку и повернув к свету. Не поднимая глаз, он выстрелил командой на сулльском.

Слабость в ее кишках переместилась ниже. Она знала всего несколько сулльских слов, и она не знала, чего он хотел.

- Я сказал - покажи мне Драс Ксаксу. - Голос незнакомца оказался резким, и когда он заговорил, что-то отталкивающее произошло с его ртом. - Сейчас же!

Слово ударило Аш как пощечина. Единственный человек, который говорил с ней таким тоном, был ее приемный отец, и она была удивлена сильным инстинктом 'быть хорошей девочкой'. Растерявшись, она пыталась понять, что незнакомец имел в виду. Драс Ксаксу? Первый надрез? Когда наконец пришло понимание, она не почувствовала облегчения. Только смутилась еще больше.

Сделав шаг вперед, она повернула голову и подняла подбородок. Рана, нанесенная ей много недель назад Арком Жилорезом, сейчас превратилась в грубый шрам. Это была своего рода посвящением, частью становления суллом. 'Кровь мальчика или девочки, пока они растут, - говорил ей Арк, - должна проливать дружеская рука. Мы наносим раны друг другу, чтобы лишить врага удовольствия сделать Первый Надрез'.

Когда незнакомец двинулся вперед, чтобы осмотреть его, Аш держала себя спокойно. Она не позволит ему понять, что он вывел ее из равновесия. Рука в перчатках из кожи ящерицы охватила подбородок, и неожиданно она смогла почувствовать его запах, острый и совершенно чуждый. Сразу же что-то первобытное в глубинах ее мозга ответило предупреждением: ты никогда не станешь одной из них.

С небрежной силой он поворачивал ее подбородок вверх и назад. Палец скользил по поверхности ее нижней челюсти, останавливаясь, затем ткнул вверх в той точке, где заканчивалась кость и начинались мягкие ткани. Аш в панике закашляла. Он перекрыл ей дыхательное горло.

Давление прекратилось внезапно. Отвернувшись от нее, он засунул серп в свою тунику из оленьей кожи.

- С этого момента ты будешь ехать со мной, Аш Марка. Собери снаряжение и оседлай коня. Этой ночью мы здесь не спим.

Аш потерла горло пальцами. Она никогда не видела рану, которую нанес ей Арк, и первое время после того, как он так ранил ее, шрам ощущался непривычно. Рельефная ткань, казалось, образует фигуру. Она быстро проследила ее ногтем большого пальца, но не смогла разобраться.

Ее внимание переключилось, когда в поле зрения прошел рысью мускулистый черный жеребец. Животное пришло по команде Лана, появившись из тьмы кедров. Вскидывая голову и высоко подбрасывая копыта, окаймленные 'юбками', он двигался с неким сознанием собственного достоинства. Он был запряжен и навьючен для долгой поездки, с широким животом и креплениями на крупе для перевозки лагерной утвари, и кожаным колпаком для защиты глаз. Аш сталкивалась с сулльскими конями, и полагала, что знает их... но этот. Этот был из тех, что достойны короля.

- Не трогай его.

Она в этот момент как раз протягивала руку, чтобы дать коню обнюхать ее, и неловко остановилась на полпути. Когда она стояла там, ее конь поспешил за ней, опустив голову с робкой покорностью, стремясь приветствовать это великолепное новое существо. Это поэтому он не предупредил ее о присутствии незнакомца? А суллы никогда не предупреждают о суллах?

- Собери свое снаряжение.

Аш повернулась к незнакомцу. Он мне не приемный отец, сказала она себе. Она не должна ему подчиняться. 'Я выбираю путешествие в одиночку. Не беспокойтесь обо мне больше'. Эти слова были ошибкой, она знала это, но незнакомец пугал ее. Его страстное и безучастное поведение слишком сильно напоминало Исса. Поцокав языком, она поманила свою предательскую лошадь. Собрать лагерь и уклониться, вот что она сделает. Лучшее направление не было ясным сразу, но она подумает об этом позже.

Темные глаза Землепроходца странно блеснули.

- Этот сулл считает, что тебе задолжали второе извинение. Сулл не приказывает другому суллу. - Обдуманная улыбка открыла белизну зубов. - Но у нас все имеет основание.

Он хотел, чтобы она ему улыбнулась, и даже хотя она понимала это, она кое-как улыбнулась. Ангус Локк, Маль Несогласный, Арк Жилорез: они все хорошие люди, но пусть Бог поможет вам, если вы причинили вред их коням.

- В доме моего отца у нас есть поговорка - бедное начало не оправдание для бедного конца. Так что прости меня, Аш Марка. Этот сулл провел в дороге слишком много времени, и ему требуется заново учиться хорошим манерам.

В доме моего отца мы лжем и запираем людей, захотелось ей ответить. Но не сделала этого. Прежде чем она подобрала подходящий ответ, Лан заговорил снова.

- Подходи. Мы должны преломить хлеб перед поездкой. - Не дожидаясь ответа, он расстегнул потрепанную дорожную сумку с крупа жеребца. Поставив ее на землю, он достал свернутый ковер и ларец из слоновой кости. Сотканный из синего шелка цвета ночного неба, ковер был старым и очень высокого качества. Рисунок пятиконечных звезд и обнаженных деревьев был выполнен серебряной нитью. Аш видела такие сулльские ковры раньше - оба, и Арк, и Несогласный их имели, - но она никогда не видела такой замысловатой работы, как эта. Когда она мигнула, рисунок остался перед ее глазами, будто выжженный на сетчатке ярким светом.

- Это шкура богов. - Лан указал на ковер. - Садись.

Неожиданно Аш почувствовала себя очень усталой. Даже ее приемный отец не переходил от холодности к вежливости так быстро, и она оценила вероятность того, что Лан переключится снова, как довольно высокую. Неопределенность выматывает, решила она, присаживаясь. По крайней мере, задерживаясь, она не должна отправляться ночью, голодная и одинокая, с одной лишь лошадью в качестве проводника. Наконец, в голове билось одним опасением меньше - ей уже не нужно беспокоиться о стреле в спину.

Опустившись на колени, Лан расстегнул застежку из кованого серебра на ларце из слоновой кости и открыл его. Когда он достал предметы, он произнес, показывая, что заметил ее интерес к ковру:

- Это очень старый ковер, сотканный последним из великих певцов нити. Он происходит от Майджи Хоро, Времени Магов, когда певцы нитей ослеплялись во время отбывания своего ученичества. Мальчик-катушечник заправлял ткацкий станок и подкладывал цвета, следуя указаниям певца нитей. Говорили, что без глаз они видели дальше, хотя этот сулл не имеет об этом представления.

Когда Лан произнес слово 'сулл', он зажег свет. Один из предметов, которые он вынул из ларца, был небольшой оловянной лампой, и когда он отладил клапан в ее основании, свет сменился с желтого на голубой. Несдерживаемое пламя просто разорвало вспыхнувший туман. Сняв перчатки, Лан обнажил длинные, хорошо очерченные кисти. Мозоль лучника на среднем пальце левой руки указывала, что он был левшой. На среднем пальце правой руки он носил то, что Аш приняла сначала за два отдельных серебряных кольца, но когда он повернул ладони вверх, она увидела, что кольца были объединены сзади слабым бугорком припоя.

Он махнул рукой в сторону лампы.

- Этот сулл спрашивает, не присоединишься ли ты к нему в приношении жертвы.

Аш перевела взгляд с пламени на лицо Лана. Выражение лица Землепроходца было холодно нейтральным, но она сомневалась в искренности его побуждений. Ее взгляд резко метнулся обратно к пламени. Прозрачная фиолетовая корона подрагивала вокруг сердцевины из голубого огня. Она однажды была свидетельницей, как Маль Несогласный положил свою обнаженную руку в пламя и держал там в течении многих секунд. Он напугал ее, но, по крайней мере, она поняла его мотивы. Несогласный наглядно показывал возможности Раль, состояния полного бесстрашия, к которому суллы стремились во времена нестабильности и войны. Это не было ловушкой.

Аш помотала головой.

- Этот сулл считает, что это не его плата.

Холодный ясный взгляд Лана буквально пронзил ее, ища слабость. Аш пристально смотрела в ответ, и молча молилась, чтобы глаза ее не выдали. Она не совсем понимала, что происходило, - ни Маль, ни Арк никогда не приносили жертв горящим пламенем, - но чутье подсказывало, что ей был брошен вызов. А когда сомневаются, лучше всего бросить вызов обратно.

Долгие мгновения прошли, и Лан жестко кивнул. - Это так. - Меняя свою позицию, он коснулся спаренных ножен на талии. В одном зубце 'вилки' лежал меч, в другом хранился кинжал. Лан вытянул кинжал. Ледяная дымка вилась по ковру, пока он держал в огне лезвие кинжала. Аш почувствовала запах нагретого металла. Масло на лезвии почернело, затем исчезло, когда кромка начала светиться. Пламя пылало жарко и чисто, питаемое субстанцией более чистой, чем масло. Когда кромка кинжала стала колеблющейся красной линией, Лан убрал его из нагрева. Сказав по-сулльски 'боги, рассудите меня', он нажал концом лезвия на предплечье. Зашипела жидкость. Кожа исчезла, но крови не было, она моментально свернулась от температуры. Сжимая и разжимая кулак, Лан пережидал боль.

Аш держала себя спокойно, стараясь не вдыхать вонь горелого мяса. Почему он платит такую высокую цену? Одно дело пустить несколько капель крови, но так? Он прожег кожу до жира и мышц. За что была такая цена? Она могла сказать по многим старым и серебристым шрамам на руке, что открывать вены для него вполне обычно, так что заставило сегодня изменить обыкновению?

Его не было больше здесь, точнее, на южном берегу Быстрой. Его глаза были отсутствующими, и была пустота в его присутствии, что Аш чувствовала, но не могла объяснить. Минуту назад она сидела напротив целого и живого человека, а в следующую чего-то существенного, как вес или его осознание, не стало. Пропало.

Последняя мысль, что ее поразила, была о том, что Лан Падающая Звезда был Землепроходцем иного рода, чем Маль Несогласный или Арк Жилорез. Сначала она думала, что только его возраст отличал его от них, но теперь поняла, что нечто большее. Прекрасный ковер, одежда, как у горожан. И ни Маль, ни Арк никогда не приносили жертву сожженной плотью. Чего она не могла решить, так это как эти отличия затрагивают его статус. Они его повышают или понижают?

Жуткий свист, похожий на звук, с которым воздух всасывается через трещину, раздался из уст Лана. Это было перемещение внутрь. Из груди Землепроходца вырвалось рычание, сжатый кулак резко разжался, и он начал падать вперед. Он остановил себя просто, упершись ладонью в ковер. Моргая, он оглядел свое окружение, обожженную руку, Аш.

- Разломи хлеб. Мы должны уехать.

Аш не была уверена, чему она была просто свидетелем, но ее чутье предупреждало ее быть осмотрительной. Все быстро менялось. Часом раньше этот человек был ей чужим, а теперь он не только командовал ей, но и делал это с ноткой собственничества в голосе.

- А если я выберу отказ?

- Этот сулл считает, что это было бы ошибкой.

Аш не могла решить, были ли эти слова угрозой. Не дожидаясь ответа, Лан развернул хлеб. Усыпанный крошечными черными семенами конской мяты, и испеченный жестким для путешествий, хлеб лежал на маленькой деревянной доске. Лан окропил его водой из набедренной фляжки, положив на нее ладонь, и затем нажал свободной рукой, разламывая хлеб на крошки. Он подождал и когда какое-то время прошло, спросил:

- Ты желаешь, чтобы я взял хлеб прежде тебя?

Аш кивнула. Она не знала здешних сулльских обычаев, но помнила один от своего приемного отца: 'Всегда позволяй своему врагу есть первым'.

Лан выбрал кусочек хлеба размером с желудь, и поднес его ко рту. Аш подождала, пока она не увидела, что он проглотил его, прежде чем сделать то же самое. На вкус хлеб был горьким, а семена конской мяты напоминали маленькие капли битума.

- Пей.

Он передал ей набедренную фляжку. Жидкость скапливалась на тыльной стороне его руки, кожа становилась раздутой. Он смотрел, как она пила, его лицо ничего не выражало. Когда она закончила, он встал и собрал свои вещи. Свернув ковер, он сказал:

- Если ты поедешь дальше одна этим маршрутом, ты заблудишься. Твой мерин полукровка, не дитя льда, и он не был выведен для Тай Акстха, пути знаний. То, что он привел тебя так далеко, говорит лишь о его уме и хорошей подготовке. Не делай такой ошибки, веря, что он проведет тебя дальше. Через два дня пути отсюда лежит дорога берез. Все деревья, которые растут там, выращены из семян одного-единственного материнского дерева. Для тебя, Аш Марка, это значит, что все они выглядят одинаково. Вступи на дорогу берез неподготовленной и в одиночку, и ты сойдешь с ума. Так со всеми. Березы красивы, но ты не найдешь им конца. Первый день ты будешь надеяться. Будешь говорить себе: я должна просто держать направление! На второй день ты испугаешься, и треск берез начнет преследовать тебя. На третий день разум начнет блуждать, и ты поймаешь себя на том, что забываешь свою цель.

На четвертый день ты начнешь любить березы, и надолго останавливаться, чтобы любоваться ими. На пятый день все будет кончено.

- Ни один сулл еще не считал, сколько деревьев растет там. Нас не интересуют такие вещи. Но знай: дорога берез - это только начало. Мы суллы, и мы охотники, и нашим врагам нелегко будет причинить нам вред.

Лан Падающая Звезда отвернулся от нее и начал укладывать ковер и другие вещи в седельные сумки жеребца. Аш следила, как он надел перчатки и сел на коня. Когда он щелкнул языком и направился на восток, она не была удивлена. Он знал, что у нее не было выбора, кроме как следовать за ним.

Глава 6. Братство Агнца

Сны были похожи на глубокие колодцы - как только ты вступил в него, так и продолжаешь падать. Ощущение головокружения и зависания мысли, как будто ждешь приземления, то же самое. Большую часть времени Райф знал, что он грезит. Сны имели собственное строение, живую плотность, как если бы вы рассматривали их через прозрачное стекло толщиной в дюйм. И у них всегда был край, точка, за которую вы не могли зайти. Большую часть времени Райф даже не думал смотреть. Он падал. Проходили дни, или, может быть, только казалось, что проходили, по мере того, как он погружался все глубже и глубже в бездонный мир.

Все люди, кого он любил, были здесь. Отец и Дрей, Эффи, Аш, дядя Ангус. Этот мир не делал различий между теми, кто жив, и теми, кто умер. Там была Медвежка, с пастью, полной травы, смотревшая на него с мрачным интересом. Тем говорил ему никогда не оставлять сапоги мокрыми на ночь. Уходящие и возникающие тени образовывали круговорот, подобный смене дня и ночи. Когда рассеивались тени, приходили люди навестить его. Некоторые просто наблюдали, остальные разговаривали. Ангус Локк обычно что-нибудь говорил. 'Изрядный выстрел, - он попробовал еще раз: - Что дальше?' Все это не имело особого смысла, но не было неприятно, просто смутно разочаровывало - Райф редко имел возможность ответить.

Когда тени собрались и сгустились, характер его грез изменился. Дрей удалился; именно так начинались кошмары. Его брат был бы там на его стороне, и они бы вместе встретили лицом к лицу опасность, и это было бы страшно, но в какой-то мере хорошо. Они были братьями, и это было так, как это бывало между ними. Затем Дрей уйдет. В какой-то момент он будет там, задевая Райфа плечом, а в следующий он уйдет. Провалившиеся внутренности Райфа сжались. Он наметил план во тьме, а его пальцы хватают пустоту.

После этого он падал в одиночестве. Голова кружилась, пальцы растопырились, как маховые перья, он проваливался во тьму все глубже. Там не было пути назад, это был настоящий ужас, который лежал, ожидая, во тьме.

Дрей ушел, и пути назад не было.

Шло время. Временами Райф испытывал глубокое, до костей, онемение от холода, и возникал страх, что руки и ноги потеряли чувствительность. Если ощущение холода продолжалось, ему становилось ясно, что его руки и ноги пропали, и конечности сейчас оканчиваются обрубками. Паника пришла после. Как он остановит падение без рук?

Одно мигание могло изменить все. Холод мог смениться жаром, тишина - ревом животных. На границе восприятия вещи фыркали и ворчали. Кормились. Тени рассеивались и распухали, создавая обратное течение, которое его засасывало.

Райф видел вещи, которые не понимал: лицо, пристально глядящее на него сквозь фут спрессованного льда; рану, дымящуюся, как кусок растопки перед тем, как вспыхнуть; толстый и некрасивый меч без дола или отделки, погрузившийся на дно озера. Кланники и родственники смутно вырисовывались в темноте, затем исчезали.

Эффи выкрикивала его имя, и сердце Райфа вздрагивало в груди. Где она была? Он не мог ее видеть. Эффи, закричал он в темноте, ЭФФИ!

Затем пришел Битти Шенк, улыбаясь закрытым ртом. Он был одет в стальную броню с орнаментом из железных заклепок, и окантованную цепями от молота. Цепи звенели, когда он приближался. Он был слегка неуклюж, как если бы слишком много выпил, или ему было нехорошо. Райф улыбнулся ему в ответ. Битти растянул губы в оскале смерти, показывая зубы, заостренные, как клыки. Внезапно он бросился вперед, и когда он выбросил от груди руку, Райф увидел в броне Битти дыру размером с кулак. Кожа и ребра из грудной клетки исчезли, и что-то черное и студенистое, и не совсем в форме сердца, билось в груди Битти. Райф повернулся и попытался бежать, но Битти пальцами жестко, как клещами, схватил его за плечи, и вцепился в его тело. Дыхание трупа давило на щеку Райфа. Битти прошипел:

- Куда ты убегаешь, Райф? Я получил новое сердце, чтоб ты убил.

Стой! Райф кричал, стараясь вырваться на свободу. Железные пальцы Битти проникали все глубже и глубже, десять ножей полосовали его мышцы, как сыр.

Откуда-то издалека, из тени, Ангус спросил хладнокровно: 'Что, следующий?'

Битти прыгнул Райфу на спину. Оступившись вперед, Райф изо всех сил пытался удержаться на ногах, но неудачно. Он жестко приземлился на живот, и воздух вырвался из его легких. Битти вцепился в него как паук, сильный и нечеловечески быстрый. Пугаясь, Райф боролся с его захватом. С каждым вдохом Битти сжимал его все сильнее. Пальцы-ножи Битти скользнули в пространство между ребрами Райфа, а Битти смеялся, смеялся, и Райф мог ощущать нечто в форме сердца в груди Битти, бьющее ему прямо в спину.

Оставь нас. От голоса, который произнес это, бросало в дрожь, - как от ледяного ветра, дующего сквозь открытую дверь.

Битти застыл, но даже будучи спокойным, он становился чем-то другим. Чем-то темным и тягучим; тяжелые тени разлились по плечам Райфа и прокатились по лицу. Ловя ртом воздух, Райф впитал тени и вдохнул сущность Смерти.

Воздух потрескивал, когда она приближалась. Свет пропадал, исчезая в ее присутствии, как темное вино просвечивает сквозь стекло. Сладковато-гнилостный запах испорченных груш предшествовал ей, когда она наклонилась вперед и приложилась поцелуем ко лбу Райфа.

Я верю, я буду звать тебя сыном.

Нееееееет, закричал он ей. НЕЕЕЕЕЕЕТ!

- Шшшш.

Райф повернул голову, прослеживая новый голос. Когда он перенес внимание в сторону, Смерть отступила. Тихо посмеиваясь, она тащила одеяния страшных снов за собой, подманила темноту, и пропала. Она всегда смеялась последней.

Капли тепловатой воды застучали по лицу Райфа. Так как глаза он держал крепко сжатыми, он стал понимать, что больше не падает. Каким-то образом он приземлился на твердую землю.

Свет, просачивающийся сквозь веки, мерцал, как будто что-то перемещалось между Райфом и источником. Я проснулся, сказал он себе, ощущая, что его ум тщательно выверяет каждое слово. Когда вода начала барабанить по лицу второй раз, он разжал губы и позволил ей падать в рот. Его язык впитывал капли как губка, и он испытывал даже боль, когда пересохшая плоть набухала. Как если бы первый удар открыл дверь с надписью 'Боль', разум Райфа начал получать сигналы от тела. Горло саднило и першило, а спина и грудная клетка одеревенели. Хуже всего была глубокая, неопределенная боль в левом плече. Она перекатывалась в мышцах, как жидкость.

Начали слышаться звуки. Странный отзвук следовал за дребезжащим звуком, будто камешки перекатывались в кувшине. Затем шаги, вернее, легкая поступь, звучащие мягко и неуловимо, слышные скорее благодаря оседанию пола, чем толчкам ног.

Райф задумался, стоит ли ему открывать глаза. Предусмотрительность заставляла его выждать. То же самое чутье, что сказало ему, что его память работает, даже хотя он не проверял ее, говорило ему, что его состояние здесь - там, где 'здесь' могло быть - было незащищенным. Так что он слушал и ждал.

Время шло. Качество света изменилось, цвета, просачивающиеся через веки, сменились с синего на красный. Воздух остывал. Резкий душок гари коснулся носа Райфа, следуя за запахом незнакомой кухни. Сладкая горечь специй, лакрицы, гвоздики и сумаха сплетались с запахом едкого дыма. Легкие шаги зазвучали снова. Вспыхнул свет, затем тишина.

Райф ожидал, конечности неподвижны, тело расслаблено. Через некоторое время ему показалось, что тишина имеет качество ожидания по отношению к нему, и он стал думать, что за ним наблюдают. В течении часа он становился все более уверен, что кто-то ждал, когда он пошевелится. Райф удивило, как долго наблюдатель мог хранить молчание, как долго он или она могли играть в эту игру.

Прошло еще какое-то время, и ломота и потребности начали заявлять о себе. Мышцы в поврежденном плече Райфа затекли и нуждались в смене положения. Горло терзала жажда, а мочевой пузырь извещал, что полон. Совершенно неожиданно ему пришлось пошевелиться.

Он открыл глаза и заморгал от света. Ему потребовалось время, чтобы понять, что он увидел. Он лежал в небольшой палатке с высокой крышей, натянутой на тонкие желтые кости, которые были двойными и изогнутыми, как крылатки белого клена. Покрытие палатки было изготовлено из очищенных шкур; из шкур мертворожденных животных, которые были обработаны до прозрачности. У кланов не было знаний, как их изготовить, и Райф представлял, что видит великую ценность. Лучи заходящего солнца просвечивали через шкуры, освещая изгибы выкроек, где когда-то рос мех. Райф не мог определить, от каких животных они были получены.

Синий шелковистый дымок тонкими струйками поднимался от трех стеклянных фонарей, поднятых на шестах костяного каркаса палатки. Слева от него Райф увидел небрежно накиданную кучу подушек и одеял, выкрашенных в оттенки желтого: шафрановый, охряной, пшеничный. Палаточный пол состоял из плотно уложенных шкур и овечьего руна. Райф признал кудрявую шерсть горного барана и пятнистый белый мех кота-рыболова, но не узнал остальных. Одна из них была оранжевой с черными кругами, другая, лошадиная по форме, испещрена черно-белыми полосами, и третья была вообще жесткой, ребристой и зеленой, как водоросли. Он лежал на матрасе или поднятой земле, покрытой овчиной, и был укрыт одеялом, сотканным из шерсти более мягкой и легкой, чем шерсть овцебыка.

Когда он был готов, Райф обратил свое внимание на фигуру, стоявшую около зашнурованных створок палатки. Человек был высокий и худой. Почти черные одежды, так темно и глубоко окрашенные, что они поглощали свет, были обернуты вокруг его головы и тела, и свободно закручивались в складки. Головной убор состоял из ярусов ткани, свисающих сзади изогнутой линией. Единичный дугообразный разрез открывал его глаза.

Человек медленно склонил голову, но ничего не сказал. Он ожидал, решил Райф, давая своему гостю лишнее время, чтобы освоиться с окружением. Присев на корточки, мужчина налил зеленую жидкость из медного котла в стеклянную чашку с медным основанием. Над жидкостью поднимался пар, когда он пересекал скромное круглое пространство палатки и поставил чашку на шкуры рядом с постелью Райфа. Глаза мужчины были чернильно коричневыми, а белки глаз имели слабый синеватый оттенок, как у птицы. Его кожа была пепельно коричневой, и три маленькие черные точки, которые, вероятно, были татуировкой, равномерно располагались на его переносице.

Кивнув сначала на чашку, а затем на деревянную чашу у ног Райфа, человек вышел. Ночной воздух проник через щель в палатку, когда он поднял направляющую веревку и исчез. Райф наблюдал, как створка палатки скатилась обратно вниз. Туманный сырой воздух закружил по палатке, таща вниз дым от стеклянных фонарей, будто тот тонул.

Райф сел. Боль прострелила левую половину тела, ударив в плечо. В голову ему ударила кровь, заставив кожу вспыхнуть, а затем отлила обратно, оставив его в полуобмороке. Поставив ноги на странную зеленую шкуру, он передохнул минуту, прежде чем встать. Вопрос, который ждал только что за границей сознания, резко попал в поле его зрения. Как давно я нахожусь здесь? У него не было ответа, понял он, потому что не было жизненного опыта, чтобы связать состояние его тела и время.

Подъем принес волну головокружения, и он держался за одну их желтых костей, пока пережидал его. Кость отозвалась эхом, когда он постучал по ней костяшками, полая, как птичья. Когда палатка перестала вращаться, Райф добрался до зеленого напитка. Тот пах солодкой и еще чем-то, чему память не могла подобрать названия. Он не попробовал его, просто пил длинными глотками, ритмично глотая. Сделав это, он взглянул на деревянную посудину. Покачав головой, он решил, что правильнее выйти на улицу, чем мочиться в миску.

Он по-прежнему находился в Глуши. Знание пришло к нему мгновенно, едва он ступил на серую, рассыпающуюся землю. Над головой вспыхивал и поворачивался огромный круговорот звезд. Прекрасно зная, как оценивать течение времени в Глуши, Райф пренебрег поднимающейся луной. Легкий ветер дул порывами, перемещая пыль в дюнах и принося запах новых ледников, отдающий горячим металлом. Райф стоял в окружении пяти палаток, одинаковых по форме и размерам с той, в которой он спал. За пределами круга загон, состоящий из дубленых шкур, свисающих со слоновьих бивней, защищали шерстистых мулов и одинокую молочную овцу цвета шафрана. Внутри круга, в центре, четверо мужчин сидели на корточках вокруг очага для готовки пищи, накалывая еду из черного котла на заостренные палочки. Никто не говорил. Все четверо взглянули в сторону Райфа, прежде чем вернуться к делу еды. Они были одеты в похожие одежды разных оттенков, и для Райфа было невозможно определить, кто именно из них был в его палатке. Один из четырех воткнул тонкое медное копье в мягкую землю, и оно стояло, направленное вверх, в пределах досягаемости его левой руки.

Райф прошел к дальней стороне палатки и помочился. Там, откуда он мог смотреть, Глушь выглядела плоской, только дюны и валуны отбрасывали тени от луны. Поддавшись порыву, он наклонился и зачерпнул горсть земли. Почва состояла из измельченной пемзы, и она протекла сквозь пальцы, как холодный сухой песок. Разглядывая его, он был поражен мыслью, что Глушь позволила ему приблизиться. Стать ближе к тому, что он едва ли мог выразить словами. Давным-давно что-то случилось в этом месте. Садалак, Слышаший Ледовых Ловцов, рассказывал ему, как когда-то Глушь была подобна любым другим землям. Был и Север, и Юг, и на звезды можно было положиться. Текла вода, росли деревья, паслись животные, а другие охотились. Здесь жили люди; если не люди, то, возможно, другие, более старые расы. Райф побывал в одном из их городов, в Каль Барранон, Крепости Серого Льда.

Он вздрогнул. Положив руку на левое плечо, он начал разгонять боль.

Печать гибели была наложена на это место. Жизнь была разрушена. Время было разбито и теперь давало течь. Пространство и расстояния были растянуты и изогнуты, местами размыты настолько тонко, что вы могли видеть предметы на горизонте - горы, холмы, города - которые находились за тысячи лиг отсюда; и такими плотными в других местах, что вы могли провести весь день, шагая, а затем повернуться и увидеть начальную точку в сотне футов позади себя. Райф не мог себе представить масштабы катастрофы, что смогла разбить остов континента, разрушить его так основательно, что его связи с природой и небом изменились.

не представлял, но находился здесь, погружаясь босыми ногами в мягкую пемзу, и когда смотрел на ветер, секущий дюны, у него появлялось чувство, что последствия катаклизма были явлены. Воздействие жара и давления оставило шрамы. Ангус как-то рассказал ему, что пемза создается, когда горы взрываются, и расплавленные породы поднимаются фонтаном из центра земли. Не это ли произошло здесь? Или нечто худшее?

Райф направился обратно к палатке. Люди с закрытыми лицами закончили есть, и теперь потягивали горячую жидкость из стеклянных чашек. Один человек держал чашку под подбородком, и позволял пару течь по его лицу. Никто не говорил. Райф полагал, что температура воздуха должна была быть ниже точки замерзания, но они, казалось, не замечали этого. И снова, они обратили внимание, когда он проходил, но не остановили. Впрочем, они знали Глушь. Знали, что выражения 'свободен идти' и 'ты не можешь остаться' не имели здесь никакого значения.

Как только он оказался внутри палатки, Райф почувствовал, что его силы иссякли. Его тело устало и болело, и казалось, что думать трудно. Повернувшись, он обнаружил медный кувшин, наполненный растопленным льдом. Горячий камень из костра был брошен в кувшин, чтобы растопить лед, и вода на вкус отдавала гарью. После того, как он выпил его содержимое, Райф лег на постель и уснул.

Он не спал. Ночью в какой-то момент он проснулся. Светильники погасли, и стояла полная темнота. Странная нота, низкая и жалобная, зазвучала за пределами палатки. В первый момент Райф подумал, что это ветер стонет над дюнами, но затем зазвучали другие ноты. Медленные и печальные, они гармонично присоединились к первой ноте, прежде чем уйти прочь. Созданная песня не походила ни на что, слышанное Райфом раньше, гулкая и очень звучная, и ему вспомнилась история, рассказанная однажды Ангусом, об огромных синих китах, которые плавали под замерзшими уступами Последнего Моря. 'Они путешествуют в самых холодных и глубоких течениях, где воды так сильны, что могут сокрушить людей. Одинокие, они взывают в темноте, чтобы найти кого-то из своего рода.'

Вот на что похожей звучала песня людей с закрытыми лицами для Райфа: клич в темноте. Кто там?

Песня продолжалась, торжественная и ищущая. Райф какое-то время слушал ее, и затем заснул. Когда он проснулся утром, память о песне людей с закрытыми лицами рассеялась.

Падающий свет, серебристый и рассеянный туманом, светил через стены палатки из просвечивающих шкур. Внутри все было холодно и спокойно. Райф лежал и наблюдал, как его дыхание превращалось в кристаллики в холодном воздухе. Тело чувствовало себя лучше. Отдохнувшим. Боль в плече по-прежнему оставалась там, но все другие вещи казались более важными. Он хотел пить и есть, и хотел ответов на некоторые вопросы.

Обнаружив свои принадлежности сваленными у стены палатки, он оделся от холода. Орлийский плащ был заботливо обработан щеткой и правильно уложен. Никто в клановых землях не умел делать такие плащи, кроме Орля, плащи, которые принимали цвет окружающей местности. Они требовали месяцев для изготовления, Мастер-скорняк накладывал бесчисленные слои светоотражающего лака на специально подготовленные шкуры. Надевать их позволялось только белозимним воинам, и Райф представлял, что мужчины с закрытыми лицами никогда не видели такого плаща прежде. Он на мгновение задумался, а затем натянул его. Безоружный, он вышел наружу.

Неглубокое море тумана плескалось через дюны. Небо, затянутое дымкой, было бледным и невыразительным. Двое из четырех закутанных мужчин стояли у очага, вглядываясь в Глушь через палаточный круг. Они повернулись проследить, как он приближается. Когда он увидел их глаза ясно, Райф приветствовал их.

- Я Райф Севранс. Скажите, кого я должен поблагодарить.

Две пары карих глаз посмотрели на него. Ни один человек не заговорил. Через мгновение младший из двоих повернулся к старшему, тот кивнул. Молодой человек направился прочь к палаткам.

Райф ждал. Старший мужчина присел около очага и начал ворошить угли палкой. Райф немного смог увидеть его кожу вокруг глаз, и он решил, что это был не тот, кто сначала присматривал за ним в палатке. На переносице у этого было пять черных точек, а не три. Подцепив ручку чайника палкой, мужчина снял медный сосуд с огня. Огонь затрещал в тумане, когда он налил горячую жидкость в чашку и предложил ее Райфу.

Пар, острый от солодки и полыни, сгустился перед лицом Райфа, когда он принял стеклянную чашку. Он не стал пить. Полынь полагалась ядовитой травой в клановых землях, но он не думал, что этот человек намеревался навредить ему.

Третий человек появился из дальней палатки и направился к огню. Когда он проходил мимо загона, заблеяла овца, напоминая о доении. Райф поставил чашку на землю. В течении нескольких секунд она была поглощена туманом. Остановившись перед огнем, третий человек кивнул старшему. Свободен. Старший поднялся с помощью палки и пошел к загону.

Глядя на третьего человека, Райф понял две вещи. Первая, что это был тот человек, который ждал в палатке, пока он притворялся спящим. Вторая, что он, Райф Севранс, не должен заговаривать первым.

Взгляд третьего человека пронзил Райфа, прошел сквозь его глаза и увидел изнутри. Райф почувствовал себя постигнутым. Был тот момент, когда что-то висело на волоске, как будто чашка, стоящая на столе, была опрокинута, и покатилась к краю. Чашка может остановиться, не дойдя до края, а может упасть и разбиться. Райф перестал дышать. Коричнево-черный взгляд держал его. А потом отпустил.

- Садись. - Человек говорил тихо, длинные коричневые пальцы распрямились, чтобы указать на туман.

Одно слово, и Райф уже мгновенно узнал несколько вещей. Общий язык не был для человека родным. Его акцент был долгим и ритмичным, наполненным туманом. У Райфа было ощущение, что он редко пользуется любым языком, что говорит он исключительно для удобства чужеземца. Наконец, Райф знал, что он не будет осужден этим человеком. Чашка пришла к точке покоя на краю.

Райф опустился на землю. Погрузиться в холод тумана было как погрузиться в воду.

Мужчина прикоснулся к своей груди. - Люди когда-то назвали меня Таллалом. - Придерживая заднюю полу своих одежд за коленями, он склонился в глубоком поклоне. - Если хотите, можете использовать это имя.

- А остальные?

- Это мои братья по агнцу. Не мне называть их имена. - Он рассеянно слегка повращал указательными пальцами, будто перемешивая туман.

- Я должен поблагодарить вас. За мое спасение.

Таллал на миг задумался, и затем кивнул.

- Возможно.

Это слово обеспокоило Райфа. Он почувствовал его глубины, и захотел увидеть лицо мужчины целиком, а не только через щель, в которой виднелись одни глаза.

- Сколько вас?

- Одиннадцать.

Райфу потребовалось время, чтобы понять, что Таллал включил в подсчет животных; шесть мулов и молочная овца. И их четверо. Всего пять палаток.

Таллал проследил взгляд Райфа, как тот переходил от загона к палаткам.

- На моей родине есть пословица: Бог придет только туда, где есть для него жилье.

Он улыбнулся; Райф мог сказать об этом по морщинкам вокруг его глаз.

- Мои братья в агнце и я очень хотим, чтобы Бог пришел.

Райфу начал чувствовать легкое покалывание в области талии на спине. Туман отступал. По какой-то причине он подумал о небольшом жесте, сделанном Таллалом несколькими секундами ранее - палец, взбивающий туман.

- Вы и ваши братья заблудились?

- Нет.

Как можно находиться в Глуши и не заблудиться? Райф хотел спросить, но не стал. Чувство приличия остановило его. Такой вопрос был преждевременным для их недолгого знакомства.

- Где вы нашли меня?

Таллал пожал плечами. Тот, кто не провел какого-то времени в Глуши, мог принять этот жест как небрежный отказ, но Райф понял его. Где угодно. Нигде. Кто может сказать?

- И моя лошадь?

Ветер прижал ткань маски к губам Таллала, когда он прошелестел:

- Прилив унес ее прочь.

Райф кивнул. Теперь, когда туман ушел, можно было как следует разглядеть дюны из пемзы. Ветер стесывал их вниз, сдувая струйки пыли с гребней. Он позволил ледяным частичкам отчищать ему лицо некоторое время, прежде чем повернулся обратно к Таллалу.

- Как долго я нахожусь здесь?

- Четыре ночи, как вы и я сосчитали их. - Голос Таллала был тихим. Пока он говорил, он подкормил огонь бледной бескорой корягой. - Вас беспокоило многое. Мои братья и я сделали все, что смогли, чтобы исцелить ваше тело. Мы давали вам воду и укрепляющие средства, чтобы вы могли спать. Я очистил ваши раны. Если это нарушает хоть один из ваших святых законов, я прошу прощения.

Райф ничего не знал о верованиях, запрещающих лечение.

- Это не так.

Таллал мягко кивнул, как если бы Райф подтвердил нечто, что он уже предполагал.

- Сильные боги ведут тебя. Они не могут быть незначительными, такие боги.

Кусок коряги зашипел, когда влага, затаившаяся внутри, превратилась в пар. Райф представил на мгновение, что он может быть где угодно: в далекой пустыне, на чужом берегу, на поверхности луны. Чужая территория, и она становится его владением. Иногда казалось, что каждый шаг, сделанный им после ухода из клана, был шагом в неизвестность.

Он собирался сказать Таллалу, что у него нет богов, что он нарушил клятву и отказался от своего клана, и нет богов, которых бы он знал, что сохранили бы веру в такого человека. Но не стал. Вместо этого он вспомнил свой кошмар. Это заставило его надеяться, что Таллал мог быть прав.

- Куда вы направляетесь? - спросил он.

За тканью, скрывающей лицо, выражение Таллала изменилось. Подняв руку, он коснулся точек на переносице. Три отдельных движения.

- Куда ведет Создатель Душ.

Райфу стало интересно, что за бог мог привести своих последователей сюда. Каменные Боги не имели дел с Глушью, их владения заканчивались в суровых, неизменяемых областях Пустых Земель.

- Ваш бог заявляет права на эту территорию?

Таллал поднял взгляд на Глушь.

- Мой бог притязает на души, не на земли. Он повелевает нам искать души, нуждающиеся в мире.

Наваждение, вне его контроля, как непроизвольное подергивание колена, заставило Райфа спросить:

- Живые или мертвые?

Таллал посмотрел на него, его темные глаза наполнились знанием.

- Мы братья агнца. Мы заботимся о мертвых.

Ветер застонал, обдирая дюны. Райф сильно вздрогнул, так, что хрустнули шейные позвонки. На миг он представил себя в виде тела, и четырех человек в капюшонах, как воронов, клюющих его мертвую плоть. Он встряхнулся. Ты должен охранять себя от искажений Глуши. Все они, Таллал и братья агнца, не имели ничего общего с ним, и представить себе противное было бы своего рода напрасным и безумным богохульством. Они были здесь, выполняя работу для своих богов. Он был здесь, потому что не мог найти выход.

Заметив растерянность Райфа, Таллал сказал:

- Бык женщин и птица священников имеют дело с аятом, душами живых. Их число очень велико. Сказано, что есть стадо буйволов для каждой овцы. - Таллал мягко улыбнулся, Райф услышал это по его голосу.

- Вставать на их путь не мудро. Они могут быть страшными, когда это касается спасения душ. Когда человек слышит гул множества копыт, и поворачивается, чтобы увидеть паническое бегство буйволов, не исключено, что он изменит свой путь.

Райф усмехнулся. Он начинал чувствовать себя лучше, но у него было предчувствие, что долго это не продлится.

- А души умерших?

Туманное кольцо выдоха вырвалось изо рта Таллала.

- Морах. - Слово дышало силой. Райф ощущал ее пульсацию барабанными перепонками. Медленно, ритмично, Таллал начал раскачиваться на пятках взад и вперед.

- Морах есть плоть Бога. Каждый человек, женщина, дитя, которые проходят через этот смертный мир, взращивают частицу Бога внутри себя. Это мы называем душой. Когда кто-нибудь умирает, его душа поднимается к небу, и Бог требует ее и устанавливает на место. Книга Испытаний предсказывает, что день, когда тело Создателя станет целым, он будет ходить среди нас, и мы могли бы смотреть на его лицо. Мы, Народ Песков, ждем этот день с надеждой и глубокой тоской. Но если хотя бы единственная душа потеряется, тело Божье останется неполным, и он будет вечно непознаваем.

Книга Испытаний предписывает братьям агнца искать потерянные души умерших. Все должны быть учтены и освобождены. Они неизмеримо ценны для нас, поскольку они содержат сущность Бога.

Райф уставился в огонь, пока Таллал говорил. Дерево горело зеленым и белым огнем, и разгоняло холод и неживой запах высокогорья.

Рассказ брата агнца заставил его почувствовать грусть. Таллалу было дано задание, которое никогда не будет завершено. Его бог никогда не придет. Слишком многие мужчины и женщины сбились с пути и умерли без мира или спасения. Целые роды исчезли; плоть съедена личинками, кости истлели в труху, затем погребены песком. Как они могли быть сохранены, если не было никаких записей об их существовании?

И кто бы спас души ставших Тенями?

Геритас Кант говорил, что каждую тысячу лет существа Провала являются на землю, чтобы набрать больше народу в свои войска. 'Когда мужчина или женщина взяты ими, они становятся Нелюдями - не мертвыми, но и не живыми, холодными и страждущими. Тень входит в них, гася свет их глаз и тепло их сердец. Они теряют все.'

Не думая, Райф поднял руку к плечу. Рана начала жечь. Если Геритас Кант был прав, бесчисленное количество людей на протяжении тысяч веков были утрачены, а их души захвачены Последними. Райф взглянул на Таллала. Знал ли он это? Осознавал ли он невыполнимость своей задачи?

Взгляд Таллала был спокоен.

- Раз в году, в самый жаркий месяц лета, когда песчаные змеи становятся жирными, и даже жуки-нарывники ищут тени, приходят бури. Дни становятся темными, как ночи. С неба падает дождь и сверкают молнии. Однажды очень давно, когда молния ударила в песок, он превратился в стекло. Такое стекло - большая редкость. Могут пройти тысячи гроз над головой, пока все - песок, ветер, луна и звезды - не соберется в гармонии, прежде чем молния обратит песок в стекло. Молниевое стекло - могущественный талисман. Короли и шаманы ищут его. Говорят, когда смотришь в него, видишь другие бури: бури, которые собираются и могут придти, бури грома и бури людей. Мой народ просеивает пески, когда мы путешествуем. Как имбирный корень, оно лежит под землей, без примет, и мы используем ветви акации, чтобы прочесать дюны, когда мы пасем животных. Мы мечтаем найти идеальный неповрежденный образец, длинный, как меч, и прозрачный, как стекло. За свою жизнь я не знал никого, кто нашел бы такую вещь. Тем не менее, мы все еще ищем.

Таллал помедлил, дожидаясь, пока Райф встретит его взгляд.

- Искать -это становиться устойчивее от надежды. Каждое утро мы можем проснуться и сказать: Может быть, сегодня я найду то, что ищу. Целеустремленность - как еда из баранины с рисом; она может заполнить порожнего человека.

Райф глубоко вздохнул, позволяя холодному воздуху проникнуть внутрь грудной клетки. Он заинтересовался, в какой момент Таллал перестал говорить о поиске стекла молний и взамен начал говорить о них двоих. Взглянув на свои руки, Райф увидел, что они посерели от холода. Пальцы ныли, а культя на левой руке, где Мертворожденный отхватил кончик мизинца, выглядел лысой и уродливой. Рана зажила месяцы назад, но рубец шрама, оставшийся после шва, никогда не составит приятного зрелища. Это была цена пропуска к Увечным. Нельзя стать одним из них - и остаться целым.

'Ты вернешься?'

Райф сунул руки в складки орлийского плаща, надеясь выбросить из головы вопрос Мертворожденного. Солнечный свет прорвался сквозь дымку, давая слабое серебристое освещение, которое не заставляло даже казаться теплее.

Таллал поднялся, вставая. Из дальней палатки вышла фигура и направилась к огню. Судя по размаху плеч и легкому раскачиванию при ходьбе, Райф догадался, что это был старший брат ягненка, к которому он обращался ранее. Человек нес свернутый молитвенный коврик.

- У нас сейчас молитва, - сказал Таллал.

Райф встал. Ему было нужно подумать. В голове крутились безумные мысли. Представляют ли братья агнца, кого они спасли? Я наблюдаю за мертвыми. Они спасают их. Означает ли это что-то или ничего?

Таллал подошел встретить старшего и еще двоих, обменявшись несколькими словами на чужом языке. Ветер закручивал плащи вокруг их ног. Старший кивнул. Еще слова были сказаны, и затем Таллал направился обратно к Райфу.

- Мой брат спрашивает, не хочешь ли ты присоединиться к нашей молитве.

Райф был удивлен своим желанием согласиться. Он не предполагал оказаться причастным. Качая головой, он сказал:

- Возможно, завтра.

Когда он говорил, он понимал, что это ложь.

Таллал понял это тоже.

- Как хочешь.

Момент, когда Райф хотел что-то сказать, но не сделал этого, прошел. Как можно объяснить кому-то, что причина, по которой не хочешь молиться их богам - потому, что боишься быть пораженным ударом молнии? Кивнув Таллалу на прощание, Райф направился к палатке.

Брат ягненка остановил его вопросом:

- Как долго ты шел по Глуши?

Обернувшись, Райф легко улыбнулся. От фигуры Таллала, в широких одеждах и с закутанной головой, его отделяло расстояние шагов в двадцать. Пемза, сдуваемая с дюн, уже начинала засыпать отпечатки его ног.

- Слишком долго.

Таллал не улыбнулся Райфу в ответ. Его глаза были серьезными, и Райф в первый раз заметил вокруг них глубокие морщинки.

- Человек, который не знает, куда ему нужно, никогда не найдет выход.

Райф повернулся и пошел прочь.

Глава 7. Двадцать стоунов Глазастого

Марафис Глазастый всунул здоровую ногу в стремя и перекатился через круп коня. Серо-стальной жеребец помотал головой и ударил подкованными железом копытами по базальту, и Марафису Ножу пришлось укоротить поводья и слегка ударить по крупу, чтобы перехватить управление. Это был отличный зверь, и Нож не винил его за борьбу. Если бы кто-то сунул ему металл между зубами и вдавил две металлические шпоры в брюхо, он, скорее всего, делал бы то же самое.

Проклятье, как холодно. Небо к западу от Ганмиддиша приобретало тот цвет изъязвленного рта, что предвещал снег, и медленные воды на внутренней кромке речной излучины ускорялись у льда. В довершение не было ветра. Это был не лучший день для нападения на Крабьи Ворота, но по опыту Марафиса Глазастого, всегда было лучше нападать, чем ждать.

Он был внимателен, когда затягивал поясные и грудные ремни на нагруднике и спинном щитке. Такие мелочи, как небольшая подгонка по фигуре, которую любой двуглазый может сделать не думая, могли подвести его. И они присматривают за ним, не сомневайся. Эти высокопоставленные и могущественные бароны и их сыновья; он спиной ощущал их острые и критические пристальные взгляды. Мясников сын, вот как они его называли, но никогда - в лицо. Это не их манера. Лицом к лицу они предпочитали улыбаться и кивать ему - 'да, сэр'. Они побаивались его, конечно, но страх был интересной штукой, замечал Марафис, и чувство презрения к тому, чего боишься, облегчало уколы. Так что отпрыски лордов лично с ним были любезны - хотя их тошнило от этого - а в своем кругу поносили его как дурно воспитанную, свирепую скотину.

Не обращая внимания на сквайра, ждущего с его мечом, Марафис Глазастый развернул своего огромного боевого коня и посмотрел на море палаток, которое раскинулось на лесистой возвышенности к северу от реки.

Прошла четверть часа после рассвета, и странный туман ушел, но с освещенностью, на его взгляд, по-прежнему было что-то не так. Бароны потребовали самые лучшие и безопасные земли, строго вдоль скалистых утесов Волчьей, и их палатки из расшитого шелка и льна отражали неприятный цвет неба. Готовился завтрак, и судя по всему, бароны не отказывали себе ни в чем. Слуги помешивали в горшках, ощипывали пернатую дичь, подрумянивали сыр и растирали горошки перца. Какой-то дурак устроил коптильню, и заталкивал в нее целый бараний бок. Что они думают, что это день на турнирном поле?

Скривившись от отвращения, Нож начал поворачивать коня, но в этот миг его внимание привлекла одинокая фигура, стоящая перед самой дальней палаткой из шелка.

Готов, такой была первая мысль Марафиса. В отличие от большинства своих собратьев-баронов, Гаррик Хьюс из Дома Хьюсов, наследник обширных владений Восточных Земель, был вооружен и в броне. Его нагрудник был скроен просто, с закругленными кромками вокруг шеи и талии, и усиленным щитком над сердцем. Возможно, стоило все побольше, чем дом. Марафис распознавал тонкую работу, когда она ему попадалась. Только покрытие эмалью заняло бы у оружейника три месяца. Контрастные полосы белого и серебряного бежали вдоль изгибов кромок нагрудника и боевого плаща, и украшение на правом плече размером с монету и драгоценностями и эмалью в виде неистового кабана. Белого Вепря Дома Хьюсов.

Гаррик Хьюс вернул Марафису пристальный взгляд. Его боевой шлем прятался под мышкой, открывая короткую солдатскую стрижку. Ему было девятнадцать. Все же это не были обычные девятнадцать лет. Титул барона вырабатывает надменность. Титул наследника самого крупного дома Спир Ваниса порождает нечто большее. Двадцать три правителя города носили имя Хьюсов, и желание Гаррика Хьюса стать двадцать четвертым можно было прочитать на его застывшем как маска лице. Нож наблюдал за ним на тренировочном корте и в казармах; это был жестокий борец и хладнокровный руководитель людьми. Команда из семи сотен кожаных курток следовала за ним. Они были снаряжены лучше всех во всей армии: каждый верхом, с привязанной цепью, вооружен кинжалом, конским мечом и пикой. Хьюс обучал их ежедневно в строю, и Марафис должен был признать, что хорошо делал это дело. Он знал цену хорошо подготовленным людям.

Они оба знали. Растянув мышцы около рта, Хьюс продемонстрировал холодную улыбку своему конкуренту. Марафис получил всю информацию, заключенную в улыбке, и после резко повернул коня и поехал прочь. Он не будет отвечать Белому Вепрю.

Задуманный путь бежал на юго-восток, вверх по течению, следуя изогнутой как лук реке, и Марафис проложил его через лагерь. Джон Бэрден присел у горящего костра, допивая свой завтрак. Вполне вероятно, в его оловянной кружке было пиво, но Марафиса это не беспокоило. Первый капитан недавно созданной Компании Рубак знал, как принимать свой напиток. Он и его второй в команде Тат Макелрой, более известный как Макрель, стоял, пока Марафис ехал к ним, но Марафис махнул рукой вниз. Он будет договариваться с ними позже. Сейчас ему нужно побыть одному.

Лагерь растянулся больше чем на пол-лиги, и уже начинал вонять. Конский навоз, людской пот, дым костров и бараньего жира смешивались, образуя резкий сладкий запах, который Нож стал связывать с войной. Здесь, на участке Компании, он был особенно силен. По некоторой сумасбродной причине, известной только им самим, Компания Рубак выбрала топливом конский навоз. Компания Рубак сложилась тремя месяцами ранее в Спир Ванисе из добровольцев и ветеранов городских стражников Рубак. Как бы ни расходились мнения, их насчитывалось семь сотен. Марафис Глазастый не присутствовал, когда принималось решение жечь конский навоз, но он догадывался, что оно имело мало общего с нехваткой топлива, и намного больше с рассчитанным поведением.

Компания Рубак располагалась непосредственно с наветренной стороны от лагеря баронов, и она одаряли запахами баронов. Это было как всегда в Спир Ванисе: застарелое, острое соперничество между баронами и стражей. Бароны обороняли и следили за порядком на землях за пределами города, а стража наводила порядок внутри. Ничто, ни одно червивое яблоко или оловянная ложка, не попадали в Спир Ванис без прохождения досмотра стражей. И никто, даже Гаррик Хьюс или сам Верховный Дознаватель, не мог получить доступа к Правителю без сопровождения стражей.

Бароны возмущались двумя этими обстоятельствами с энергией бешеных собак, чуть ли не с пеной у рта. У них была власть. Они были ею, властью, с их богатством, землей, титулами и частными армиями, так ошибочно называемыми кожаными куртками. Вне города они были настоящими королями. В нем они низводились до просителей - нет, еще ниже - подлыми, плохо воспитанными головорезами. Именно это уязвляло их сильнее всего. Марафис растянул губы в скупой улыбке. Его люди были на страже. Надежные люди, упорные бойцы, действующие жестко, идущие до конца. У них нет жареной дичи на завтрак, это уж точно. Была бы каша с ложкой бараньего жира, да кусок кровяной колбасы, если повезет. Впрочем, вооружены они хорошо. Марафис убедился в этом сам. Он не собирался отправлять своих собратьев-стражников на войну неподготовленными. Все семь сотен были вооружены клинками Рубак, этими кроваво-красными мечами, закаленными в Красной Кузнице. Нож выжимал деньги из Правителя, чтобы заплатить за их пики, и когда он не смог выжать больше, он заплатил за их доспехи сам. Это стоило ему всего приданого, полученного от Роланда Сторновея за удовольствие жениться на его старшей дочери. Это, и еще половина сбережений, что была на его счете у молчаливых священников Храма Костей. Это были вещи не высшего качества, как у Белого Вепря, но надежные, и если удар копья приходился справа, разница была между сломанными ребрами и вывернутыми внутренностями.

Доехав до края обрыва, Марафис остановил коня и спешился. Он был сейчас невидим из лагеря, скрытый от враждебных взглядов зарослями вытянувшихся молодых деревьев и каких-то зловещего вида колючек. Под ним лежал огромный простор Волчьей, ее воды были коричневыми от испревших за зиму листьев. Деревья и кустарники, выкорчеванные ранее оттепелью, зажало бревнами, образовав остров посередине реки. Какая-то водоплавающая птица расположилась наверху комля вывороченного дерева, но Марафис знал о птицах слишком мало, чтобы определить ее породу. Внезапно он обернулся. Поток восходящего воздуха, проложивший путь вдоль скалы, неприятно холодил его мертвый глаз.

Закрой его, советовали ему те немногие, кто осмеливался говорить с ним о потере правого глаза. Добейся от упряжного, чтоб вырезал накладку, и прикрепляй ее ремешком поверх впадины. Он уже чуть было так и сделал, но что-то остановило его. Своего рода дурацкое упрямство, что он пожалеет, а сделанного не вернешь. Хорошо или плохо, он стал тем, кем он был. Пустая глазная впадина отталкивала его, и он три месяца почти не заглядывал в зеркало. В свои худшие ночи он подозревал, что его внешний вид теперь точно отражает то, что находится внутри. Люди всегда считали его чудовищем. Вот теперь он им и стал.

Самым странным было то, что иногда он думал, что мог видеть пропавшим глазом. В своих снах он видел дальше. Цвета были глубже, а контуры четкими, как прорисованными. Даже после пробуждения он был уверен, что глаз все еще на месте, ... вплоть до того мига, когда он тянулся за кувшином с водой и наливал себе чашку. Вода проливалась. Она всегда проливалась. Он достаточно хорошо видел на расстоянии, но эти мелкие промашки вблизи тела каждый раз выдавали его.

Марафис растер глазную впадину рукой в перчатке. К холоду было трудно привыкнуть, но охлаждение так близко могло заморозить даже мысли. Поганая Асария Марка! Ее паскудные чары лишили его кожи на ноге и глаза. Также она убила братьев-стражников. Пятерых из всех них, отброшенных на жесткий гранит Горьких Холмов.

Хватит, сказал он себе. Что сделано, то сделано. Он, Марафис Глазастый, верховный протектор Компании Рубак, объявленный Правителем преемником, и муж Лионы Сторновей, дочери высокородного барона. Он получил больше, чем потерял, чего нельзя сказать о большинстве людей.

По правде говоря, его новая жена была истеричной потаскушкой, чье пузо нынче раздувало отродье от другого человека. Но она была богата сверх меры, и к тому же имела счастье быть отпрыском одного из пяти Великих Домов Спир Ваниса.

Сторновей мог дать фору Хьюсу с его деньгами. Он был старше Хьюса, утверждая предком Лорда-Бастарда самого Торни Файфа, и хотя он не мог соперничать с обширным количеством правителей, вышедших из Дома Хьюсов, он более чем восполнял это богатством. Сторновей держал два наиболее важных перевала к югу от города, и все товары, идущие на север через горы, облагались его пошлинами. Так умелая организация хозяйства и слухи о золоте суллов сделали Сторновея в Спир Ванисе синонимом несметных богатств. Масштабы богатства требовали времени для привыкания. Что сын мясника знает о балдахинах, изумрудах, амбре, ароматных подушках и молитвенниках с позолотой? Что ему за дело? Власть - вот то, с чем считаются. На это должно будет работать золото Сторновеев. Оружие, укрепления, лошади, охранники, взятки - это были всего-навсего вещи, пригодные для этого.

Марафис покосился на восточную часть неба. За грозовыми тучами в форме головы вставало солнце. Пришло время отправляться.

Он вернулся в лагерь быстро, приказав трубить в рог и сзывать войска. Джон Бэрден подъехал к нему навстречу, и они вместе проверили Компанию Рубак, как выстроены шеренги.

Шлемы, сухо подумал Марафис. Я бы раскошелился на другие комплекты.

Народ в Компании Рубак был тощим и крепким, и одет в красные плащи. Те, кто надел птичьи шлемы, выглядели довольно устрашающе, и могли бы явится в детских ночных кошмарах. С их лицами, полностью закрытыми стальными подобиями Собачников из Спир Ваниса, они не могли больше поворачивать шеи, и передвигались как существа, поднятые из могил. Добрая треть этих семи сотен не имела птичьих шлемов, и надела все, что смогли выпросить, одолжить или подобрать в мусоре. Многие надели обычные шлемы-горшки, выкованные из черного железа. У других были полностью закрытые шлемы с забралом, дополненные гребнем, на который у них не было прав, и кожей, в которой не было необходимости. Один человек надел шлем с двумя огромными бычьими рогами, прикрепленными с боков, и другой носил нечто подозрительно похожее на деревянную чашу.

- Види, - окликнул Марафис мужчину.

Вилл Види был занят подвязыванием конского хвоста, чтобы уберечь его от повреждения в атаке. Высокий, жилистый, с носом, на котором начали появляться бородавки, Види приближался к пятидесяти. Марафис помнил обучение у него, когда сам был новобранцем. Види был вторым мастером по оружию, после Эндрю Пэриша, который также находился среди семи сотен сегодня.

- Сэр, - Види потер нос тыльной стороной ладони.

- У тебя что, деревянная чаша на голове?

- Да, сэр, - Види постучал по макушке, издав гулкий звук. - Я сам просверлил дырки, и сестра приделала мне ремни.

- Тебе следовало бы подойти ко мне. Я бы подобрал тебе что-нибудь получше.

Види замотал головой.

- Не хотелось бы. После тридцати лет стражником я надену птичий череп. Называй меня безответственным, но я лучше рискну столкнуться с летящим топором, чем таскаться с девятью фунтами металла на голове.

Марафис доверял ему. Он также полагал, что Вилл Види, как и многие ушедшие из стражи, остро нуждался в деньгах, ежегодной пенсии в десять серебряных монет едва хватало на горячий ужин каждый вечер. Они нуждались в добыче, и Марафис собирался убедиться, что они ее получили. Первые трофеи были их, по приказу Правителя, Пентеро Исса. Марафис настаивал на этом, но он не был дураком, до Спир Ваниса путь не близкий, и слова Правителя переставали быть законом.

Подтасовки уже начались. Фермы, мельницы, коттеджи, кузницы и печные дома были разграблены во время передвижения. Только с Марафисом они совершили налет на лагерь горняков вверх по реке. Это был единственный раз, который Марафис мог вспомнить из увиденных рейдов, когда сражение после было хуже, чем во время него. Тогда он был рад своей славе. И кожаные куртки, и наемники боялись его в равной степени, и простого слова, что он едет сам разгонять враждующих, было достаточно, чтобы вызвать добровольное разоружение.

Один только бог знает, как добыча была поделена на доли, но судя по ревности охранников, дежуривших вокруг складской палатки Компании Рубак, его братьям-стражникам привалило неплохо.

Види он сказал:

- Подложи там немного металла. Сейчас же!

Види подскочил от силы в его голосе.

- Да, сэр!

Марафис отвернулся, когда стареющий оруженосец побежал к горящему костру, в поисках железного горшка или чего-нибудь еще, чтобы выполнить задание. Чертов дурак. Разве он не знает, что в них будут стрелять сверху из больших луков? Эти клановые наконечники долбают, как топоры.

- Джон, - сказал он командиру Компании Рубак. - Мы разделили людей, пятьдесят на пятьдесят. Они образуют защитные стенки по обе стороны от компании Вепря. Хьюс занимает центр.

Слово передало все, что Джону Бэрдену не понравилось в этом плане. Они обсудили большую часть его прошлой ночью, но только сегодня, заглянув в лицо Гаррика Хьюса и увидев там весь его гонор и вызов, Марафис решил твердо. Компания Рубак будет флангами компании Белого Вепря, как пара вооруженных охранников. Марафис доверял Гаррику Хьюсу примерно так же, как он доверял шлюхе с открытыми язвами.

'Я лучше, чем ты. Я упорнее и коварнее, и в один прекрасный день, когда ты услышишь свист ветра в своей груди, это мой нож будет выскальзывать оттуда.'

Это было то, что Гаррик Хьюс сказал ранее своей холодной, самодовольной улыбкой. Они были соперниками за господство в Спир Ванисе, и здесь - на этих богом забытых пустынных землях, где правят одетые в шкуры животных кланники - было место, где они будут бороться. Пентеро Исс указал своего преемника, и Гаррику Хьюсу не понравилось звучание 'Марафис Глазастый, Правитель' ни разу. То, что сделал Исс, было беспримерным, и вряд ли будет повторено, как только он умрет или уйдет, не в этом дело. Марафис открыто был объявлен им Правителем. Любому, кто воображал, что это место для него, придется иметь дело с семью футами и двадцатью стоунами Глазастого.

- Я по-прежнему скажу, что мы держим наших людей вместе, - сказал Джон Бэрден. - Займите левый фланг. Держитесь подальше от реки.

Марафис резко мотнул головой. Они ехали между рядами палаток с открытыми створками, копыта лошадей глубоко погружались в грязь. Лагерные священники были заняты до рассвета, разбрасывая священный пепел. Непривычный острый запах сожженного паслена вдыхался на каждом шагу.

- Если ворота падут, Белый Вепрь может отрезать нас. Дюжина всадников, размещенных где надо, и он сможет удержать нас сзади, в то время как Компания Вепря пройдет через них. А разделившись, верховодить будем мы. Гаррик Хьюс увидит так много красного, что решит, что его голова разбита.

Джон Бэрден хмыкнул. Это был коренастый, крепко сложенный мужчина с жесткими светлыми волосами и бородой, которая казалась серой. Брошь с собачником, которой он застегнул воинский плащ, поблескивала двумя рубинами величиной с москитов на месте глаз. Такие рубины означали двадцать лет службы капитаном стражи. За это время Джон Бэрден изгнал Клятвопреступников из города, подавлял голодные бунты во время суровой зимы после восшествия Пентеро Исса на место Правителя, вел войска, которые взяли Собачью Трясину у Занесенного Ручья, разгромил Восстание Девяти Дней, возглавленное владельцем Ртутного поместья, и сорвал многочисленные попытки покушения на Исса. Джон Бэрден умел побеждать. Он предлагал занять центр, и Марафис чуть было не позволил ему это, но разговор с Пентеро Иссом, состоявшийся десять недель назад в Спир Ванисе, остановил его.

- Как я поведу эту разномастную армию? - допытывался Марафис у Пентеро Исса, его голос эхом отдавался по всему покрытому мрамором пространству Черного Склепа. - Бароны, наемники, стража?

- Ты был Лордом Протектором Спир Ваниса восемнадцать лет, - отвечал Исс, холодный, как колодезная вода. - Ты уже знаешь, как вести за собой. Теперь ты должен научиться как использовать.

Марафис вздрогнул, когда вспомнил слова правителя. Манера Исса безучастно уклоняться была ему чужда, но Пентеро Исс поднялся выше и оставался наверху дольше всех людей, которых он когда-либо знал. Это многое значило для Ножа. Исс был сыном лукового фермера из Транс Вора; сыну мясника было полезно слушать как следует и учиться.

Так что он будет использовать Гаррика Хьюса и Компанию Белого Вепря, предоставив им честь занять центр во время штурма. Самое опасное место находилось в центре - это было острие атаки, открытое худшему. Ганмиддиш мог стрелять в них - и первая мысль Марафиса была той же, что и у Бэрдена: Мы примем этот риск, как свой собственный. Но когда он спросил у самого себя, поступил бы Исс таким образом? - он остановился и изменил свое мнение.

Дело было в том, что армия Белого Вепря была превосходно обучена и вооружена. Марафис знал это. Хьюс знал это. Джон Бэрден, несомненно, тоже это понимал, но ему мешала гордость. Компания Вепря отрабатывала боевое построение годами. Они сработались. Их капитаны обладали многолетним опытом патрулирования южных границ Глэйва, и их руководитель был энергичным и настойчивым. В Компании Рубак были отличные люди, но доброй трети было уже за сорок, и большая часть этого количества годами не имела отношения к действительной службе. Многие, хотя он и хотел бы набрать цвет в эти семь сотен, из стражи Марафис взял только тех, кто вызвался добровольно. В итоге вышла пестрая толпа из опытных бойцов, искателей приключений, фанатиков, стариков, мечтающих о возврате славных деньков, и отребья, нуждающегося в звонкой монете. По любому счету это было не идеальное войско, но Марафис как-то даже гордился тем, что никого сюда не тянули насильно.

А кроме того, в его интересах было сохранить Спир Ванис в безопасности в свое отсутствие. Обескровить стражу слишком опасно, и он ставил безопасность Правителя под удар. Убийство, в то время как он был здесь, за тысячу лиг и двадцать один день тяжелого пути от города, было последней вещью, которую Марафис хотел. Если что-то случится с Правителем, он должен быть рядом, чтобы претендовать на его место.

- Возглавь армию для меня, Нож, - прошептал Исс месяцы назад в Черном Склепе, - и по возвращении я назову тебя своим преемником.

Марафис выпустил воздух изо рта. Пока он стоял здесь и думал, грязь на копытах коня превратилась в мел.

- Джон, - сказал он бесцеремонно. - Я не услышу больше доводов. Дели людей. Мы выезжаем через четверть часа.

Он дождался, пока Джон Бэрден не встретился с ним глазами и не кивнул, а затем послал лошадь к Грязному Лагерю, где компания наемников строилась в шеренги. Работа руководителем не помогала завоевывать друзей. Даже хотя Джон Бэрден не любил Гаррика Хьюса и его компанию Белого Вепря, Марафис не мог рассказать о второй причине, почему он позволил им занять центр. Хьюс поведет своих людей. Он ехал во главе колонны в каждом рейде, и вылазку компания Вепря после ухода из Спир Ваниса взяла на себя. Сегодня его разместили в середине центра - в яблочко, самое то, по расчетам Марафиса.

Нож не стал бы себя обманывать. Его бы вполне устроило, если бы Гаррика Хьюса снял остроглазый стрелок-кланник. Не нужно никаких дуэлей или ударов в спину. Нет риска открытой войны баронов между Восточными землями и Верхними, никаких последствий, неприязни или недоразумений.

Марафис Глазастый пожал плечами размером со взрослую овцу. Человек всегда мог надеяться.

Грязный Лагерь был расположен на севере основного лагеря прямо напротив опушки. Два ручья, которые наемники назвали Тина и Писсуар, бежали как открытые стоки через ряды палаток. Наемники внутри лагеря создали кланы. Компания профессионалов выбрала самую удобную для обороны землю с прокладкой частых решеток из кедра. Расположившись выше по течению, чем остальные наемники, они получали более свежую воду и более высокое место. Их укрытие состояло из огромных листов вощеного холста, висевших на березовых шестах. Гнилье, выкорчеванное для защиты от ветра, было уложено на места стен. Марафис любовался устройством. Это было аккуратно и целесообразно, и имело то преимущество, что наемники оставались легки на подъем. Они не тащили за собой дюжины телег с палаточным снаряжением из лагеря в лагерь, как бароны. Они перевозили все, что им было нужно, на восьми вьючных лошадях.

Взгляд Марафиса стал менее восхищенным, когда он рассмотрел нижние ярусы Грязного Лагеря. Одно дело - компания наемников-профессионалов. Любители - совсем другое. Пестрые отряды плохо снаряженных пехотинцев толпились вокруг кухонного очага, обсасывая воробьиные кости, смазывая наконечники копий грязной ветошью, скрепляя пряжками и начищая доспехи, почесывая укусы блох, лакая из оловянных фляжек, наполненных самогоном, и с чувством сплевывая в грязь. Куриные фермеры, уличные торговцы, жирные шулера, засольщики рыбы, сыновья птицеловов, горшечников, банщиков, разбойники, воры: все они были здесь, и нервные, как куры, услышавшие запах лисы. Их контракты обещали одну серебряную монету в десять дней и 'справедливую и беспристрастную часть всех общих трофеев, завоеванных в ходе кампании'. Что означало, что они, скорее всего, не получат вообще ничего.

Марафис чувствовал некоторую симпатию к ним, но его брезгливость к их неподготовленности и состоянию лагеря была сильнее. Какие люди позволят своим животным стоять в лужах собственных нечистот?

Он не был приветлив, когда отдал свой последний приказ.

Стефан Граймс, капитан крупнейшего профессионального подразделения и исполняющий обязанности командующего всеми наемниками, поехал вперед, чтобы обсудить изменения последних минут. Родившийся на мелкой скотоводческой ферме в глухомани к востоку от Собачьей Трясины, Граймс хорошо продвинулся вперед для человека, которому было добрых пять лет после тридцати. Когда Нож взглянул в грубоватое, выдубленное морозом лицо Граймса, он увидел себя. Моложе. Грубее. Еще боящегося высокородных и могущественных баронов.

- У них задницы такие же, как у тебя и у меня, - сказал он Граймсу в начале кампании, - разница лишь в том, что со всем тем, что они едят, - утиной печенью, языками жаворонков и сырыми устрицами - они используют свои намного больше.

Это было именно то, что он хотел бы, чтобы кто-то сказал ему в том возрасте, но Граймс не был готов это услышать. Он был по-прежнему не уверен в себе рядом с Гарриком Хьюсом и его высокородными собратьями. Когда барон рявкал приказ, первым побуждением Стефана Граймса было повиноваться. Это было проблемой. Бароны были всякие, от умных до посредственностей, вплоть до законченных буйных идиотов, однако каждый из них считал, что у него Богом данное право вести людей.

Именно там появился Эндрю Пэриш. Марафис сжал предплечье Граймса и пожелал ему 'Добычи на поле боя', и затем повернулся, чтобы встретить своего бывшего мастера боя.

Эндрю Пэриш удалился от суеты лагеря, и стоял на краю обрыва, глядя на юг, на туманные фиолетовые курганы Горьких Холмов. Дым, поднимающийся от железного тигля с кулак размером у его ног, предупреждал смертных, чтобы его оставили в покое. Эндрю Пэриш говорил с Богом.

Мастеру боя у стражников Рубак был шестьдесят один год, но постановка ног и прямая спина показывали позу человека вполовину моложе. Волосы были по-солдатски коротко остриженными и совершенно белыми. Лоснящиеся челюсти и шея рассказывали о привычке бриться дважды в день. Та же самая несгибаемая самодисциплина заставляла его подниматься в предрассветной темноте каждое утро, чтобы подготовить свое снаряжение, вытряхнуть постельное белье, приготовить себе завтрак и набить себе заряды. Он был ветераном Стражников Рубак со стажем в сорок лет, человеком неистовой веры, а когда-то давно, в другой жизни, он был вторым сыном лорда Земель Диких Гор.

По мнению Марафиса Глазастого, это был самый ценный человек в лагере.

Нож ожидал общения, которое было необходимо. Ему редко приходилось ждать, и это заставляло его нервничать. Внимательные глаза замечают уважение, и ценят его. Это сделало его еще раздражительнее. Через некоторое время он спешился. Боль прострелила его поврежденную ногу, когда тело коснулось земли. Он оставил это без внимания.

- Будет снег, и он будет кровавым, - сказал наконец Пэриш, припечатывая пяткой тигель и вдавливая его глубоко в грязь, - но Его дело будет сделано.

Эндрю Пэриш повернулся лицом к своему командиру. Катаракта начинала высветлять его карие глаза, но от этого взгляд казался только острее. Он имел силу кулака, пробивающего стену.

- Каждый кланник, которого мы убиваем, будет молитвой: Узри, как мы любим тебя, Сладостный Господь.

Марафис превратил лицо в подобие камня. Истинная вера его смущала. Его опыт во время изгнания научил опасаться людей с Божьим огнем в глазах. Их невозможно постоянно сдерживать. Сегодня должна быть почти тысяча тех, кто пришел не иначе, как убивать еретиков. Это были хорошие люди, трудолюбивые, обычно законопослушные, но невозможно было предсказать, что произойдет, если вспыхнет их Божественный огонь. Нож хорошо помнил, как сидя на коне, он глядел на своих собратьев-патрульных, которые отрубали руки и ноги рыцарям-клятвопреступникам. Он не останавливал такую ненужную жестокость, но это не означало, что она ему нравилась.

Он был полностью собран, когда говорил с Пэришем.

- Сообщи Хьюсу, что он занимает центр. Мы разделили Рубак - будем на флангах. Я поведу восточное крыло, Бэрден ведет западное.

Эндрю Пэриш прикинул этот вариант и согласился. Из планов сражения этот не был самым ярким, но Пэриш был не из тех, кто спорит по поводу деталей. Он был связным, мостиком между баронами и их армиями, и многочисленными всеми остальными. Пэриш мог говорить с самым гнилоротым, дурно пахнущим свинарем в Грязном Лагере, а затем развернуться и вести переговоры со сворой надушенных баронов, покоящихся в шелковых палатках. Его уважали все. У него была солдатская грязь на сапогах и кровь лордов в жилах.

Марафис знал, что сможет приказывать баронам и без помощи Пэриша, но так было легче. Спокойнее. Характеры держались в узде с обеих сторон. Бароны не должны были получать приказы непосредственно от мясникова сына, а все остальные были избавлены от обострения борьбы непосредственно с баронами.

- Смотри за ним.

Голос Пэриша был твердым, как железо. Между собой им не было необходимости называть имена. - Как только сражение разгорится, он будет соблюдать свои собственные правила.

Марафис посмотрел на восток, в излучину реки, которая скрывала зеленые базальтовые стены Ганмиддиша. Первый снег начал падать гладкими и тяжелыми хлопьями, которые входили в воду, как ныряющие птицы. - У меня свои правила в этой битве. Собака съест Хряка.

Глава 8. Повозка, запряженная двенадцатью лошадьми

- Рейна. Что ты об этом думаешь?

Рейна Черный Град проследила за взглядом Анвин Птахи через земли Черного Града на юг. Они стояли на заброшенной галерее лучников, что притулилась на южной стене круглого дома. Длинноголовый сказал, что никто не бывал здесь десятилетиями, и Рейна могла понять, почему. Галерея была построена на наружном куполе военачальником Эваном Черным Градом. Сын Эвана убил последнего короля Дхуна, и Эван боялся возмездия. Среди множества спешно построенных оборонительных укреплений была кольцевая стена, которая окружала Круглый дом на расстоянии двухсот футов, сторожевая башня в шесть ярусов, построенная на вершине Раскопанного Холма в восточном сосновом частоколе, и ряд ям-ловушек и других земляных хитростей вдоль границы Дхуна с Черным Градом, насколько знала Рейна, эти ловушки сгубили немало овец. Прошло пять веков, а какие-то выдумки Эвана по-прежнему стоят. Судя по трещинам в каменной кладке и легкому колыханию выступа, далеко за ними ходить не надо.

Спокойно. Здесь было хорошо. Дул странный восточный ветер, порывами ломая каменные сосны и уплотняя вокруг них остатки старого снега. Краснохвостый ястреб скользил на потоках нагретого воздуха, высматривая через голые ветви Старого леса ласок и другую мелкую добычу. Небо было ясным, и светило холодное и блестящее солнце. С вершины круглого дома видно было на лиги вокруг.

И никто, кроме человека, стоящего рядом, не услышит, что ты говоришь. Рейна взглянула на свою старую подругу, заведующую хозяйством клана Анвин Птаху. Анвин старела. Ее обветренное лицо было покрыто морщинами, а в глазах стояла влага. Не в первый раз Рейна спрашивала себя, почему Анвин настолько загоняет себя. Она никогда не была замужем, не имела семьи, о которой бы Рейна знала, но у нее было больше целеустремленности, чем у кого-либо еще в целом клане. Когда она не выпекала хлеб на две тысячи человек, она разделывала туши убитых зимой животных в мясном погребе, доила овец в молочной, потрошила угрей на кухонном дворе, общипывала гусей в птичьем сарае, перегоняла старку в винокурне, или мастерила стрелы в мастерской. Ее жизнью был клан. Сравнивая самоотверженность Анвин со своей собственной, Рейна находила свою недостаточной. Тем не менее, это была она, Рейна Черный Град, кто в мясном погребе произнес:

Вождем буду я.

- Вон там, - сказала Анвин, мотнув подбородком на юго-запад, - на опушке.

Рейна посмотрела снова, и на этот раз она увидела, как что-то появляется из темно-зеленого скопления сосен на юге. Упряжка из двенадцати лошадей тянула военную повозку к круглому дому. Повозка была сложена из цельных ошкуренных бревен, отсвечивавших на солнце красным, и вес ее был так велик, что для ее поддержки потребовалось шесть колесных осей. Из трубы, сооруженной в центре крыши, сгустками шел черный дым. Пара стрелков с заряженными арбалетами рыскала по плоской деревянной крыше, и дюжина до зубов вооруженных всадников создавали живой щит вокруг повозки и упряжки.

- Ты видишь их цвета?

Рейна покачала головой:

- Темные, это все, что я могу сказать.

Они молча смотрели, как огромное, дымящееся чудище накренилось и покатилось по неровной поверхности дороги на пастбище. Рейна подумала, что Анвин ощущала ту же степень беспокойства, что и она. Еще с тех пор, как начались войны между кланами, все дороги в клановых землях находились под мощной охраной. На ключевых поворотах и разъездах были поставлены укрепления. Ничто не могло появиться рядом с круглым домом без разрешения. Так кто это разрешил? И почему они с Анвин нио чем не знали?

- Это, вероятно, какая-то военная хитрость, привезенная для защиты Ворот Краба, - Анвин повернулась к повозке спиной и взглянула Рейне в глаза. Внезапное движение заставило лисий амулет, висевший на ее шее, выскочить из-под выреза платья.

- Первая тысяча уезжает на рассвете. Мейс только что сказал Орвину, что намерен ехать во главе.

Рейна медленно кивнула, позволяя новости улечься. Она надеялась, что ее муж будет вести военный отряд, отправляющийся к Ганмиддишу, но до сих пор не была в этом уверена. С тех пор, как Арлек Байс и Клег Троттер вернулись от Крабьих Ворот, круглый дом готовился к войне. Оружие, броня, кони, мулы, повозки, припасы - все должно быть собрано и увязано. Мейс взял на себя ответственность за планирование, но когда его спросили, собирается ли он сам ехать на защиту Ганмиддиша, он уклонился от ответа. Он был волком, нельзя забывать это. Скрытность была одной из его сущностей. Как смогут враги устроить заговор против тебя, если они не знают твоих планов?

- С уходом Мейса мы будем в состоянии вернуть какой-то порядок в наш дом. - Это после той ночи в мясном погребе ближайшая подруга Анвин перешла к открытой критике вождя Града. Похоже, она могла и еще добавить, но Рейна, заговорив, прервала ее.

- Ремонт идет хорошо. Как только остатки Градского Камня будут убраны, мы сможем заделать восточную стену.

- Если они когда-нибудь будут убраны, - парировала Анвин. - Тот человек, который может решить судьбу камня, уезжает на рассвете с восходом солнца. Это наша душа лежит здесь, превращенная в пыль. Как он может стоять в стороне и смотреть, как ее уносит прочь?

- Тс-с-с, - прошептала Рейна. Даже здесь она беспокоилась о доглядчиках мужа. Маленькие мышки с ласкиными хвостами.

- Если Мейс уезжает завтра, не приняв решения, это неплохо нам подойдет. Я буду решать, что будет сделано. Я присмотрю, чтобы останки шестнадцатого священного камня Черного Града были похоронены с должным почетом. Я, жена двух вождей. И как только это будет сделано, я отправлю отряд на восток, в Транс Вор, и прикажу им вернуться с новым камнем.

Рейна вряд ли знала, откуда пришли эти слова. До последнего момента, пока она не проговорила их, она была совершенно против вмешательства в судьбу священного камня. Вот как работает власть, она представляла. Разгляди возможность и воспользуйся ею.

Мышцы на полном лице Анвин сжались, и Рейна испугалась, что сделала ошибку. Тем не менее, хозяйка клана просто кивнула:

- Достаточно честно. Кто-то должен это сделать.

Рейна поискала серые глаза Анвин, но та отвела взгляд. Я потеряю друзей, поняла она. Начни претендовать на власть, и люди будут осуждать тебя. Рейна вдруг очень захотелось пробежать через весь круглый дом, найти Дагро и крепко прижать его к своей груди. Было так легко вызвать в воображении его запах - запах лошадей и дубленой кожи, и тот прекрасный аромат жизни, что был его собственным. Боги, как она скучала по нему. Она не хотела такого. Неужели Анвин на самом деле подумала, что она хочет быть вождем? Она все бы отдала, чтобы вернуть мужа обратно, охотно пошла бы и всю оставшуюся жизнь жила в горной пещере с дикими племенами и не ела ничего, кроме кроличьих лап и древесной коры. Но вспять время повернуть невозможно. В детстве ей рассказывали истории о драконах и колдовстве, и истории о великанах, где лесной народ похищал детей, когда они спали, и утаскивал их в зачарованные миры, где злые колдуны превращали людей в камень, и где боги голыми руками сокрушали целые армии, а на следующий день строили стены из костей. Ни одна из этих чудесных, невероятных историй никогда не упоминала время, повернувшее вспять. Никто не осмеливался предлагать ложные надежды.

Анвин могла читать мысли людей, решила Рейна, так как она произнесла:

- Последние месяцы нелегко дались каждому из нас, Рейна. Гибель любимых. Война. Нужда. И теперь камень. Тем не менее мы - Черный Град, первый из всех кланов, мы не прячемся и не скрываемся, и мы отомстим.

Волоски на руках Рейны встали дыбом. Клич клана. Вытянув руку, чтобы не упасть у каменной балюстрады, она позволила восточному ветру пробежать по лицу. Она ощутила запах сосновой смолы и замерзшей земли. Да, она хотела отомстить. Ее муж лежал убитым в холодной крови. Ее тело было осквернено. Шор Гормалин, человек, который защищал бы ее, убит выстрелом в затылок. И что она, Рейна Черный Град, сделала, чтобы исправить это зло? Ничего. Она разделила постель с человеком, который это сделал.

Божья сестра, кем я позволила себе стать?

Глубоко выдохнув, Рейна рассматривала Анвин. Было непривычно видеть побелевшие поперечные сечения лисьей кости. Клановая хозяйка постоянно держала свой амулет спрятанным. Люди часто совершали ошибку, предполагая, что амулетом Анвин должна быть какая-то птица - фазан, индейка, стервятник, ястреб - но это было не так. У Анвин была лиса. Долгие годы Рейна не знала этого, так как амулеты были личным делом, и считалось дерзостью спрашивать кого-либо прямо, какой дух покровительствует ему. Вместо этого можно было выяснить через друзей и близких. Амулеты большинства знали вдовы, ведя свой подсчет вечерами вокруг очага. Именно Бесси Флап сообщила Рейне, что у Анвин была лиса. 'Чудаковатая она, наша Анни. На виду шум-гром, суета, а внутри спокойна, как лиса.' Бесси была мертва, погибла во время разрушения. Рейна никогда не сталкивалась с тем, чтобы сказанное ею не было верным.

- Почему ты подталкиваешь меня, Анни? - спросила Рейна, удивляясь снова. - Из всего круглого дома, полного людей, почему я должна быть тем, кто сместит его?

Анвин положила руку на юбку, чтобы помешать ветру забраться под нее. Когда она заговорила, обычные интонации исчезли из ее голоса, обнаружив глубокое, ясное звучание.

- Кто еще? Дагро не единственный, кто погиб в Пустых землях. Мет Ганло, Тем Севранс, Джорри Шенк - все могли быть вождями. Шор Гормалин был убит месяцем позже. Кто остался? Орвин утверждает, что слишком стар. Подходящие люди, вроде Корби Миза и Баллика Красного, преданы своему вождю. Кто-то должен ему противостоять. Черный Град должен быть спасен.

- Я родилась в Дрегге.

- Скажи мне еще, что ты не считаешь себя черноградкой.

Рейна не могла. Она прожила в этом доме семнадцать лет. Черный Град был ее жизнью.

Всмотревшись вдаль, она увидела, что военная повозка застряла в колее. Возница спешился и хлестал по охвостью ведущую пару лошадей, а четверо вооруженных охранников упирались спинами в заднюю дверь. Повозка дернулась в сторону, и затем снова опустилась вниз. Спешились еще несколько охранников. Рейна все еще не могла определить их клан. Баннен, Дрегг, Харкнес и Скарп - все надевали в дорогу темные цвета.

Мыслями Рейна вернулась к Анвин. Подстраивает, решила она наконец. Вот как она себя почувствовала. Использование Анвин кланового девиза было мелким ударом в спину. Анвин была настоящим зачинщиком. Это она устроила сегодня эту встречу, а до этого встречу в мясном погребе. И это она пригласила Орвина Шенка и жену вождя, а затем откинулась на спинку стула и ждала, чтобы увидеть, кто готов говорить об измене. Глядя в открытое, рыхлое лицо Анвин, причину понять было трудно.

- Что ты хочешь от этого? - спросила наконец Рейна, устав думать.

- Ничего, - Анвин держала себя ровно.

Рейна изучала ее. Можно сказать правду, решила она, и оставить кое-что про запас. В таком случае она не может быть уверена.

- Мне нужно знать, за кого ты, Анни.

Клановая хозяйка перекинула свою длинную поседевшую косу за спину.

- Я с Черным Градом, Рейна. Пока ты лучшая надежда для этого клана, я стою рядом с тобой.

Рейна вздрогнула. Это была вся правда полностью, и она не была утешительной. Анвин будет с ней, пока одобряет ее действия. Вдруг устав, Рейна повернулась спиной к Анвин и направилась к низенькой чугунной двери, которая вела к очагу вдов. Пригнувшись, она проскользнула внутрь. В комнате было жарко и полно людей. Хэтти Заяц поставила ногу на отверстие ткацкого станка и повернулась взглянуть на жену вождя. Меррит Ганло и один из ребят Шенка передвигали рабочий стол к стене. Две девушки кланницы, стоя на полу на коленях, сворачивали ковер, третья протирала льняным маслом одну из стоек-распорок, и стройная и прелестная Мойра Лал, присев у жирного черного очага, подбрасывала щепки в огонь.

Рейна отошла в сторону, чтобы дать Анвин войти в комнату. Меррит быстро кивнула им обеим.

- Будьте готовы послезавтра, - оборвала она.

У Рейны ушло мгновение, чтобы понять, что Меррит заведовала вопросами по подготовке к размещению оброчных кланников. Предводительница вдов стоптала все каблуки в последние дни, но Рейна и без ссылок на это хорошо знала. Работа сейчас делается; она была благодарна за это.

Анвин положила руку Рейне на плечо.

- Я лучше отправлюсь обратно на кухню. Поставлю вторую выпечку сегодня. Военному отряду нужен хлеб.

Рейна вышла из комнаты за ней. Когда резные деревянные двери закрылись за ними, и они остались наверху лестницы одни, она сказала:

- Я использую отсутствие Мейса, чтобы изменить положение дел в этом доме, но ты не дави на меня. Я уважаю тебя, Анвин, и мы были подругами долгие годы, но не считай, что из-за того, что ты подтолкнула меня к этому, я нахожусь под твоим контролем. Хозяйкой себе я буду сама.

Секунды шли. Рейна могла слышать, как обширный каменный лабиринт круглого дома оседал под тяжестью собственного веса. Выражение лица Анвин было трудно понять. За то время, что она пробиралась через балконную дверцу, она спрятала свой лисий амулет. Наконец она открыла рот и кивнула:

- Тебе нужна помощь, и я здесь.

Рейна не выдала облегчения. Удивительно, она больше не чувствовала усталости. Мейс покинет круглый дом. Завтра. Пока он будет отсутствовать, управлять кланом будет она. Это ее обязанность, как жены вождя. Как только пробоина в восточной стене будет заделана, она попросит Длинноголового построить великолепный высокий укрепленный амбар, и как только он будет готов, она разместит там скарпийцев. Уберет их из своего дома.

- Спасибо тебе, Анвин, - сказала она.

Анвин засуетилась. Что-то она сделала с плечами и грудью, и возвратилась маска, подобающая почтенной женщине.

- Не могу стоять здесь и сплетничать целый день. Хлопотное время. Дурное и хлопотное.

Она оставила Рейну на верху лестницы. У Рейны закружилась голова, достаточно сильно, чтобы потерять равновесие. Это другая сторона власти - она ударяет в голову.

Неожиданно ей показалось, что этим днем можно наслаждаться, а не терпеть его. Ей захотелось пойти и поговорить с Длинноголовым об остатках камня, намекнув, что в ближайшее время что-то будет сделано. Потом ей нужно нужно будет проверить размещение скарпийцев в ее старых покоях. Там плохой приток воздуха, и ей нужно убедиться, что никто не протащил печек для готовки. После остаток дня будет в ее распоряжении. Может быть, она оседлает Мерси и прогуляется к Веджу. Отдаст дань уважения погибшим лошадям, что там похоронены. Позже она будет нужна на присяге кланников.

Тысяча воинов выезжает завтра. Ее присутствие ожидается ими.

- Леди.

Рейна подскочила. Повернувшись кругом, она увидела Бева Шенка, который выходил из вдовьего очага. Он помогал Меррит передвигать тяжелую технику на хранение. Беву было не больше двадцати, но, как все Шенки, он уже начинал терять волосы. Он был новиком, обученным работе с молотом, и его амулетом был белохвостый олень.

- Могу я поговорить с вами?

Он был почтителен, как и подобало новику, когда он сталкивается с женой вождя.

- Конечно, - рассудительно ответила Рейна.

Бев смотрел на свои сапоги. Затылок у него обгорел и облезал. Кожа у Шенков всегда плохо переносила солнце.

- Это о Дрее... - он боролся с собой мгновение, и затем выложил: - Мы с Гримом едем завтра в Ганмиддиш, и мы не знаем, что сказать ему про Битти.

Известие пришло из Черной Ямы пять дней назад: Райф Севранс убил присягнувшего кланника в шахте. Брат Дрея был Увечным. Желудок Рейны мягко сократился. Так много потерь. Когда этому придет конец?

- Ты должен сказать Дрею правду. Скажи это прямо. Вы потеряли брата в тот день. И он тоже.

Она могла сказать, что это была новая мысль для юного новика. Райф Севранс был потерян для клана еще основательнее, чем Битти Шенк. Про Битти могут вспоминать, рассказывать о нем с уважением и любовью друзья и родственники. Дрею никогда не будет позволено назвать имя брата снова. Райф Севранс был предателем своего клана.

Бев нахмурился, подумал немного, затем медленно начал кивать.

- Да, леди. Да.

Рейна положила ладонь ему на плечо:

- Битти учил меня вязать ловушки, однажды утром, когда он пришел на Песчаный Ручей со мной и Эффи. Мы не поймали ни одной рыбешки, но не в этом дело. Битти терпел наши насмешки. Ты знаешь Эффи: пришлось вытаскивать ее из круглого дома со скандалом. Но она любила Битти, и я клянусь, что к тому времени, как Битти переходил ручей вброд, трезвоня свою особую подманивающую рыбу песню, она совершенно забыла, что была снаружи.

Бев, сглотнув, слегка улыбнулся.

- Стихотворение без рифм, - сказал он чуть позже. - И мелодии тоже не было.

- Не было. И не помогло поймать ни одну рыбку.

Они оба рассмеялись. В глазах Бева стояли слезы. Он был слишком молод для этого. Как и она.

- Поезжай завтра с гордостью, Бевин Шенк, - сказала она, убирая руку. - Мы Черный Град, и Каменные Боги создали нас первыми. Когда мы умираем, они радушно принимают нас обратно.

Ореховые глаза Бева смотрели в ее. Он удивил ее, поклонившись в пояс.

- Вы добры к нам, леди. Добры к нашему клану.

Она пожелала от всего сердца, чтобы он был прав. Ее сомнения должны касаться только ее самой. Этот мальчик уже потерял троих братьев. Завтра он отправится с подкреплением к Дрею Севрансу и Крабу Ганмиддишу к Крабьим Воротам. Она не могла отправить его на войну без надежды.

- Клан будет держаться, пока вы не вернетесь.

Это было обязывающее обещание, она поняла это, как только произнесла его. Тысяча человек уезжали завтра; они должны были иметь что-то веское, чтобы вернуться. Она, Рейна Черный Град, должна создать уверенность в этом.

Бев принял ее слова с торжественным поклоном. Уходя, он направился вниз по полной сквозняков лестнице, без сомнений прокладывая путь к Большому Очагу и присягнувшим кланникам, которые там собрались.

Рейна держалась прямо, пока он не скрылся из виду. Она перевела дыхание и замерла, восстанавливаясь. Время шло. Голоса людей, зовущих наружу, детский смех, собачий лай, стук топора, разрубающего дерево, закрываемых и открываемых дверей, и шаги, тысячи шагов, просачивающиеся на самый верх дома. Кто-то вышел из стен вдов, пройдя прямо рядом с ней. Порыв ветра, закручиваясь по лестнице, принес запах жареного лука и бараньих отбивных.

Это заставило ее двигаться. Ощутив голод, она спускалась по лестнице. Как всегда, когда она добиралась до нижних уровней круглого дома, ей нужно было скрывать неприязнь. Когда-то чистые, отдающиеся эхом переходы были превращены в загаженные стоянки. Скарпийцы и их женщины продолжали жечь свои вонючие масляные лампы, позволяя свои паршивым домашним собакам бегать без присмотра, приседая и гадя у всех на виду. Группа скарпиек угощалась бараньими отбивными, подбирая соус свежим хлебом Анвин. Рейна отвела взгляд, когда прошла их, но не раньше, чем увидела, что пили они 'Сияние Дхуна' Гата Мердока. Она узнала бы эти старые козьи рога где угодно - он увел их у нее лет десять назад. Четыре коричневых с подпалинами цилиндра, покрытых глазурью, которые когда-то были наполнены нежным содержимым. Дагро купил ей их во время встречи кланов в Иль Глэйве. Она давно смирилась с тем, что Гат Мердок предъявил на них права. Гат есть Гат, и в каждом клане есть кто-то вроде него. Здесь было другое. Это было воровство. Никогда за миллион лет Гат не даст чужакам пить свое пиво. Щедрость для состарившегося мечника была идеей просто непостижимой. Нет. Кто-то нашел, понравилось, и стянул.

Скарп. Они были как термиты, разгрызающие дом Черного Града, подрывая его основы. Рейна задумала вернуться назад и вырвать Дхунское сияние из костлявых скарпийских ручонок. Их пятеро против нее одной? Похоже, не лучшая идея. Даже если бы она победила, достоинство будет потеряно. Новости о жене вождя и ее схватке с кучей скарпийцев обеспечат круглый дом сплетнями, которых хватит на целую неделю.

Он поспешила дальше. Когда она добралась до первого этажа, то нашла пятнадцатифутовую парадную дверь отведенной и открытой, и толпу оброчных фермеров и присягнувших кланников, слоняющихся вокруг прихожей. Черный грязный снег, нанесенный подошвами сапог, пятнами покрывал пол, и взрослые люди оскальзывались. Шагнув обратно вверх на лестницу, Рейна поискала дружеское лицо. Судя по всему, прибыл вестник. Стройный молодой кланник, в шапке из меха сурка и куртке, задубевшей от дорожной грязи, появился в центре внимания. Высмотрев помятую голову Корби Миза, Рейна поманила молотобойца.

- Что происходит? - спросила она, когда Корби Миз проложил к ней путь через толпу.

Корби был одет в тонкий серый шерстяной плащ, который сшила ему жена Саролин. Предназначенный для ношения поверх боевой брони и полного набора оружия, он потребовал в итоге три куска ткани. Когда Корби передвигался, это выглядело как его тень.

- Прибыл Джемси от Даффа. Дом Дхуна взят Робби Дан Дхуном. Пенго Бладд захватил контроль над Визи, и направляет войско к югу, навстречу горожанам.

Рейна моргнула. Вот это новости. В дни после Разрушения Черный Град занимался внутренними делами, как животное, зализывающее раны. Однако мир не остановился, когда священный камень разбился вдребезги. Вот доказательство. Пытаясь понять то, что она только что услышала, она сказала:

- Я думала, что Визи уже управляется Бладдом.

Рейна потянулась потрогать измельченный священный камень на талии, и должна была остановить себя. Священный камень был мертв, для нее там нет никакого утешения.

- Почему Робби не отправил людей на помощь дяде?

Корби издал горлом неприятный звук.

- Робби Дан Дхуну все равно. Поговаривают, что это он спланировал все таким образом. В то время как Скиннер был занят атакой на Визи, Робби был свободен, чтобы тайком напасть на Дхун.

- Нет. - Рейна не могла в это поверить. Нет кланника, способного сознательно отправить парней своего клана на верную смерть. Это был грех, и Каменные Боги не простят его.

Корби торжественно кивнул, следуя ее мыслям.

- Молись, чтобы он никогда не стал нашим союзником.

Рейна бы стала.

- Пенго захватил контроль над Визи, - продолжал молотобоец. - Он старше Ганро, и выше рангом. Джемси говорит, что он не позволяет младшим головы поднять. Пара дней для отдыха его команде, и он выступит к Ганмиддишу.

- Милостивые Боги. Так быстро.

- Когда человек побеждает, Рейна, это кое-что в нем меняет. Делает его сильным и решительным. - Корби смотрел на главный вход, по мере того, как прибыла новая группа воинов. - И помни, Пенго узнает сейчас, что Собачий Вождь был разгромлен. Владения Дхуна потеряны. Пути назад нет.

- Что будет дальше? Поедем ли мы по-прежнему защищать Ганмиддиш?

- А какой выбор у нас есть? Вождь Краба принес клятву Черному Граду. Ганмиддиш находится под нашей защитой. В этот самый час черноградцы идут к Крабьим Воротам.

Рейна перевела дыхание. Это становилось рискованным делом. Только семь месяцев назад земли кланов жили в мире. Продолжалось старое соперничество, границы были спорными, права на воду были объявлены и защищены. Были стычки, были захваты лошадей и коров, но открытой войны не было. Год назад Дагро стоял в покоях вождя под этим самым залом и говорил ей, что после того, как вражда между Орлем и Скарпом окончена, он считает, что как вождь добился успеха. 'Клановые земли сейчас остаются спокойными. Наши мальчики воспитываются далеко, в Хадде и Колодезе, мы обменялись подарками с Фризом, Собачий Вождь стареет и смягчается. Скоро мне будет совсем нечего делать, кроме как оставаться в постели с моей прелестной молодой женой.'

Он не мог ошибиться сильнее.

- Нам придется послать людей больше, - сказала она.

- Да, - согласился Корби. - По крайней мере, еще тысячу. Может быть, больше. - Мыслями он уже был не с ней, поняла она. Он думал о Дрее Севрансе, Быке-Молоте, Томе Лоулессе, Лоудроу, Рори Клите и двух сотнях других черноградцев, которые стояли гарнизоном в Ганмиддише. Он ждал своего вождя, желая решить вопросы и встать на путь их защиты.

Ей стало стыдно, потому что она не могла удержаться от мысли: Пожалуйста, пусть это не задержит отъезда Мейса. Ему было бы так легко решить послать первую тысячу на юг, а самому отправиться со второй группой. Можете ее проклясть, но она не думала, что сможет остаться с ним лишний день. Просто отдохнуть, положить голову на подушку и не тревожиться о том, что может принести следующее мгновение. С того дня в Старом лесу она не знала покоя. Всегда было: что еще приготовит Мейс дальше? Знает ли он, что я думаю? Может ли он сказать, как сильно я его презираю?

Рейна расправила плечи и заставила себя уйти от темных мыслей. Если они так сильно ее занимают, то он победил.

- Где мой муж? - спросила она Корби.

Молотобоец распустил бугры огромных мышц выше локтей.

- Как только он проследит, чтоб большой фургон съехал с пастбища, он отбывает. Он его сейчас сопровождает.

Рейна взглянула на дверь. Она слышала голоса снаружи, но не могла ничего разглядеть, кроме большой толкотни кланников на пороге. Она услышала, как спрашивает спокойным голосом:

- Ты знаешь, что в этом фургоне?

Корби покачал своей мятой головой:

- Я лучше пойду, Рейна. Встретишь его у двери.

Восточный ветер стонал по круглому дому, прижимая людские плащи к ногам и задувая факелы. Со своего места, третьей ступени вверх, Рейна могла видеть большой круг прихожей. Она смотрела, как Корби обходил толпу, слышала гул, как что-то тяжелое приближалось.

Вдруг раздался сильный толчок в дверь. Рейне показалось, что она слышала голос Мейса, но она не была в этом уверена. Кланники выкрикивали новости.

- Бладд идет в Ганмиддиш! Дхун отбит!

Сердце Рейны билось глубокими, мощными толчками. Лампу рядом задуло, затем другую. От них тянуло крепким черным дымом угасания. С другой стороны дверного проема проходили переговоры. Она знала, что Мейс сейчас там, его присутствие можно было определить по безмолвию. Люди успокаивались, когда слушали.

Один кланник одобрительно крикнул. Его поддержал другой, и вскоре больше ста человек уже кричали:

- Убей Бладд! Убей Бладд! Убей Бладд!

Мейс обрадовал их. Он, должно быть, заговорил снова, так как шум быстро затих. Группа молотобойцев откололась и направилась через круглый дом с заданием. Корби Миза среди них не было. Рейна подавила желание бежать за ними и узнать, что происходит. Ей было невозможно узнать и невозможно не знать, ее разум метался туда и обратно, как лодка в бурю.

Следующим прошел внутрь Орвин Шенк. Его лицо и уши горели. Когда он пересек прихожую, он увидел ее, но быстро отвел глаза. Как во сне, Рейна начала спускаться с лестницы. Люди расступались перед ней, открывая ей проход к двери. Она была женой вождя, но порой она забывала ценность этого звания. У скарпийцев не было уважения к ней, но здесь была толпа черноградцев, а не скарпийцев. Шагая по пространству, которое они освободили для нее, Рейна почувствовала тепло их тел. Это были большие, мощные мужчины, одетые в черную шерсть и потертую кожу, их тела отягощали молоты и длинные мечи, топоры и перевязи, ножи, ледовые кирки, лопаты.

- Мы по-прежнему выезжаем завтра? - спросила она, ни к кому определенно не обращаясь.

Дюжина ответов: - Да, леди.

Солнечный свет из дверей ослепил ее.

- А мой муж, он по-прежнему едет во главе?

Баллик Красный успокаивающе положил руку ей на локоть. Она не осознавала, что начала раскачиваться.

- Мейс поедет с первой тысячей, как и планировалось, - сказал он ей, грубо картавя. - Второй отряд будет вести Грим Шенк.

Баллик пахнет воском, подумала она бессмысленно. Наверное, использует его для защиты лука от влаги. Она вышла наружу. Какой-то миг она не видела ничего, так велик был контраст между темнотой дымной прихожей и резким солнечным светом полдня. Очертания людей утонули в ярком свете. Военная повозка, по форме похожая на куб, попала в поле зрения. С близкого расстояния она показалась больше, чем ей представлялось, печной дом на двенадцати колесах. Возница выпрягал взмыленных и дрожащих лошадей из хомутов.

- Кто будет отвечать за защиту Градского дома в то время, как они уйдут? - спросила она ближайшего воина.

- Вождь доверил честь Орвину.

Она не узнала голос молодого черноградца, и не обернулась взглянуть на него. Ее мысли были как бусинки, связанные только тончайшей нитью. Пока все хорошо. Орвин Шенк - это самый лучший, самый разумный выбор. Он не будет вмешиваться в ее планы.

Когда она была готова, она перевела взгляд на мужа. Мейс Черный Град стоял рядом с передней осью вагона, разговаривая с двумя мужчинами. Первым был Мансаль Стиго, который никогда далеко не удалялся от Мейса. Мансаль убил вождя Орля таким сильным ударом, что вогнал голову Спини в его грудную клетку. Месяцем позже Мейс пригласил Мансаля и его команду перезимовать в Градском доме. Второй человек стоял к Рейне спиной. У него были широкие плечи молотобойца, но что-то в его позе предупредило ее, что там было что-то еще. Его длинный до пола плащ был узким на спине и странно официальным. Меховой воротник был глубокого, роскошного коричневого цвета; она не могла решить, какое животное на него пошло. В отличие от него подол плаща был в плохом состоянии, весь оборванный и черный от грязи. Когда незнакомец заметил, что внимание Мейса с него переключилось, он обернулся посмотреть, на кого отвлекся Градский Волк.

Рейна Черный Град пристально смотрела ровно обратно. Щеки незнакомца была покрыта насечками и татуировками так, чтобы создавать впечатление глубины. Солнечный свет исчезал в тщательно выверенных впадинах кожи. Это был скарпиец, она увидела это теперь по полоскам черной кожи, вплетенным в косы длиной до плеч, и его меховому воротнику, который был из редкой ласки, известной как норка. Он оценил ее, для этого не было никакого другого слова, оглядел сверху донизу и решил, чего она стоит.

Мейс произнес слово, и все трое двинулись к ней. Три скарпийца. На одну стать. Рейна держала плечи прямыми, а кусочки складывались в ее голове. Фургон. Подол плаща. Лицо Мейса.

- Рейна. - Голос Мейсом жестко контролировался. Под потертой кожей панциря ездовых доспехов его легкие отмеряли воздух порциями. - Я не думаю, что ты встречалась со Станнигом Бидом, клановым ведуном Скарпа и советником его вождя. Он привез нам подарок из своего клана.

Милостивые Боги. Нет. Ветер ножом ударил по главному двору. Зазвенели цепи молотов, сухой снег зазмеился по камням. Все, что было Черным Градом, уносило ветром прочь, и она была дурой, воображая, что сможет одна остановить это. Рейна взглянула на фургон. Срезы бревен из ядовитой сосны сочились соком. Бедная Анвин. Она не предвидела такого будущего. Но боги знали. Вот почему они ушли.

Не найдя что сказать, Рейна кивнула незнакомцу с темным бдительным лицом.

- Рейна. - Он не поклонился; она и не ожидала от него. Также, как не высказал учтивого 'леди'.

- Станниг расколол скарпийский священный камень, - сказал Мейс, повысив голос, так что могли слышать все, собравшиеся на главном дворе. - Сегодня он привез нам нашу половину. Черный Град больше не будет кланом без ведуна или священного камня. Тысячу лет мы делили воинов и клятвы с нашим братским кланом, теперь мы разделим и их камень.

Наступила тишина. Дул ветер. И тогда Мейс Черный Град снова заговорил.

- Станниг останется в нашем доме, пока Каменные Боги не вернутся.

Глава 9. Ворота Краба

Круглый дом Ганмиддиша возвышался над побережьем Волчьей, там, где река меняла направление с запада на юг. Построенный из такого же зеленого базальта, что формировал обрывы и отмели реки, он располагался на возвышенности над серповидным галечным пляжем. Главный купол круглого дома возвышался к востоку и северу, это были добавления позднейшего времени. Главный вход в купол вел через пару высоких двойных дверей, известных как Крабьи Ворота. Вырезанные из мореного дуба и облицованные архаичными каменными пластинами, Крабьи Ворота почитались одним из великих чудес в клановых землях. Как каменные пластины были прикреплены к дереву, откуда они появились, и каких созданий они показывали - было источником удивления и мифов. Марафис как-то видел их близко сам, и это вызвало у него ощущение холодка по спине. Поделенные на части глаза, зазубренные клешни, крылатые рыбы, раздвоенные хвосты, пилообразные клыки, покрытые чешуей птицы, смертоносные шипы, головы кракенов - все было явлено в глубокой резьбе по желтому как кость известняку.

Они были изготовлены для показной парадности, но не обязательно для хорошей защиты. Марафис знал, что ворота были тяжелыми и устойчивыми к огню, но он ожидал, что древние пластины расколются под градом ядер, и двойные ворота, по самой своей природе, были слабее, чем одинарные. Если он правильно запомнил, они состояли из двух больших частей на поверхности каждой створки, которые были достаточно велики, чтобы вместить обхват столетнего дуба. Так что единственно деревянная преграда закрывала вход в Ганмиддиш. Марафис видел это во сне почти каждую ночь.

Впрочем, теперь, глядя вверх по реке на север,где к берегу, где к берегу примыкали войска в одиннадцать тысяч кожаных курток, наемников и стражников, он разглядывал тусклую отделку Крабьих Ворот с расстояния в четверть лиги почти со страхом. Он не верил в Бога священников и рыцарей, храмов и молитвенников, и тысяч туманных правил, но кое во что он верил. Во что точно, было трудно определить, но если кратко, то он называл это силой. Сейчас он говорил с этой силой. Сохрани меня. Защити моих людей.

Снег пошел, когда армия Спир Ваниса выступила медленным маршем. Ветер дул с востока, и он сквозил вдоль реки и через береговые утесы. Волчья здесь мелела, валуны и отмели из гальки замедляли течение. Березы и ивы засоряли урез воды, и свидетельство недавнего подъема воды можно было видеть в подмытых корнях деревьев, подрезанных берегах и недавно появившихся валунах. Заморозки, которые начинались в ранние утренние часы, охватывали мелкие пруды и медленные заводи, окутывая их матовыми кристаллами льда.

Сейчас, ближе к середине дня, воздух стал чуть теплее. Марафис ощущал, как пластины доспехов высасывали тепло из тела, и мысль надеть шлем совсем не нравилась. Как и многие в колонне, он не надевал его, пока они не подходили к противнику на расстояние выстрела.

Повернувшись в седле, Марафис всмотрелся назад сквозь ряды. Арьергард, который вел человек с невероятным именем лорда Ледяных Земель, очистил берег и строился в колонну. Кожаные куртки, подумал Марафис с некоторой теплотой, человек может ослепнуть, глядя на такое количество стали. Какой проклятый глупец правитель откликнулся отменой Скрытых Законов, вот что хотел бы он знать. Скрытые Законы запрещали частным войскам надевать кольчуги и металлические доспехи, кроме как по прямому приказу правителя. Этот закон и дал кожаным курткам название. Сотни лет армии, вооружаемые баронами для защиты их земель, позволялось защищать себя только одеждой из упрочненной кожи. Это был, на взгляд Марафиса, просто превосходный закон, и он бы не раздумывая утвердил его вновь. Нет ничего неправильного в том, что у правителя будет самая лучшая армия. Совсем никакой ошибки.

Глядя вперед, Марафис скомандовал бить в барабаны. Тат Макелрой, который был у Джона Бэрдена вторым командиром, а сегодня ехал по правую руку от Марафиса, привстал в стременах и проревел приказ дальше в колонну. Прошло несколько секунд, и барабаны зазвучали. Медленные, ритмичные удары сорока барабанов раздавались одновременно. Глухие низкие звуки подняли на крыло водяную курочку и испугали лошадей. Часть из них бросились в сторону и сломали строй. Одна встала на дыбы и сбросила седока в колонну пеших солдат. На команду, тянущую скорпионы и таран, шум не повлиял - их набрали на юге, и они были приучены сохранять спокойствие в битве. Марафис считал подготовленным и своего коня, но подготовка и опыт оказались разными вещами, и его величественный черный жеребец был выбит из колеи.

Та-дам, Та-дам. Та-дам. Звук бил Марафису по ушам.

- Приказать трубить в рог? - спросил Тат Макелрой. Он шесть лет был ветераном стражи, знатоком в боях на разных видах холодного оружия, и пробрался через чины и ранги так быстро , что кое-кто обиделся на него за это. Макелроя это не заботило. Он был слишком занят своим делом.

- Не надо трубить. Еще нет. - Марафис смотрел на восток, на Башню Ганмиддиша, громоздившуюся неподалеку. Вне всяких сомнений очень старая, она была самым высоким сооружением в клановых землях. Как говорили, в ясные ночи огонь, разожженный в галерее верхнего яруса, можно было увидеть с дальнего конца Горьких Холмов. Марафис этого не знал. Он смотрел и видел пятиугольную башню, поднимающуюся на заросшей скале на середине Волчьей. Она была построена не из того базальта, что пошел на сооружение круглого дома, и она не была похожа ни на что, возведенное кланниками. Она была занята, о чем ему сказали темные плащи. Около сотни лучников, большей частью черноградцев, жили внутри и охраняли три верхних уровня.

Сегодня им не будет возврата в круглый дом. Прошлой ночью темные плащи повредили их лодки. Марафис со своего места мог видеть эти лодки, их кили поднимались высоко на каменистом берегу. Они выглядели исправными, но не были таковыми. Именно так предпочитали действовать темные плащи.

- Я их не возьму. - Так Марафис кричал Иссу два месяца назад в Спир Ванисе. - Они будут действовать тайно, украдкой. Им нельзя доверять. Люди не станут их терпеть.

- Не будь дураком, - ответил Исс. - Перестань думать, как сын мясника из Морозных Ворот, и думай, как человек, которому есть, что терять. Ты будешь руководить армией, намного превышающей тысячу человек. Ты будешь отвечать за их питание, безопасность, жизни. Ты не сможешь позволить себе удовольствие провинциальных представлений о том, что правильно, а что нет. Забирай темные плащи и используй их. Задай им работу, позволь им быть твоими ушами в колоннах и твоими глазами в поле. Их знания и умения могут сместить равновесие: хитрости с огнем и дымом, ловушки, искусство обмана, диверсий. Они обучены видеть то, что скрыто: недостатки строений, тайные ходы, звериные тропы, стратегии, людей. Если необходимо, используй их только для сбора информации. Это будет немного, но этого может оказаться достаточно.

- Они колдуны! - закричал Марафис, ударив кулаком по двери Черного Склепа. - Как я смогу смотреть в глаза своим людям, зная, что я поддерживаю такое непотребство!

Исс безучастно отмахнулся бледной рукой:

- Тогда не заглядывай им в глаза. Правитель делает то, что хорошо для правителя, а не то, что считается приемлемым большинством окружающих. Ты идешь в Ганмиддиш слепым, с врагами рядом. Я бы сказал, что тебе нужна любая помощь, которую ты сможешь получить.

Даже после этого Марафис не смягчился. Страх перед древними искусствами сидел в нем глубоко. В них была непристойность, чувство, что воспользуйся ими однажды, и вонь от них привяжется к тебе, и ты потеряешь в себе нечто существенное. Это случилось только неделей позже, что Марафис изменил свое мнение - когда Исс навестил его в Красной Кузнице и небрежно бросил клочок пергамента на стол.

- Что это? - рявкнул он, раздраженный тем, что правитель прервал его, когда он обедал свининой с бобами.

Снова эта отмашка бледной рукой.

- Читай, - произнес Исс, прекрасно зная, что Марафис едва способен написать собственное имя.

Рассерженный, Марафис оттолкнул свою тарелку:

- Так расскажи, о чем там говорится.

- Говорится, что прошлой ночью Гаррик Хьюс встретился с Алистером Сперлингом, Лордом Соляных Копей, в задней комнате небольшого трактира к югу от Четырех Дворов. Они обсуждали тебя. Хьюс узнал, что Сперлинг только что согласился идти на Ганмиддиш с тремя сотнями, и он стремился доискаться, как почтенный лорд может отозваться на возможный бунт по дороге.

Марафис остановился.

- И что ответил Сперлинг?

- О, он был за это, благослови его соленую маленькую душу.

- Тогда я не нуждаюсь в нем или его людях.

Исс тогда рассмеялся, с таким превосходством, что не позволил Марафису принять происходящее как шутку.

- Ты не можешь исключить каждого, кому ты не нравишься. Ты так придешь к войску из одного себя. Вопросы, которые следовало задать, следующие: Как мой правитель получил эти сведения? И: Как я смогу находиться в одном шаге от людей, желающих мне навредить? - Исс сделал паузу, для усиления эффекта он предоставил Марафису возможность ответить. - Ответ на оба вопроса - темные плащи. Это люди, которые любят подглядывать.

Так Марафис взял их, полдюжины или, возможно, больше. Их число определялось с трудом.

Они уже оправдали свое содержание. Большей частью вечерами он встречался с одним из них лично в своем шатре. Обычно это был человек по имени Гринслейд, худой охотник с тщательно уложенными волосами. Это была еще одна деталь, которую он узнал про темные плащи: они часто выдавали себя за других людей. Гринслейд хорошо осведомлял его о настроениях людей в лагере. Днем к югу от Волчьей, Хьюс устроил то, что Гринслейд назвал проверкой. По плану Хьюса Марафиса должны были разделить с его собратьями-стражниками во время пересечения реки, затем встать сзади и понаблюдать, не выступит ли какая-нибудь часть войска на защиту своего руководителя, когда случится так, что он останется беззащитным. Знания одного этого простого факта про переправу оказалось достаточно, чтобы сорвать этот план. Марафис просто предписал Белому Вепрю пересечь реку первым, и это было сделано. Даже устроили так, чтобы один из ведущих канатов лопнул, и целой их проклятой куче пришлось вымокнуть.

Это был вполне убедивший его случай, и это изменило его мнение о темных плащах. Исс был прав: даже хотя ему было нелегко с их услугами, он не мог позволить себе отмахиваться от них.

С тех пор Марафис научился и другим полезным вещам. Гринслейд обеспечил подсчет войск в круглом доме Ганмиддиша, а также обнаружил сведения о гонцах, отправленных в Черный Град за подкреплением. По расчетам Марафиса, до подхода подкреплений оставалось по меньшей мере пять дней; времени для него было более чем достаточно, чтобы добиться взятия дома.

Сегодня он ехал, чтобы разбить Крабьи Ворота, и это было непривычное чувство - знать, что темные плащи на месте и готовы. Их поддержка делала его более правителем и менее просто человеком, и, похоже, так и должно было быть.

- Быстрый марш, - приказал он Тату Макелрою. Настало время начинать скачки.

Когда приказ спустили в войска, Марафис через левое плечо оглянулся на центр. Строй был хорош, в этом стоило отдать должное Белому Вепрю: он знал, как размещать людей. Компания Вепря сформировала плотную колонну, шириной в сотню и глубиной в семь рядов. Дюжина в переднем ряду несла вымпелы из снежно-белого шелка, расшитые изображениями толстых симпатичных поросят. Белый шелк располагался также на спинах людей, короткие полукруглые пелерины, которые были прикреплены к броне крошечными острыми рожками. Это был красивый и смертоносный знак, невероятно надменный, отлично просчитанный. Кошмар кланников.

Сам Хьюс отказался от удобства плаща, создав островок стали, разбавивший белизну. Заметив, что его внимательно рассматривают, Хьюс повернулся взглянуть Марафису в глаз. Поверх голов семидесяти пяти человек они оценили друг друга. Как раз когда Марафис решил, что ему первому придется отвести взгляд, Белый Вепрь наклонил свою голову. "Шлемы!" - скомандовал он, и Марафис с удивлением увидел, как семь сотен человек совершенно одновременно надели свои шлемы.

Это было завораживающее зрелище. И урок. Как сейчас выяснилось, любая мелочь, могущая вызвать неразбериху в Компании Вепря, была отлично отработана.

Сейчас, конечно, Марафис сам не мог отдать похожий приказ. В его команде из трех с половиной сотен человек, он считал, по меньшей мере несколько свалится с лошадей, пытаясь правильно водрузить девятифунтовый птичий шлем с забралом на голову. Даже если бы он надел в этот момент свой собственный шлем, это выглядело бы так, что Глазастый выполнял приказы Белого Вепря. Проклятье, но это все-таки надо сделать. С такого расстояния выстрел из круглого дома нарушил бы необходимую сплоченность строя, но никто не мог сказать, как далеко могли достать выстрелы с вершины башни.

Кланники наблюдали. Марафис мог ощущать их внимание пустотой своего мертвого глаза. Изогнутые стены круглого дома выглядели сплошными как камень, но вглядевшись пристальнее, можно было заметить грубые щели для стрелков, амбразуры, убийственные проемы над дверью. Дым, поднимавшийся из вентиляционных отверстий, не очагов, создавал впечатление, что дымится весь дом. Речная вода плескалась об пустой берег, и Марафис заметил борозды от лодок, втащенных выше на холм в круглый дом, для лучшей сохранности.

Этот дом был захвачен за полгода дважды. Сначала Бладдом, а затем Черным Градом. Этого было нелегко добиться. Он так и выглядел - со своими неприступными каменными стенами и удобной для защиты позицией около реки - но это был краб, и однажды его панцирь был сломан, ведь внутри было нежное мясо.

Когда колонна ускорилась до настоящего боевого марша, Марафис надел птичий шлем. Это было как если бы надеть на голову свинцовый гроб. Снежные хлопья находили путь внутрь, и Марафис чувствовал их ледяные укусы на щеках. Как только крепление на затылке было затянуто, движения головы стали жестко ограничены, и ему пришлось поворачиваться всем корпусом, чтобы проверить возглавленную колонну. Хорошо, большинство шлемов на месте.

Та-дам. Та-дам. Та-дам. Барабаны гремели, и ряды продвигались, расходясь веером, как позволяла позиция. Защищенные двенадцатью рядами всадников и пеших воинов, лучники и арбалетчики в глубине готовили свое оружие. Именно Эндрю Пэриш дал Марафису правило "одного из семи": "Каждая компания, без разницы, какой величины и с какими целями, нуждается в выделении одного человека из семи в стрелки. Бароны будут бороться с этим - не обращай на них внимания. Радиус действия оружия может не впечатлять, - слишком скромно, без славы, небольшая вероятность нарядиться в красивую и дорогую броню, - но добрый лучник на поле боя стоит, как его вес золотом."

Это был неожиданный совет, пришедший от первого мастера по схваткам, чьим коньком были меч и копье, но вот таким и был Пэриш: жестким, практичным, многогранным.

До тех пор, пока ты веришь в Бога. Со своего места во главе восточного фланга Марафис не мог видеть Эндрю Пэриша в задних рядах. Мастер ручного оружия был верхом, выстраивая тылы и внимательно наблюдая за двумя сотнями наемников, находившимися прямо за ним, и за войском лорда Соляных Копей. Марафис полагал, это было приличной нагрузкой. Верхи и низы. Пэриш мог справиться с ними всеми.

Неожиданно справа от Марафиса раздался крик. Проклиная свой птичий шлем, он резко качнулся в седле, выискивая источник шума. Собрат-стражник, один из его собственных людей, повалился на шею своей лошади, безупречно направленная стрела вонзилась глубоко в полоску незащищенного тела вокруг шеи, где его птичий шлем встречался со спинной броней. Должен бы иметь кольчужный воротник, подумал Марафис зло. Правитель, должно быть, зажал наличные.

- Спокойнее, - рявкнул Марафис в колонну. - Размыкайте ряды при опасности. - Бедному парню со стрелой в затылке осталось лечь здесь и умереть.

Когда он повернулся лицом вперед, то взглянул на башню. Кто-то в ее черных гранитных стенах знал, как стрелять.

Когда ветер усилился, снег понесло на бок его коня. Прихотливые шелковые вымпелы заплескались на своих шестах, и даже любители плащей раздулись колокольчиками.

- Белый Вепрь приказывает атаковать, - пришел сигнал из центра. - Выдвигаемся по его приказу.

Марафису это ничуть не понравилось, но если уж отдал человеку центр, то нет иного выбора, кроме как позволить ему и вести сражение. Когда неохотный кивок согласия передавался обратно по ряду, Марафис изучал небо. Сейчас должен был наступить полдень, и по ходу дел светлее уже не станет. Теперь уже неподходящее время выяснять, почему он здесь, тем не менее он, казалось, помочь себе не мог. Что нужно Иссу в клановых землях? Едва ли создавалось ощущение, что Спир Ванис претендует на здешнюю землю. По правде говоря, пограничные кланы снабжаются хорошо и богаты, но если Спир Ванис захватит Ганмиддиш, он стал бы собакой на сене. Вокруг было множество грозных кланников, даже если не брать во внимание людей из озерного Иль Глэйва. Все они ближе к Крабьим Воротам, и снабжались бы лучше.

И к чему тогда достославный поход? Одиннадцать тысяч людей, погнавшихся за трофеями? Марафис не считал, что ответ был единственным. Он не объяснял полностью, почему здесь были бароны. Да, им нравился домашний скот и добытые мечи, так же, как и всем, но они также использовали этот поход как возможность прославиться. Возвращение в Спир Ванис в сиянии победы подняло бы статус барона среди равных. Для таких честолюбивых баронов, как Гаррик Хьюс, Алистер Сперлинг и Трантер Ленникс, внучатый племянник старого Правителя Борхиса Хорго, это было подходящее поле игр. Со своей стороны Марафис знал, что сам он сегодня был вне игры - из-за поддержки его претензий на пост правителя - но какую выгоду стремился получить Исс, было тайной. Может быть, он надеялся, что все его соперники погибнут.

Эта мысль заставила Марафиса криво улыбнуться. Еще раз взглянув на башню, он решил малость ухватить от командирства Белого Вепря.

- Трубите в рога!

Тат Макелрой передал приказ, и почти сразу послышались первые звуки труб. Битва за Крабьи Ворота началась.

Нельзя было услышать рога и остаться спокойным. Марафис чувствовал это. Его люди чувствовали это, и сжимались в линию. Гаррик Хьюс не был дураком и знал лучше, как использовать момент.

- Атака! - закричал он. - К воротам!

Атака понеслась вперед сокрушительной волной. Шум оглушал, цвета расплывались, опасность потери самообладания была настоящей. Воздух и снег ворвались в смотровую щель Марафиса, а его доспехи скрипели и терлись, сбривая кожу затылка. Он не мог больше рисковать, оглядываясь на башню, но сигнал был отдан. Сейчас это было в руках темных плащей.

Когда атака продвинулось вперед, ряд разошелся, открыв пространство внутри для работы заряжающих и лучников. Скорпионы в клановые земли были перенесены по частям, и собраны в лагере; как только они были установлены и заряжены, они были готовы к действию.

Та-дам. Та-дам. Та-дам. Били барабаны, и завывали рога, когда на восточный фланг дождем обрушилась стена стрел.

Марафис находился впереди. Круглый дом Ганмиддиша и прилегающие уродливые строения были все так же безлюдны. С приближением атаки вероятность выглядеть по-дурацки увеличилась. Армия из города в полноценной атаке была устрашающим зрелищем, но если кланники не вступят в бой, атака разобьется об стены, и придется перейти к осаде. Никто из нападающих этого не хотел.

Чем темные плащи занимаются так долго? Теперь Марафис отчетливо видел древний камень на Крабьих Воротах, замечал быстрые тени от движения за стрелковыми щелями и амбразурами. Часть восточного фланга рассыпалась по речному мелководью - легкие мишени для лучников из башни. Один человек упал. Затем другой; его нога застряла в стремени, когда он соскальзывал с коня. Испуганная лошадь брыкалась и вставала на дыбы, стараясь стряхнуть и освободиться от тела. Инерция падения стянула седло в низ конского крупа, и ремни упряжи на животе теперь зажали жеребцу мошонку. Бедная скотина, мелькнуло у Марафиса, и после крикнул:

- Или убейте его, или перережьте упряжь.

Справа от птичьего шлема просвистела стрела, задев кожаный ремень конских доспехов на крупе, когда продолжила свой полет. Мгновением позже вторая прожужжала прямо за левым ухом. У него ушел миг, чтобы понять, что появились они со стороны Крабьих Ворот. Круглый дом открыл огонь.

Позади него первая волна встречных стрел была выпущена против круглого дома. Тук, тук, тук, тук: сотни раз в зазвеневшем ухе Марафиса. Когда стрелы попадали в базальт, они просто останавливались и падали на землю. Это не было ободряющим зрелищем. Сначала стрелы, затем всадники.

Безумие. Хьюс по-прежнему продолжал атаковать. Они были менее чем в двух сотнях ярдов сейчас. Неужели Хьюс так мало подумал о постройках кланников, что решил, будто лошади смогут снести их стены?

Внезапно раздался крик из глубины Компании Вепря. За вторым рядом плащ одного из кожаных курток был объят пламенем. Огненные стрелы, и едва Марафис понял причину, небо потемнело от дыма, когда град пылающих снарядов был выпущен из круглого дома. Отбив одну прочь плоской стороной меча, Марафис заметил, что в Компании Вепря началась паника. Кожаные куртки начали срывать свои изысканные белые накидки и уводить коней из центра, где была наибольшая плотность падающих стрел. Хьюс вертелся в седле, чтобы успокоить их, но ему удалось только увеличить панику. Люди, испугавшиеся огня, становились слабой толпой. Когда шеренга дошла до склона, атака замедлилась. Кони устали. Нервы измотаны. Было трудно смотреть на пустые стены Ганмиддиша и не лишиться мужества. Хьюс рассчитывал на известный обычай кланников, что гордость требует сражаться, а не прятаться.

Но не Марафис Глазастый. В то время как они взобрались на подножие холма, и первое каменное ядро было выпущено скорпионом, из рядов прилетел крик:

- На башне огонь! Огонь!

Каменное ядро врезалось в вершину холма, вырыв воронку в склоне и выбросив вверх град снега и грязи. Лошади в ряду шарахнулись, какие-то остановились. Собственный жеребец Марафиса затряс головой, но сохранил темп.

- Просто прекрасно, - прошептал он, поворачиваясь верхней частью туловища к башне.

Клубы черного дыма выходили из узких окон и с верхней галереи Башни Ганмиддиша. Странное зеленое пламя выплескивалось из одного окна, тут же сопровождаемое фонтаном искр. Раздался короткий треск взрыва, и запах серы и расплавленного металла поплыл через дым.

- Матерь Божья, - прошептал Тат Макелрой. - Что случилось?

Марафис, когда ответил, не смотрел ему в глаза:

- Считай это счастливым случаем.

Тат хотел узнать, что еще скажет Главный Протектор, и когда от начальства ничего больше не услышал, перенес внимание на своего коня.

Марафис рявкнул приказ центру остановить атаку. Он не нравился себе в тот миг особенно сильно.

На удивление, Гаррик Хьюс прислушался к тому, что было сказано, и прервал атаку. Крутизна холма сделала остановку на удивление быстрой, и за несколько минут там возник хаос из шести тысяч оседланных лошадей, борющихся за пространство. Марафис использовал время, чтобы следить за событиями в башне, сообщали, что все огненные заряды закончились. Дым шел из каждого окна каменного сооружения. Если там и был огонь, то теперь стало слишком темно, чтобы его разглядеть. Единственный вход в башню вел через маленькую округлую дверцу, покрытую свинцом, которая смотрела через воду прямо на круглый дом. Марафис отдал приказ лучникам и заряжающим на скорпионах взять дверь на прицел. Полагая, что сейчас он находится в пределах слышимости круглого дома, он был уверен, что его голос звучал ясно.

Крабьи Ворота оставались закрытыми, но Марафис догадывался, что надолго так не останется. В середине зимы он побывал в этом самом круглом доме, и был знаком с кланниками не понаслышке. Они были воинами, безумно верными, и он не думал ни единой минуты, что они останутся стоять в стороне и позволят своим собратьям кланникам умереть.

За круглым домом старый разросшийся лес, известный как Гнездо, устрашающе затрещал от поднявшегося ветра. Деревья были древними и скрюченными, искривленными тяжестью непомерно разросшихся ветвей. Темные плащи рассказали, что в нем были тропки, ведущие на север в Визи и на запад к Баннену. Согласно Гринслейду, эти дороги всегда энергично охранялись.

Внимание Марафиса вернулось обратно к башне в ответ на полдюжины стрел, расщепивших дерево. Дверь сдвинулась. Те, что внутри, хотели выйти.

Теперь тихо Марафис отправил приказ, передававшийся по колонне: "Внимание. Будьте готовы." Он не знал точно, что именно темные плащи сделали такого, что наполнило башню огнем и ядовитым дымом, и решил сейчас, что никогда не будет этим интересоваться. Пусть держат свои тайны при себе. Разглядев пепел на поверхности меча, он вытер клинок начисто об изнанку овчинной торбы.

Все было тихо продолжительное время, а затем Крабьи Ворота распахнулись, и битва началась.

Конные кланники выезжали из круглого дома: черноградцы, люди Краба, визийцы, банненцы. Еще больше валили из-за хозяйственных построек, а двери конюшни распахнулись настежь.

- Убей Спир! Убей Спир! - скандировали они, когда использовали разгон с холма для усиления атаки.

- Копья достать! - закричал Гаррик Хьюс, стараясь укрепить свою колонну. Собственная колонна Марафиса стояла крепко, хотя он знал, что его люди боятся. Кланники были как животные, дикие и жестокие, обладающие молотами размером с ребенка, вопящие во всю мощь своих легких, что их враги должны умереть. Головы пригнуты, боевые плащи развеваются за ними, они встречали врагов при полном параде.

Раздался сильный металлический лязг. Люди ахнули. Кони пронзительно заржали. Через смотровую щель Марафиса во впадину мертвого глаза струей брызнула кровь. Он не мог сказать, откуда она взялась. Его кроваво-красный меч Рубаки поднимался и рубил. Он понимал, что пока не опустил его, он в безопасности.

Кланники подступили к нему ордой, размахивая молотами и топорами. У них было преимущество в высоте и превосходная маневренность, но у людей из города была толстая броня и превосходство в числе в четыре раза. В драке это было помнить трудно. Сама непримиримость кланников была тем, на что Марафис совсем не рассчитывал. Поразил человека - он должен упасть. Но только не кланника. Они мрачно улыбались и нападали снова.

Марафис превратился в машину. Одна рука в кольчужной перчатке на поводьях управлять жеребцом, другая на рукояти меча, чтобы колоть. Со своей стороны Тат Макелрой сражался двумя руками. Левой рукой он держал копье у лошадиного бока, защищая правый бок Главного Протектора, а в правой он держал меч Рубак. Поводья были в зубах. Марафис уже не раз был благодарен копью своего главного помощника. Иногда, когда молот был близко к его телу, он не мог видеть его. У его единственного здорового глаза были слепые пятна.

В центре Гаррик Хьюс и Компания Вепря откатились назад, но потом сплотились. Это, возможно, было задумано Белым Вепрем, так как он освободил пространство, куда кланники могли ворваться, и которое Хьюс медленно начал окружать. Джон Бэрден на западном фланге оторвался и преследовал кланников, которые хлынули из хозяйственных построек. Именно на востоке, по мнению Марафиса, сражение было самым ожесточенным. Кланники отчаянно пытались прорваться через колонну Глазастого, чтобы добраться до берега и спасти людей в башне.

Пойманный в ловушку птичьим шлемом, пот Марафиса начал превращаться в пар. Через щели между пластинами конской брони поднималась пена. У него уже не было ни времени, ни энергии, чтобы хоть как-то следить за событиями. Возможно, люди в башне рискнут выйти в дверь. Возможно, они все еще были внутри. Было несомненно одно: они явно не были мертвы, выражение лиц кланников говорило ему, что они все еще надеялись спасти своих людей.

День уже смеркался, а битва шла. Поле загромождали тела. Несколько человеческих голов катились между лошадьми, как отскочившие мячи. Механики по-прежнему пускали ядра в Крабьи Ворота и пристройки, разбивая каменные стены и дополнительно сбивая кланников. Лучникам было поручено целиться в ряды кланников, выходящих из пристроек, но поток выходящих иссякал, и сейчас у стрелков было затишье. В любом другом бою им поручили бы стрелять в беглецов. Но здесь были кланники,.. а кланники не бегут.

Броня Марафиса почернела от крови. Боль в руке с мечом так сильно въелась в мышцы, что ему на самом деле становилось больнее, когда он отдыхал, чем было, когда он просто продолжал сражаться. Так что он продолжал рубить. Его голос стал хриплым, хотя он вряд ли понимал, что выкрикивал. Его колонна по-прежнему держалась, так что ему казалось, что он кричал что-то правильное. В какие-то моменты в течении долгих часов сражения ему казалось, что эта битва обернется в их пользу. Хьюс успешно оттянул на себя и отрезал их центр, Джон Бэрден на своей стороне уничтожил охрану, люди Марафиса удержали прибрежную полосу. Оставалось только добить. Разделываясь с противником, пешие солдаты и наемники уже знали это, и начали серьезный натиск на Крабьи Ворота.

Получив преимущество дополнительного времени, механикам действительно удалось отлично нацелить один из скорпионов на двойные двери, и метнуть камень, который выбил левую дверь. Ископаемая пыль взметнулась громадным облаком, и хотя Марафис не имел большого пристрастия к вдыханию столь древних и причудливых останков, он знал, что у него действительно не было выбора. Он заметил, что был не единственным, кто долго отплевывался после этого.

Со сломанной дверью у кланников не было никакой возможности для отступления, и часть Марафиса, которая уважала честных бойцов, сочувствовала им. Это не помешало ему присоединиться к финальной атаке.

Когда он пришпоривал коня, посылая вперед, случились две вещи, показавшиеся ему странными. Первая - это зрелище одинокого всадника, со свежим снаряжением и в легкой броне, скачущего галопом вдоль реки и вверх через шеренги. Из Спира, без сомнений, и судя по его экипировке, своего рода вестник. Войско не получало известий из Спир Ваниса несколько недель, и Марафис удивлялся здравому смыслу посланника, скачущего через поле битвы. Если новость ждала так долго, парой часов больше не имело значения.

Второй вещью был рог, зовущий с севера. Он прозвучал очень коротко, Марафису пришлось посмотреть на Тата Макелроя, чтобы удостовериться, что он действительно слышал его. Тат коротким кивком подтвердил ему все, что он хотел знать. Сначала Марафис предположил, что сигнал должен был идти от команды черноградцев из Гнезда, давая сигнал к отступлению, но когда он посмотрел на незакрытые лица противников, он увидел замешательство и нечто, что могло быть страхом. Встревоженный, Марафис всю свою энергию вложил в атаку. Чем раньше они возьмут круглый дом и закрепятся в нем, тем лучше. Взглянув через плечо, он увидел белого Вепря, тоже приготовившегося к последнему рывку. Как раз этим утром Марафис собирался уничтожить лорда Восточных Земель, если появится подходящая возможность. Натиск на воротах такое же хорошее время, как и любое другое. В то время как войско из одиннадцати тысяч пытается протиснуться через девятифутовый проход, неизвестно, какое повреждение человек может получить. Тем не менее, Марафис знал, что он не будет ничего предпринимать. Не здесь. Не сейчас.

Белый Вепрь сражался как демон. Он совершал ошибки - у кого их не бывает - но он никогда не выпускал из виду своих людей, никогда не останавливался передохнуть, ни разу не отдал приказ, которым отвел бы опасность от него самого. В кланах был присловье: "Вы достойны уважения", и оно суммировало, что Марафис ощущал, когда наблюдал за своим соперником на поле. Невозможно весь день сражаться рядом с человеком, а затем повернуться кругом и убить его. Марафис не знал этого нынешним утром, но теперь он это понял.

Странно, но он почувствовал себя лучше, чем было в течении всего дня. Это походило, как если бы от сердца отлегла тяжесть. Хорошие воины всегда ценятся. Завтра он отправит темных плащей домой к Иссу. Правитель мог их поберечь.

Атака на ворота была плохо продуманной, но решительной, с пешими солдатами, кожаными куртками и наемниками, двинувшимися вперед расстроенной толпой. Даже когда он поддержал их воодушевление, Марафис старался удержать их. Многие из людей, проталкивавшихся вперед, не видывали рукопашного боя с кланниками, и не представляли, что оставшиеся силы, пусть небольшие, смертельно опасны. Когда Белый Вепрь появился, сбитый с толку чем-то в центре, Марафис решил возглавить группу сам. Он был Главным Протектором Спир Ваниса и вождем этого войска: это было правильно и уместно, что он заявлял права на это место первым.

Финальный рывок был неожиданно тяжелым. Кланники, которые остались, были в основном черноградцами, и сражались как волки, загнанные в угол. Шлемы теперь были сняты, и их косы, заплетенные серебряными шнурами, хлопали их по затылкам, когда они двигались. Марафис был так увлечен борьбой, что не сразу заметил ее смягчение. Он был теперь так близко к двери, что мог разглядеть отдельные чешуйки на уродливой коже кракена. За его спиной был Тат, давно отказавшийся от меча, и сражавшийся исключительно копьем. Послышался беспокоящий шум, но Марафис, воодушевленный, не расслышал рог с севера, он полагал, что может его пропустить. Затем Тат прикоснулся к его руке.

- Компания Вепря и бароны отходят.

Это решение вызвало такой незначительный отклик у Марафиса, что он не обратил на него внимания, и рубанул своим Красным мечом по руке кланника, отрезав на двух пальцах кончики. Сердце мужчины дико билось, и крови было слишком много. В небольшую паузу, которая последовала, Тат схватил за предплечье своего Главного Протектора и рванул его из шеренги.

- Они собираются. Бароны уходят.

Марафис попытался отдышаться.

- Собираются? - повторил он тупо.

- Да. Посмотри.

Тат решил не рисковать, и просто повернул Марафиса кругом.

Моргая, Марафис пытался понять, что он видит. Больше половины войска покидали поле. Все те, кто отступал, были конными. Все они были баронами и людьми баронов. Барон Соляных копей, Барон Ледяных Земель, Барон Земли Двух рек, Барон Железных Холмов, Барон Горного Поля ... Барон Восточных Земель, Гаррик Хьюс.

- Что это? - спросил Марафис, и кровь отхлынула от его лица. Эндрю Пэриш гнал рысью свою лошадь вперед. У бывшего мастера боя из раны на ноге текла кровь. Небольшой кусок мяса приклеился к его древнему нагруднику; он не производил впечатление его собственного.

- Посыльный из города. Правитель мертв.

Кровь и пот стекали из-под шлема Марафиса на затылок. Бой у двери по-прежнему продолжался, но все больше и больше людей сходилось на вершине холма.

Исс мертв. Это не вызывало никаких чувств. Кто мог бы убить его? Марафис смотрел на отступление, набиравшее обороты, торопившихся вернуться в город и предъявить свои права. Правитель был мертв. Должно определить нового. Меня, подумал Марафис. Меня.

Он смотрел на Эндрю Пэриша, уставившись прямо в его покрывающиеся мутью глаза.

- Я не уйду с поля, пока Его дело не будет выполнено, - сказал Пэриш, - и у меня есть тысяча человек, кто пойдет за мной.

Верующие и фанатики. Около двух сотен из них были стражниками-Рубаками, полагал Марафис.

Пэриш не ждал отклика. Простирая Красный Клинок вперед, он торжественно закричал: "Во славу Его!" и присоединился к схватке за Ворота. Остальные последовали за ним. Марафис не винил их. Победа была так близка, что можно было почувствовать ее запах. Она пахла как выбитая дверь.

Просматривая пестрые остатки своей армии - наемников, механиков, пеших солдат, барабанщиков, отставных стражников, ходячих раненых - Марафис задался вопросом, что делать. Ему, Марафису Глазастому, одному броситься обратно в Спир Ванис? Стать Правителем - вот его задача. Весь смысл его пребывания здесь был в обеспечении этой сверкающей жемчужины.

Тем не менее, он не мог оставить людей без поддержки на поле. Он не был Гарриком Хьюсом. Если Пэриш был прав, и он действительно собирается вести тысячу в круглый дом, то эта тысяча была в серьезной опасности. Марафис взглянул на последнюю оставшуюся дверь. Большой кусок ископаемого камня откололся, обнажая под собой обычный старый дуб. Марафис подумал о кланниках, и о темных плащах, и о Гаррике Хьюсе. Слегка кивнув самому себе, он принял решение.

- Мы берем дом, как планировалось. Едва он произнес это, в лесу затрубил незнакомый рог, прямо за умирающим круглым домом. Кто бы там ни был, они прибыли.

Глава 10. Переговоры в воровском доме

Кроп передвигался с той долей незаметности, какую только ухитрялся создать. Она не была велика -- семь лет в рудниках превратили его суставы в скрипучие дверки, но этого хватило, чтобы подкрасться к мухе. Она была большой. И кусачей. Большинство людей называло их черными мухами, но если приглядеться внимательно, было видно, что на самом деле они коричневые. Эта села на стену рядом со странными блестящими пятнами, которые пахли улитками. Это была удобное место, с которого можно начать атаку на фигуру на кровати ... что сделано не было. Кроп выбросил руку и поймал ее в кулак. Всех-то дел.

Муха укусила его в чувствительную середину ладони, когда он открыл дверь и шагнул в прихожую. Кроп в самом деле не мог винить ее, но это было больно, и он решил выпустить ее в коридоре, а там пусть себе сама ищет выход наружу. В доме было четыре этажа, и он стоял на верхнем.

-Улетай вниз, - посоветовал он, когда насекомое зажужжало прочь.

Кроп воспользовался моментом, чтобы просто успокоить свой разум. Не то, чтобы он был расстроен или что еще, ... просто время от времени всего становилось многовато. Свет в прихожей помогал. Послеобеденное солнце сияло красным и золотым, искажая доски пола и высвечивая пыль. Квил рассказывал, что человек, который первоначально строил дом, был морским капитаном, который когда-то ходил по торговым маршрутам между Сихолдом и Дальним Югом.

- Скучал по океану, вот что, - доложил Квил. - Вот и построил себе корабль.

С его круглыми окнами и обивкой из досок дом слегка напоминал судно, но все-таки на дом он походил больше.

Впрочем, это не было домом. Кроп не мог представить, как долго ему придется прятаться в холодном каменном городе у подножия горы. Не имело никакого смысла -- это никогда не станет его домом.

Тихонько он вернулся обратно в спальню. Зайти в прохладный, с низким потолком полумрак было как попасть в пещеру. Его хозяин не переносил яркого света. Даже когда спал, он отворачивался от него, крича в своем лихорадочном сне, что тот обжигает. Шторы из войлока в два слоя, выкрашенные в черный цвет, закрывали единственное окно палаты, но какая-то часть света через них все-таки просачивалась. Кроп использовал это, чтобы ориентироваться в комнате, когда его глаза привыкали к темноте.

Его хозяин еще спал. Слабое, искореженное тело Баралиса лежало на постели, свернувшись в позу зародыша. Кислый, травянистый запах свежей мочи потянулся от матраса, и Кроп забеспокоился, что будет лучше -- позволить хозяину спать дальше или поднять его и поменять полотно. Кропу было тяжело сделать выбор. Выбор мог привести к ошибке.

Болван, слабоумный, безмозглый. Не смог ощипать цыпленка облезлого.

Противный голос зудел в голове, и Кроп очень старался его не слышать. Хозяин тихо спал, он спокоен. Наверное, лучше пусть так и останется. Кроп мог вспомнить не много часов, когда его его хозяин просто спал. В основном он дрожал и царапал простыни, и повторял одно и то же слово, снова и снова, на разные лады. Нет. Нет.

Нет.

Кроп вздрогнул, хотя комната была теплой. Не жаркой, не холодной. Теплой. Кожа хозяина не переносила другой температуры. Хозяин был ослаблен и нуждался в уходе. У Кропа был опыт в выхаживании. Он приводил раньше в порядок цыплят, собак и белок, но у хозяина было так много глубоко неправильного, что он не был уверен, возможно ли это когда-либо выправить.

Но это не могло остановить Кропа от попытки. Он молча пересек комнату к месту, где стоял кособокий стол с обугленными ножками. Вода, которую он принес раньше, сейчас уже стала комнатной температуры, и он пропитал ею тяжелую ткань. Подставив свободную руку лодочкой под ткань, чтобы не капало, Кроп направился к своему хозяину. Как всегда, когда он приближался к нему, в груди Кроп почувствовал жар гнева. Он не понимал, как один человек мог сделать с другим такое. В свой первый год на оловянных рудниках он вытащил проходчика из-под завалов обрушившегося пласта. Человек был покалечен упавшим камнем, его тело разорвано и проткнуто в дюжине мест острыми гранями кварца. Случайный сдвиг породы вверх лишил его глаза и заменил его кусочком блестящего олова. Левая нога была оторвана от бедра, и сухожилия на обеих стопах порваны. Неспособный дышать легкими, он прожил около часа. Кроп вспомнил изломанное тело этого горняка, когда увидел своего хозяина.

Сокрушенный, вот как его можно было назвать. Но одно дело, когда это с человеком сделала горная порода. И совсем другое, когда кто-то делает это с кем-то еще. Это было зло, и Кроп жил с настоящим и тайным опасением, что хоть он и убил человека, который искалечил его хозяина, но зло, которое было совершено, все еще было живо.

Кроп был нежен, когда капал водой на лоб своему хозяину. Глаза Баралиса были почти уничтожены, роговица завернулась вовнутрь, белки зарубцевались и исчерчены странными венами. Даже веки были повреждены, заметил Кроп, промывая хозяину лицо.

- Вы со мной, - тихо пробормотал он, когда Баралис пошевелился, - и вы в безопасности.

С того момента, как он освободил своего хозяина, прошло восемнадцать дней. Кроп знал, что это так, потому что Квил вел счет. Квилан Моксли был другом и вором. Он был также деловым человеком, и Кроп беспокоился о стоимости укрытия в его доме. Восемнадцать дней с питанием, лекарствами и кровом, и все это складывалось и добавлялось, особенно, признавался Кроп застенчиво, когда это касалось питания. Квил не просил платы, но Кроп знал, как все это работает. Обязательство было создано, и это обязательство означало долг.

Тем не менее, Кроп уважал Квила. Тот был человеком слова. Он обещал Кропу помочь освободить хозяина из подвала под острой башней, и он пошел вперед и сделал именно это. И Квил никогда не побежит к судебным приставам, чтобы пожаловаться. Люди, которые служат законам в этом или другом городе, Квилу не друзья, и это очень даже устраивало Кропа. Только мысли о судебных приставах было для Кропа достаточно, чтобы он начал искать пути к бегству. Если бейлиф поймает, никуда уже не денешься.

Нестройная музыка донеслась снизу, где этажом ниже девушки начали готовиться к ночной работе. Кроп беспокоился о девушках. Некоторые из них были слишком легко одеты и могли схватить лихорадку, другие слишком много пили, и Кроп мог найти их на лестнице утром бесчувственными. Квил звал их проститутками, хотя девушки сами никогда так себя не называли. Он сдавал им два средних этажа в обмен на часть их выручки. Кроп был застенчив с девушками. Они напоминали ему раненых животных, которых нужно чинить, но он знал,что это не его забота пытаться их исправить.

Для его хозяина потребовалось все его умение лечить. Все последние восемнадцать дней он методично выхаживал недуги Баралиса. Открытые раны были самой большой проблемой, и Кроп промыл их спиртом и наложил мазь из алоэ и сладкого укропа. Язвы и пролежни должны были промываться настойкой календулы два раза в день, и Кроп был внимательным, не позволяя хозяину лежать в одном и том же положении слишком долго, иначе кожа лопалась и становилось хуже. Для мочевого пузыря существовала яснотка, для ослабленных легких Баралиса -- белокудренник, а для его увеличенного сердца -- трава "метла мясника". Овечье молоко, очень густое, со сливками, которые оставались на руке, как перчатка, помогало набрать вес. Потом снадобья, которые притупляли боль и ослабляли ночные кошмары: маковое молочко, тюбетейка, коготь дьявола. Кроп старался не думать слишком много об их названиях; они были предупреждением, он оставлял их как есть.

То, что он никак не мог выбросить из головы, были неправильные вещи с хозяином, которые никогда не могли быть исправлены. Кости были сломаны, им частично позволили срастись, а затем систематически ломали снова. Что оставалось - это тело, которое никогда не будет нести свой собственный вес; позвоночник, пронзенный костными шпорами; позвонки, сросшиеся на шее; бедренная кость с головкой настолько деформированной, что уже не входила в сустав; негнущиеся суставы пальцев; запястья, которые не могли вращаться; грудная клетка, которая лежала под кожей, как свернувшийся корпус судна после кораблекрушения.

Это было чем-то худшим, чем пытки, чем-то, что выходило за рамки желания изуродовать и причинить боль. У Кропа идей было немного, и ему долго пришлось складывать дьявольскую головоломку, прежде чем он смог понять цель этого: создание полной зависимости.

Баралис не мог существовать без помощи своего мучителя. У него была отнята возможность заботиться о себе. Все, необходимое для выживания -- еда, вода, тепло и одежда -- должно было доставляться ему другими людьми. Неспособный поднести стакан с прохладной водой к губам или пошевелиться, чтобы облегчить боль от пролежней, Баралис был вынужден ждать в темноте, пока его мучитель не принесет облегчения. Кроп жил в темноте оловянных рудников, пахнущих серой. Его запирали в подвалах для овощей, темных комнатах и клетках. Он знал, что такое быть напуганным и одиноким. Чего он не знал, так это что такое чувствовать себя беспомощным. Он был мужчиной-исполином, и когда цепи нужно было порвать, то все, что ему надо было сделать, это взять их в кулаки и дернуть.

Его хозяин не мог дернуть; эта мысль уничтожила Кропа.

Чувствуя неприятное давление, возникающее за глазами, он сделал шаг в сторону от хозяина, чтобы успокоиться. Кровь великана тяжко стучала в венах, когда он злился, и он должен был быть осторожен, чтобы удержать свое сердце от ожесточения. Однажды в последний раз, когда он дал волю великанской крови, он разнес таверну в укрепленном городе к северу от Собачьей Трясины. Нехорошо разваливать здания.

Его отвлек запах горячего жира. Девушки этажом ниже готовили ужин: заяц, зажаренный на утином жире, если он не ошибся. Девушки поставили в прихожей небольшую печь и готовили то, что приносил в дом Квил или их клиенты. Рот Кропа увлажнился при мысли о хрустящей заячьей коже, которая была исключительно приятной вещью. Лучше чувствовать себя голодным, чем ощущать себя обезумевшим.

Когда он промыл раны хозяина, Кроп заметил, что солнечный свет начал слабеть. Странные круглые отметины на бедрах и ягодицах Баралиса сейчас беспокоили его не так сильно. Кроп предположил, что его хозяина клеймили раскаленным железом, и это сделало его сумасшедшим, но Квил сказал, что нет, это был не тот случай. По его мнению, Баралис находился в оковах так долго, что железо окислилось через кожу и отложилось краской, как татуировка. Кроп думал, что Квил был самым умным человеком из всех, кого он знал, конечно, за исключением хозяина.

Стук в дверь заставил Кропа замереть. Что ему делать? Ответить? Не обращать внимания? Выпрыгнуть в окно и бежать? Квил много раз предупреждал его о необходимости держаться незаметно. "Пригните голову, ваша дверь заперта, и рот на замок. Вы влипли в жуткие неприятности; вы подходите на роль убийц правителя". У Кропа возражений не было. "Жуткие неприятности" - могли бы стать его вторым именем.

Нахмурившись, он взглянул на небольшое круглое окно на высоте плеч в восточной стене, и понял, что бегство быстрым не получится. Без смазки не обойдешься. Туловище его размеров не пройдет через отверстие вроде этого... бесполезно без основательной помощи.

- Это я. Дай мне войти.

Квил. Глупец, дурак с повернутыми мозгами. Следовало бы понять за все это время, что это он. Кроп с облегчением тихо кивнул. Плохой голос был, как всегда, прав.

- Минутку, - попросил он. Сильно согнувшись в поясе, он занялся своим хозяином.

Баралис находился на грани яви и сна. По его артериям струилось маковое молочко, замедляя работу сердца и печени и затуманивая его разум. Прошлой ночью ему снились ужасы, и Кроп испугался, что хозяин может повредить себя. Баралис корчился от боли на кровати, выгибая спину дугой, и хватая тени перед своим лицом. Нет, кричал он снова и снова. Нет. Маковое молочко успокоило его, но сейчас, когда полдня прошло, он начинал шевелиться. Кроп знал своего хозяина. Он мог сказать по нескольким крохотным движениям -- трепету век, сокращению мышц под челюстью -- что Баралис начинает просыпаться.

Кроп быстро подоткнул подушки под голову хозяину и разгладил полотно. Маленькой расческой из китового уса, которая проделала с ним весь путь от от алмазной шахты, он пригладил угольно-черные волосы Баралиса. Времени, чтобы устранить кислый запах мочи, уже не было, так что Кроп схватил со стола пакетик сушеной мяты и крепко смял в кулаке. По дороге к двери он разбросал кусочки по комнате куда попало. Это не скроет кислинку наверняка, решил он, дотронувшись до дверной задвижки. Разве что изменит запах так, как будто кто-то выпил бадью мятного чая перед тем, как пописать.

Это стоило сделать. Один быстрый взгляд назад убедил Кропа, что его хозяин выглядит достойно, и можно спокойно отодвинуть засов.

- Отнял время, - сказал Квил, переступив порог, его пристальный взгляд пробежал по всем темным углам. - Спит он?

Кроп кивнул, подумал, потом затряс головой.

Квил, казалось, понял это, и тряхнул подбородком в ответ. Среднего роста, худой, как шкварки бекона, он истончался почти до нуля, если смотреть сбоку. Волосы у него были темные и плотно прилипали к черепу, а глаза были такого неопределенного цвета, который Кроп мог описать только как "темный". Как и полагалось вору, одежда Квила была ничем не примечательна по покрою и цвету, не давая о нем никаких сведений, которые можно было бы повторить бейлифу. Коричневая. Серая. Поношенная. У него в обычае было добавлять, несмотря ни на что, яркое пятно. "Пятном" было золото чистотой девять десятых. Кроп узнавал, это показывает положение Квила другим, таким, как он. Сегодня он надел на левое запястье толстую цепь на уровне манжеты. Ее можно было увидеть только когда он протягивал руку определенным образом... именно так, как он планировал.

Квил, неведомо как переместившись вдоль дальней стены, произнес:

- Закрой дверь. Есть что обсудить.

Кроп выполнил приказание Квила, надеясь, что тот не станет изучать комнату слишком тщательно, пока он повернется спиной. Шероховатые доски стенной обивки годами впитывали влагу, и дыры разной величины рассказывали о давних нашествиях короедов, термитов и мышей. Коврик на полу, сотканный из камыша, наполовину расползся, и над головой на перекладинах крыши пауки размером с головку скрипки сплели для мух смертоносные сети. Кроп пытался содержать комнату в чистоте, но независимо от того, сколько он вычистил и вымыл, убогость сохранялась.

- Стража сегодня вечером пойдет по домам, - сказал Квил, отведя взгляд от фигуры на постели, когда Кроп повернулся к нему лицом. - Возчик, перевозивший колесную мазь к Известковой Горе, клянется, что видел великана ростом с двух мужчин, направлявшегося на восток к Крысиному Гнезду на рассвете.

Кроп почувствовал, как его лицо вспыхнуло. Он выходил прошлой ночью, прогуливаясь по прохладному воздуху и глядя на звезды, исчезающие с восходом солнца, поднимавшегося из-за высокой горы. Он знал, что было рискованно выходить на рассвете, но семнадцать лет, проведенных в темноте оловянных рудников и алмазных копей, меняют человека, и сейчас никто живой не смог бы удержать его далеко от света.

Квил изучил цвет лица Кропа еще до проницательного кивка с пониманием. Возможно, он тоже бывал под замком.

- Вот то, что мы знаем. У стражи были свои штаны загажены еще с того времени, когда башня рухнула. Они выглядели плохо. Шпиль, развалившись, упал на землю, разрушив половину крепости, и разбудив все обреченные и обманутые души в городе, покрыв все крыши, верх стен и столешницы слоем пыли толщиной в мой палец. Восемнадцать дней прошло, а они все еще вытаскивают тела из завалов. И что хуже всего, Правителя они найти не могут. - Квил передохнул, чтобы бросить на Кропа испытующий взгляд. - Все считают, что это непотребство исторического размаха. Половина горожан сейчас боится за свои задницы, а вторая половина трудится как пчелки, пытаясь облапошить первых. У нас сейчас бароны со своими кожаными куртками творят что хотят, белые воротнички Руллиона разжигают в правоверных нечестивый огонь, и Крепость Масок в осаде.

И те и другие идут вслепую. Всем спутали планы. Страже нужно показать, что они что-то делают. И это что-то, мой друг, это поиски тебя. - Кроп смотрел на свои ноги:

- Не так высок, как двое мужчин, - сказал он.

Не считая моргания несколько раз, Квил на слова никак не откликнулся.

- Слухи расходятся как дешевое пиво. Гора сдвинулась, древнее зло разбужено, Правитель прячется, Правитель мертв. Только один человек на свете знает, что произошло на самом деле, и я смотрю прямо на него, и это не обнадеживает мой взгляд.

Кроп уставился на свои ноги. Глупец с куриными мозгами. Разнесут теперь весь курятник.

- Уходи, - предложил Квил, - забирай хозяина и никогда не возвращайся.

Нетерпеливо рванувшись, Квил приподнял занавески и взглянул вниз на улицу.

- То, что я сказал, тяжело выполнить. - Он, казалось, говорил сам с собой. Позволив занавеске упасть, он повернулся лицом к Кропу.

- Смотри. Оставите город, и вы можете просто зажечь сигнальный огонь и кричать во всю мощь легких: Приходите меня браать! В последнее время, я полагаю, гигантов, перевозящих калек на спинах, было мало, и далеко друг от друга. Теперь, допускаю, некоторые, возможно, раздули твое немалое очарование, но есть две вещи, и они сходятся. Первое, что человек, замеченный в бегстве от разрушенной башни, был необыкновенно большим полукровкой. И второе, он виновен, как сам грех.

- Каждый стражник, охотник за головами и бейлиф в этом городе тебя ищет. Заметить тебя легко, как свинью в корзине со змеями, и ни тебе, ни его светлости не стоит никуда собираться в ближайшее время.

Взгляд Квила снова задержался на Баралисе. Вор был глубоко заинтересован в нем, заметил Кроп, но разыгрывал иное. Баралис лежал молча и неподвижно, с закрытыми глазами, и дыхание едва посвистывало из его губ.

Прислушивался.

Квил продолжил: - Дело могло бы угаснуть само по себе, если бы возчик не пел свою песню в полном согласии с тобой, как хор с аккомпанементом. Сейчас стража сидит у нас на пятках, и они стучат во все двери. Они собираются попасть на наше крыльцо этой ночью, и если мы быстренько чего-то не придумаем, нас всех ждет виселица.

Кроп знал, что нужно что-то ответить, но он поспевал за мыслью с трудом. Квил говорил быстро и прихотливо, слово бейлиф было сказано, и думать становилось трудно.

- Не надо виселицы.

- Достаточно ловкого не повесят. - Квил начинал воодушевляться. - Я пробрался на эти улицы двадцать лет назад не для того, чтобы меня вздернули за проказу, которую я не совершал. Соучастие друзей -- да, было. С самим Королем Воров, Скорбутом Пайном. Вот так обстоят дела на задворках: кому-то помогаете вы, я помогаю вам, и когда приходит время, что мне нужна небольшая помощь, мой вклад выплачивается в полном объеме. Конечно, система начинает разрушаться, когда одно доброе дело оборачивается постоянным беспокойством. Я должен спросить себя: "Для чего мне это нужно? И там, где я сейчас нахожусь - между восьмифутовым стогом сена и смертью на перекладине -- это выглядит не очень хорошо."

- Ничего хорошего, - повторил Кроп в полном согласии.

Этот отклик, казалось, довел Квила до белого каления, и он начал вышагивать по комнате.

- И за все то время, когда ты вытаскивал породу в алмазных копях, ты ни разу не припрятал немного навара для себя?

Сразу замкнувшись, Кроп покачал головой:

- Был алмаз ... потерял его.

- А как насчет его светлости? Господин чего? Хозяин где? У него есть поместье, земля, товары?

Кроп продолжал мотать головой. Когда-то Баралис был могущественным человеком, в землях к югу от гор. Его слова ждали короли. Но старые короли к этому времени были мертвы, а тем, кто занимает их троны сейчас, едва ли нравился Баралис и его порядки. Все было потеряно. В это трудно было поверить. Замок был сожжен дотла, и Баралис был сожжен вместе с ним, и в то время как все остальные спасались от пламени, Кроп бежал к нему. Он помнил, что дым был густой и горячий, как кипящий войлок. Когда он первый раз вдохнул его, его десны усохли и отошли от зубов. Прошло восемнадцать лет, и они до сих пор не вернулись в прежнее состояние.

Ничто не вернулось обратно. Кроп вытащил Баралиса из пламени, но даже хотя его тело было спасено, потери еще подсчитывались. Кроп считал, что он никогда не узнает все пути, которыми его хозяин был так уничтожен. Земли и титулы можно было в расчет не брать, тело опалено пламенем и затем изломано, это можно разглядеть и понять, но все остальное -- разум, воля, сила хозяина -- было за гранью его понимания. Какая-то часть его хозяина пребывала, как и раньше, здесь, находясь за медленно следящим пристальным взглядом, но насколько большая часть, понять было невозможно.

Даже хотя Кроп знал, что не стоило вспоминать о том плохом человеке с светлыми глазами, которого Квил называл Правителем, он не мог, казалось, остановить себя. Этот человек сокрушил его хозяина. Задавил их, хладнокровно держась на расстоянии, а его помощники обнажили мечи. Фьють-фьють. Фьють-фьють. Куриная голова вместо мозгов. Кроп вспыхивал от стыда, когда вспоминал, как захватили его хозяина. Это была полностью его вина. После того, как он спас своего хозяина, он мог направиться куда угодно в Известных Землях. Бежать, вот что было важно. Бежать из города, огороженного стенами, и от людей, которые были врагами его хозяину. На север, юг, восток, запад -- не имело значения, куда. Так почему же он направился на север в горы? Потому что он был бестолковым, вот почему. На любом другом направлении они находились бы высоко и в сухости. А то, что они получили, было мокрым и низким. Восемнадцать лет сырости и подземелий.

Захват хозяина человеком с бледными глазами оказался только началом. В то время как Баралиса увезли в остроконечную башню, Кроп был оставлен умирать в высохшем овраге. Стрелы, четыре, пробили шкуру великана. Кроп не мог сказать, как долго он из-за этого пробыл без чувств, но что он знал точно, его первой и единственной мыслью, после того, как он очнулся, было: Как я могу спасти хозяина? Нападение произошло в предгорьях к северо-западу от Собачьей Трясины, и Кроп знал с уверенностью, что хозяин увезен на запад. На запад он и пошел, к городу со стенами из серого известняка, где остановился в эту же ночь. Не прошло и дня, как он столкнулся с работорговцами. Годы спустя Кроп узнал, что группы, захватывающие рабов, постоянно дежурят в этом разбойном месте, называемом Болотными Землями. По словам Скорбута Пайна, любой человек, пересекавший горы в одиночку или в небольшой группе без охраны, расценивался как честная добыча. Хромающий, одураченный, и прикованный к задней части фургона, Кроп был угнан на восток в Транс Вор. Вор был городом вне закона, жившим на доходы от алмазов, олова, ртути и золота -- всего того, что только можно было выгрести из земли. Скорбут Пайн говорил, что рабовладение там было незаконным, как и в большинстве остальных городов севера, но хозяева Вора закрывали на это глаза. Рабы были нужны, чтобы ломать камень.

Кроп был продан на оловянные рудники. Восемь лет спустя, когда жила истощилась, он был продан дальше вместе со своими собратьями по цепи на алмазные копи к северу от Затопленного Озера. Ходили слухи, что добыча алмазов легче добычи олова, но Кроп вскоре убедился, что это было не так. Восемнадцать часов в день ломать камень. Час на еду и прочие потребности. И пять часов на сон. После почти десяти лет, прожитых под землей, работа в карьере алмазных копей поначалу показалась благословением. Затем холодное осеннее солнце пропало, и начались полгода зимы. Снежные бури, метели, северные ветра и леденящий туман -- порода должна была быть разбита несмотря ни на что. Кроп видел, как человеческие руки становились ярко-розовыми, и затем белели, и знал, что не пройдет и недели, как они будут гнить и хирург прииска должен будет их ампутировать пилой для костей. Горький Боб называл это прощанием горняка, потому что каждый, кто лег под эту пилу с зелеными зубьями, умирал.

За те восемь лет, что он провел на алмазных копях, Кроп увидел все способы, какими человек мог умереть. Он знал, что ему повезло быть здесь, повезло иметь шкуру настолько толстую, что она не поддавалась морозам, повезло иметь спину настолько сильную, что после восемнадцати часов размалывания породы она могла разогнуться, как согнутая березка. Ему повезло со Скорбутом Пайном, Королем Воров, как покровителем, и повезло узнать, что в один прекрасный день он сбежит и найдет своего хозяина.

Это знание поддерживало его лучше, чем теплые одеяла и баранье рагу. Когда Скорбут Пайн пришел с планом побега, Кроп согласился со всем, что тот просил. Его задачей было разбить ножные кандалы, которые соединяли рабов в шеренгу. "Смотри не забудь, верзила. Будь готов, когда я скажу". Когда слово было сказано, Кроп был готов. Они со Скорбутом бежали, и в то время как Король Воров бежал на север, Кроп направился на запад.

Приди ко мне, приказал ему хозяин. Теперь Кроп был здесь, и его хозяин был свободен, а дела были снова мокрые и низкие. Глупо, он предполагал, что когда он встретится со своим хозяином, все их проблемы исчезнут.

Кроп посмотрел на свои ботинки -- еще одна вещь, которой он обязан Квилану Моксли. Вор посчитал его настоящие алмазные сапоги недостаточно заурядными, и приобрел отличную, менее заметную пару.

- У хозяина ничего нет. У Кропа ничего нет, - сказал Кроп, чувствуя себя глубоко несчастным.

- Могу ломать породу и направлять вещи, - он боролся дальше:

- Однажды выступал в шоу ряженых как медведь.

Квил, казалось, был действительно озадачен этим, и на минуту остановился, чтобы его рассмотреть. Покачав головой, он продолжал:

- Его светлость должны иметь друзей на самом верху. Тайники? Влияние? Расположение может обратиться в звонкую монету? Ты не останешься с правителем в качестве личного тюремщика, если только ты не опасен или не ценен. Или и то и другое вместе. - Задумчивый взгляд затуманил выражение лица Квила.

- Вы собирались покинуть этот дом сегодня вечером, мой друг. Я вам не защитник. Я вор, и я не хочу висеть.

Внезапно происходящее стало смертельно серьезным. В комнате сейчас было почти темно. Масляные фонари, горевшие на улице, освещали потолок мерцающим оранжевым светом. Северный склон Смертельной Горы дышал, приводя в движение валы тумана по всему городу. Кроп ощущал их холод, и его чутье подсказывало разжечь маленькую латунную печурку в углу. Хотя это только что стало невозможно. Нельзя придираться к Квилу, посмотри-ка на себя. Если бы это не был его хозяин, понимал Кроп, то он сделал бы то же самое. По-прежнему было трудно представить, что делать. Почему в его голове никогда не бывает достаточно соображения?

Квил дал возможность наступить тишине, его длинные пальцы вора подергивались.

Вдруг звук лошадиных копыт раздался улицей ниже. Стражники Рубаки. Мало кто в Крысином Гнезде имел лошадей -- клячи, чтобы тащить тачки, ослы для перевозки мягких товаров и пьяниц. Это должны были быть красные плащи.

Взгляд Кропа метнулся от затемненного окна к Квилу. Легкое сокращение мышц шеи --все, что потребовалось вору - и его лицо оказалось в тени.

Значит, это уже здесь. Квил назвал свои ориентиры, а Кропу было нечем платить. Тихо кивнув, Кроп сказал:

- Теперь иди. Вывезу хозяина в малонаселенное место. - Кто знает, куда они пойдут? Не на север, это единственная вещь, в которой он был уверен. С теми, кто отправляется на север, ничего хорошего не происходит.

Квил тяжело наклонил голову:

- Пусть твои ночи всегда будут долгими и безлунными.

Кроп пытался ответить с подобающим достоинством, но его паника нарастала. Его хозяин был слишком слаб для переезда. Что они будут делать? Оставить город? Остаться? Квил говорил, что каждый в Спир Ванисе ищет их. Как они смогут хотя бы добраться до ближайших ворот незамеченными? Кроп пытался представить, но ему казалось, что слова "Помогите мне!" были ясно написаны на его лице.

Если так и было, то вор не допускал этого. Поспешным движением Квил переместился к двери. Задвижки были вытащены с мастерством специалиста. Даже та, что нуждалась в смазке, не издала ни звука. Свет из прихожей разлился по комнате.

- Пока не послали собак, - сказал Квил на прощание. - Лучше побыстрее.

Когда тень вора скользнула за порог, раздалось слово:

- Постой.

Это был приказ, отданный тихо, но наполненный силой, и он остановил вора на полпути. Говорил Баралис.

Квил отозвался настолько быстро, обернувшись вокруг и перешагивая через порог, что на миг Кроп заинтересовался, не ожидал ли тот такого отклика все это время. Притворив закрывшуюся за ним дверь, вор уперся взглядом в постель:

- Я слушаю.

Все то время, когда Квил находился в комнате, Баралис не шевелился. Хотя сейчас он двигался, используя локти, чтобы чуть-чуть приподняться на постели. Кроп инстинктивно ринулся вперед, чтобы помочь ему, но хозяин послал ему взгляд из далекого прошлого: С этим я справлюсь.

Тук. Тук. Тук. Глухой звук удара пятой копья в дверь раздался снизу с улицы. Кроп не мог сказать, была ли это дверь Квила, или предыдущая. Непонятно, но казалось, ни Баралиса, ни Квила это не обеспокоило. Оба смотрели друг на друга так, что Кроп вспомнил старателей, оценивающих найденный алмаз на предмет недостатков.

Через мгновение Баралис заговорил, и для ушей Кропа голос хозяина звучал еще прекраснее, чем восемнадцать лет назад. Он ломался на некоторых словах, и иногда пропадал, но его власть была по-прежнему жива. Все, что было утрачено, можно было услышать, и богатство его только возросло. Сердце Кропа заболело от любви и грусти. Суть его хозяина всегда обитала в его голосе.

- Благополучно избавь нас от стражи, и ты будешь вознагражден.

- Как же так? Твой друг сказал, что у вас ничего нет.

Ответ Баралиса раздался быстро, но для ушей Кропа он был не так скор, как это было восемнадцать лет назад:

- Мой слуга сказал правду, насколько она ему известна. Я знаю, где находится тайный клад Правителя.

Глаза Квила расширились, но он сжал их до двух маленьких щелочек.

- Тайный клад? Думаешь, я вчера родился?

- Ты родился тридцать один год назад в городке таком маленьком, что у него нет названия. Ты жил в лачуге, построенной твоим дедом, который бил тебя каленым железом. Ты покинул дом, когда тебе было девять. Никто не пришел за тобой, хотя ты никогда не прекращал надеяться.

- Достаточно. - Квила трясло. - Где этот тайник? - Когда Баралис качнул на кровати свое изуродованное тело вперед, внизу раздались крики. Полотна свалились с него, как сброшенная кожа.

- Я не буду раскрывать местонахождение тайника Исса, но знай: Я иду без жульничества. Мне не нужно ничего, кроме убежища для моего слуги и меня. Тьма меня знает, и ты не можешь представить, что это знание приносит. С каждым часом мне остается все меньше. То, что мне требуется, находится за пределами твоих способностей красть или копить. Помоги мне, и ты получишь то, что мне больше не нужно.

Прошла минута, когда, если бы Кропа спросили, он ответил бы, что почувствовал, как земля поворачивалась под его ногами, а затем вор медленно, без горячности, кивнул:

- Сделка заключена. Бог да поможет всем нам.

Кроп собирал пожитки хозяина, когда Квил отправился вперед, чтобы обвести собак.

Глава 11. Зов ворона

Райф открыл глаза. Все было темно и спокойно. Глушь уплотнилась, пока он спал, это было трудно описать иначе. Иногда она ощущалась свободной и полной пространства, паром, который мог развеять ветер. Сейчас она ощущалась как гуща, оседающая на дно стакана.

Бездумно он поднял руку к груди. Он спал на спине, но что-то толкнуло вороний клюв глубоко в подъяремную ямку на горле. Пока пальцы с трудом извлекали жесткий кусок птичьей кости из кожи, его разум осознал то, что тело уже знало. Опасность. Его мышцы напряглись, кожу покрыла испарина. Даже прежде, чем он открыл глаза, включилось его ночное видение.

Неизвестная территория - вот во что превратилась его жизнь. Но какой выбор у него был, кроме как принять это?

Поднявшись, он быстро решил, что ему понадобится. Полумрак палатки не задерживал его, он нашел одежду, сапоги и оружие, собрался, и затем вышел наружу.

Пронизывающий мороз обрушился на Глушь, пока он спал. Никакой ветер не мог существовать в таком холоде, и воздух был неподвижен. Кухонный очаг в центре палаточного круга сократился до тусклого красного свечения. Остывающий дым скапливался вокруг основания, медленно удушая последние языки пламени. Брат агнца из ночной стражи отсутствовал на своем посту. Райф проследил отпечатки ног до загона и обнаружил его успокаивающим молочную овцу. Животные знали.

Райф подошел к огню, обхватил рукой копье братьев агнца из кости и меди, и выдернул его из земли.

- Вот, - сказал он, когда человек подошел к нему. - Возьми его.

Это был самый молодой брат, новик. Одинокая черная точка располагалась в центре его переносицы. Порядки его братьев были чем-то, чем он еще не овладел, и в непроглядной темноте его дежурства для защиты от холода он прикрепил лошадиную попону поверх темных коричневых одежд. Теперь, взяв копье, он ее уронил. Что бы он ни увидел на лице Райфа, это достаточно отрезвило его. За семь дней, проведенных в лагере братьев агнца, Райф ни разу не слышал его голоса. Райф даже не мог быть уверен, понимает ли тот Всеобщий язык, но он говорил с ним в любом случае. Возможно, это его успокоит.

- Со мной.

Взгляд человека метнулся к палаткам из высветленных шкур, где спали братья агнца. Райф покачал головой:

- Оставь их.

Брат агнца, казалось, понял его и остановился в шаге от Райфа. Он держал девятифутовое копье хорошо, легко уравновешивая его у пояса. Собственное оружие Райф ощущал в руке непривычно. Погруженный глубоко в теневую плоть, вес меча рыцаря-клятвопреступника сместился к основанию лезвия. Он знал, что следовало бы, пожалуй, выбить камень, вставленный в навершие, чтобы восстановить баланс, но он не мог заставить себя обезобразить подарок Слышащего. А кроме того, у него был сулльский лук. Перекинутый за спину, большой шестифутовый лук хлопал его по правой лопатке и ягодице, когда он ходил. Роговой футляр со стрелами для удобства стрельбы должен был располагаться высоко на левом плече, но вместо этого свисал с ремня на поясе. Рана на плече все еще беспокоила его. Он чувствовал ее сейчас. Это мешало.

Направляясь в сторону от круга палаток, он пытался почувствовать, что же происходит. Амулет ворона, данный ему при рождении старым ведуном клана Берди Градом, ощущался у горла как кусок пылающего льда. 'Это твое, Райф Севранс. Придет день, и ты будешь рад, что он с тобой'. Слова Берди отдавались эхом в сознании Райфа.

Будешь вытащен, сказать точнее. Он был чем-то разбужен и вытащен наружу.

Сзади в палаточном круге один из мулов начал реветь. Райф посмотрел на брата агнца. Он легко, одними губами, говорил. Опять же, наверное, сам себе. Холод вторгался в грудь, замораживая мельчайшие пузырьки, где воздух дожидался, чтобы проскользнуть в кровь. Дюны из пемзы под ногами были мягкими, как мука. Каждый шаг вздымал клубы пыли.

Звездный свет окрасил Глушь в синий цвет. Райф смотрел на ландшафт морского дна, где не существовало теней. Ему пришло в голову, что он должен бояться уходить слишком далеко от стоянки, но его разум подавил страх. Был шанс, что он потребуется позже. Если Райф не способен вернуться к кругу палаток, то так тому и быть. Выбора не было. Амулет ворона звал.

Рядом с собой Райф мог слышать тяжелое дыхание брата агнца. На таком сильном морозе для выдоха требовалось усилие. Райф был рад, что здесь был человек, благодарный, что не остался одиноким в сумеречном мире, в который превратилась его жизнь. Таллал говорил, что братья агнца ищут потерянные души мертвых. Морах, как он их называл. Плоть Бога. Райф не знал, означало ли это исследование истлевших мертвых тел и лишенных плоти костей, или охоту на призраков. Он знал лишь, что они были здесь, чтобы делать свою работу. Таллал вчера рассказал ему много, пока они ходили вокруг лагеря в поисках сушняка. Райф расспрашивал его, почему они называют себя братьями агнца, и Таллал ответил: 'Для моих людей ягненок - это символ надежды. Сезон окота - это время празднования. Приходит весна, и жизнь обновляется после долгих лишений зимы. Без ягнят не было бы ни молока, ни шерсти, ни мяса. Наши тела погибнут. Мы, кто ищет Морах, - почитаем агнцев. Каждое утро, оставляя свои палатки, мы возносим благодарность. Может быть, пища, которую они предоставляют нам, и дает нам силы продолжать наши поиски'.

Райф нашел, что удивительно легко представить, почему братья агнца оказались здесь. Глушь представлялась подходящим местом для любого, кто разыскивал потерянные души.

- Шайо!

Настойчивый шепот брата агнца оборвал раздумья Райфа. Слово было ему незнакомо, но значение понятно. Следуя за взглядом брата агнца, Райф вгляделся в мрачный синий рисунок дюн.

Ничто не шелохнулось. Оба человека остановились. Брат агнца затаил дыхание. Тишина была необъятной, не похожей ни на какую другую тишину, испытанную Райфом. Стой и слушай достаточно долго, и можно услышать, как сияют звезды.

Сжав рукоять меча, Райф рассматривал горизонт. На краю поля зрения курган пемзы уступал место щебню и осыпающимся шлаковым конусам. Очертания конусов напомнили ему о морозных кратерах в Пустых Землях. Тем рассказывал, что кратеры образовывались в замерзшей земле, выдавливающей лед вверх. Внутри они были пустыми, Райф знал это хорошо. Мальчишками они с Дреем играли в них во взятие крепости, и игра, которую они придумали сами, называлась 'двойная погибель Дхуна', которая включала, насколько Райф мог вспомнить, многое, с криком и бросанием палок. Райф бросил вспоминать прежде, чем память смогла причинить ему боль, и переключился на что-то еще.

Что еще пришло на ум, так это морозный кратер, который Садалак, Слышащий Ледовых Ловцов, показал ему на западе много месяцев назад. Садалак заставил его раскапывать лед, собравшийся в пустой середине кратера. Что-то страшное умерло там. Создание кошмарных времен, его несоразмерно увеличенные челюсти были раскрыты и скованы льдом. Райф встряхнулся. В то время как его ум блуждал, он не мигал, и его глазам стало больно от холода. Теперь от моргания их начало жечь.

Когда его взгляд прояснился, он заметил движение у подножия одной из дюн. С поверхности поднялся клуб пыли. По спине Райфа пробежал мороз. С другой стороны брат агнца сжал копье. Они смотрели, как гриб пыли лениво оседал в неподвижном воздухе. Райфу захотелось больше света. В Глуши было сумрачно, как в мутной воде. Где эта проклятая луна?

Что-то блеснуло. Луч звездного света пробежал по прямой линии и пропал. Брат агнца назвал имя своего создателя, и начал двигаться вперед. Райф прикинул расстояние между ним и клубом пыли. Сто шестьдесят шагов.

Он вспомнил Шатан Маэра. Меч или лук? Слышащий советовал ему научиться, как убивать мечом, глядя жертве в глаза, когда он забирает их жизни. Райф научился. Он мог привести список людей, которых он убил мечом. Чокко из клана Бладд. Рыцарь-клятвопреступник. Битти Шенк. Глубоко внутри Райф знал, что Слышащий был прав. Ему было слишком легко убивать выстрелом из лука. Это было быстрым и безличным, и он мог сделать это с расстояния в сто шестьдесят шагов. Но Слышащий говорил о людях. Райф сразил Шатан Маэра мечом. Это было отвратительно и утомительно, и это не сделало его более хорошим человеком. Геритас Кант рассказывал ему, что теневые создания уже были мертвыми. Они могли выглядеть, как люди, но они не были людьми. Их плоть была забрана Последними, и настолько изменена , что Райф не мог этого понять. У них были сердца, он сам это выяснил, но эти сердца не перекачивали крови.

Райфу почудился укол боли в мышце плеча. Не обращая на него внимания, он вложил меч в ножны. Когда он потянулся за сулльским луком, то мельком взглянул на брата агнца, идущего через дюны. Человек держал копье, легко уравновешивая его над плечом, но все внимание его было обращено на почву под ногами, и он позволил острию свисать. Лучше оставаться на месте, решил Райф. Пусть все, что там было, само придет к тебе.

- Ко мне! - выкрикнул он, пробегая занемевшими пальцами по тонко навощенной тетиве, которая стягивала лук. Когда направление движения брата агнца изменить не удалось, Райф закричал: 'Возвращайся'. На этот раз брат агнца услышал его, признавая звук небольшим движением своей закутанной головы в сторону, но он не остановился. Он сократил расстояние между исходным положением и клубом пыли вдвое, и ускорился внизу дюны. Райф предположил, что брат агнца понял инструкцию достаточно хорошо, но решил не обращать на нее внимания.

Он тогда не знал; не было никакого опыта, чтобы предупредить его, что там могло быть. Райф подумал отрешенно: А у кого он есть?

Неспособный разогреть воск пальцами, он остановился, чтобы натянуть тетиву. Сулльский лук ощущался легким, как стебелек травы. Вопреки привычке он поджал живот перед натягиванием. Холодные ночи, такие, как эта, губили луки. Самостоятельно изготовленные луки, сделанные из одного отрезка дерева, легко могли сломаться. Составные перекручивались и давали слабину. Сулльский лук был создан изгибающимся назад, составленный из слоев рога, положенных чередующимися полосами. Если бы это был лук, изготовленный в клане, он ощущался бы тугим и непрочным, и кланнику стоило бы подумать дважды, прежде чем его использовать. Сулльский лук гнулся легко, как позвоночник танцора, щелкая, когда обратный изгиб расправлялся. Сделанный для таких ночей, как эта, он был наготове.

Райф вытянул стрелу из кожуха, положил ее напротив подставки. Действие успокоило его, и он понял, что вспомнил голос отца: 'Сын, ты будешь молотобойцем, как твой брат Дрей?' - 'Нет, Па, я выбрал лук'.

Зацепив тетиву тремя средними пальцами, он вывернул изогнутый наружу сулльский лук. (похоже, это что-то вроде композитного - http://mirf.ru/Articles/art1458.htm - прим. переводчика). Направленное прямо вперед внимание сместилось. Задний план расплылся. Отдельные звезды размазались полосами. Контуры дюн стали резкими. Райф искал и нашел холмик - размером со след - осевшей пемзы, которая мгновениями раньше висела в воздухе облаком пыли. Держа кисть на уровне правого плеча, он удерживал полную картину происходящего, когда отслеживал окружающее пространство. Брат агнца приближался к холмику, предусмотрительно замедляя шаг. Напряженное дыхание заставляло ткань, прикрывающую лицо, колыхаться как мехи. Райф быстро обнаружил биение сердца человека. Его ритм не был знаком ему, но он мог по-прежнему чувствовать его страх. С небольшим мысленным усилием он отстранился.

Подняв прицел, он просматривал шлаковые конусы за дюнами. Он не ожидал что-либо обнаружить среди древних, разрушающихся кратеров. Не в этом дело. В дюнах что-то поджидало. Пока оно не двигается, оно не может быть обнаружено... а оно не будет двигаться, пока не сможет ударить. Конусы были неподвижны. Своеобразное качество звездного света делало невозможным точно определить их высоту или расстояние до них. Для Райфа они были свидетельством рока, который накрыл Глушь. Здесь земная поверхность была непрочной. Ее разрушали разломы, ее заполняли расплавленные породы, и, самое важное, существовало опасное обыкновение выталкивать их наружу. Каль Барранон, Крепость Серого льда, была выстроена на потрескавшихся горных породах. Она могла быть в тысяче лиг отсюда, а могла быть ближе, чем в десяти. Райф медленно приходил к пониманию, что в этом месте расстояние не значило ничего. Дело было в том, что Глушь была ущербна. Ее кожа была пронизана трещинами, и Шатан Маэр пытался выбраться через крупнейшую. Райф запечатал тот пролом, но, просматривая конусы, он догадывался, что тот не был единственным.

- Дальше не ходить - прошептал он, опуская взгляд на брата агнца на дюнах. Человек находился в двадцати шагах от встревоженной пыли. Положив обе руки на копье, он двигался вперед медленно, пронзая воздух. Райф пристально разглядывал пространство прямо перед ним. Ничего. По мере того, как он увеличивал рассматриваемый сектор, мышцы его натягивающей руки начали дрожать, а тетива стала врезаться в сустав указательного пальца. Баллик Красный однажды сказал ему, что держать длинный лук заряженным, это то же самое, что поднимать взрослого мужчину одной рукой. 'Быстро отпускайте, - советовал мастер-лучник. - С каждой секундой, которую вы ждете, сила и точность уходят'.

На краю поля зрения что-то двигалось. Часть воздуха пошла рябью, и на мгновение проявилась фигура. За спиной брата агнца из дюны дымком поднималась пыль.

- Берегись! - закричал Райф, вскидывая свой лук. Когда брат агнца развернулся, дюны взорвались. Пыль вздымалась цепочкой шагов, направленных прямо к брату агнца. Пемза в воздухе отсвечивала, мешая смотреть. Райф увидел мельком что-то темное и не совсем человеческое. Так же быстро, как появилось, оно исчезло. Одежда брата агнца начала развеваться, когда воздух рванулся ему навстречу. Приготовившись, он распределил свой вес равномерно на обе ноги, уравновесив копье у пояса.

Раздался высокий металлический визг, а потом все было скрыто клубящейся пылью. Райф подавил панику. Он не мог увидеть. Часть его желала убежать прочь, спасая себя, пока еще было время. Звуки вылетали из пыльного облака, как искры. Что-то заворчало. Вздох-причитание сопровождало причудливый аккорд металла, пожирающего еще один вкусный металлический кусочек. Зазвенели лезвия. Райф высматривал темные контуры головы между вьющимися лентами пыли. Опустив взгляд, он разыскивал сердце.

Невидимая линия протянулась из его глаза, легко проникая через водоворот взметнувшейся пемзы. Прямо перед собой он нашел сердце. Горячее и красное, оно сокращалось с перебоями. Райф узнал его и перевел взгляд. Брат агнца. Оба бойца бешено перемещались, их тела двигались рывками с места на место. Райф почувствовал тошнотворное всасывание теневого сердца, но когда он попытался поймать его глазами, брат агнца заслонил ему взгляд.

Сдвинься, произнес он одними губами, испытав состояние, близкое к шоку, когда тепло сменил абсолютный холод.

Неожиданно горячее сердце запнулось. Раздался тонкий крик, и на мгновение все стихло. Райф знал, что он не мог позволить себе думать о том, что все это значит. Отодвигая свое осознание на потом, он сосредоточился на втором сердце. Это было похоже на погружение в холодную черную воду. Он не мог видеть или дышать - просто ощущение холода охватило всю грудь. Его первым желанием было выскочить - этот орган не был живым, и ему не было там места - но всасывание, которое он почувствовал раньше, втянуло его внутрь.

Река темноты протекала через уродливые камеры сердца, ее медленный, мускульный ток оживлял содержимое, зубы и покровы теневого существа. Собственное сердце Райфа попало в такт так быстро, как если бы оно ожидало попадания в ритм мертвеца все это время. Этот момент ослаблял. Он вспомнил о Дрее и Эффи, и не смог представить времени, когда любовь к ним не причиняла бы боли. Плыви по течению, и это не будет больше иметь значения. Он не станет тогда чувствовать или вспоминать.

Ма-дум. Ма-дум. Ма-дум. Поток потянул его дальше. Вниз по течению все было в полумраке, темное гостеприимное место. Средний и указательный пальцы Райфа дернулись, ослабляя захват стрелы. Все, что ему нужно было сделать - только отпустить.

- Ты вернешься? - вопрос Мертворожденного, заданный несколькими неделями раньше, в Черной Яме, нарушил ритм.

Райф моргнул. Он промерз до костей, почти застыл на месте. Теневое сердце сокращалось сильно, питая окружающую плоть. Райф почувствовал сырой запах черной пустоты... и вспомнил, что он должен был сделать.

Закрыв глаза, он отпустил тетиву. Она дернулась вперед и хлестнула по запястью. Толчок от отдачи прошел по левой руке в плечо. Боль пронзила покрытую шрамами плоть. Сознание только отметило это. Стрела проникла внутрь сердца. Создание из Провала согнулось и рухнуло. Ударилось о дюну, и вверх взметнулось облако пыли, похожее на гроб. Райфу показалось, что он услышал звук, своего рода сосущий треск, когда сердце твари распалось.

В последовавшие секунды тишины Райф стоял, просто дыша, и ни о чем не думал. Под языком собиралась отдающая медью слюна. Позади него - он был в курсе перемещения - оставшиеся братья агнца пересекали дюны. Прямо перед ним пыль начала оседать, и показались два упавших тела. Проведя рукой по лицу, чтобы смахнуть кристаллы льда, осевшего на ресницах и волосках лица, Райф подошел к ним. Глубоко внутри он боролся с порывом перечислить Каменных Богов. Он не будет рассчитывать на успокоение, принятое в клане.

Первое тело было частично погружено в пемзу. Брат агнца упал на живот, и небольшой влажный разрез на его соболином халате был единственной видимой раной. Это было выходное отверстие; он был заколот через живот. Райф опустился на колени и бережно перевернул его. Тело уже начинало окостеневать. Темный пар закручивался от влажного и неровного отверстия, которое было продрано в нижней части живота. От удара при падении его головной убор сбился, и Райф смог впервые взглянуть на лицо брата агнца. Юность брата стала для него потрясением.

- Оставь его, - приказал Таллал, приблизившись. - Для йинна запрещено прикасаться к нашим мертвым.

Райф наклонил голову, не понимая полностью, что имел в виду брат агнца, но расслышав в его голосе достаточно, чтобы понять, что тот выведен из равновесия. Райф с усилием поднялся на ноги. Он был полностью выжат, и боль в левом плече быстро уносила те немногие силы, что еще оставались. Он не собирался осматривать второе тело, но не знал, что еще сделать. На дюне сейчас были все три брата агнца, молчаливые мужчины, с головы до ног закутанные в темные шерстяные одежды. Они не хотели видеть его здесь, он мог сказать это потому, что они перемещались так, чтобы оттеснить его от тела. Возможно, они обвиняли в смерти своего брата него. Возможно, они были правы.

Существо из Провала упало на колени, и по какой-то необычной центровке его хребта он все еще стоял на коленях прямо. Когда Райф приблизился, он почувствовал тот же сырой, чуждый запах, который он ощущал раньше. Существо было голым, и его голову и часть груди покрывали мелкие чешуйки. Оно не совсем было человеком. Мощные кровеносные сосуды, бегущие вдоль его рук и ног, питали выпуклые бугры свободно прикрепленных мышц. С одной стороны челюсти выступал костный отросток. Райф вздрогнул и отодвинулся.

Оружие существа приземлилось недалеко от его тела, и он подошел, чтобы осмотреть его. Широкий, черный как ночь меч прожигал дыру в дюне. Он ушел вглубь уже на два фута. Стенки отверстия слегка поблескивали, словно пемза была превращена в стекло. Теневая сталь.

Райф посмотрел на братьев агнца; двое стояли, коленопреклоненные, рядом с телом, в то время как третий с молитвой обходил подножие дюны. Райф направился к Таллалу. Брат агнца наматывал ткань обратно вокруг головы своего убитого брата.

Не зная, как смягчить то, что он собирался сообщить, Райф кашлянул, чтобы привлечь внимание Таллала:

- Мы должны сжечь тело. Быстро.

Длинные тонкие руки Таллала перестали двигаться.

- Оставь нас, - ответил он, не поднимая глаз. - Возвращайся в лагерь, пока мы готовим Фарли в дорогу.

Фарли. Таллал ошибся и произнес имя своего брата. Райф повторил его про себя, занося в память. Человека, с которым сражался вместе, не забываешь. Когда он заговорил, его голос был жестким:

- Ваш брат убит теневой сталью. Этот металл не принадлежит нашему миру. Если вы оставите тело вашего брата нетронутым, на рассвете оно будет поглощено, захваченное тем же самым злом, которое создало эту вещь там. Он станет одним из них, и как только это произойдет - я не могу сказать, насколько быстро - он будет проклят.

Все три брата агнца смотрели на него. Старший брат, который обходил тело с молитвой, остановился на полушаге.

Райф настаивал:

- Я видел это своими собственными глазами. Рыцарей-Клятвопреступников, пораженных таким же оружием. Их тела растаяли. Исчезли. - Он остановился, вспоминая форт Клятвопреступников, черные пятна от четырех тел, оставленных на полу. - Мы должны разрушить тело. Сейчас.

Таллал покачал головой.

- Мы не сжигаем наших умерших.

- Если вы не сожжете, тогда это сделаю я.

Райф не знал, что именно - его ли слова или грозное предупреждение уходящего в дюну теневого меча за их спинами - дошло до Таллала. Брат агнца взглянул сначала на старшего, а затем и на брата, который стоял на коленях по другую сторону тела. Оба человека почти незаметно кивнули, давая понять, что они присоединятся к любому решению, принятому Таллалом.

Таллал закрыл глаза, глубоко вздохнул, и затем открыл их. За секунды, что ушли на это, он постарел.

- Сначала мы должны очистить его.

- Поторопись, - предупредил Райф, прежде чем направиться обратно в лагерь. Когда он проследовал по следам братьев к палаткам, начал подниматься туман. Стояла темень. Когда он приблизился, животные были спокойны, а костер погас и чадил. Райф скользнул в свою палатку. Сидя на матрасе, он натянул на себя шерстяные одеяла. Он просто хотел согреться. Через некоторое время он поднялся, боясь заснуть.

Когда он наливал себе чашку воды, руки показались ему большими и вялыми. Неуклюжий, он пролил жидкость на плащ. От изнеможения его била дрожь. Хотя ему и не хотелось, он заставил себя выйти наружу и поискать масло. Осведомленный, что братья агнца большинство припасов хранили в загоне, он направился к животным. Молочная овца заблеяла, когда он перешагнул ограду из шкур и вступил в ее крошечные владения. Это было благообразное животное, с яркими глазами и вьющейся шерстью. Ее вымя набухло от молока. Чтобы успокоить ее, Райф отцепил ее подойник с высоты и разместил в ее досягаемости. Мулы высунули головы над перегородкой и смотрели, как он искал масло.

Как только он нашел брусок овечьего масла и кувшин с маслом для светильников, он кивнул на прощание животным и ушел. Резкий ветер толкал его вперед. Величественный звездный купол тускнел, и туман пришел в движение. Райф большую часть перехода смотрел себе под ноги. Он не хотел заблудиться. Когда он изучил следы, ведущие к дюнам и от них, то понял, что один из братьев агнца, должно быть, пошел обратно в лагерь, а затем вернулся к телам. Мысль, что кто-то находился на стоянке в то же самое время, когда там был он, обеспокоила его. Почему они не дали о себе знать?

Когда он дошел до дюны, он увидел, что все три человека стояли над телом своего погибшего брата, склонив головы, и ткань перед лицами колыхалась от произносимых молитв. С телом что-то было сделано. Был сделан Г-образный разрез, чтобы открыть грудную клетку, но Райфу позволили только мимолетно взглянуть. Второй брат поспешно закрыл труп, когда Таллал шагнул вперед, чтобы преградить Райфу дорогу.

Ощущая себя нежеланным гостем, Райф показал вещи, которые он принес:

- Я разожгу огонь.

- Нет. - Таллал посмотрел ему в лицо и больше ничего не сказал.

Райф сказал:

- Я хотел бы помочь вам. - Он видел даже под погребальными одеждами, что труп дымился.

- Ты убил нелюдь. Этого достаточно.

Райф удивился, услышав слово 'нелюдь' от Таллала. Это было то же самое слово, что использовал Геритас Кант несколькими месяцами ранее в Иль Глэйве. Ему хотелось расспросить братьев агнца, что им известно о них, но момент был неподходящий. Пристроив кувшин и масло на землю, он сказал:

- Это должно быть сделано сейчас.

- Как пожелаешь. - Это был отказ, и Таллал стоял и ждал, пока Райф не осознает эту истину.

Прогулка до лагеря показалась долгой. Когда он приблизился к палаточному кругу, запахло горящим маслом, и Райф почувствовал какое-то облегчение.

Понимая, что все равно не уснет, он занялся воскрешением огня. Процедура очистки веточек, складывания растопки и укладка поленьев помогли прояснить голову. 'Это не мелочь - развести огонь', - всегда говорил отец, и Райф решил, что он был прав. Когда огонь занялся достаточно сильно, чтобы поддерживать себя, он уселся на свой плащ и просто смотрел. Хорошо ощущать жар. Он горел, и это было отлично.

Пришел рассвет. Туман растаял, а по небу поплыли облака. Братья агнца не возвращались. Райф поднялся, решив подоить овцу. Сейчас она жалобно блеяла, нуждаясь в облегчении.

Завтра он покинет это место. Он едва мог признаться себе, но какая-то небольшая часть его ребячески надеялась, что он мог бы найти дом у братьев агнца. Они искали потерянные души мертвых, он был свидетелем смерти. Это казалось ... соответствием. Правильным. Только это оказалось не так, и он был глупцом, представляя себе иначе. Он их не винил. Как он мог? Они исцелили и приютили его. Они заслужили его благодарность и уважение.

Кем он был, что он делал - потрясло их. Они имели дело с душами. Он занимался плотью.

Райф поймал амулет ворона в кулак и перевернул его. Крючковатый кусок птичьего клюва ощущался шероховатым, как если бы им возили по дюнам.

'Ты вернешься?'

Как ни странно, Увечные его приняли. Мертворожденный, Эдди Ган, даже сам атаман разбойников, Траггис Крот - никого не волновало его прошлое. Они использовали его, но, возможно, он был создан для использования. И они нуждались в нем. Ров был самым глубоким ущельем на Севере. Его величайшим изъяном. Увечные погибнут первыми, если в нем будет пробита брешь. После сегодняшней ночи он понял, что те события, что происходили в Крепости Серого Льда, замедлились, но не прекратились. Нелюди по-прежнему пробирались наружу. Кто-то должен был толкнуть их в другую сторону.

Отпустив амулет обратно на грудь, Райф пошел доить овцу.

Да, я возвращаюсь.

Глава 12. Вдоль Волчьей

Эффи Севранс чихнула. Это был громкий мощный чих с большим количеством соплей. В прежние времена она была бы унижена, тогда бы Летти Шенк и Флорри Хорн кривлялись и вопили "Фу-у-у"! Рейна покачала бы головой, говоря "В самом деле, Эффи, пользуйся платком", и Па бы предупреждал: "Вытрешь это своим рукавом, и получишь от меня по заднице. Я не для того отдал две цельные оленьи туши за это платье, чтоб оно было испорчено меньше чем за год". Па никогда не давал ей по заду, ни разу. Она знала, что он не это имел в виду. А он знал, что она знала. Это было то, что появляется после обиды: "Что бы подумала ваша мать"? Эффи полагала, что пять этих слов содержали силы больше, чем целый склад мечей. Они были как заклинание: скажи его, и тот, кто их услышал, изменится.

Они действовали, даже если вы никогда не знали свою мать, даже если она умерла, давая вам жизнь. Эффи вытерла нос клочком ветоши, оставшейся после того, как сыр, завернутый в него, был съеден. От него пахло, как от ног. У мужчин Проклятого клана был худший вид еды.

Они стояли над урезом воды, вытянув свою длинную легкую лодку на верх откоса. Мороз прошлой ночи удивил их своей силой, и хотя корма оставалась в воде только на два фута, лодка вмерзла в берег вся. Уокер Стоун и его крошечный состарившийся отец весь последний час трудились, чтобы освободить судно от льда. Четырнадцати футов длиной, лодка состояла из лосиной шкуры, натянутой на деревянный каркас. Она была такой легкой, что двое мужчин могли поднять ее над головой и перенести прямо через топкую отмель. Установив ее килем вверх, на сухой тростник над уровнем воды, Уокер подозвал Чеда, чтобы тот помог ему.

Чед делал что-то дурацкое с палкой и сороконожкой, заставляя безобразное толстобрюхое насекомое взбираться вверх одной и той же дорогой снова и снова, и сталкивая его вниз каждый раз, когда оно добиралось до верха. Эффи предупредила его, что сороконожки могут кусаться, но Чед был старше нее на два года и из Баннена, и он не собирался прислушиваться к тому, что говорила ему девятилетняя девчонка из Града. Так ему и надо, если получит ядовитый укус. Может, это оторвет хоть на день его толстую морду от обжорства.

- Застряла на спуске, - сказал он ей, когда добился от сороконожки, чтобы она переползла на палку.

Как только Эффи подняла руку к лицу, она поняла, что совершила серьезную ошибку.

- Попалась! - закричал он, бросая сороконожку к ней. - Там ничего нет.

Эффи была так зла на себя, что топнула ногой. Звякнули цепи. Смех Чеда раздражал -- он звучал как лай заболевшей собаки -- он длился и длился, пока единственное слово Уокера не остановило его.

- Малец.

Лицо Чеда застыло, и он опустил палку. Покачнувшись при движении, он отпрыгнул и побрел вниз по отмели так быстро, как позволяло ему железо на ногах. Его куртка была слишком короткой, и Эффи могла видеть, как подрагивал валик жира вокруг его талии.

- Я, должно быть, плохой человек, - решила она, потому что в этот миг подумала: - Хорошо, что это не я.

Уокер Стоун был не тем человеком, которого можно было сердить.

Эффи, дрожа, с неохотой потащилась обратно к месту для костра, миновав по дороге несколько сбитую с толка сороконожку. После рассвета прошло около часа, и облака, висевшие над Волчьей последние пять дней, начали расходиться. Вчера шел снег. Сегодня этот снег лежал на земле, застыв небольшими ледяными шариками, которые хрустели, когда на них наступишь. Впереди река казалась ленивой. Здесь, в одном дне пути на восток от Ганмиддиша, Волчья была не очень привлекательной. Уокер сказал, что они были в подтапливаемой местности. Земля к северу от реки была плоской и задыхалась от болотной ивы, лягушачьей икры, вейника и огромного количества гигантского чернопалочника с взорвавшимися головками. Там был масса ила. По счастью, он застыл -- вчера, когда он был жидким, пахло в самом деле гадко. Можно было увидеть его и в реке, где он окрашивала воду в неприятный темно-коричневый цвет. Уокеру он вообще не нравился. Он говорил, что это делает реку кислой, а кислота была врагом его лодки.

Они со своим отцом проводили, по меньшей мере, час в день, обихаживая лодку. Ее кожу приходилось латать и растягивать, мазать воском и прикреплять, ежедневно смазывались маслом брызгоотражатель и планширы, и поклажа выгружалась до вытаскивания лодки на берег. Это было, должна была признать Эффи, красивое судно, с кожей цвета старого пергамента и блестящим каркасом из кедра. Единственный раз, когда Уокер и его отец разговаривали друг с другом, было обсуждение состояния лодки. Что делало тот факт, что они оставили ее на ночь в воде, довольно странным.

Эффи посмотрела вверх по реке, в сторону Ганмиддиша. Хотя она была в нескольких лигах к востоку от круглого дома, она все еще могла видеть башню. Огня сейчас не было, но дым все еще медленно шел с открытой галереи верхнего яруса. Башня, возможно, и была причиной, почему лодка не была вытащена на берег, как обычно. Вчера в полдень, когда Чед заметил странный зеленый огонь, Уокер немедленно направился к берегу. С тех пор они и стояли лагерем на застывшей топи.

Прошлой ночью никто не спал. Первый пожар продолжался недолго, но дым от него выходил из окон башни весь день. Затем, после того, как стемнело, и на западе не было видно ничего, кроме неба и звезд, зажегся второй огонь. Этот был другим. Он был красным.

Синий огонь у Дхуна, черный дым у Черного Града, красный огонь у клана Бладд, перечень был таков. Эффи выучила его ребенком. Ночью клан Бладд занял Ганмиддиш. Черный Град был побежден и выгнан из дома.

Дрей. Эффи вытащила свой амулет из-под выреза платья и сжала его в руке. Ее амулет был круглым куском камня с просверленной в нем дырочкой, врученным ей старым клановым ведуном Берди Градом. Насколько Эффи знала, она была единственным человеком в клане, у кого амулетом был неживой предмет. Так не делалось. У людей были амулетами птицы, звери, рыбы, и иногда -- не часто -- деревья. Ни у кого не было кусочка стекла или угля, в клане это просто было... не по-клановому. Когда ей, новорожденной, дали его впервые, ее Па попросил Берди забрать его обратно. "Тело ее матери еще остывает, - сказал Па. - Этому ребенку тяжестей в жизни хватит". Берди этого не услышал. Берди никогда не забирал амулеты обратно, даже у Райфа.

Сейчас Эффи против него сильно не возражала. Она недолго предавалась мечтам об амулете оленя или лебедя. Олени были лишь приманкой для волков, а лебеди - огромными крикливыми птицами, которым надо было разбегаться пол-лиги, чтобы взлететь. По крайней мере, когда камень тонул, он тонул быстро.

Вчера она радовалась своему амулету. Небольшой кусок гранита рассказал ей о Дрее. Она поняла, что он в опасности, еще до того, как Чед увидел огонь, а позже она поняла, что опасность возросла. Дрей был в Ганмиддише в гарнизоне Черного Града: он должен был находиться на передовой. Эффи не знала, как прошло сражение, или что произошло с Черным Градом. Амулет работал иначе. Он давил на кожу, предупреждая об опасности, и только-то. Где-то через три часа после полудня он подпрыгнул на ее груди, и она мгновенно поняла, что Дрей был ранен. После этого не было ничего, камень был спокоен. Она продолжала проверять весь вечер и ночь, взяв камень в кулак и крепко сжав, но не смогла добиться от своего амулета ничего.

Было тяжело не знать, что произошло с Дреем. Эффи Севранс очень сильно любила своих братьев. Их обоих, Дрея и Райфа, и она и пушинки бы не дала за то, о чем Черном Граде рассказывал каждый. Райф не предатель. Райф убил четверых бладдийцев у дома Даффа, защищая Вилла Хока и его сына Брона.

Обнаружив, что ее подбородок торчит наружу, Эффи спрятала его обратно. Опустив амулет обратно на грудь, она пошла сидеть у потухшего костра, пока мужчины из Проклятого клана чинили лодку.

Серый клан, вот откуда взялись Уокер Стоун и его папаша. Клан посреди болот. О Сером клане Эффи знала немного, даже не знала, стоит ли еще их круглый дом. Она знала, что он располагался далеко на западе клановых земель, и граничил с Транс Вором и суллами. Одна лишь мысль об этом заставляла Эффи радоваться, что она из Града -- у Черного Града была только одна уязвимая граница, с Дхуном. Тем не менее, возможно, болото удерживает захватчиков на расстоянии, при условии, что захватчики, разумеется, там были. Клан с лежащим на нем проклятием вряд ли представлял собой завидную награду. Хотя, если Эффи помнила правильно, у клана было значительное сокровище. Стальной трон, перенесенный через горы во время Великого Заселения.

Мы -- Серый клан, и Каменные Боги устрашились нас, и оставили нас жить. Это был их девиз, или часть него. Инигар Сутулый рассказывал ей, что это вышло за грань хвастовства и перешло в прямое богохульство. Возможно, за это они и были прокляты. Никто в Черном Граде никогда не упоминал причин проклятия, и Эффи пришла к выводу, что этому существовало два возможных объяснения. Первое -- они не знали. Или второе -- проклятие можно было подхватить, как заразу. Сказать, что кланники были суеверны, это ничего не сказать.

Эффи собиралась спросить у присутствующих о происхождении проклятия, но Уокер и его папаша, который, как считал Чед, мог зваться Дарроу, были едва ли из разряда людей, которых можно расспрашивать. Папаша Дарроу едва цедил слова, только щурился, и глаза-бусинки прыгали от Эффи к Чеду и обратно, а Уокер был просто откровенно страшен. Он был похож на нечто, слишком долго находившееся в воде. Однажды, когда он стянул с себя куртку из меха выдры, Эффи мельком увидела бледную, сероватую кожу вокруг его талии. Можно увидеть сквозь нее внутренние органы: темно-фиолетовую долю печени и свернутую кольцами колбасу кишок. Этого оказалось достаточно, чтобы Эффи не могла смотреть на еду весь день. Глаза у Уокера были желеобразные, как Мог Вилли привыкла такое называть. Глазные белки, выступавшие из орбит слишком далеко, были так полны влаги, что они сотрясались, когда двигались. У папаши Уокера таких не было, так что Эффи предположила, что они ему достались с материнской стороны. Мысль о встрече с женщиной с глазами, похожими на эти, заставила Эффи надеяться, что путешествие в Серый клан продлится особенно долго.

По крайней мере, она полагала, что они туда направляются. Уокер ясно дал понять ей с самой первой ночи, что он не будет отвечать на детские вопросы.

- Сиди тихо, девочка, а не то познакомишься с кляпом.

Эффи не представляла себе кляп. Даже в неразберихе всего того, что произошло той ночью, она знала, что не хотела бы, чтоб ей засунули в рот сырой и гадкий ком ветоши. "Я не стану кричать, - сказала она ему совершенно спокойно. - Я сомневаюсь, что люди, пересекающие реку, помогли бы мне, даже если бы я это и сделала".

Уокер Стоун взглянул через Волчью на войско горожан, переправлявшихся на баржах. "А ты смышленая, - сказал он ей, - но не ошибись, считая себя настолько умной, чтобы оставить в дураках меня".

С того времени, когда ее похитили с поляны у водопада, прошло десять дней. В ту первую ночь Уокер потащил ее к северу сквозь низкий кустарник, что заглушил побережье, к лагерю, поставленному в беспорядочно раскиданных развалинах старого печного дома. Часть печи еще стояла, и хотя железная дверца давно уже пропала, большие, толщиной в запястье, шарниры петель, которые крепили ее на место, по-прежнему утопали в кирпиче. Уокер приковал ее к ним, пока объяснял правила, по которым она теперь будет жить.

- Тебя будут кормить и относиться хорошо до тех пор, пока ты молчишь и слушаешься меня. Первый раз, когда ты попытаешься бежать, я поймаю тебя и отрежу левую ладонь. Попробуешь еще раз, и мой нож поднимется к локтю. Если ты будешь так глупа, чтобы попробовать в третий раз, ты умрешь -- не потому, что я убью тебя, а потому, что еще ни один человек не выжил с рукой, отрубленной по плечо. - Он жестко смотрел на нее бледными, навыкате, глазами. - Ты поняла?

Она поняла, и кивнула.

- Хорошо. Завтра я надену тебе на ноги железную цепь. Как только она будет надета, в моем распоряжении не будет ничего, чтобы ее снять. У меня нет топора достаточно крепкого, чтобы разрубить цепь, и нет инструмента с нужным отверстием, чтобы выбить штифт. Это ты тоже поняла?

Она снова кивнула.

- Очень хорошо. Я пришлю еще мальчишку с едой. Ты поешь, и затем ляжешь спать.

Мальчишка оказался Чедом Лаймхаузом, крупным, неуклюжим и рыжим, из Баннена, которому, с удивлением узнала она, было всего одиннадцать. Его взяли тремя днями раньше, объяснил он на следующий день, когда они наконец остались одни. К тому времени на ногах у нее уже был оковы -- манжеты на лодыжках, выкованные из серого матового чугуна, соединенные вместе двухфутовой цепью -- и Уокер ушел продавать лошадь Чеда. Чеда схватили тоже около реки. Не Волчьей, но на ее северном притоке, Норочьих Водах, который стекал с возвышенности над Банненом. Чед ловил черепах в каменистых прудах у берега. Был очень подходящий для этого день, объяснил он. Достаточно теплый, чтобы поднялись окуни после зимней спячки. Он был один, не считая его лошади.

- Уокер появился ниоткуда, он такой, - прошептал Чед. - Один миг -- я переворачиваю огромный большущий валун, а в следующий меня тащат за волосы через камыши. - Его лошадь захватили тоже, и пока Чед и папаша Уокера медленно гребли в лодке вверх по реке, Уокер ехал параллельно по берегу.

- Он не очень-то хороший наездник, - понимающе признался Чед. - Держится, наклоняясь вперед, и теряет стремя.

Чед не знал, почему его взяли в плен, но он опасался худшего.

- Они собираются съесть нас -- зажарить целиком на вертеле. Или так, или принести в жертву своим болотным богам: привязать камни к лодыжкам и бросить нас за борт.

Ничего из этого Эффи не нравилось.

- Нет такого понятия, как боги болота, - сказала она ему, - и кланники не едят людей. - Они, скорее всего, продадут нас в копи.

Слушая причитания Чеда, можно было подумать, что он предпочел бы быть съеденным заживо.

- Но это же не клан! Они не могут отправить нас в Транс Вор... это... это неправильно!

Если не рассматривать цепи и похищение, слова Чеда имели смысл. Любому кланнику, откуда угодно, трудно было представить себе -- даже тому, кто был проклят, - продажу детей из клана хозяевам рудников. Возможно, Уокер задумал что-то еще, но Эффи не могла представить, что это может быть. Были ясны только две вещи: они медленно движутся на восток по направлению к Серому, и Уокеру они с Чедом нужны живыми.

До сих пор передвижение было медленным. Это было не только из-за того, что они гребли вверх по течению, это было необходимая предосторожность. Со всеми этими войсками, сражающимися за Ганмиддиш, Волчья река превратилась в опасное место. Папаша Уокера знал пути по протокам, и порой они оставляли главное русло и переправлялись волоком в тихие заводи; протоки и старицы, разлившиеся в паводок ручьи и пруды. Они полностью обошли круглый дом Ганмиддиша, и Эффи все еще не совсем поняла, как. Она только знала, что они на один день покинули Волчью, на шестах поднялись по быстрому притоку, перебрались волоком через заросшее кустарником болото, и затем плыли на лодке по другому протоку, следуя вниз по течению к Волчьей.

Уокер всегда греб на носу, в то время как его отец управлял лодкой с кормы. Чед греб в центре, хотя получалось у него не очень хорошо, и, как правило, через какое-то время, когда его плечи уставали, мухлевал. Эффи пока не давали никаких заданий. Что было сейчас просто на самом деле здорово, потому что привыкнуть к лодке было трудно.

Это был новый опыт, внушающий беспокойство -- находиться на воде. Черноградцы никогда не были речными людьми -- хотя бы потому, что не было судоходной реки, текущей рядом с круглым домом, - и кланникам было привычно жить и умирать, ни разу в жизни не ступив ногой в лодку. Эффи на самом деле не много думала об этом раньше, даже когда оставалась с Безумной Бинни на Холодном Озере. Просто пребывание извне было довольно сильным испытанием, не говоря уже о нахождении снаружи на опасных, изменчивых, смертоносных водах. Она не умела плавать, даже несмотря на то, что Райф два лета назад очень старался научить ее на бобровом пруду в Ведже. Это помогло бы, должна она признать, если бы она на самом деле зашла в воду. Бедный Райф испробовал все, чтобы уговорить ее -- давая ей узнать, насколько теплой была вода, обещая держать ее все время, и, наконец попытавшись заманить ее пирогами -- но ничто не помогло. Так что она наблюдала со скалы, как он делал руками махи вниз и отталкивался ногами. Это выглядело не слишком сложным, и она решила, что это несколько бесполезное умение, как и танцы, и быстро выбросила это из головы.

Все это изменилось пять дней назад, когда Уокер заставил ее шагнуть в лодку.

- Легче, девочка, - предупредил он, когда держал борта, чтобы успокоить длинное тонкое судно. - Согнись в поясе, держи себя пониже.

Все бы хорошо, но это был ее только второй день с ножными оковами, и она еще только опробовала приемы, необходимые для ходьбы с путами длиной всего два фута. Это было единственное, в чем Чед преуспел, и представляло собой шарканье, приставные шаги вбок, и -- когда все остальное не получалось -- прыжки на одной ноге. Она должна была отдать ему должное -- на своих ногах он передвигался довольно быстро. Напоследок она не смогла зайти в лодку, и ее пришлось подхватить. Уокер не был великодушным, когда плюхнул ее на сиденье.

Теперь дела пошли немного лучше, но зато всегда оставался страх свалиться в воду. Лодка раскачивалась и переваливалась с боку на бок, особенно когда Уокер и его папаша принимались использовать шесты. Чед рассказал, что выше по течению были пороги, где вода вспенивалась и вставала на дыбы, как бешеный енот. Он сказал, что они, наверное, погибнут, пытаясь отталкиваться от них шестами. Эффи решила, что в двух этих сообщениях многое неверно. Уокер и его папаша, очевидно, хорошо знали реку, и если они смогли полностью обойти круглый дом, то они могли, пожалуй, найти обходной путь и для каких-то порогов. К тому же она сильно сомневалась, что кто-то из них попробует делать что-то, что представит опасность и для них самих, и для лодки. И наконец, если существует кто-то, кто любит воду сильнее, чем бешеный енот, то Эффи Севранс хотелось бы его увидеть.

- Девочка. Потуши огонь. Мы выходим через четверть часа.

Уокер даже не посмотрел на нее, когда говорил это. Они закончили исправлять повреждения от льда, и лодка была уже снова в свободной от льда воде. Пока папаша Уокера придерживал судно на месте, Чед и Уокер начали загружать припасы. Они путешествовали налегке, без палаток или кострового железа, это делалось, чтобы быстро разбивать лагерь и быстро сворачивать его. Для каких-то удобств не оставалось возможностей. Отец Уокера питал недоверие к кострам, и позволял разжигать их лишь на то время, потребное вскипятить чайник и заварить походный чай. Даже когда огонь горел всего лишь полчаса, и оставлял самый малозаметный след, Уокер тщательно засыпал все его следы, когда уходил. У Эффи было ощущение, что она знала, почему он так делал.

Она наблюдала за способами, которыми он и его отец передвигались несколько последних дней. Они крались. Они знали скрытые пути и обходные, дороги через камыши и проходы в глубокой тени нависающей плакучей ивы. Они четко знали, где остановятся на следующий вечер. Площадки для лагеря и укрытия, находящиеся под рукой пруды для рыбной ловли, отмели с мидиями для их сбора, гнездовья уток для свежих яиц - они все это знали. И не хотели этим делиться. Оставишь выгоревшие кострища или какие-то другие следы жилья, и их тайные местечки могут быть потеряны. Они обитали в мире прямо под носом у десятка кланов, и тем не менее плавали незамеченными. Это была своего рода власть, поняла Эффи, обладать такой невидимостью.

На удивление, когда она ивовой веткой выгребала угли от костра, вышло солнце. Если прищуриться, слегка даже ощущалось тепло. Ветер начал волновать воду, и Эффи решила, что на воде их ждет неприятный день. Обычно выход случался намного раньше, но происшествие с башней все нарушило. Вытянув наружу амулет, обмотавшийся вокруг шеи, Эффи проверила Дрея. По-прежнему ничего.

- Девочка, в лодку.

Эффи отпустила амулет, но не раньше, чем заметила скользнувший по ней резкий взгляд Уокера.

Посадка на судно все еще представляла собой проблему. Эффи всегда была не слишком грациозной девочкой, даже когда в полной мере использовала обе ноги, и она просто не могла представить, как ухитриться превратить сочетание воды, лодки и ножных оков в слитное плавное движение. Ее платье всегда намокало, а затем ей приходилось сидеть на нем весь день. Оно промокло сейчас, несмотря на то, что она подняла его до колен в этой воде по колено. Она не могла решить, что выбрать. С несколько неуклюжим движением, которое она называла аистиным, она подняла правую ногу, насколько позволяли кандалы, и затем толчком одной ноги запрыгнула в лодку. Определение местоположения - это все. Приземлишься низко и в центре -- и у тебя все в порядке. Если высоко и не в центре, то лодка начинает скакать, как бешеный енот в бурю.

К счастью, сегодня у нее получилось как раз правильно. Чед уже сидел на своем месте, под кормой, он развернулся кругом и показал ей два больших пальца - справилась успешно. Улыбаясь, она показала большие пальцы ему. Он в самом деле неплохой. Для мальчишки.

Папаша Уокера шагнул внутрь следующим, и ей было приятно увидеть у него весло, а не шест. Это значило, что что он не будет стоять, и это обещало более спокойный день в лодке. Уокер в движении оттолкнул лодку, а затем прыгнул на свое место. Они отчалили.

Отец и сын слаженно работали вместе, опуская весла с разных сторон совершенно одновременно. Гребки Уокера были глубокими и умелыми, и можно было ощутить всю мощь его плеч, толкающих лодку. Он не был большим и неуклюжим, как молотобоец, но его сила была выносливой и рациональной. Он мог грести против течения целый день. У него были черные прямые волосы, и он стягивал их сзади на затылке зажимом из лунного камня не клановой работы. Это была его единственная драгоценность. Его высокие, до бедер, сапоги из лосиной кожи были густо навощены и отталкивали воду, а штаны и куртка выкроены из плотной, бархатистой шкурки выдры. Единственная возможность распознать его клан оставалась через особенности его снаряжения и облика. Он не носил меч -- что говорило само за себя -- но у него был длинный клиновидный нож, который он хранил в ножнах, изготовленных из зеленой чешуйчатой кожи саламандры. За длинным ножом на ремне находился второй, более короткий, в ножнах из кожи, покрытых лягушачьей шкурой. Лягушка и саламандра, парные ножи Серого клана.

Как только Эффи увлеклась этой темой, она заметила и другие приметы его клана. Его измельченный в пыль священный камень хранился сухим в плавательном пузыре, который он носил на ремешке на шее. Латунная пряжка на его поясном ремне имела клеймо со знаками воды, и отсутствовал маленький ноготь на правой руке, показывая кусочек фиолетовой плоти. Во время первой клятвы всем новикам Серого клана удаляли один ноготь. Эффи не знала, позволялось ли кланникам Серого самим выбирать, который из ногтей будет удален. Она знала, что у папаши Уокера был точно такой же шрам -- на мизинце правой руки.

Поддавшись порыву, Эффи развернулась на своем сиденье, чтобы посмотреть на папашу Уокера. Он смотрел прямо на нее, как будто ожидал ее поворота. Предвидел, что ли, подумала она с легкой неуверенностью:

- Как тебя зовут?

Оба, Чед и Уокер, повернулись на звук ее голоса. Обычно в лодке разговоров не вели: это было одно из правил. Папаша Уокера продолжал грести плавными непрерывными взмахами. Его лицо было расслаблено, но он смотрел на нее так, словно он точно знал то, что должна знать и она. Как марионетка, она даже сама не поверила. Нахмурившись, она развернулась вперед.

- Девочка, девочка, девочка, девочка. Интересно, почему раньше этого не было?

Услышав хриплый веселый голос, пришедший сзади, Эффи развернулась назад, было слишком поздно. Челюсть папаши Уокера уже расслабленно опустилась. Его маленькие глазки-бусинки ликовали.

Боги, да он со странностями. Рассердившись, Эффи повернулась к нему спиной и уставилась на реку.

Лодка вышла в русло и двинулась вверх по течению. Они были примерно в тридцати шагах от северного берега, который представлял собой илистые отмели, покрытые льдом. Южный берег не был виден из-за заросшего лесом острова посередине реки. Эффи заметила развалины посреди огненных сосен, и заинтересовалась, какой клан, если такие есть, претендует на него. Чед поклялся ослепнуть, если это были не речные пираты, живущие на островах, но Эффи ему не поверила. Как бы пираты зарабатывали себе на жизнь? Лодка Уокера была единственным судном на виду.

По мере того, как утро тянулось, идти стало труднее. Ветер боролся с лодкой, и они были вынуждены идти посередине реки из-за обломков деревьев и скал. Уокер и его отец силой проталкивали лодку вперед, их весла прорезали в воде параллельные впадины. Постепенно илистые отмели и тростник уступили место лесу. Деревья росли прямо у воды. Некоторые даже стояли в воде. Эффи стало интересно, сколько это будет продолжаться, пока уровень воды не понизится, и они как-то освободятся. Когда она обнаружила орла-рыболова, пикирующего в воду недалеко от берега, она не могла удержаться и заговорила снова.

- Чед, - прошипела она. - Там. Он поймал рыбу.

Чед почти весь последний час притворялся, что гребет, и был рад отвлечься.

- Она красивая, - прошептал он с пониманием. - Смотри. На острове. Можно разглядеть ее гнездо.

Эффи взглянула на спину Уокера, проверяя, что этот приглушенный разговор не вызвал его раздражения. Он должен был его слышать -- их разделяло расстояние всего в семь футов -- но, возможно, из-за того, что они говорили на грани слышимости, он решил это стерпеть. Его затылок, украшенный превосходным зажимом из светлого лунного камня, держался ровно и не шелохнулся.

- Откуда ты знаешь, что это она? - спросила Эффи шепотом, следуя взглядом за пухлым пальцем Чеда, показывающим на орлиное гнездо.

Чед пожал плечами:

- Просто знаю.

Эффи откинулась назад. То, что тащил орел в крючковатых когтях, выглядело зеленой щукой. Пока орлица летела к своему гнезду, рыба дико извивалась. В тот момент, когда птица была над сушей, она ослабила свою хватку и позволила рыбине стремительно падать вниз на гальку.

Чед повернул голову, чтобы посмотреть на Эффи, и они оба резко содрогнулись плечами в тот момент, когда щука ударилась о камни.

- Фу-у, - выдохнул Чед с чувством.

- Вдвойне фу-у, - согласилась Эффи, глядя на орла, кинувшегося вниз забрать разбившуюся рыбину.

- Ой-ой. Приближается опасность.

- Ш-ш-ш, - зашипела Эффи. В своем волнении Чед забыл приглушить голос. Уокер должен был услышать это, но быстрый взгляд на затылок Серого кланника ничего ей не сказал.

Шею Чеда залила краска.

- Простите, - пробормотал он. - Я забыл.

Наконец Эффи поняла, что хотел сказать Чед про приближающуюся опасность. Как она разглядела, пара воронов прокладывала дорогу через деревья и устремилась к добыче. Орлица увидела их, летящих прямо на нее, вырвала кусок из щучьего живота, жадно проглотила его, и сорвалась в полет. Она была почти в два раза больше воронов, но Эффи предположила, что она была умной птицей, понимавшей, что окажется в меньшинстве. Вороны, существа чернее ночи, с маслянисто блестящими крыльями, упали на рыбью тушку и начали каркать и пронзительно кричать, сражаясь друг с другом за лучшие куски.

- Что произошло с первой самкой? - завороженно прошептала Эффи.

Чед поправил ее таким тихим голосом, что ей потребовалось время, чтобы понять его:

- Они обе тоже самки.

- Откуда ты это знаешь? - требовательно спросила она.

Чед опять пожал плечами.

- Не знаю. Просто так выходит.

Эффи, задумавшись, замолчала. Она смотрела сзади на пухлую шею Чеда, а затем на остров и воронов. По привычке она потянулась к амулету. Камень был прохладным от ветра и тяжелым. Он ничего не сказал ей. Папаша Уокера направил лодку к берегу, воспользовавшись углублением русла. Береговая линия все еще была сильно заросшей лесом, но земля начинала подниматься, и каменистые выступы и вырезы разметили берег.

- Чед, - сказала Эффи погодя, вытянувшись вперед так, что могла шептать ему в ухо. - А как ты узнал про воронов раньше, чем они вылетели из деревьев?

- Не знал, - ответил тот, защищаясь.

Он был плохим лжецом, и Эффи не собиралась позволить ему выйти сухим из воды.

- Ты знал, потому что ты сказал "опасность приближается", когда ничего еще не было видно.

Чед выразительно пожал плечами, его плечи поднимались вверх тремя последовательными этапами.

- Кто-нибудь когда-либо говорил о тебе что-то плохое? - упорствовала Эффи. - Как если бы ты мог быть... - она понизила голос до еле слышного шепота. - Шептуном.

Чед чуть не подпрыгнул на своем сиденье. Он закачал головой так энергично, что раскачал лодку.

- Нет. Нет. Нет. Я занимаюсь молотом, - сказал он, как будто это автоматически освобождало его от подозрений. Он подумал еще мгновение, и затем добавил:

- Мой Па тоже молотобоец.

Эффи нахмурилась. Она могла сказать по положению плеч Чеда, что он, как называла это Мог Вилли, "спрятался в свою раковину". Как только кто-то уходил в свою раковину, единственное, что остается сделать, это оставить человека в покое. Они открываются только когда им самим хорошо.

Когда солнце двинулось к западу, свет стал золотистым. Ветер стих, и легкое волнение покинуло поверхность воды. Эффи не могла рассмотреть ничего, кроме воды и деревьев. Сосны и лиственные деревья соперничали за место вдоль берега. За долгое время путешествия ее ноги затекли, и она подняла их немного, чтобы восстановить ток крови. Цепи были мокрыми, и с них капало; в лодку всегда набиралось на дюйм воды. Пока она рассматривала цепи, качающиеся между ее ногами, она думала о Чеде, и Уокере, и о папаше Уокера. Что-то смутно доносилось из закоулков памяти, и она пыталась приблизиться к этому. Конечно, как только она попыталась, оно уплыло в другую сторону. Воспоминания -- они ведь как хитрые маленькие зверьки.

Ощутив, что лодку сильно повело вправо, она через плечо посмотрела на папашу Уокера. Его лицо ничего ей не сказало, но она смогла по взмахам его весла понять, что он направляет лодку к берегу. Заинтересовавшись, почему они останавливаются так рано, Эффи внимательно вгляделась вперед. Вдалеке над кронами деревьев поднимались три ниточки дыма. Эффи задалась вопросом, из какого круглого дома или поселения они идут. Между Ганмиддишем и Крозером вдоль реки лежала горстка крошечных старинных клановых хозяйств. Место здесь было необитаемое, заросшее густым лесом и диким виноградом. Оно было известно как "страна деревьев", и Инигар Сутулый всегда называл его только рассадником насекомых и медвежьими угодьями. Эффи поняла так, что он неодобрительно относился к диким кланам, живущим здесь.

Когда она увидела, что Уокер отложил весло и вытянул из утолщения в каркасе лодки шест, Эффи стало ясно, что они не собираются приставать, наконец, к берегу. Они собирались идти по ручью на шестах.

Хотя она смотрела действительно внимательно, она не могла определить протоку, пока они не вышли прямо на нее. Она ощутила ее воды, толкающие лодку в корму, даже различила пересечение вихрей, кружащихся там, где встречались два течения, но не могла увидеть ничего, кроме заглушивших все ив и сумаха впереди. Любой высматривающий подумал бы, что Уокер и его отец собирались с шестами идти прямо на берег. Но нет, в последний момент Эффи заметила выразительную тень под деревьями. Наклонившись и прижав голову к груди, чтобы уберечь их от ударов ветвями, Уокер и его отец вели лодку сквозь полог зарослей в ручей.

Весьма умелый ход, решила Эффи, хлопнув по ветке ивы, которая нацелилась ей прямо в глаз.

Ручей был узким и извилистым, линия коричневой воды, ведущая сквозь деревья. С использованием шеста против быстро бегущего потока дыхание Уокера стало тяжелее. Эффи держалась неподвижно. Лодка переваливалась с боку на бок, что не нравилось ей ни капельки.

Девочка, девочка, девочка, девочка. Интересно, почему раньше этого не было? По какой-то причине глупые стихи Уокерова папаши продолжали звучать в голове.

Они шли вверх по течению, пока не стемнело, а потом папаша Уокера вывел лодку к узкому галечному пляжу, окруженному черными дубами и болиголовом. Когда Эффи ступила в воду, было почти темно. Ее ноги немного онемели, так что холода она почти не почувствовала. Воспоминание снова вернулось обратно, играя в ее голове в прятки.

- Девочка, собери для костра ветки, - Уокер придержал лодку, чтобы отец мог сойти, и потом начал выкладывать груз.

Ноги Эффи все еще находились в воде. Подол платья был мокрым. Она дрожала, и все, что ей хотелось сделать, это завернуться в одеяло и спать.

- У меня есть имя, вы знаете, - сказала она Уокеру. - Я Эффи Севранс. А еще есть Чед Лаймхаус.

Чед, услышав, что упоминалось его имя, оторвался от своего задания по раскладке спальных мешков, увидел Эффи, столкнувшуюся лицом к лицу с Уокером Стоуном, и сам решил исчезнуть.

- Схожу в туалет, - произнес он в воздух, ринувшись к деревьям.

Уокер находился в процессе выгрузки навощенного мешка с едой. Со взглядом, остановившимся на Эффи, он подошел к берегу и сложил мешок на землю. Тот опустился со звяканьем.

- Твое имя не будет значить ничего там, куда ты идешь. Так что умерь свое мелочное ретивое воображение и займись костром.

Эффи почувствовала, как запылали ее щеки. Отец Уокера прошел по воде мимо нее с дергающимся лицом злобного хорька. Эффи подождала, пока он выйдет на берег, прежде чем обратилась к его сыну:

- Вы продадите нас на рудники лордов Транс Вора? - Так. Она высказала это.

Глаза Уокера Стоуна чуть не вылезли из орбит. Голова пошла назад, и высокий неприятный звук вырвался из его рта.

Эффи отступила назад. Звук продолжал идти, и совершенно неожиданно она поняла, что он смеялся. У нее за спиной папаша Уокера хихикнул один раз из солидарности, а затем стало тихо.

Через миг Уокер сам успокоился, и посмотрел ей прямо в глаза:

- Девочка, я обещаю тебе, что ни на какие рудники вы не отправитесь.

Она ждала, но он не сказал больше ничего, просто подхватил мешок и отправился по своим делам по берегу. Когда Эффи смотрела на него, мысль, которую она ловила весь день, вернулась на место. Машинально ее рука потянулась достать амулет.

Девочка, девочка, девочка, девочка. Интересно, почему раньше этого не было?

Ну конечно! Амулет не предупредил ее в ночь похищения. Ее амулет всегда предупреждал ее об опасности. Всегда. Но не в тот раз. Так почему же?

На этот вопрос она и пыталась ответить, когда собирала дрова для костра.

Глава 13. Стеклянная молния

Райфу приснилось, что он проснулся и не может заснуть. Когда он проснулся, он лежал на постели, закрыв глаза, и отдыхал. Сегодня он покинет Глушь.

Или хотя бы попытается.

Свет, просочившийся сквозь полупрозрачную кожу стен, проходил перед его мысленным взором. Перед глазами плыли серебристые круги. Просто наблюдение за ними какое-то время было очень мирным и успокаивающим. Вскоре он обнаружил, что это один из тех редких случаев, когда он мог представить Дрея, Эффи и Аш, не ощущая боли от их потери. Ни боли, ни тоски, только воспоминания в лицах. Эффи улыбалась, показывая ему большую дыру, где были раньше передние молочные зубы. Дрей был спокоен, позволяя себя рассмотреть, его большие карие глаза внимательны и не моргают. Аш тоже была спокойна, но в отличие от его брата и сестры, он не мог увидеть ее ясно. Ветер дул сквозь ее длинные серебристые волосы, и она нежно улыбалась, когда ее образ таял.

Райф поднялся и оделся, почистил зубы пемзой, выпил полный кувшин воды, причесал и заплел волосы, побрился. Собрав в кучу свои пожитки в середине палатки, он внимательно осмотрел оружие, мех для воды, ремень перевязи, орлийский плащ и еще с полдюжины оставшихся мелочей. То, что требовало ухода, он вынес наружу.

Рассеянный солнечный свет разливался по дюнам. Над головой плыла паутина высоких облаков, а над землей ветер был мягким и затихал. Брат агнца сразу за палаточным кругом снимал шкуру с крупной туши, заворачивая одной рукой снятую кожу, подрезая розовую, жирную мякоть. Райф, шокированный, понял, что они забили мула погибшего брата.

Он подошел к костру. Три молитвенных коврика один за другим лежали с наветренной стороны от дыма. Райф сложил свои пожитки на пемзу и подошел взглянуть на них. Они были сотканы просто, и сделаны из окрашенной и блестящей шерсти. Фон ближайшего коврика был такой же темно-коричневый, что и одежда братьев агнца, и, чтобы выткать рисунок, были использованы лишь два других цвета: теплый янтарный и серебристо-желтый. Райф узнал буйволов и ягнят из рассказа Таллала. Животные выстроились в линию вдоль верхнего края, как если бы готовились отправиться вниз по всей длине ковра. Он проследил взглядом рисунок. Экзотические деревья и животные, которых он не мог назвать, выстраивались небольшими островками вдоль их пути. Солнца, выделяющиеся в янтарном потоке, были изображены поднимающимися в расщелине между двумя холмами и садящимися на плоской пустынной равнине. Оставшийся верх нижней границы был сверкающим простором серебра, вышитым так, чтобы походить на воду. Нет, на лед, поправил себя Райф, заметив что-то похожее на птиц, стоящих сверху, и клюющих поверхность. Птицы были вышиты тем же коричневым цветом, что и фон, и их перья рассмотреть было трудно. Единственным способом разглядеть их - было изучить переплетение, создаваемое нитями, проложенными поверху. Когда Райф рассмотрел форму птичьего клюва, волосы на его спине встали дыбом.

Он мельком просмотрел два других коврика. Рисунок отличался, но сюжет оставался тем же: ягнята и буйволы в путешествии ко льдам. Воронов он больше не увидел, и почувствовал облегчение.

Повернувшись к своему снаряжению, он изучил небо. Он знал, что бесполезно судить о времени по положению солнца в Глуши, но он не мог изменить привычке, выработанной за восемнадцать лет. Воздух сегодня был как горный хрусталь, выделяя отточенными линиями рельеф и четко фокусируя свет. Дюны передвинулись, пока он спал, и вещи, которые когда-то были скрыты, теперь выступили наружу. Камни, круглые, как яйца, ветви окаменевшего дерева и решетка из оленьих рогов выступили из пемзы за ночь. Райф задался вопросом, что стало с телом Фарли. Было ли что-то оставлено, что скрыли бы дюны? Хотел ли он пойти и выяснить?

Нет, не хотел. Присев на корточки у огня, он взял березовый шест и подцепил латунный чайник, который располагался с краю углей. Чашек не было, так что он не пил, только позволил рукам погреться об металл. Когда они стали достаточно гибкими, он взялся за работу. Натяжение лука было необходимо подправить, поэтому он его перетянул. Некоторые стрелы от сухого воздуха перекосило, так что он обстругал древки ножом. От чрезвычайного холода прошлой ночи потрескалась часть отделки на орлийском плаще, и Райфа интересовало, возможно ли ее отремонтировать. Когда он провел пальцами по его поверхности, небольшие кусочки перламутрового лака отвалились. Решив, что ему нужна консультация с кем-то, кто знаком с такими предметами, он отложил плащ в сторону, и начал взамен смазывать вещи из кожи. Время от времени, краем глаза, он замечал передвижение братьев агнца по лагерю. Один подошел посоветоваться с человеком, разделывающим тушу мула, остался на некоторое время, а затем ушел. Райф подумал, что это, вероятно, Таллал. Позже тот же брат подошел к загону и поухаживал за овцой. Это выглядело так, словно он помыл ей пасть и зубы. К костру никто не подошел.

Через какое-то время Райф остановился и поел. Клейкие шарики из пшеницы и сыворотки грелись в кастрюле. Сырки из овечьего творога, с кусочками кураги, помещенными внутрь, делали их вкус одновременно соленым и сладким. Чайник стал теперь холоднее, так что он поднял его над головой и вылил острый, зеленоватый чай прямо в рот. Это движение прострелило левое плечо спазмом боли.

Когда он был готов, Райф встал и направился к палатке Таллала. За одиннадцать дней, прожитых им здесь, он узнал множество мелочей о братьях агнца. Одной из них были обязательные правила для посещения чужой палатки. Нагнувшись, Райф зачерпнул с земли горсть пемзы. Легким движением он бросил песок на стену палатки.

- Входите, - раздался через миг голос Таллала. Это показывало, что на своем родном языке он не отзывается.

Райф шагнул в дымный сумрак палатки. Лампы-курильницы, свисавшие с костяного каркаса палатки на уровне пояса, испускали тусклый красный свет. Кроме своей собственной, Райф не бывал ни в какой другой палатке, и в глаза бросились отличия. На полу внахлест лежали шкуры ягнят. Дуги каркаса из разрисованных ребер совершенно соответствовали изгибам палатки и вплотную прилегали к стенам. Матраса не было, только уютное гнездо из тонких желтых подушек, набросанных вокруг центральной опоры. С потолка на длину шерстяной пряди свисали дюжины небольших кожаных мешочков. Райфу пришлось уворачиваться, чтобы не задеть их головой.

Таллал стоял на коленях на одной из ягнячьих шкур. Его голова была обнажена, верхняя накидка располагалась на маленькой костяной скамеечке у входа. Удивленный, Райф помедлил проходить в палатку дальше.

- Садись, - пригласил Таллал. - Смотри.

Подняв высоко подбородок, он наблюдал, как Райф смотрит на него. Гордый, было первой мыслью Райфа. Черные волосы Таллала были подстрижены очень коротко. Скулы его были широкими и выпуклыми, а коричневые губы полными. Три черные точки на переносице повторялись и на подбородке. Совсем как Фарли, Таллал оказался моложе, чем ожидал Райф. Не молодой точно, но и до старости далеко. Темные глубокие глаза Таллала с их странными голубоватыми белками отслеживали каждое перемещение взгляда Райфа.

- Не хотел бы ты увидеть мои зубы?

Райф подумал, что Таллал, возможно, мягко издевается над ним, но не был в этом уверен.

- Нет.

Таллал тяжело наклонил свою голову.

- Ешь, - сказал он, указывая на серебряную тарелочку не больше ладони Райфа, которая стояла, наполненная пряными орешками.

Распознав порядок давно сложившегося обычая, Райф отправил орешек в рот. Он был острый и соленый, как море. Проглотив его, он неожиданно для себя спросил:

- Почему вы забили мула?

- У моего народа десять -- несчастливое число.

Райф мысленно вернулся к своему первому разговору с Таллалом, когда брат агнца сообщил ему, что их в отряде одиннадцать. Его счет по головам включал животных. Так что сейчас их было девятеро.

- Это число детей Темного, - Таллал продолжил. - Всякий раз, когда собираются десятеро, это притягивает Его взгляд.

Но нас-то десять, подумал Райф. Включая меня.

Таллал наблюдал, как смысл его сообщения наконец дошел до Райфа.

- Вы знали, что я сегодня ухожу?

- Мы надеялись.

Райф перевел дыхание и задержал его. Дым от коптилок обжег ему горло. Конечно, они хотели, чтобы он ушел: они увидели, кто он такой.

- Я сожалею о вашем брате.

Таллал смотрел не мигая:

- Как и мы.

Райф встал. Мешочки вокруг его головы сильно раскачались.

- Ты не сможешь уйти, - сказал Таллал. - Ты не знаешь, как.

Он был прав.

Поднявшись, брат агнца сдвинул головной убор со скамеечки и предложил это сиденье Райфу.

Он не задел ни единого мешочка, усаживаясь, заметил Райф.

- Что в них? - спросил он, мотнув головой в сторону потолка.

- Души.

Райф закрыл рот, посмотрел на плоские коричневые с подпалинами мешочки, и потом отвернулся.

Таллал мягко, с пониманием, улыбнулся.

- Этот брат агнца просит прощения. Он не хотел изумлять тебя. Мешочки -- это наш способ ведения счета. Каждый из них представляет душу, которую мы вернули Богу. Когда мы вернемся к своему народу, их откроют с торжественным обрядом, и морах высвободится.

Мешочки были размером со сливу.

- Морах там внутри?

Брат агнца пожал плечами.

- Некоторые считают, что это так. Этот брат агнца думает, что, возможно, плоть Бога слишком сильна и беспокойна, чтобы содержаться в столь малых предметах.

- Когда вы вернетесь?

На этот раз пожатия плечами не было. Взгляд Таллала стал задумчивым, словно он смотрел за пределы палатки.

- Я думаю, возможно, через не слишком долгое время. - Брат агнца слегка повернул голову и взглянул прямо на Райфа. Между ними возникло понимание. - Иногда сама цель становится человеку домом.

Райф вдохнул дым. Просто удивительно, что больше он не обжигает.

- Что делать, если не уверен в своей цели?

- Спрашивать себя. Спрашивать других. - Таллал обозначил Глушь легким движением кисти. - Искать.

- До прошлой ночи я верил, что могу помочь вам. Казалось, что наши цели близки. - Райф остановился, боясь, что сказал слишком много.

Тем не менее Таллал просто кивнул.

- В Книге Испытаний рассказывается о вороне. Она говорит нам, что, когда мы видим его, то должны следовать за ним, потому что вороны кормятся на разделанных тушах. Они находят мертвых.

Райф не мог придумать никакого ответа.

- Братья агнца полагают, что тебе нужен новый меч. - Темные глаза Таллала блеснули. - Прошлой ночью обратили внимание, что нелюдь был сбит стрелой. Наш старший брат считает, что, возможно, это не правильно. Он полагает, что некоторые создания слишком могучи, чтобы быть убитыми таким образом. Он говорит, что есть существа, столь далекие от мира плоти, что никакой меч, выкованный человеком, не может их убить. - Таллал нахмурился. - Наш старший брат обеспокоен этим.

Пробегавшие сквозняки заставляли подрагивать коптящие светильники, которые вдруг то ярко вспыхивали, то погружали палатку во тьму. Дым растекался по стенкам, его запах усиливался, словно он каким-то образом взаимодействовал с ветром. Райф чувствовал, что его внимание кружится вместе с дымом. Таллал куда-то направлял его столь уверенно, будто прицепил поводок к поясу Райфа. Почти против своей воли рука Райфа отыскала оружие в ножнах на поясе. Не думал, что тебе нужен меч, чтобы стать настоящим воином? Слова Слышащего, произнесенные столько месяцев назад в его землянке на берегу моря, неожиданно показались опасными. Как проклятие.

Таллал продолжил; Райф знал, что так будет.

- Написано, что тридцать веков назад наш народ чуть не погиб. В Пески пришла засуха, и дождь не падал ни на чью спину в течении тринадцати лет. Когда дожди пришли, они не принесли облегчения, небо стало слишком темным, и дождь шел пополам с пеплом. Про черные годы, что затем настали, сказывалось, что нелюди ходили по пескам и заявляли на нас права. Мы были простыми людьми, без оружия, чтобы взять верх над ними, и мы ослабели. Когда пришли Чужеземцы и предложили нам возможность встретиться с нелюдью в бою, в качестве их союзников, десять тысяч из нашего народа двинулись на север вместе с войском Чужеземцев. Больше их никто не видел.

- Когда черные годы закончились, настали скудные годы. Мы немногое знаем об этих временах, потому что не было никого, чтобы петь сказания. Постепенно мой народ возродился. Были рождены дочери. Наполнились колодцы. Выросли финиковые пальмы и ягнята, и мы были накормлены. Наконец однажды родилась среди нас та, что была названа Мизой, Жаждущей Знать. Женщины Быка пытались заявить права на Мизу, потому что видели ее силу, и что она может спасти множество живых душ, но она отвергла их и отправилась на поиски десяти тысяч пропавших. Миза покинула Пески девочкой, а вернулась сгорбленной и седой. Некоторые говорят, что прошло сто лет, пока она ходила искать. Братья агнца выбежали ей навстречу. "Расскажи нам, что ты узнала", - умоляли они. И Миза рассказала им, и братья агнца переложили узнанное ею в сказания, и много поколений спустя эти сказания были записаны.

Таллал остановился, взял орешек из лотка и съел его. Он становился теперь самонадеянным, видел Райф, уверенный, что окончание рассказа было ожидаемым. Так и есть. Хотя Райф сознавал, что им манипулируют, ему по-прежнему нужно было услышать это.

- Миза ходила по северу все эти сто лет, и расспросила множество людей во многих землях. Кусочек за кусочком она узнавала, что случилось с мужчинами. Чужеземцы угнали их далеко на север, обещая, что завтра состоится битва, но когда пришел следующий день, не было никаких признаков вражеского войска, и Чужеземцы снова лгали. Нелюди на длинном пути схватили многих, захватив морах и отняв души у Бога. Наши люди боялись вернуться в Пески, не выполнив своего обещания прекратить чуму нелюди. Они верили, что оставшись вдалеке, они облегчат положение с едой и питьем для тех, кто остался за ними.

- Наконец они прибыли в Долину Золотого Тумана. "Здесь, - сказали Чужеземцы, - то место, где поднимутся их войска". Мой народ слышал эти слова много раз прежде, и не поверил им. Мой народ совершил ошибку. Нелюди поднялись той ночью огромными полчищами. Их армии расстилались до края неба, как море. Мой народ был застигнут врасплох во сне. Не успели они схватить свои луки и копья, как были сбиты с ног и заколоты мечами темными, как ночь. В преданиях говорится о многих тварях, которых не могли убить люди. Даже Чужеземцы со своей закаленной сталью не могли поразить предводителей нелюди. Мой народ был разбит. Когда поле битвы проезжал властелин воронов, Чужеземцы были уничтожены, до самой последней тысячи. Властелин воронов не был одним из нас, и в наших сказаниях не сохранилось его имени или имени его людей. Мы знаем, что он владел мечом, который был черным, как вода в колодце, и что он использовал его, чтобы убить предводителя нелюди.

- Когда битва закончилась, властелин воронов был мертв. Он отбросил войско нелюдей, но его тело было разбито, пораженное множеством ран. Несколько Чужеземцев, которые остались в живых, выбрались на возвышенность и заснули, а утром, когда они проснулись, они обнаружили долину, лежащую ниже, затопленной и замерзшей. На месте боя находилось теперь озеро красного льда, и каждый человек и каждая тварь, которые умерли там, лежат сейчас, замерзшие, подо льдом.

Райф вздрогнул. Когда Таллал рассказывал, порывистый ветер раскачал кожаные мешочки над головой. Они колебались теперь друг другу не в такт, раскачиваясь, как маятники, туда и сюда. Я должен подумать, мелькнула мысль, но Таллал не собирался давать ему времени на раздумья.

- Когда братья агнца услышали рассказ Мизы, они начали причитать. Тысячи наших душ потеряны, отняты нелюдью, и их невозможно вернуть. Миза объяснила им, чтобы успокоить их боль, что эти души не были востребованы Темным Лордом. Эти души заморожены вместе со своими телами, и до тех пор, пока братья агнца не найдут их, лед все сохранит, и мы могли бы забрать их и освободить.

Таллал посмотрел на Райфа, всматриваясь в нечто за его глазами.

- Прошлой ночью, Райф Севранс, ты показал нам, что мы должны делать, когда найдем эти тела: мы должны разрушить их как можно быстрее, когда освободим их ото льда. Это не тот урок, что радует нас, так как наш самый священный закон запрещает осквернение мертвых: Бог просит, чтобы, приходя к Нему, мы были целыми.

Райф опустил голову. Он не мог больше видеть печаль, открывшуюся в глазах брата агнца.

- Откуда вы знаете, что лед по-прежнему заморожен?

- Мы надеемся.

Еще более печально. Вспоминая рисунки на молитвенном коврике, клюющего на льду ворона, Райф сказал:

- Вы ищете это место, Долину Золотого Тумана. - Это не было вопросом. Пришло понимание. Цель братьев агнца не совпадала с его собственной, но существовала точка их пересечения. Красный Лед. Именно поэтому Таллал подводил к мечу. Он, казалось, пришел ниоткуда, интерес братьев агнца к его мечу. Теперь Райф понимал, откуда она взялась, эта морковка, что выведет его к другой стороне. Таллал стремится привлечь его к поискам.

Взволнованно, но осторожно Райф спросил:

- Заморожены были все, и плохие, и хорошие? - Таллал кивнул.

- Что случится, если лед растает? Будут ли Взятые... нелюди... возвращаться к жизни?

- Я не знаю.

Ответ не обнадеживал. Райф двинулся дальше.

- Вы уверены, что меч там?

- Да, заморожен на груди властелина воронов. Говорят, когда-то его держали в руках сулльские короли.

Райф облизнул пересохшие губы:

- Что затопило долину?

Таллал покачал головой.

- И где это, вы не знаете?

Брат агнца взглянул на створку палатки, на тонкий лучик света, проникший через нее.

- Мы считаем, что она находится на севере этого континента. Восток, запад, центр -- вряд ли.

- Вы надеетесь на помощь, - сказал Райф, формулируя мысль, - но вы не хотите, чтобы я был в вашем отряде.

- Десять -- число несчастливое.

- С мулом было бы одиннадцать. - Райф сам был поражен, с каким чувством прозвучал его голос. - Почему вы не хотите взять меня?

Ноздри Таллала раздулись от глубокого вдоха. Он рассеянно протянул руку и остановил один из кожаных мешочков, который все еще раскачивался.

- Ответ тебе может очень не понравиться.

Райф не представлял себе, что он будет делать.

- Скажи мне.

- Двое из нашего отряда мертвы. Ты не убил ни одного из них, но ты привлек их смерти, как мед притягивает песчаных мошек. - Таллал встал и поднял с пола палатки небольшой глазированный кувшин. Обойдя по кругу дымные светильники, он в каждый добавил каплю масла. - Если ты пойдешь дальше с нашим отрядом, мы опасаемся новых смертей. Братья агнца тебя не осуждают, нас всех учат, что у всех Божьих созданий есть цель, но тропа, по которой ты идешь, мрачна. Ворон должен питаться.

Один за другим дымные светильники шипели, испуская запах помятой полыни. Райфу было интересно, а не был ли он слегка ядовит, как и напиток? Даже хотя он и догадывался, что может сказать Таллал, ему было нелегко это услышать. Почему, когда люди узнают, кто он такой и что он мог бы сделать, они всегда отталкивают его? Как с Увечными -- будет ли какая-то разница?

- Если бы мне удалось найти то место, которое вы ищете, как вы могли бы узнать об этом? Ты и твои братья можете быть где угодно. Как мне найти вас?

Таллал поставил кувшин и пересек палатку под раскрашенными опорами. Встав на колени, он произнес:

- Позволь нам найти тебя. - Он распахнул крышку сундука и поискал что- то внутри. Райф заметил три точки еще и на его затылке. - Здесь, - сказал Таллал, бросив что-то к Райфу.

Райф перехватил предмет в воздухе. Это был кожаный мешочек, похожий на те, над головой, с чем-то плоским и зазубренным внутри.

Таллал, довольный, улыбнулся.

- Если бы моя мать была здесь, она должна была бы благодарить тебя за быстроту. - Видя замешательство Райфа, он махнул рукой на мешочек:

- Открой. Это подарок.

Кожа была старая, потемневшая от времени и замаслившаяся. Некрашеный шнурок длиной с прядь шерсти. Райф вытащил его, и обнаружил кусок стекла.

- От меня.

Стекло было размером и длиной с сустав пальца. Один конец был тупым, а другой сужался в изящно закрученное острие. Райф перекатывал его кончиками пальцев, наблюдая переливы света внутри него. Он не был уверен, но ему показалось, как будто свет и отражения перемещались чуть медленнее, чем само стекло.

- Стеклянная молния, - сказал Таллал, его улыбка стала мягче. - Совсем небольшой обломок нашел мой пра-пра-дедушка, со стороны моей матери.

Райф сомкнул пальцы вокруг стеклышка в кулак.

- Благодарю тебя.

- Когда я и мои братья были молоды, мы чуть не заставили свою мать поседеть, перебрасывая его друг другу через финиковый сад. Мы были дурными сыновьями. После порок мы стали лучше. - Память остановила Таллала на миг, его карие глаза смотрели внутрь. Встряхнувшись, он продолжил. - Даже этот небольшой кусочек является удачей. Короли и богатые люди жаждут несломанных палочек и целых ветвей, но до тех пор, пока у тебя есть кусочек, у тебя есть нэйджай. Суть. Когда стеклянная молния создается, она отображает молнию, которая ее создала. Иногда она ветвится, когда ударяет в песок. Когда это происходит, может быть несколько отростков -- точек, где сила молнии сохраняется. Это - одна из таких частей.

Райф не знал, что сказать. Удовольствие Таллала от дарения ему этого кусочка казалась настоящим, но подарок такой ценности обычно имел и свою цену.

- Говорят, что если носишь кусочек стеклянной молнии, то никогда не будешь одинок в бурю. - Таллал произносил слова беспечно, но Райф знал, что они не были легковесными. Вот она, цена. - Держите его прямо на коже, когда бьют молнии, и братья агнца найдут тебя.

Таллал выдержал взгляд Райфа. Гордость и нечто почти противоположное гордости сосуществовали в мышечном напряжении лица Таллала. Он ожидал ответа, понял Райф.

Струйка полынного дыма окутывала пальцы Райфа, когда он взглянул на свою кисть. Похоже, дым был не так ядовит, как вызывал онемение. Возможно, он мешал ясно мыслить. Он разжал кулак и засунул стеклянную молнию обратно в мешочек.

- Я не даю никаких обещаний, - предупредил он, привязывая мешочек к поясному ремню. Но он это делал, он понимал, что делал.

Брат агнца полностью владел своим лицом. Вернувшись обратно к подушкам, он сказал:

- Позволь мне рассказать тебе, что ты должен делать, чтобы покинуть Глушь.

Глава 14. Медные Холмы

Вайло Бладд не хотел признаваться, что его колени болели, и он нуждался в отдыхе. Ходьбы пешком за последние пятнадцать дней хватило бы с избытком на всю оставшуюся жизнь, а его сердце, колени и все семнадцать зубов постоянно ныли на каждом шагу. Боги, до чего он дошел? Воин без коня. Вождь без клана. Что дальше, задался он вопросом. Бладдиец без коленных чашечек или без зубов?

- Вайло. Мы должны на минутку остановиться. Ребятишкам нужно пописать. - Собачий Вождь посмотрел на свою женщину, Нан Калдайис, долгим и тяжелым взглядом. Прошел час после полудня, и они находились на третьем за день холме, и этот пока был самым крутым. Вокруг было довольно мило, каменные сосны уступили место перезимовавшему вереску и дикому овсу, аккуратно объеденным бродячими овцами, но подъем был утомительным и однообразным, и ветер, который дул от Рва к югу, резал как нож. Вайло заправил свои длинные седые косы под воротник куртки и сказал:

- Нет, Нан. Мы продолжим.

Он оставил ее глядящей ему в затылок. Собачий Вождь не был дураком и понимал, что его даме нужно. Она собиралась дать ему предлог, чтобы остановиться и отдохнуть, а у него ничего такого не было. Детишкам впрямь нужно в туалет! Да эти дети мочились всю дорогу на север по всей длине Дхунских земель. Еще пара часов им не повредит.

Негодование смазало коленные суставы Вайло, и он упорно месил холм, вгрызаясь в его тонкую каменистую почву, когда взбирался вверх. Это была страна Медных Холмов, и эти склоны были изрыты старыми шахтами и дырами отдушин. Насколько Вайло знал, только одна медная шахта была открыта по-прежнему, и это было далеко к востоку отсюда, глубоко под Вонючим Холмом. Серьезно медь не добывали в Дхунских землях уже лет пятьсот, и только пастухи и разведчики бывали теперь в этих местах. Хотя медь все еще можно увидеть; некоторый зеленоватый оттенок почвы заставляет все, что растет здесь, выглядеть здоровее, чем это было на самом деле. Многие небольшие родники и ручьи, стекающие с этих холмов, поблескивали красной рудой. Медь в былые времена сделала Дхун богатым, и оплатила сооружение лучшего круглого дома на севере. Дхунская медь когда-то занимала все сухопутные дороги на Дальний Юг, и чужие короли и военачальники изготавливали из нее могучее оружие, а в оплату слали назад всевозможные сокровища. Времена господства меди уже давно канули в прошлое, и прошло уже полторы тысячи лет с тех пор, как на полях медное оружие было превзойдено стальным. Тем не менее, медь использовалась даже сейчас. Вайло слышал, что в горных городах людям нравится есть из нее, и он знал, что в кланах девушкам нравится вдевать ее в уши и украшать запястья. Медь можно вытянуть в проволоку, расплющить молотом и свернуть трубочкой, сплавить с оловом и получить бронзу, или с цинком и получить латунь. На момент, когда Вайло завладел дхунскими землями, Вонючий Холм все еще выдавал по сотне тонн сырой руды за год. Он закрыл его, конечно, затем подумал еще и приказал открыть заново. Только Боги знали, что происходит там сейчас. Одно было ясно: после всех грабежей и угонов скота, совершенных бладдийцами за последние шесть месяцев, Робби Дан Дхуну потребуется вся наличность, какую он только сможет получить.

Эта мысль всегда заставляла Вайло ухмыльнуться. Робби Дан Дхун мог отвоевать свой круглый дом, но бладдийцы обчистили его до голых стен. Вайло понятия не имел, куда ушла добыча - для себя он не взял ничего, кроме полудюжины бочонков отличного дхунского эля - и обнаружил, что его это и не заботило. Ушло, и ладно. Это замедлит падение Королевского Рога.

- Хэмми, - сказал Вайло, повернувшись к своему оруженосцу Хеймишу Фаа. - Когда ты последний раз видел полуволка?

Хэмми пыхтел и отдувался по дороге к вершине холма. Он был на тридцать лет моложе Собачьего Вождя, но почти на четыре стоуна тяжелее, а семья Фаа, как и вождь Бладда, никогда не бывала хорошими ходоками. Хэмми вытер мокрый красный нос рукавом куртки, поморщившись, когда воспаленная кожа встретилась с жесткой шерстью.

- Он ушел, как только ребятишки проснулись. На рассвете.

Собачий Вождь кивнул, его мысли успокоились. Он видел трех других собак в течение дня, как они рыскали туда и сюда, патрулируя, охраняя и охотясь. Большая черная сука сбила двух кроликов и принесла их прямо в руки. Молодой кобелек принес обратно больную на вид древесную крысу, и Вайло забрал ее из пасти пса и зашвырнул далеко, как только смог. К несчастью, эта оказалась не последней, которую он увидел, потому что пес продолжал их находить и приносить снова. Каждый раз, когда это происходило, кишащий червями и паразитами зверек казался все более потрепанным, и Вайло думал про себя, стоит ли на самом деле до этого дотрагиваться? Хотя прикасался все равно. Молодой мужской задор и радость были теми двумя вещами, которым он не хотел мешать. Невозможно иметь собаку, любящую тебя безоговорочно, и ничего не давать ей взамен.

Полуволк был с ним семь лет, и из всех собак, которых Вайло любил и которыми владел, полуволк был роднее его сердцу. Собачий Вождь не показывал этого, он не нуждался в этом, потому что только они двое знали, что было между ними. Заботы Собачьего Вождя были и заботами полуволка. Его родственники был родственниками и полуволка. То, что собака не спала всю ночь, охраняя Эвана и Качу, было так, как и должно было быть. Полуволк присутствовал в тот жуткий день, когда Вайло нашел семнадцать своих внуков мертвыми и погребенными в снегу возле дороги Бладда. Пес знал, насколько драгоценны оставшиеся внуки. Тем не менее это не было похоже на полуволка - не являться к хозяину каждые несколько часов. Все собаки разбегались далеко, а затем возвращались в разное время, чтобы удостовериться, что их человечья стая в безопасности. Вайло не видел полуволка с прошлой ночи, когда он отругал зверя, утащившего кролика из костра. Было хорошим известием, что после того, как полуволк скрылся прочь от стыда и гнева, он возвратился позже, чтобы охранять ребятишек.

Истина была в том, что они все были голодны и взвинчены. Одни кролики - это не еда. Если съесть их слишком много, они наградят вас беготней по кустам, а если съесть недостаточно, останешься голодным. Это был, как сказал бы Окиш Бык, выбор между скверным и просто плохим. Нан и дети получали лучшее из этого. Внутренности могли оставаться с вами полдня, а собственно мясо, которым наслаждались Вайло и Хэмми, только застревало при спуске достаточно надолго, чтобы попросить слишком оптимистичного прощания с вашим кишечником. Собаки не возражали против этого, но что тогда собаки знают о подходящей еде? Вайло был благодарен за то, что они ловили, но после пятнадцати дней кроликов, древесных крыс и опоссумов его благодарность истощилась.

Путешествие становилось тяжелым, труднее, чем он предполагал, когда он первоначально выбрал направление ночью, спасаясь бегством из Усыпальницы Дхунских Королей. Расстояния оказались больше, чем он предполагал, и тяготы переносились хуже, чем он мог предвидеть. Никакой еды, кроме постного мяса, никакой одежды, кроме той, что на плечах, никакого оружия, за исключением кухонного ножа, длинного ножа Хэмми и девичьего помощника. До вчерашнего дня, когда они, наконец, попали в холмистую местность, они даже не имели возможности приготовить мясо, принесенное собаками, настолько Вайло был осторожен с разжиганием огня. Охотники за людьми шли по земле Дхуна в поисках Собачьего Вождя и его отряда, и все, что требовалось им, чтобы выследить свою добычу, это одинокий столбик дыма на горизонте или оранжевые мерцающие отблески среди деревьев. Когда Вайло дважды замечал людей верхом вдалеке, он каждый раз знал, что на уме у них Собачье мясо. Охотники за людьми высматривали их: в легкой броне, с отличной выездкой, с голодными глазами. Вайло их боялся - он сильно сомневался, волновало ли Робби Дан Дхуна, захвачены его враги живыми или мертвыми. Охотники за людьми несли арбалеты, и стали бы стрелять издалека, и были ночи, когда Вайло не мог спать из-за дум о Каче и Эване, которым стреляют в спину.

Вчерашний день ослабил его страхи. Медные холмы были ничейной землей, землей мрачных болот, продуваемых ветром чахлых сосновых лесов, вересковых полей и каменистых вершин. Они не замечали признаков жилья уже на протяжении двух дней пути, и вчера вечером Вайло наконец счел безопасным разжечь костер для готовки. Они были усталыми, но довольно веселыми, и Хэмми, на удивление, выдал небольшой клинышек красного сыра.

- Мне его дал паренек из Дхуна, - сказал он в качестве объяснения, - и я сохранил его для подходящего момента.

Всем досталось по кусочку, хотя Эван свой выплюнул, заявив, что на вкус это как куриная бородка, и что вызвало среди собак настоящий переполох. Пока три из них боролись за жеваные Эваном остатки, полуволк подкрался и стянул кролика из огня.

Вайло накричал на них на всех, включая ребятишек, и приказал всем, кроме Хэмми, отправляться спать. Его нервы были уже не те, что прежде, понял он позже, когда лежал на своем плаще и смотрел в туманную, беззвездную ночь. Потеря сорока хороших людей в доме Дхуна и последующие трудности пятнадцатидневного пути вымотали его. Сколько ему сейчас лет? Пятьдесят три, пятьдесят четыре? Слишком стар, чтобы начинать с нуля, но был ли у него выбор? Вчера вечером, перед началом его дежурства, Хэмми сказал ему:

- Вождь, мы переживаем плохие времена.

Вайло не ответил, хотя он прекрасно понимал, что его ответ должен был быть:

- Хэмми, сотворил их я.

Гуллит Бладд не сильно обучал своего внебрачного сына, но по умолчанию Вайло у очага своего отца узнал некоторые вещи. Первой из них было - никто не будет тебя искать, спасай себя сам. Вторая, что если ты испортил вещь - будь то выпустил собак, когда одна из сук была в охоте, забыл занести в дом кожаные доспехи из-под дождя, или не успел снять шкуру с оленьей туши до того, как она застыла - за это отвечаешь ты, и только ты. Испортил - исправь, или получишь выволочку. Именно этому учил семейный очаг Гуллита.

Хотя, в целом, это был неплохой урок. Эта мысль пришла в голову и преследовала его последние месяцы. Он, Собачий Вождь, выдержал все клановые земли на своих ногах, вот только некому подтвердить, что его права принадлежат только ему. Боги, почему он только принял предложение Пентеро Исса о помощи? Ему следовало взять дом Дхуна самому. Нападение было проклято с самого начала, с того самого момента, когда Вайло сказал шпиону Исса: "Делай, что должен, женомуж. Только избавь меня от подробностей, тогда я смогу их отрицать".

Внезапно устав, Вайло перестал взбираться и присел на рыхлый каменистый пригорок. Ниже него находились Нан и Хэмми, проводя ребятишек по особенно крутому подъему. Ветер вытеребил седые как море волосы Нан из косы, а ее щеки вспыхнули от прилившей крови, и она выглядела молодой и слегка опасной. Она прикрепила девичий помощник на спину, наискосок, как меч, и Вайло знал, что коробочка на поясе, которая используется для хранения ее мерки истолченного в пыль священного камня, сейчас взамен содержит белену. Десять дней назад Нан проходила через нее, выросшую на берегу растаявшего пруда около границы Дхуна, и набрала ее и высушила для самозащиты. Это был смертельный яд, и у нее было его достаточно, чтобы убить их всех, кроме собак, и единственное место, которому она доверила хранить яд, была ее коробочка для каменного порошка, потому что ни один ребенок не осмелился бы к ней прикоснуться.

- Кача, Эван. Присядьте за этими кустами и облегчитесь. Сейчас и побыстрее. - Когда Эван помедлил, Нан ускорила его движение шлепком пониже спины. Быстро поднимаясь вверх по оставшемуся склону, она оставила Хэмми подбирать отставшего.

- Дхунская стена не может быть так уж далеко отсюда, - сказала она Вайло, устроившись рядом с ним на камне, и посмотрела на юг через холмистое нагорье Дхуна. - И тогда это путешествие будет закончено. - Нан Калдайис была неразговорчивой, и говорила только тогда, когда ей было что сказать. Вайло ждал.

- Сто восемьдесят человек ждут тебя на Дхунской стене, - сказала она наконец, по-прежнему глядя вперед. - Это отряд в три раза больше, чем тот, которым ты командовал тридцать пять лет назад в походе, когда выкрал из Дхуна Дхунский священный камень.

Она была права, и Вайло понимал все, что она вкладывала в эти слова. Где-то недалеко, к северу от этого места, находилась крепость, известная как Дхунская стена. Она была целью Собачьего Вождя с самого начала. Его старший сын Кварро управлял домом Бладда, и Вайло знал достаточно хорошо об алчности и честолюбии своих семерых сыновей, чтобы догадываться, что его возвращение никогда не будет ими одобрено. В доме Бладда бладдийцы сейчас верны Кварро, и неудача и возраст вождя, прибывшего домой в сопровождении единственного телохранителя, вряд ли допустят возвращение через главные ворота. Хуже того, его могут подстрелить еще на подходе. Так что нет, Вайло ни на миг не собирался возвращаться в Бладд, он не унизит себя, умоляя своего старшего сына о пристанище. Вместо этого он пойдет на север, на Дхунскую Стену, где мечник Клафф Сухая Корка стоит наготове с сотней и еще восемьюдесятью воинами.

Казалось, это произошло целую жизнь назад, когда Вайло послал Сухую Кость на север защищать два основных прохода в Медные Холмы. Дхунская Стена была оборонительным валом, охватывающим шесть лиг, разделявших проходы. Он лежал неиспользуемым со времен Речных Войн, и только одно из шести исконных укреплений на холмах осталось пригодным для жилья. Вайло опасался, что Дан Дхун использует форт в качестве базы сбора людей для нападения на дом Дхуна, так что он решил поставить там отряд из Бладда. По первоначальному плану он собирался убить одним выстрелом двух зайцев - отправив своего недисциплинированного второго сына Пенго из дома Дхуна подальше, где тот не смог бы причинить особого вреда. Хотя с Пенго не удалось ни то, ни другое - он пригрозил забрать с собой ребятишек, если его вынудят поехать - и Клафф Сухая Корка предложил занять его место. Вайло с сожалением позволил Сухой Кости уехать. Клафф Сухая Корка был лучшим бойцом на длинных мечах на всем Севере. Он был бастардом, частью суллом, частью бладдийцем, и когда он появился в доме Бладда двадцать лет назад, Вайло взял его в приемные сыновья. Он отпустил Сухого, и боялся, что, отправив его прочь, совершил ошибку.

Хотя Нан не это имела в виду. Она наблюдала за ним эти последние дни и видела, что настроение его упало, а раздражительность выросла, и она по-своему пыталась сказать ему, что еще не все потеряно. Если он сумел организовать самый дерзкий за последние сто лет налет с командой всего в шестьдесят человек, то можно представить, что он мог сделать с отрядом, в три раза большим. Вот что Нан хотела ему сказать. Он не мог отрицать логику этого, но тогда он был молод и полон уверенности в себе. Теперь он был стар, и единственное, в чем он был уверен, это в том, что совершил ошибку.

Вайло взглянул вниз склона, выискивая Хэмми и ребятишек. Кача и Эван были в хорошем настроении, приветствуя радостными воплями и криками одну из вернувшихся собак. Сука, похоже, принесла в зубах еще одного кролика. Этот получался уже третьим за день.

Нан он сказал:

- Я должен точно знать, кто мой враг, прежде, чем я отправлю хороших людей на битву. Мои сыновья разбежались по всем клановым землям, кто-то держит дома, кто-то нет. Если я попытаюсь отобрать у них владения силой, тогда Бладд пойдет убивать Бладд. Что касается Дхуна, Королевский Рог может хранить его. Я сидел на Седалище Дхунов какое-то время, и не могу сказать, что мне это понравилось. Это холодное сиденье, Нан, и я получил его слишком дорогой ценой для своей души. Все, что я выиграю сейчас - это будет жестокая борьба и тяжелая защита. Я даже не могу утверждать, что этот выигрыш может быть. В прошлом мне всегда был ясен мой следующий шаг: набег, вторжение, засада, разбить противника, атака. Уже сейчас для меня многое изменилось, и я больше не уверен, что будет дальше.

Нан сбоку от него дышала спокойно, и не заговаривала. На юге облака разошлись, и по холмам пошли полосы солнечного света. Для мороза было слишком ветрено, но было ощутимо холодно, и Вайло почувствовал, как защипало глаза слезами, выступившими от ветра.

Чуть погодя Нан встала. Повернувшись так, чтобы быть напротив него, она сказала:

- Ты знал моего папу, Нолана Калдайиса. Он махал молотом вместе с Гуллитом со времен Речных Войн. После смерти твоего отца он занялся резьбой по дереву, привычно вырезая лис, дроздов и другие причудливые фигурки. Я его однажды спросила, над чем он работал. Это был кусок вишневого дерева, и он только-только начал его строгать. Он ответил мне: "Я еще не знаю, чем это будет, Нанни. Знание испортило бы сюрприз". - Нан подняла тонко очерченные брови перед Вайло. - Видишь ли, там были разные возможности. Пока не известно, что он вырезал, вариантов было больше.

Вайло склонил голову перед своей женщиной, признавая мудрость ее истории, пока еще не уверенный, имеет ли она какое-нибудь значение для него. Вождь клана с крепкой хваткой сам устраивал неожиданности; он не мог делать свое дело, если был удивлен сам.

Поднявшись, он протянул руку, чтобы забрать у суки третьего кролика за день. Она ждала все то время, пока Нан говорила, остановленная легким движением руки Вайло, и сейчас она вышла вперед, виляя хвостом с такой силой, что наряду с этим раскачивался и ее костлявый крестец.

- Хорошая девочка, - сказал он ей, забирая покрытый мехом окровавленный комок из челюстей. Он осмотрел его, нахмурился и отдал его обратно.

- Ешь, - скомандовал он. И она съела, широко открыв пасть и жадно набросившись некрасивым, дерганым движением, похожим на сухую рвоту.

Вайло был рад, что она ушла. Еще один кролик, и невозможно будет предсказать, что он сделает: вот побежит обратно в дом Дхуна и даст Робби Дан Дхуну кроликом по голове.

- Нан, - сказал он, протянув руку, чтобы привлечь ее к себе. - Я когда-нибудь рассказывал тебе о том дне, когда твой папа научил меня своему особому приему?

Понимая, что он обрывал все разговоры о будущем, Нан понимающе кивнула и позволила ему обнять ее.

- Калдозер? Натиск Калдайиса?

- Да. Тот, где он позволял молоту просто так лежать на конском крупе, а затем показывать свой левый бок врагу, чтобы они посчитали, что он не вооружен. Затем, когда он подходил достаточно близко, он разворачивался и ударял снизу в челюсть.

Нан покачала головой с недоумением.

- Я полагаю, это избавляло зубодеров от лишней работы.

Вайло усмехнулся. Кача подбежала к ним и пробиралась под свободную руку деда, а он собирался рассказать двум своим лучшим девочкам о том дне, когда он уронил свой новехонький кованый боевой молот на левую ногу Нолана Калдэйса, пытаясь выполнить особый прием.

Когда они шли, ветер выл, задувая им в лицо и сдирая кожу. Серебристые колоски вереска ходили волнами, как поверхность озера. Медные Холмы перед ними росли вверх и казались все более заброшенными, и Вайло мог видеть осевшие ямы на их склонах, где находились стародавние и незапечатанные рудничные стволы. Окиш Бык как-то рассказал ему, что в этих холмах можно найти самую глубокую дыру, когда-либо вырытую кланником:

- Выкопать ее приказал Харлин Дхун. Возобновляли добычу в старых шахтах, дошли вниз до самого глубокого уровня, и указал на землю. "Копайте здесь, - приказал он своим людям, и пусть ваши лопаты целый год не знают отдыха".

Вайло, помнится, спросил у Окиша, для чего нужна была эта дыра; Харлин считал, что ниже лежит новая медная жила? Окиш покачал большой головой притворщика:

- Не медь, нет. Харлин вырыл ее как предупреждение врагам. Перейдете мне дорогу - окажетесь там.

Вайло нахмурился. С Окишем Быком никогда нельзя быть уверенным, что было правдой, а что не было. Он мог переплести выдумки с чистейшей правдой, и сохранял при этом выражение лица настолько загадочное, что оно никогда не помогало проверить его, когда он говорил. Вспомнив, он про себя улыбнулся. Боги, он скучал по нему.

- Деда. Вон там. Посмотри.

Вайло проследил направление, заданное рукой внука, прищурившись, чтобы разобрать дальние мелочи.

- Что там, мальчик? - рявкнул он, не в состоянии что-либо увидеть в долине, кроме вереска и кривых сосен, и ощущая первые ростки страха.

- Всадники, деда. Несколько дюжин.

Миленькие боги, нет.

- Ложись, - прошипел он. - Мигом!

- Дед, - послышался голос Качи, прохладный, как сливки. - Это Бладд. Я могу разглядеть красные шапки.

Клафф Сухая Корка. Вайло осел на колени - он был единственным, кто сделал это - и Хэмми вышел вперед, чтобы предложить ему руку. Предпочитая встать самостоятельно, Вайло оттолкнул его.

- Что ты видишь? - спросил он.

Хэмми сосредоточенно хмурился, осматривая долину.

- Ребятишки правы, - сказал он в конце концов. - Там более ста кланников. Это определенно Бладд, я вижу их плащи. Они направляются прямо к нам.

- Это Сухая Кость! - азартно сказал Эван. Мальчишка начал прыгать на месте и махать обеими руками над головой. - Мы здесь! Мы здесь!

Вайло и Хэмми обменялись взглядами. Хэмми пожал плечами. Вайло нажал костяшками пальцев на сердце; там что-то сжалось.

- Воины не прыгают на месте, приветствуя друг друга. - Он посмотрел на внука долгим осуждающим взглядом. Опустив руки, мальчик замолчал.

- Хорошо. Подбородок выше. Ты тоже, Кача. По одному с обеих сторон от меня.

Когда ребятишки выстроились в линию, Вайло посмотрел вперед. Теперь он мог видеть всадников, богатую черноту соболиных плащей и маслянистый блеск ухоженных лошадей. Большинство мужчин держали копья направленными вверх на мысах седел, и у всех были длинные мечи, закрепленные высоко на спинах так, что над плечами были видны рукоятки и гарды. Они двигались строем, называемым "правило всех", где единственная линия загибается вовнутрь, образуя контур повернутой С, так, что чем дальше от центра человек стоял, тем больше он выдвигался вперед. Это был редко используемое построение, и Вайло было интересно, что это, в любом случае, означает.

Клафф Сухая Корка ехал в середине этого строя. Он скакал с непокрытой головой, и его длинные, до пояса, косы развевались за ним, пока он покрывал расстояние по дну долины. Его волосы скрепляли кольца из опала, и когда он приблизился, Вайло увидел и другие приметы суллов: полумесяц, нанесенный на выбритую часть черепа, перья совы, пришитые к воротнику плаща, руки в перчатках из темно поблескивающей кожи лунной змеи.

Вайло не двигался со своего места на холме. Он составил собственный строй, где он сам стоял в центре, ребятишки с боков, Нан с одного края, и Хэмми с другого. Нан и Хэмми поняли намек, прозвучавший в обращении к детям, и встали, подняв подбородки, как и ожидалось. Вайло подумал, испытывали ли они те же мрачные предчувствия, что и он, и задался вопросом, так же ли напряженно они разгадывают выражение лица Клаффа Сухой Корки, лица цвета красной глины?

Заметив черно-серый прочерк у правого стремени Сухого, Вайло понял, что привело сюда этих людей. По пятам Сухого спешил полуволк, задрав хвост трубой и виляя им, с желтыми глазами настороже. Он сгонял вперед к Дхунской Стене и вернулся с конными силами Бладда.

Вайло сглотнул. Ему пришли в голову несколько возможных исходов, и он нашел некоторое утешение в том, что ни в одном из них ребятишкам не причинили бы никакого вреда. Сейчас он мог видеть поразительные синие глаза Клаффа Сухой Корки; все суллы, которых когда-либо встречал Вайло, имели глаза, которые выглядели так, словно из них лился свет. Что он видит, когда смотрит на меня, задался Вайло вопросом. Старика? Вождя-неудачника? Обузу? Соперника?

Когда крылья строя достигли холма и начали подниматься, многих мужчин Вайло признал: Мого Соль, Мидж Пул, Большой Борро, Одвин Два Медведя. Он смотрел всем им прямо в глаза. Они смотрели обратно в его глаза, и он был рад этому, но выражения их лиц прочесть было трудно. В считанные секунды строй сомкнулся вокруг него, и он оказался лицом к лицу с Клаффом Сухой Коркой. Мечник искусно осадил коня. Строй замер. На миг полуволк оказался единственным движущимся существом, пока он преодолевал тридцать шагов, отделяющих Сухую Кость от его хозяина. Вайло не обратил на это никакого внимания. Его взгляд был прикован к Клаффу Сухой Корке.

Двое мужчин смотрели друг на друга, бастард вождя и бастард суллов. Высоко в небе летел на север гусиный клин, их крики звучали уныло и вымученно, когда они боролись с ветром. Скоро они пересекут Ров, понял Вайло, и ему стало интересно, что они видят, когда смотрят прямо в пропасть.

Клафф Сухая Корка не мигал и не говорил. Подняв левый кулак, он отдал приказ на перестроение, и сто шестьдесят человек - Вайло знал это, потому что сосчитал их - привстали в стременах и спешились. Сухая Кость сделал то же самое, и, возможно, из всех людей, собравшихся здесь в этот день, только Вайло мог сказать, что Сухой специально замедлил свои движения, чтобы выполнить их одновременно с другими мужчинами. Когда безупречный полукруг был образован, последовала вторая команда, тоже поднятым кулаком.

Сто шестьдесят человек, как один, подняли руки и взялись за рукояти мечей. Как один достали их. Шелест металла, скользящего по коже, раздался как единый звук. Все ждали. Ветер стих. Рядом с Вайло, ничего не понимая, взвыл полуволк.

Затем Клафф Сухая Корка, лучший боец -длинномечник Севера, взорвался движениями. Нарисовав в воздухе кончиком меча сложную фигуру, он прыгнул вперед, его движения были такими быстрыми, что плащ похрустывал, словно молния. Он произнес слово, и это не было слово, которое бы Вайло знал, и затем, остановившись, он поднял свой длинный меч к груди, взял его обеими руками,... и воткнул его в землю.

Это был сигнал остальным ста шестидесяти человекам выйти вперед и сложить свои мечи перед своим вождем. Опускаясь на колени, они складывали свое оружие, остриями к нему, образуя полукруг стали вокруг Вайло Бладда.

Собачий Вождь стоял и принимал их. Меч Сухого дрожал прямо перед ним, его лезвие вошло в каменистую землю на целый фут. Сухой сам дышал тяжело, но лицо его оставалось спокойным.

- Сын, - сказал ему Вайло.

- Отец, - ответил Сухая Корка, используя это слово по отношению к вождю впервые за свою двадцатидевятилетнюю жизнь. - Мы долго ждали, чтобы ты пришел.

Глава 15. Туманные реки Глуши

- Ни один человек, мужчина или женщина, не может надеяться ориентироваться в Маджа Ксаал, Земле Беспокойных Песков. Однажды он или она приходят к истине, что найти путь через нее возможно. Не стоит обращать внимание на солнце и звезды. Забудь про свое чутье и привычки. Должно быть использовано то, что большинством считается неверным и дурацким. Мужчина или женщина, желающие переправиться, должны быть лисой, скарабеем и гремучей змеей одновременно: они должны передвигаться исключительно ночью.

- Только в темноте возможно найти через нее путь. Тому, что показывает свет, нет веры, и, следовательно, это не имеет ценности. Нужно научиться считаться с тем, что осязаешь, а не с тем, что видишь. Если знаешь это, то знаешь и тайну выхода из Маджа Ксаал.

- В самые темные ночи, когда нет луны, чтобы осветить путь, текут потоки тумана. Туман поднимается в темноте, заполняя ручьи и ущелья. Чтобы выйти из Маджа Ксаал, нужно найти поток достаточно большой, чтобы стоять в нем, и идти против течения. Все туманные реки в Земле Беспокойных Песков текут внутрь нее, к ее сердцу. Почему это так, братья агнца не знают. Что лежит в сердце Маджа Ксаал, мы этой тайной не занимаемся. Мы понимаем, что этого недостаточно, чтобы судить о направлениях туманных потоков от их начал. То, что видишь, будет лишь сбивать с толку. Поверхностные потоки могут бежать в противоположном направлении, чем те, что лежат под ними. Чтобы выйти, нужно стоять в потоке и чувствовать давление тумана на свою кожу. Лишь осязание может вывести отсюда.

Слова Таллала звучали в голове Райфа, когда он шел. Брат агнца произнес их раньше в этот же день в своей палатке. Теперь был вечер, бодряще холодный, с красным небом, постепенно переходящим в черное. Райф вышел от братьев агнца часом раньше, и сейчас он уже больше не мог, оглянувшись назад, видеть огни палаток. Это было там. Он еще раз плыл по течениям Глуши.

Нельзя сказать, чтобы ему это нравилось. Было нелегко не вспоминать о Медвежке. Горная лошадка погибла, а если бы Райф был лучше, более мудрым человеком, этого бы не случилось. Ему вообще не стоило брать ее с собой, это была его первая и самая большая ошибка. Когда идешь в Глушь, идешь туда в одиночку. Для Райфа не имело значения, что братья агнца приходили сюда группами. Пусть себе делают то, что выбрали. Он, Райф Севранс, больше никогда не приведет другое живое существо в это место.

Странно, но это был прекрасный вечер. На горизонте светились остатки вечерней зари, и огромная развернутая равнина широко раскинулась во все стороны. Дюны из пемзы сменились опаленными скалами, и Райфу казалось, что он идет по высохшему внутреннему морю. Поддавшись порыву, он наклонился и поскреб пальцем бледный, покрытый чешуйками валун. Когда он поднес его к губам, то ощутил вкус соли.

Когда он стоял, то заметил, что его тень поблекла. Группа свежих бледных звезд появилась в небе в стороне, противоположной закату, и Райф совершил полный оборот по мере того, как высматривал луну. Нет луны. Пока нет.

- Где находится ближайшее место, чтобы примкнуть к туманной реке? - спросил Райф Таллала полдня назад в лагере. Брат агнца начал качать головой даже раньше, чем вопрос прозвучал до конца.

- У меня хорошая память, и если ты выйдешь со мной к костру, я могу указать направление, откуда братья агнца пришли. У тебя память, впрочем, плохая.

Райф криво усмехнулся. Только пять минут назад Таллал сказал ему, что направлениям нельзя верить.

- Я еще учусь.

- У моего народа есть поговорка: 'Есть два способа научиться. Слушать - самый простой'. - Таллал улыбнулся. - Приходи, и мы подберем тебе кое-какие припасы.

Они были щедры, и Райф почувствовал себя растроганным. Прекрасное мягкое одеяло, под которым он спал с первой ночи здесь, ожидало его, аккуратно сложенное, около костра. Свежий овечий творог, масло, мед, сушеные финики, миндаль, пресные лепешки, вяленые абрикосы, чечевица и пакет трав для чая также лежали рядом с огнем. Райф никогда не спрашивал, как долго братья агнца находились вдали от дома - это казалось ему нескромным вопросом - но он предполагал, что больше года. Теперь припасы, привезенные ими из родного дома, должны были оскудеть, но они щедро поделились своей едой. С милосердием. По какой-то причине Райф поймал себя на мысли о кланнике из Града Шоре Гормалине. Шор был лучшим мечником клана, знатоком истории клана, и другом Тему и Дагро. Шор дал Райфу понятие милосердия. Глядя на аккуратно сложенную кучу припасов, отданных без суеты и шума, Райф представил, что Шор Гормалин это бы одобрил. 'Милосердие является мощной силой', - сказал ему Шор как-то утром на тренировочном дворе, когда они рука к руке наглухо сцепились эфесами. - 'Оно воодушевляет человека'.

Именно так ощущал себя Райф, получив подарки от братьев агнца: окрыленным. В течение того короткого времени, что он находился с ними, он позабыл один важный момент. Эти люди спасли ему жизнь. Бог весть, как они нашли его. Потерявший сознание на горном хребте в середине Глуши, губы черные, язык распухший, меч в крови по самую рукоятку, убитая Медвежка рядом с ним - это не могло быть трогательным зрелищем. Тем не менее четыре человека решили, что его стоит спасти.

- Фарли. - Райф произнес имя погибшего брата агнца вслух. Звук был слабым для такой обширной площади, мгновенно растворенный пространством и темнотой. Вопрос неотвязной мыслью бился в голове, ожидая ответа. Мог ли я спасти его? Райф понимал, что затянул с реакциями, медлил с поиском цели, да и посылая стрелу в полет. Если бы он побежал через дюны вместе с Фарли и сражался с ним бок о бок, могло ли быть иначе? Вероятно, да.

'Наращивай себе плечи, кланник, ибо им предстоит выдержать нелегкое бремя'. Слова Садалака вспыхнули у Райфа в мозгу, когда тяжесть этого 'да' упала ему на плечи.

Без особой причины он изменил свое направление. Он направлялся к закату и свернул по касательной, выбрав дальний валун как точку назначения. Света уже почти не стало, и температура быстро падала. Большой двухкамерный бурдюк с водой, отданный ему братьями агнца, подпрыгивал на его спине. Его тяжесть обнадеживала. Не было никакой гарантии, что он найдет туманную реку сегодня ночью или любой другой ночью, и даже если это ему удастся, по-прежнему оставался вопрос, сколько времени займет путешествие из Глуши, когда река будет найдена.

- Это займет столько времени, сколько надо, - сказал Таллал, прежде чем они расстались. - И куда она выведет - невозможно узнать. Наружу, этого должно быть достаточно.

Райф взглянул на небо; луны все еще нет, но звезд было с избытком. Морское дно было освещено сводом неба серебристым светом, и он мог ясно видеть кристаллы соли, которые покрывали каждый камень и обломок мусора под ногами. Это мешало оседать инею.

Как только он приблизился к валуну, то впечатление о его форме изменилось; одна сторона была округлой, но противоположная, как он видел теперь, была необычайно пряма. Приблизившись еще, он понял, что перед валуном выступающие вперед кривая и прямая линии встречаются в точке. Это была лодка, совершенно неожиданно понял он, упавшая набок и частично зарытая в донные отложения. Небольшая рыбацкая лодка или гребная лодка с простым корпусом, состоящим из изогнутых над паром досок. Теперь она стала кварцевой, превращенная пеплом и грязью в окаменевшие чешуйчатые пластины цвета железа. Райф опустился на колени и провел рукой по осыпающемуся ребру, который когда-то был килем. Кусочки кварца отламывались и беззвучно падали на морское дно. Сиденья внутри и большая часть борта обрушились, и лежали на дне лодки пластами разбитого камня.

Внезапно Райф встал. Сейчас в окрестностях Града уже должна быть весна. Должны распускаться почки на дубах в Старом лесу, мечи папоротников распрямляться над снегом, первые пролески должны бы выглянуть из-под лип, и воздух, должно быть, вибрирует от звуков птичьих голосов: гусей, уток, фазанов, куропаток, синиц, кардиналов и рогатых сов. Настоящая жизнь - не каменная, высохшая мертвечина - и он хотел хоть что-то из нее для себя.

Он шел несколько часов, удерживая направление, которое выбрал с помощью лодки. Морское дно раскатилось перед ним, плоское и неизменное, пейзаж засушенных призраков. По мере того, как ночь становилась темнее, в поле зрения остались лишь смутные маятники собственных ног. Если луна и взошла, то она сделала это за плотной пеленой облаков, которые окутывали дальний край неба. Райф, когда шел, высматривал овраги, но пока он оставался на морском дне, это было безнадежно. Немногие трещины раскалывали здесь землю. Все морское дно было одним обширным углублением, гораздо глубже, чем большинство каньонов. Когда он остановился попить, то понял, что вряд ли найдет туманные реки этой ночью. Почти незаметное сияние неба в левой четверти рассказало о неизбежности рассвета.

Решив, что будет идти до рассвета, он продолжил путь. Когда стало светлее, его настроение упало: увеличение освещенности все больше проявляло морское дно. И ничего более. Когда солнце, наконец, поднялось над горизонтом, было заманчиво продолжать идти - но на такое расстояние, насколько получится. Какое-то время он бежал, сознавая, что так он производит много шума. Каждый звук шагов отдавался, как буханье разрубаемого чурбана.

Наконец, запыхавшись, он остановился. С горящим лицом и вспотев, он наклонился, упершись руками в колени, дожидаясь, чтобы стук сердца утих. Глядя через зазор между ногами, он увидел проделанный им путь, обрисованный облачками солевой пыли; по одному на каждый шаг. Небо было пронзительно синим, а солнце плыло низко и было бледным, как луна. Оглядевшись кругом, он осознал, что длинная пробежка никуда его не привела. Все, что он мог видеть - это плоская, цвета мела, равнина морского дна. Даже ни одного валуна на виду.

'Только в темноте можно найти дорогу из Глуши'. Вспомнив слова Таллала, Райф сел. Нет смысла искать укрытие или подходящее место для лагеря. Хотя ему не так уж сильно и хотелось, он вытащил свой спальный мешок и начал готовиться ко сну. У него не было топлива для костра, и он не знал, хорошо это или плохо. В клане не было правил, регулирующих сон днем. Решив, что он, вероятно, в любом случае не заснет, он лег и накрылся одеялом, подаренным братьями агнца.

Сознавая свою уязвимость, он крутился и переворачивался, напрягая шею, чтобы смотреть во все стороны. Прошло несколько часов. Солнце светило. Ничто не двигалось. Из всех незаселенных мест в Глуши это казалось самым необитаемым. Ничто даже не притворялось, что растет здесь. На горизонте не было гор, не было ледяных линз, чтобы преломлять свет, ничего, кроме мерцающего воздуха и морского дна. Райф смотрел на мерцание. Он был уверен, что спать не будет.

Когда он проснулся, стояли сумерки, и последний кусочек солнца уходил за горизонт. Чувствуя себя слегка не выспавшимся, он проверил, не изменилось ли морское дно. Если пейзаж и изменился, это были неуловимые особенности, которые он не смог распознать. Стоя на коленях, он разложил свои припасы, устроил легкий перекус из сухих фруктов, хлеба и орехов. Вода отдавала пряностями братьев агнца и древесным углем. Когда он досыта напился, он немного нажал на мех, и позволил воде течь тонкой струйкой по лицу. Надеясь, что это было роскошью, о которой он не пожалеет, Райф собрал лагерь и вышел.

Эта ночь будет другой, он мог сказать это сразу, - теплее и темнее, укрытая облаками, быстро движущимися по небу с севера Глуши. За час наступила полная темнота, и он едва мог видеть свои ноги - Райф шел сначала осторожно, постепенно ускоряя движение, так как почва под ним оставалась без изменений. Вскоре он затрусил короткими шагами, бурдюк, мешок и длинный лук подпрыгивали на его спине. Он должен был выбраться с морского дна. Для тумана ночь подходила вполне, но место, чтоб найти его, было не то. Соль будет тут же впитывать его обратно. Он побежал быстрее. Шли часы, а он все отмерял лиги. Дважды он останавливался попить и восстановить дыхание. Оба раза он изучал небо. Тучи собрались громадой на севере Глуши, и становилось трудно разглядеть даже самые яркие звезды. Он поспешил дальше. Видимый мир сжимался. Когда он бежал, он не мог разглядеть даже свои кулаки.

Когда под ним провалилась земля, он ощутил на миг возмущенное удивление - не нашлось места, чтобы поставить ногу - и затем стал погружаться во мрак.

Он потерял счет времени. Боль заставила его очнуться, и он открыл глаза, моргнул и открыл их снова. Разница между открытыми и закрытыми глазами была несущественной. Темнота в обоих положениях была абсолютной. Он лежал на спине, с левой ногой, вывернутой в лодыжке, под ним. Под бедрами и ягодицами лежало что-то зазубренное и каменистое. Под спиной бурдюк медленно протекал; он мог чувствовать, как вода из него пропитывала плащ и тюленьи шкуры. Вероятно, это спасло ему позвоночник.

Ветерок нежно дул ему в лицо, и он задался вопросом, как долго он пролежал в беспамятстве. Если бы ему нужно было предположить, он сказал бы, что минуту, но его ощущение не могло быть правильным, даже в Глуши погода не изменялась так быстро. До этого воздух был спокоен, а сейчас он перемещался.

Перекатившись на бок, он снял давление с подвернувшейся лодыжки. От нахлынувшей боли сознание помутилось.

'Боги, только бы не перелом.'

Обхватив поврежденную ногу обеими руками, он выпрямил колено и стопу. Когда обе ноги лежали прямо, он сел и на мгновение задумался, не собираясь сразу же проверять лодыжку. Единственное, что он мог слышать, это был звук его собственного дыхания. Если небо по-прежнему находилось над головой, он не мог больше его видеть. У него не было видимых способов определить, насколько глубоко он упал, но сам факт, что он остался жив и мог шевелить спиной и бедрами показывал, что падение не могло быть больше, чем с высоты десяти футов.

Следом он проверил свое оружие. Лук до этого свободно болтался на его спине, и во время падения задрался вверх. Тетива проходила теперь около шеи, а лук находился на вершине выступа, созданного мешком и бурдюком. Она гудела. Он с облегчением выдохнул.

Меч рыцаря-Клятвопреступника, прикрепленный к перевязи хитрым карабином, попал под его правую ногу. Недостаточно закрытый ножнами из необработанной тюленьей кожи, мечу не так повезло, как луку. Его вес, должно быть, обрушился на плоскость, где лезвие было уже погнуто в средней части. Когда он провел рукой вдоль сильно перекосившегося меча, старая клановая шутка пришла ему на ум.

' - Как вы назовете мужчину без меча? - Приманкой.'

Райф встал. Иглы боли взорвали его щиколотку, когда нога приняла на себя вес тела. Резко выдохнув, он загнал крик обратно. Когда он выдвинул левую ногу в правильное положение по отношению к тазовой кости, на глазах выступили слезы. Он слышал где-то, что если удается шевелить пальцами ног, то нога не сломана. С трудом собравшись, он послал сигнал по нервам. Он проклят, если они не догадаются поерзать.

Это было трудно описать словами, но он понял, что его пальцы двигались. Что-то там внизу отозвалось - он не мог видеть, что именно - но подумал, что это мог быть носок сапога. Чтобы проверить ногу, он приложил большее усилие. Около семидесяти фунтов лодыжка выносила, упершись, как лошадь, отказывающаяся от прыжка. Значит, только щиколотка, не ступня. Это было хорошо.

Это было очень хорошо. Что дальше?

Несколько секунд после этого он чувствовал себя опустошенным. Он не спал и находился в сознании, понимая, что ему нужно привести свои мысли в порядок, но пока был не в состоянии это сделать. 'Думай, - приказал он себе, запустив руку в волосы. - Думай.'

Рука вернулась повлажневшей. Не думая, он поднес ладонь к лицу и посмотрел. Чистейшая тьма. Нахмурившись, беспокоясь о мече, он пытался составить план действий. Он находился в яме. Ему нужно выбираться или лучше остаться на месте? Он мог бы, вероятно, идти, пока не нагружая слишком сильно свою лодыжку, тогда как подъем одноногим в темноте было умением, которое он никогда не осваивал. Тогда это решено: у него не было выбора, кроме как остаться здесь до рассвета. Если это был овраг, он мог передвигаться в нем, используя лук, как палку, и всегда оставалась вероятность, что это сможет привести его к чему-то более глубокому, где текла туманная река.

Райф вздрогнул. Холод здесь, внизу, был другим, более пронизывающим. Держался ветерок, давя на кожу. Дотянувшись до плеча, он отцепил сулльский лук. Знакомая стеклянная гладкость лакированного рога успокоила его, когда он отвязал тетиву и оставил изогнутую палку в руке. Перенеся вес на здоровую правую лодыжку, он оставил свою левую ногу волочиться по земле. Камешки и неровности опоры отклоняли сапог в разные стороны. Это получалось коряво, но, казалось, годилось для ходьбы.

'Приди к нам'.

Голова Райфа завертелась кругом, выискивая источник звука. Каждый волосок на теле закачался, как если бы его тело плавало в воде. Он слушал, но не мог услышать ничего, кроме тишины, звеневшей в ушах.

- Кто там? - потребовал он. Обнаружив, что голос дрогнул, а это ему не понравилось, он попробовал еще раз. Жестче.

- Кто ходит здесь?

Ничего. Пока он стоял неподвижно в темноте, секунды превращались в минуты. Ветерок, который ранее казался прохладным и приводящим в чувство, пополз по коже рыбкой-серебрянкой, вызывая мурашки. Его зубы начали стучать, и звук, который они издавали, странно отражался от скалы. Он как-то сразу вспомнил о протекающем бурдюке и сбросил его со спины. Из него капало, почти две трети содержимого вытекло. Проведя рукой по дну, он искал утечку. Только часть его внимания участвовала в этой работе, другая часть вслушивалась, напуганная.

Не в состоянии обнаружить утечку, он собрался перевернуть мех так, чтобы оставшаяся вода расположилась у самого горлышка. Когда он неловко привязывал отсыревший мех к спине, его руки дрожали. Может быть, он от падения еще не пришел в себя. Возможно, голос ему просто почудился.

При первом шаге его левая щиколотка ударила болью, но Райф стиснул зубы и заставил ее принять вес. Помахивая луком перед собой, он двинулся вперед. Тук. Тук. Тук. Ушко лука стукнулось о скалу, камень, твердую землю? Он не мог сказать. Это проясняло путь впереди, и этого было достаточно. Какая-то критическая, логичная часть его разума понимала, что ничуть не безопаснее двигаться, чем оставаться на одном месте, но он был воспитан у очага Тема как кланник, а кланник всегда встречает врагов лицом к лицу. Ветерок поддувал теперь ему в спину, и он мог чувствовать его прохладу обнаженной кожей шеи. Как ни странно, похоже, у него получалось неплохо. Грунт здесь был ровным, и оставался небольшой напор ветерка, который поддерживал движение Райфа.

'Приходи, Двенадцать Стрел. Мы ждем тебя'.

Райф замер. Рыбки-серебрянки моментально вернулись, хлынув на лицо и глаза.

- Кто там? - рявкнул он.

Его слова эхом отдались в темноте, дробясь и становясь тише и тише, пока все, что осталось, не оказалось единственным словом 'там'. Оно вернулось, звуча как указание направления.

'Там'.

Райф очумело развернулся. Забыв о поврежденной лодыжке, он оперся всем своим весом на левую ногу. От боли перед глазами вспыхнул свет, лодыжки подогнулись, и он упал на колени.

Эхо вернулось, и на этот раз оно прозвучало предостережением.

'Там'.

Райф глубоко задышал, когда собирал силу воли встать прямо. Ветерок стал здесь сильнее, постоянный легкий ветер, увлажняющий кожу. Он задался вопросом, что осталось от ночи. Казалось, с момента, когда солнце село, прошло более десяти часов. Несомненно, темнота не может длиться намного дольше? Мрачно улыбнувшись, он напомнил себе, что это была Глушь. Темнота может продолжаться так долго, как ей захочется. Откуда голос знал, как его зовут? - Вот что ему хотелось знать. Двенадцать Стрел было его именем у Рва, именем, данным ему Танцором Юстафой. Кто еще мог бы его знать, кроме Увечных? Подозревая, что не стоит думать над ответом слишком долго, Райф поднялся на ноги. Его левая нога ощущалась так свободно соединенной с лодыжкой, что ему казалось, она может отвалиться. Какое-то упрямство внутри заставило его перенести вес снова на нее и стоять, пока боль не схлынет.

После этого не оставалось ничего иного, кроме как продолжать идти. Темнота длилась, черная и маслянистая, не позволяя ни за что зацепиться взглядом. Каменная поверхность под ногами становилась ровной, и у него появилось полное ощущение, что он спускался. Райф почувствовал другой ветерок, задувший ему в спину. Ветер шел под другим углом, и пах замерзшей добычей, оставленной оттаивать у печки. Райф знал этот запах хорошо, все охотники его знали: свежая кровь, черная кровь, и лед. Он повернул голову, отслеживая оттенки. Да, сейчас ветерков было два, и они встречались здесь, где он стоял.

'А-а-а-а-а-аааа'.

Райф подскочил от звука далекого крика. Он послышался прямо впереди, оттуда, где два воздушных потока соединялись в один. Когда он ждал, вслушиваясь, что-то задело его правую руку.

- Нет, - крикнул он, обернувшись кругом, с колотящимся сердцем. - Кто здесь?

Райф рванул меч рыцаря-Клятвопреступника, жестко дернув, чтобы силой вытащить изогнутое лезвие из ножен. Вода из лопнувшего бурдюка сочилась по спине.

'Приди'.

Слово было произнесено нежнейшим шепотом, и раздалось прямо над его ухом.

Райф сделал круговой взмах мечом.

- Берегись, - предупредил он.

Это произошло, когда он почувствовал пальцы, скользящие по его лицу.

Райф зашипел. Отпрянув назад, он весь свой вес перебросил на левую ногу. Неожиданно лодыжка подвернулась, и нога подогнулась под ним. Отпустив сулльский лук, он левой рукой попытался остановить падение.

'Там'.

Райф сел на скальное основание и поднес меч к своей груди. Его сердце билось так часто; казалось, что оно может взять и остановиться. Он осторожно поднес свою свободную руку к лицу. По щеке тянулась вниз полоса льда. Совсем не мягко он сорвал ее.

На уровне земли потоки воздуха были устойчивее, оказывая давление на спину и бок. Он был мокрым повсюду, где ощущал - волосы, рукава, штанины.

'О Боги, - подумал он, медленно приходя к пониманию. - Вот она, туманная река. И я направляюсь вниз по течению.'

Меньше двух дней назад Таллал предостерегал его, что единственное чувство, на которое он может полагаться, это осязание. Райф слушал, но не услышал. Он представлял, что туманная река зрительно - это своего рода движущийся поток облаков - но он ни разу не остановился, чтобы разобраться, как он будет чувствовать себя в нем. Нелепо, он не принял во внимание полное значение слов Таллала: 'Лишь осязание может вывести отсюда'.

'Ха-ха-ха'.

Тихий смех отдавался эхом в ущелье. Райф подумал, что заслужил это. Как долго он шел по течению к сердцу Глуши? Слишком долго, ответ был таким. Каждый шаг в ту сторону был ошибкой. Райф вздрогнул. Он был глубоко, отчаянно туп. Глушь вся была ловушкой без пружин, но с невидимыми ловчими нитями, протянувшимися во все стороны. Он был пойман одной из них, и это его почти убило, и здесь же меньше чем через двадцать дней спустя он наткнулся на другой ловчий конец.

Злость на себя заставила его быть жестоким к своему телу, и он поднялся, не очень-то заботясь о боли, которую он вызвал этим в вывихнутой щиколотке. Когда он вспомнил, что выронил лук, он зашарил в поисках него в черной как смоль темноте. Облегчение затопило его с головой, когда кончик меча прикоснулся к рогу, и он задался вопросов, в какой момент его душевное равновесие стало зависеть исключительно от наличия оружия. Меч и лук. Они стали его броней, его поддержкой, его судьбой.

Тем не менее, были создания дальше по течению, которым они были не страшны. Голоса его не боялись,... или, по крайней мере, не боялись его оружия. Он подумал об этом, когда вставал навстречу потоку.

Решив, что он не будет брать второй, более сильный поток, но возвратится по своим следам вверх по течению, Райф повернулся лицом к надвигающемуся туману. Его ледяная влажность скользнула сквозь зубы прямо в горло. Нюхая, он глубоко втянул носом воздух, убедившись, что направился в тот поток, где пахнет свежее, и затем сделал первые шаги в темноту.

'Неееееееееет...'

Вой расколол ущелье, как молния, но в этот раз Райф не остановился. Он ощущал, как туман давил на него, чувствовал косматые мглистые оковы, сгущавшиеся вокруг щиколоток и запястий. Решительные шаги рвали их. Они возникали снова, и он снова их разрывал, и влажный сосущий звук, который они производили, когда рвались, сопровождал каждый его шаг. Прошел час, затем другой, но по-прежнему светлее не становилось. Держа перед собой лук, как слепец трость, Райф шел туманными реками Глуши.

Иногда поток раздваивался, и ему приходилось выбирать направление, руководствуясь только чутьем. Другие течения могли быть холоднее или стремительнее, шире или уже, они могли пахнуть ледниками, грозой, сырым железом или расплавленным камнем, и каждый раз, когда он миновал такое, ему казалось, что он сделал ошибку. Он представлял себя крысой в водном лабиринте, яростно гребущей, чтобы остаться на плаву, и пытающейся найти сыр. Те, кто выше, могли смотреть вниз и видеть все, видеть общую схему туннелей и поворотов, мгновенно находить оптимальный путь, а затем смеяться между собой, когда крыса упускала одну возможность за другой, загоняя себя все глубже в лабиринт.

'Наружу, - сказал Таллал, - этого должно быть достаточно'.

Райф шел против течения и надеялся, что брат агнца был прав. Когда подступала жажда, он пил на ходу, не останавливаясь, держа бурдюк высоко над головой. Он ни разу не почувствовал голода, и он ни разу не останавливался по нужде. Он боялся останавливаться. Он не хотел ощутить эти призрачные пальцы на своем лице - или в другом месте - когда-либо еще.

Ночь тянулась, становясь невероятно длинной. Либо так, либо он потерял способность судить о времени. Иногда голоса говорили с ним, но у него было чувство, что теперь они были дальше, отделенные от него значительной протяженностью тумана. Когда он прошел то, что ему показалось П-образной извилиной дороги, он начал сознавать изменение потока. Он ослабевал, и на мгновение Райф ощутил запах сырой земли. Он ускорил шаг, отчаянно нюхая воздух, но не мог обнаружить ничего, кроме хлынувшего запаха тумана. Когда тропинка, наконец, пошла прямо, он услышал шум. Царапанье, сопровождаемое коротким, пронзительным писком.

Крысы. Райф позволили себе надеяться. Крысы в Глуши не жили. Он двигался сейчас быстрой неуклюжей походкой вперед, предпочитая правую ногу левой. Летом, когда ему было восемь лет, они с Дреем проводили часы, лежа на животе, на нижних ярусах круглого дома в поисках крыс. Весна была необычно теплой, и крысы размножились как ... крысы, и ими был наводнен весь градский дом. Длинноголовый ставил ловушки и использовал яд, и даже приглашал знатока вредителей из Иль Глэйва. Месяцем позже, когда количество их на убыль не пошло, главный хранитель пришел к блестящей идее привлечь к делу молодняк клана. Он предложил премию: за каждые пять целых крыс, принесенных нему, живых или мертвых, он обещал заплатить медную монету. Это было неслыханное богатство - монеты редко использовались в клановых землях - и Райф с Дреем загорелись мыслью наловить крыс побольше, чтобы разбогатеть. Другие мальчишки впустую целыми днями пытались бить крыс копьями или пускать в них стрелы, но они с Дреем выбрали другой подход. 'Хитрость, - произнес нараспев Дрей, его голос был чрезвычайно серьезен. - 'Мы должны жить с ними и пахнуть, как они, и как только мы войдем к ним в доверие, мы установим нашу ловушку'. Ловушкой была большая рыбацкая сеть, отданная им дядей Ангусом Локом.

Райф усмехнулся, вспомнив те три дня, которые они с Дреем прожили на нижних уровнях, спали на сыром, грязном полу, питаясь остатками мяса, как следует охотникам, и бесконечно строя планы на крыс. Это было хорошее время. Райф не мог вспомнить, завоевали ли они крысиное доверие, но он не забывал раскидывать сеть. Постоянно. В конце концов, они поймали целых восемь крыс и сердитого енота. Когда они принесли свою добычу главному хранителю, Длинноголовый почесал в затылке. 'Я ничего не говорил о енотах. - Увидев, как мрачнеют их лица, он добавил: - Но сейчас я пришел к мысли, что от одного енота неприятностей больше, чем от двух крыс. Крыса не может поднять крышку и попасть в ларь с зерном. Енот сможет. Медяки вам обоим - и пусть это останется между нами'.

По целой монете каждому. Райф не мог вспомнить, что он сделал со своей, может быть, выменял ее на какие-нибудь ржавые железки от оружия у Бева Шенка. Дрей отдал ее Па. Он всегда был правильным человеком.

Райф дал памяти уйти от него подальше, заставляя себя вернуться в настоящее. Просто он понял, что что-то не так. Воздух был спокоен. Ни тумана, струящегося по лицу, ни ветерка, раздувающего волосы. Без течения, идущего навстречу, он лишился проводника. Остановившись, он пытался обнаружить свою ошибку. Когда он первый раз услышал крыс, он был уверен, что поток еще шел ему навстречу. Что он сделал после? Воспоминание о Дрее отвлекло его. Не сбился ли он с дороги? Он повернул голову, понимая, что делать так, чтобы оглядеться, было бесполезно, но он не был способен избавиться от привычки, выработанной за всю предыдущую жизнь.

Затем он осознал нечто странное. Он увидел, в самых общих чертах, черную на черном линию, где-то в десяти футах перед ним. Моргая, он подождал. Чуточку света, и в поле зрения появился мир. Глаза Райфа протестовали против увеличивавшейся яркости, отправляя причудливые переливы цветов и плавающие точки. Над кромкой возникло небо, жемчужно-серое, заполненное облаками. Ниже него показался овраг. С двух сторон поднимались стены из синего песчаника, с исчерченными трещинами поверхностями. Их выступы, ставшие подножием для валежника, раскатывались осыпями. Пористый камень под ногами испускал клочья тумана, который быстро рассеивался в сухом воздухе. Впереди, где стены оврага встречались с коренной породой, костлявый конус сосны лежал, перекрученный, и топорщил на боку бледную, пепельно-зеленую хвою.

Райф взглянул вниз по всей длине оврага. Там было еще темно. Повернувшись, он направился к колючему конусу сосны. Она была живая, он мог чувствовать ее запах. Когда он опустился на колени, растирая душистые иглы кончиками пальцев, стало светлее, и дорога дальше прояснилась. Заросли кислого дерева, каменный дуб и граб, заглушавшие подножие оврага, соответствовали большому пересохшему руслу реки. Нет, поправил себя Райф, река не высохла. В центре нее блеснула зеленью полоска воды.

Это была страна ущелий, к западу от Рва. Он дважды бывал здесь прежде. Он знал, где расположена эта земля, ее изъяны и нутро, ее съежившиеся ивы и желтую осоку. Это было, вероятно, менее чем в двух днях ходьбы от поселения на краю пропасти.

Когда Райф пошел из оврага к сухому руслу, последний крик эхом отозвался из темноты позади него:

'Держись подальше от Красного Льда'.

Он не оглянулся.

Глава 16. Крадущаяся в подземелье

Рейна Черный Град присела в сыром и вонючем подполье круглого дома, умоляя свой светильник не гаснуть. Это была одна из тех покрытых рогом безопасных ламп, которые были якобы защищены от ветра. Латунный резервуар лампы в форме груши был приятно полон и хорошо лежал в руке, но никак не удавалось избавиться от одного - пламя прыгало.

Ужасная вещь. И что, в самом деле, она делает внизу, когда она может находиться наверху, наслаждаясь прекрасной полуденной едой с Анвин Птахой, при нормальном дневном освещении -- и на свежем воздухе? Вместо запахов гнилых листьев, ночных горшков и дохлых мышей, терзавших ее чувства, в то время как она выгребала по колено в стоячей воде. Подвалы градского дома воняли, как старый хрыч. Да и усадку они давали точно так же. Согласно Длинноголовому, который был одним из немногих, кто проявлял внимание к таким вещам, с каждым годом градский дом понемногу оседал. "Это вес камня, - объяснял он ей много лет назад. - Когда приходят весенние оттепели, земля становится мягче, и стены начинают опускаться. Ненамного, но вполне ощутимо". Он хотел показать ей отметки, которыми он разметил основание круглого дома, чтобы следить за скоростью усадки. Рейна отказалась. Ей в то время было двадцать два, она была безумно влюблена, и ей было бы все равно, даже если бы весь градский дом погрузился на десять футов за один день.

Ну, вот сейчас и оседает. И ирония в том, что она, Рейна Черный Град, превратилась в Длинноголового: личность с вешками, контролирующая оседание. Рейна улыбнулась этой мысли. Это заставило ее выглядеть не столь мрачно.

Заметив над головой выравнивание потолочного свода, она выпрямила спину и минуту передохнула. Ее спина болела от утомительной переноски камня, и она задалась вопросом, не стоило ли попросить помочь Джеба Оннакра. Нет, покачала она головой. Джеб был хорошим человеком, и она ему доверяла, но этот риск должен касаться ее одной.

Оторвав себя от стены, она сосредоточилась, припоминая дорогу дальше. Стоячая вода была глубже, чем когда она была здесь в прошлый раз, и Рейна была довольна, что догадалась надеть кожаные сапоги для верховой езды, доходившие до колен. Когда она двинулась дальше, ее мешок, привязанный к плечам, продолжил сползать со своего места, и ей пришлось постоянно дотягиваться рукой до спины, чтобы поправить груз. Она не была уверена, что сможет долго нести его. За ушами тек пот, и два темных пятна растекались по платью от подмышек. Мокрая шерсть вызывала зуд.

Переложив тяжесть со спины набок, она проскользнула между двумя каменными столбами и вошла в темноту душного лабиринта фундамента, самого нижнего уровня круглого дома. Там было на удивление тепло, шло что-то вроде дождя -- должно быть, перекрытия были насыщены грунтовыми водами. Безопасная лампа начала шипеть, и для защиты Рейна поднесла ее ближе к себе. Наклонившись, она расчистила вход в туннель и проследовала по переходу, ведущему вниз.

Прошло не слишком много времени, прежде чем маслянистая вода начала захлестывать через верхний край ее сапог. Она неловко подняла намокшую юбку и затолкала ее под пояс. Пока она работала, безопасная лампа лениво покачивалась в свободной руке, посылая на стены колышущийся пучок лучей в форме яйца.

Камень покрывал темно-синий пушок плесени. В углу, где песчаниковые стены смыкались с потолком, мотыльки отложили свои яйца. Тысячи белых личинок питались плесенью. Некоторые окуклились в коконы, похожие на стручки, которые свисали с потолка на пыльных шелковых нитях. Когда появлялся ветерок, они слаженно качались, издавая звук шелестящих листьев. Рейна отвела глаза и пошла дальше.

Построенные исключительно в качестве буфера между круглым домом и холодной землей, площади фундамента не были предназначены для прогулок. Рейна полагала высоту потолка под пять футов, и, глядя вперед, она видела, что высота уменьшилась. Странное дело, но сейчас она не так боялась этого места, как это было в прошлом. Старые страхи пропали. Страх крыс и других мелочей теперь казался неразумным излишеством, как надевать кружевную накидку в ветреный день. Слишком показная демонстрация утонченности, объявление, что она одна сумела уйти от трудностей повседневной жизни. То же самое с пауками, темнотой и грозами: девичьи страхи для девочек, что не были знакомы с реальными вещами, которых действительно следовало бояться. Рейна могла бы им рассказать. Иногда она хотела громко прокричать об этом, только чтобы от них избавиться.

Увидев впереди Т-образный переход, Рейна воспользовалась моментом, чтобы прислонить груз к стене и двинуться по запомнившемуся направлению. Она не хотела сделать неправильный поворот. Это место ей показала Эффи Севранс. Эта девочка знала круглый дом, как свои пять пальцев. Укрепленные комнаты, крипты, сырые клетушки, кротовьи норы, глиняные шурфы, ямы со льдом, устья колодцев, темницы -- Эффи знала все темные и тайные места под круглым домом. Она могла пропадать целыми днями, и никто, даже ее братья, не могли ее найти. Когда она, наконец, появлялась, моргающая и сбитая с толку всей поднявшейся суетой, она просто говорила: "Простите. Я забыла". Рейна сильно напустилась на нее однажды, после того, как та пропадала целых три дня: "Ты останешься здесь, в моих покоях, у меня на глазах в течение следующих десяти дней. И потратишь это время, составляя извинения перед всеми теми, кого ты побеспокоила и кому причинила неудобство". Бедной Эффи пришлось именно так и сделать.

Рейна начала ощущать в воду в сапогах, тепловатую и плотную, загустевшую как студень. Эффи была жива; она должна быть живой. Рейна была уверена, что знала бы, если бы это не было так. Посыльный прибыл из Дрегга только два дня назад, и вести были прежние: никаких признаков повозки с Эффи Севранс, Клевисом Ридом и Драссом Ганло. Рейна понимала, что в дороге что-то произошло -- окольный путь, авария, недоразумение -- но это не означало, что Эффи была мертва. Просто их перехватили по пути.

Тяжело дыша, Рейна прошла поворот. Как я собираюсь рассказать это Дрею? Она уже три раза откладывала сообщение брату Эффи. С обязательством защиты ворот Краба и переживаниями из-за измены брата у Дрея Севранса было достаточно тяжести на плечах. А, кроме того, она обязана сообщить ему новости лично, чтобы взглянуть ему в глаза и принять вину на себя. Это же я посчитала, что Эффи будет лучше в Дрегге.

Кроме того, призванный на войну, Дрей сейчас отсутствовал. Неподходящее время, чтобы сообщать черноградцу плохие вести. Слухи из Ганмиддиша приходили тревожные: шептали, что с юга идет войско горожан, в то время как с севера на пятки наступала армия Бладда. Черный Град погибнет. Дрей может погибнуть. Если боги на самом деле любят ее, Мейс Черный Град умрет.

Рейна вздрогнула от своей холодности. Ее клан маршировал на юг, чтоб защищать Крабьи Ворота, а вот она желала, чтоб какие-то покрытые сталью горожане всадили клинок в сердце ее мужа. Что это всегда приговаривала Бесси Флап? Будьте осторожнее с желаниями. Порой бывает, что бог выполняет их, чтобы показать нам, насколько мы эгоистичны.

Бесси была права. Клан не получит пользы от потери вождя. Не сейчас, во время войны против Дхуна и Бладда нужно бороться. Нет уверенности, что она, Рейна Черный Град, выиграет от смерти мужа. Если Мейс погибнет в бою, настанет время захвата власти. Она рассказала о своем плане стать вождем ровно двум людям -- Орвину Шенку и Анвин Птахе -- и их поддержки, покуда радующей, едва хватало, чтобы заполучить выигрыш. Любой, имеющий достаточно крепкие зубы, мог ее обойти.

Покачав головой от разочарования, Рейна выбросила этот вопрос из головы. Она не могла позволить себе отвлекаться. Ее целью сегодня было дойти до места назначения, и если он не будет настороже, она пропустит вход.

После исчезновения Эффи на три дня, Рейна вынудила девчушку показать ей ходы, которыми та лазила под круглым домом. Так что если бы Эффи пропала снова, Рейна должна была знать, где ее искать. Эффи хмурилась, негодовала, и критически оглядев Рейну, под конец выдала: "От твоего платья ничего не останется".

Испорченное платье было небольшой ценой, заплаченной за обучение. Эффи передвигалась по круглому дому, как крот среди саженцев, ныряя под опорные камни и сквозь отверстия в стенах, и просачиваясь через расщелины. Рейна боялась мигнуть, чтобы не упустить ее из виду. Она тогда все еще боялась крыс, и вспомнила, что пробиралась слегка неуверенно, и приказывала Эффи идти потише. Тем не менее, оно того стоило. Черный Град был на Севере самым старым кланом, и у него был самый старый круглый дом, но все же большую часть времени, когда находишься наверху, его возраст и история не видны. Другое дело -- под землей. Там не было оштукатуренных панелей или гобеленов, скрывающих грубую каменную кладку, не было деревянных досок, настеленных на полы. Не было вождя, недовольного тем, что увидел, и приказывающего, чтоб помещения дома были снесены и перестроены. Нижние уровни круглого дома были оставлены в покое, и на них не обращалось внимания. О, некоторые кланники упорно содержали здесь отсеки в исправности, и большое открытое помещение используется для содержания скота, но большая часть тут -- мертвое пространство. В стоячих лужах плавают крысы. Под перекрытиями сводов гнездятся летучие мыши. Здесь жило прошлое, спокойное, как капающая вода.

Рейна знала, что если она взяла левый поворот вместо правого на Т-образной развилке, то она попадет в комнату, полную могильных ям. Почти две сотни человек были преданы земле в куполообразном отсеке, их укладывали головой вперед в узкие, глубоко вырытые ямы. Камни были настолько тяжелые, что Рейна задавалась вопросом, как они были сюда доставлены. Они покрывали каждую могилу, и если зайти в отсек с хорошим освещением, можно рассмотреть рисунок их размещения. Камни создавали карту земель Баннена.

Пятнадцать столетий назад великий вождь Баннена Гектор Баннен предпринял внезапное нападение на Черный Град. Черный Град находился в упадке, и борьба оставила его ослабленным; Гектор увидел возможность и схватился за нее. В том не было его вины, да и никто не осудил бы его за это. Нет, то, что Гектор совершил, чтобы добиться похорон вниз головой с двумя сотнями своих лучших воинов -- это нарушил свою клятву Черному Граду. Только пятью годами ранее Гектор присягнул в верности Даверишу Черному Граду. В момент штурма Давериш все еще оставался вождем -- хотя его младший брат Иган сам гонялся за этим местом -- и с ловкостью осуществил притворную капитуляцию. Давериш заманил передовые части Гектора в круглый дом, отрезал их, а затем и расправился с ними.

Здесь обоим кланам нечем было гордиться, и большинство широко известных сказаний этот эпизод не включали. Но камни не лгали. Рейна стояла и смотрела, как Эффи Севранс скачет между ними, пытаясь обнаружить камень, под которым Гектор Баннен пролежал полторы тысячи лет.

Чувствуя, что мышцы бедра начинают дрожать от напряжения, Рейна увеличила скорость. Камень впивался ей в спину, и становилось все сложнее дышать полностью обоими легкими. Так она далеко не уйдет. Где же был проход?

Ветерок, ударивший в щеку, заставил ее обернуться, чтобы посмотреть вниз коридора. Железные прутья, густо покрытые коркой ржавчины, колыхались в свете безопасной лампы. Ниже шла дорога в старые заброшенные подземелья Черного Града, в преисподнюю, и это означало, что она была уже близко. Другой сквозняк подтвердил это: узкий проход налево вел к палатам вождя. Эффи говорила, что он выглядит не так, как должен, но если использовать скат вместо лестницы, то она вела бы прямо к тайному входу. Рейна покачала головой. Как было возможно, что Эффи смогла такому научиться?

Проходя по воде небольшими, медленными шагами, Рейна начала изучать стены из песчаника. Каждые несколько шагов кирпичные колонны выдавались под прямым углом из камня, поддерживая огромный вес круглого дома. Тени и впадины, которые они создавали, следовало внимательно проверить. Не все запавшие панели были тем, чем казались.

Заметив слабые очертания ладони на вставке каменного блока, Рейна остановилась. Вот оно. Она положила руку на отпечаток ладони и была рада увидеть, что он совершенно совпадает -- никто не был здесь после смерти Дагро. Крепко нажав на камень, она толкнула руку вбок и повела камень в сторону. Это был набор плиток, установленных на направляющей, посыпанной тончайшим песком. Как только он пришел в движение, дальше двигался с легкостью. Струйка песка сорвалась с края направляющей, когда воздух, запертый в темноте на пять месяцев, вырвался сквозь отверстие.

Правильно ли я поступаю? - задалась она вопросом, зная, что дать ей ответ было некому. Иногда ей казалось, что правильных ответов не существует вообще. Было то, что мужчины и женщины делали, и разговоры использовались, чтобы сделанное оправдать. А она могла оправдаться? Да, могла.

Отверстие было на высоте бедра, и Рейна поняла, что не сможет забраться в него с грузом на спине, так что она поставила безопасную лампу и освободила плечи от узла. В руках он показался намного тяжелее, чем когда находился на спине, и после того, как она перенесла его через отверстие, мышцы рук тряслись. Она быстро опустила узел на землю.

Вода в ее сапогах поднялась до бедер, когда она забралась в помещение. Это не было приятным ощущением. Как это ни странно, пол здесь оказался сухим. Хорошо. Повернувшись, она передвинула плитки фасада на место, а затем воспользовалась моментом, чтобы насладиться освобождением от закончившейся переноски веса в пять стоунов (более 30 кг -- прим. перев.) на своей спине. Завтра она расплатится за это, но прямо сейчас она чувствовала себя решительной и могучей.

Она, Рейна Черный Град, унесла самый крупный оставшийся кусок от разрушенного градского священного камня, чтобы спасти, в то время как в тридцати футах над ней скарпийцы трудились над измельчением остатков в пыль и сбрасывали их в Холодное озеро.

Это было возмутительно, и она была не в силах остановить это, и единственным способом, которым она могла дать отпор, было украсть кусок камня, прежде чем он был размолот, и спрятать его в месте, где скарпийцы никогда его не найдут. Здесь, в этом древнем хранилище, оборудованном Серебряным вождем Ярро Черным Градом, чтобы прятать свои сокровища, и было место, где последнему куску градского камня предстояло покоиться.

Рейна не много знала о богах, никогда не понимала их тайные мотивы, и ни разу за все свои тридцать три года жизни не ощущала их прикосновения, но ее заставило действовать сильное ощущение неправильности происходящего. Станниг Бид, новый ведун клана из Скарпа, не тратил времени впустую, утверждая свою власть. "Градский камень мертв, - сказал он толпе, собравшейся на большом дворе пять дней назад, - и так же, как мертвое тело, мы должны оплакать и похоронить его".

Слово "похоронить" было ошибкой. Это был Черный Град, не Скарп, а трупы Черного Града оставались гнить над землей в выдолбленных липовых колодах, и толпа забеспокоилась сильнее. У Станнига Бида был острый глаз и проницательный ум, и он быстро понял свою ошибку.

- Просто, как убитый воин Черного Града остается в поле зрения богов, мы должны сделать то же самое. Мы разотрем его в порошок и развеем над землей. Я знаю, это тяжело слышать. Я смотрю перед собой и вижу добрых мужчин и женщин, которые любят священный камень Града, как бога. Но не сделаю ошибки, если скажу, что камень Града никогда не был богом. Он являлся местом, где боги находились, а теперь, когда оно разрушено, им негде жить, когда они приходят к Черному Граду. Вы этого хотите, мужчины и женщины Черного Града? Хотите ли вы, чтобы Каменные Боги проходили мимо вашего круглого дома и вашего клана?

Нет, они не хотели, и многие в толпе начали кивать головами в знак согласия. Станниг Бид был умным оратором; его голос был резким и дребезжащим, но его слова производили именно то впечатление, какого он добивался.

Он уже соткал из них ложь. Остатки градского камня, которые скидывались в Холодное озеро, не разбрасывались по открытой земле, как утверждал он. Первая повозка была утащена на запад вчера на рассвете. Рейна видела ее отправление. Она задала вопросы и не получила ответов, поэтому она оседлала Милосердие и последовала по колеям, оставленным повозкой. Сверху обломки были укутаны просмоленным полотном, но пыль просочилась сквозь червоточину в дне повозки. Рейна не была пристрастной, но в тот момент, когда она заметила первый след гранитной пыли, лежащей среди пожелтевшей перезимовавшей травы, у нее появилось ощущение, что градский камень давал ей понять, где он был и что она должна делать.

След градской пыли пометил весь путь к восточному берегу Холодного озера. Она смотрела с безопасного расстояния, скрытая ветвями двухлетнего болиголова, как скарпиец, приведя повозку, подпер кузов вверх напротив озера, опустил заднюю заслонку и позволил повозке скатиться к берегу. Щебень начал с шумом рушиться в воду. Рейна не стала дожидаться, пока осядет облако пыли, она быстро повернула Милосердие и поскакала домой.

Сначала она была удивлена этой ложью. Для чего Станниг Бид рисковал быть замеченным в таком явном обмане? Ответ появился, когда она вернулась, и он удивил ее. В круглом доме были люди -- мужчины и женщины Града -- кто был уже в курсе того, что делал Станниг Бид. Меррит Ганло была одной из них.

- Ой, да ладно, Рейна, - сказала старшая вдова после того, как Рейна сообщила ей о том, что она видела. - Конечно, никто не собирался разбрасывать градский камень, это вызвало бы пыльные бури в течение недели. Озеро является для него лучшим местом. Таким образом, он будет находиться в одном месте. Почти целиком. Станниг сказал мне, что после того, как он сделал это заявление клану, он провел время с камнем Скарпа, в одиночестве, и боги сказали ему, что он совершил ошибку. Градский камень не мертвец, и не должен рассматриваться как таковой. Останкам должно быть оказано большее уважение.

Рейна даже рассмеялась; горький звук, не слишком-то ей и свойственный.

- Ты ведь на самом деле не веришь этому, Меррит? Станниг Бид не заботится о Градском камне. Он хочет видеть его разрушенным так тщательно, чтобы он никогда не мог быть воскрешен, а вся власть досталась ему.

При этих ее словах Меррит Ганло подскочила.

- Градский камень уничтожен. Он этого не делал. Сделали это мы, как клан. Все, что Станниг делает, это пытается распорядиться останками приличным образом. Скажи мне, Рейна, что еще он будто бы должен делать?

Их обеих трясло. Они стояли снаружи закрытой двери очага вдов, и Рейна чувствовала себя утомленной и беззащитной. От Меррит она этого не ожидала. Постепенно отодвигаясь от двери подальше, она спросила:

- Почему же он настаивает на измельчении каждого кусочка в пыль? Я видела, что он делает, даже кусочков размером с огрызок яблока со временем не остается.

В то время как Рейна еще говорила, старшая вдова уже начала качать головой.

- Мы кланники. Мы уничтожили наш камень. Это то, что мы совершали в течение столетий. Станниг Бид делает то, что каждый ведун со времен Балларда Напуганного делал до него: он загружает камень в мельницу и разбивает его.

- Нет, - возражала Рейна. - Это не то же самое.

Меррит Ганло задрала подбородок.

- Объясни мне, почему.

Она не смогла. Она не могла найти слова, необходимые, чтобы передать сложные и туманные идеи, возникающие в ее голове. То, что делал Станниг Бид, было неправильно, это она чувствовала всем своим сердцем -- он приехал сюда и разорил сердце клана - но если бы она озвучила это, она выглядела бы надоедливым ребенком.

Все то время, что Рейна думала, Меррит наблюдала за ней проницательными зелеными глазами. Когда молчание слишком затянулось, она произнесла:

- Твой нос высовывается, Рейна. Все так просто. С отъездом твоего мужа, ты полагала, мышки разыграются, но сейчас в доме появился другой кот.

Рейна должна была отдать Меррит должное: женщина была наблюдательна. Это была правда, Рейна надеялась руководить делами, пока Мейс будет в отъезде. Вернуть в дом хоть какой-то порядок, выселить скарпийцев в пристройки, составить собственные планы на Градский камень. Она искала возможности превратить Черный Град обратно ... в клан.

Глубоко дыша, Рейна пыталась пополнить ослабевшие силы свежим воздухом. Женщина, которой она доверяла и называла подругой, очень ловко обернулась против нее. Этого было, пожалуй, слишком много.

Она попыталась в последний раз.

- Ты права, Меррит, я не рада, что сюда приехал Станниг. Он ведун Скарпа -- пусть у них и будет. Мы отдаем должное чужому камню, в то время как скарпийцы уничтожают градский камень и увозят его прочь.

Меррит, должно быть, расслышала в голосе Рейны что-то похожее на разрыв, потому что ответила кротко:

- Кто сделает эту работу лучше? Назови мне хоть одного черноградца, который будет получать удовольствие, разбивая разрушенный камень? Станниг пытается щадить нас, а не обмануть.

Чем он ее взял, задалась вопросом Рейна. Каких наплел россказней? Каких обещаний нашептал ей на ухо? Что бы он ни совершил, это было искусно, потому что Меррит была достаточно умна, чтобы попасться на банальные уловки. Знал ли он, насколько была близка Меррит к самой Рейне? Не пытался ли он изолировать жену вождя? Рейна оставила эту мысль для будущего рассматривания. Меррит она сказала единственное, что оставалось:

- Станниг Бид -- скарпиец. Я думала, против них ты моя союзница.

Мягко выразив неодобрение, Меррит покачала головой:

- Думай лучше, Рейна. Мое отношение к скарпийцам в доме Града осталось неизменным. Завтра через эти самые двери придут двести скарпийцев и выгонят меня из моего Очага. Они сделали своего рода перестановку с оброчными черноградцами, которые были должны это принять. Это позор, и ты недооцениваешь меня, если думаешь, что Станниг Бид смог уверить меня в обратном. Он и не пытался. Я очень сомневаюсь, что он бы посмел. Что он сделал -- это пришел ко мне и спрашивал мое мнение по некоторым вопросам. И на удивление, он на самом деле слушал ответы. Это я уважаю. Это правильно, что новый ведун клана знакомится с делами клана, а также правильно, что он тратит время, чтобы познакомиться с его вдовами. Он знает, что есть неверные вещи в этом клане. Но прямо сейчас у него нет на это времени. Его главная забота сейчас -- новый священный камень, и это правильно. Мы должны состояться как клан прежде, чем мы сможем двигаться вперед, обрести сердце прежде, чем сможем дышать. Ты знаешь это, и если посмотришь глубже, то увидишь, что Станниг Бид в первую и последнюю очереди -- ведун. А не скарпиец.

Рейна почувствовала себя несколько ошеломленной, как будто кто-то с силой ударил ее по голове. Кто же она такая, чтобы с этим бороться? По крайней мере она поняла, как Станниг подобрался к Меррит: он ей польстил и открыл дорогу к власти. Это объяснило, почему Станниг Бид не начинал никаких переговоров с женой вождя, не было ни небольших укромных разговоров, ни признания неопределенности, ни щекотливых просьб поделиться информацией. Он бы не посмел. Пять дней назад на большом дворе они встретились глаза в глаза, и она посмотрела сквозь него, а он -- сквозь нее. Станниг Бид знал, что жена вождя - его враг, а Рейна Черный Град знала, что стоящий перед ней человек жаждет власти над Черным Градом.

Именно тогда, глядя в самодовольное лицо Меррит Ганло, Рейна решила украсть градский камень. Она будет проклята, если останется стоять в стороне и позволит каким-то умникам из Скарпа со шрамами на лице распоряжаться останками по-своему. И Меррит может отправляться в ад тоже.

Сейчас, днем позже, Рейна подрастеряла ту браваду, которую она ощутила за дверьми вдовьего очага. Странно, но когда она на самом деле утащила камень из тех кусочков, наваленных у восточной стены круглого дома, для нее все начало меняться. Она выбрала момент очень тщательно, потому что ночные отряды еще работали на стене, и единственная возможность остаться одной появилась, лишь когда одна из кухонных девушек Анвин позвала работников внутрь на ужин с пивом. Масляные лампы и свечи охраны остались гореть на шестах и сложенных из камней самодельных подставках. Большой чан со смолой кипел на вялом зеленом огне, и ведра с белой известкой образовывали вокруг него неправильный полукруг. Доски и наколотые дрова были разбросаны по земле, и Рейна ощущала вызывающий зуд и сушащий кожу запах опилок. Вторые подмостки находились уже на месте, перекрывая разрыв между голым основанием, которое когда-то занимала молельня, и раздробленными остатками конюшни. Рейне пришлось из осторожности наклонить голову, когда она подошла к куче гранитных обломков.

Приводимая в движение мулами каменная мельница Станнига Бида отбрасывала свою большую квадратную тень на останки градского камня. Новый ведун клана не терял времени даром, и Рейна могла видеть, что самые крупные куски камня уже ушли в мельницу. Оставшиеся кучки были по размеру не больше мужской головы, и они лежали отдельной грудой рядом с жерновом. Станниг будет измельчать их на рассвете. Заряд гнева пробежал по спине Рейны. Как могла Меррит Ганло не увидеть, что это за человек? Встряхнув головой, как будто смахивая какое-то неприятное насекомое, которое на нее уселось, Рейна подошла к обломкам. Она ошибочно полагала, что трудно будет сказать, где обломки священного градского камня, а где обломки круглого дома; взрыв разрушил и перемешал камень обоих видов. Ошибки не могло даже быть -- это градский камень. Если бы ее когда-нибудь спросили, в чем было отличие, она не смогла бы дать ответ, который удовлетворил бы кого-либо кроме кланника. Это был священный камень. В этом и было отличие -- он был другой.

Она выбрала самый большой кусок -- разве могла она поступить иначе? И изо всех сил пыталась поднять шестьдесят фунтов смертельной тяжести к груди. Она не догадалась прихватить с собой седельную сумку или мешок, и, чтобы спрятать камень, у нее нашлась только шаль. Теперь, из-за того, что у нее не было хороших покоев, которые она могла бы назвать своими, она спала в сухой клетушке под кухней, которую Анвин раньше использовала для хранения трав. Рейна забрала камень туда, обойдя круглый дом снаружи, а не проходя его насквозь. Когда она постучала в дверь кухни, Анвин ответила. Хозяйка клана не знала, что несла Рейна, да и не спрашивала.

Позже Рейна принесла ей ужин, горячий луковый суп с клином поджаренного хлеба, и коротко кивнула на просьбу Рейны о белой водке и мешке на плечи достаточно крепком, чтобы унести небольшого ребенка.

Что-то уже начало изменяться для Рейны той ночью, но, когда она намочила водкой мягкую тряпку и начала полировать самый крупный оставшийся кусок градского камня, она, наконец, поняла, что это значит. Это было больше не фырканье в сторону Станнига Бида и срыв его планов. Это было о Черном Граде. Это было о сохранении его сердца. Кому-нибудь когда-нибудь это потребуется, и когда оно произойдет, Рейна Черный Град сможет сказать им, где его найти.

Склонившись среди колеблющихся теней тайного хранилища Ярро Черного Града, Рейна Черный Град выпустила из мешка осколок градского камня. Этот кусок был с внешней стороны камня, и старые следы резца на нем еще виднелись. Рейна вспомнила об Инигаре Ступе; его тело так и не нашли. Был бы он доволен тем, что она сейчас делала?

Я не знаю.

Оглядев кругом небольшую прямоугольную комнату, Рейна задалась вопросом, куда же положить камень. Вон в одном углу, установленные наверху деревянного рыночного ящика, лежат всякие мелочи, которые она прибрала после смерти Дагро. Безделушки, памятные для нее; подарки и скромные драгоценности, которые он ей дарил, его личный нож, пряжка его ремня, письмо Норалы, первой жены Дагро, написанное ею для них перед ее смертью. Рейна не могла смириться с мыслью, что Мейс Черный Град может заявить на них права, как на свою собственность, так что она убрала их подальше из своих комнат и от его взгляда. Однажды он весьма подчеркнуто спросил ее о ноже Дагро, тот был хорошо сделан и украшен полупрозрачной ручкой из слоновой кости, с обоюдоострым лезвием. Она ответила ему, что, должно быть, Дагро взял его с собой в Пустые земли, так как она не видела его в течение месяца. Тогда она еще была новичком во вранье, и это была очень неуклюжая ложь. Он никогда не подвергал это сомнению: любое упоминание о Пустых Землях оставляло его безучастным.

Сейчас Мейс отсутствовал уже пять дней, двигаясь к Ганмиддишу верхом с тысячей человек. Завтра выходит вторая тысяча с Гримом Шенком во главе.

Понимая, что она должна будет присутствовать при отправке воинов, Рейна приняла быстрое решение насчет камня. Она оставит его в дальнем углу, незакрытым, на полном виду. Складывать его в мешок и прятать -- это только привлекать к нему лишнее внимание, если он будет найден. Таким образом, это будет просто лежащий не на месте кусок камня. Она сильно сомневалась, что любой скарпиец, кроме Станнига Бида, смог бы опознать его как часть градского камня. Но мужчина или женщина Черного Града узнали бы его, и этого было, возможно, достаточно.

Клиновидный осколок градского камня отлично вписался в угол, и, как показалось Рейне, словно бы сгустил тени вокруг себя, так что когда она отошла назад, то не могла больше четко его видеть. Он стал частью фундамента, немного выступающим куском стены. Она подумала, что могла бы прочесть молитву, но сейчас, когда ей это пришло в голову, она не смогла выбрать нужную. Каменные Боги либо знали, что она сделала, либо нет. Они сами решат, правильно это или неправильно. И уж не жалкая молитва смогла бы это решение изменить.

Захватив наплечный мешок и безопасную лампу, Рейна подошла к входному проему. Каменные плитки было легче привести в движение изнутри комнаты, с небольшим уменьшением скользящей поверхности, при условии тяги пальцами. Через несколько секунд Рейна уже вернулась в помещения фундамента, еще раз в воду по колено. Освободившись от веса камня, она почувствовала себя странно легко, и не рассчитала усилия, необходимые для ходьбы. Вода сильно расплескивалась, и дважды она чуть не опрокинулась. Пьяная, решила она. Не обязательно от алкоголя. Хотя теперь она пришла к мысли о нем, что хороший глоток двадцатилетней анвиновской старки был бы просто к месту. Ее нервы это заслужили.

Добравшись до узкого прохода между каменными колоннами, который вел вверх, к жилым помещениям, Рейна выпустила подоткнутые юбки. Это не дело для жены вождя показывать свои бедра. Не стоит, чтобы ее вообще здесь видели, но когда она поднялась до верхних подвалов, где располагались сухие клети, в голове прояснилось. "Просто проверяла масляные склады для Анвин" подойдет, или это - "Длинноголовый все еще беспокоится о подъеме воды, и я подумала, взгляну-ка я на это сама".

Когда она подошла к лестнице, то села, стянула сапоги и вылила воду. Пальцы стали белыми и морщинистыми. Сапоги разбухли, и их будет нужно тщательно растягивать, когда они высохнут. Как только они оказались снова на ногах, она побежала вверх по лестнице и вдоль лестничной площадки, легкомысленно размахивая рукой с лампой. Пройти еще один лестничный пролет, и она окажется на земле, в царстве живых.

- Женщина.

Она повернулась в направлении голоса. Весь коридор находился в тени. Человек, который говорил, не нес света.

В круг света, созданном лампой Рейны, вошел Станниг Бид. Как всегда, она была удивлена тем, что он был ведуном клана, потому что ширина плеч и мышцы у него были, как у воина-топорщика. На нем был церемониальный плащ, черная шкура кабана висела по подолу горелыми махрами. Его вытатуированные и испещренные рябинами щеки улавливали свет лампы, и нигде не давали найти спасение от его глаз.

- Станниг. - Рейна была довольна тем, как сильно звучал ее голос. Сопротивляясь желанию вытащить наплечный мешок из-за юбки, она сказала:

- Если ты меня извинишь, у меня есть работа, которую надо выполнить в конюшне. Хорошего дня. - Она повернулась к нему спиной и почти ушла, но он остановил ее вопросом:

- Ты падала? - Он подождал, пока она не повернется к нему лицом, прежде чем бросить взгляд на ее насквозь промокшую юбку.

Она пожала плечами.

- Работала.

Он позволил молчанию затянуться, сдерживая дыхание, захватывая воздух между ними.

- Я вижу. - Его руки дернулись. Рейна смогла увидеть каменную пыль, набившуюся ему под ногти. - Я искал тебя. Кто-то сказал, что тебя видели, как ты в полдень скользнула под землю. - Он сделал паузу, давая ей понять, что сейчас уже далеко за полдень. - Я не рассчитывал найти тебя здесь.

- И все-таки ты искал. - Было ошибкой бросить ему вызов, и она тут же захотела вернуть свои слова обратно.

Снова его руки дернулись.

- Я придаю большое значение тому, что ты чувствуешь себя несчастной из-за сноса градского камня.

Меррит Ганло. Рейна с трудом смогла понять это. Они с Меррит были подругами в течение двадцати лет, их мужья делили палатку в день смерти. Как Меррит может так поступать? Как она могла рассказывать этому человеку об их личных разговорах?

Станниг Бид наблюдал, как Рейна берет себя в руки, его лицо было неподвижным, а темные глаза светились животным торжеством.

Рейна глубоко вздохнула. Думай, сказала она себе. Думай.

- У меня есть сомнения, я не буду это скрывать. Стереть камень в порошок и сбросить его в озеро кажется мне... бесцеремонным.

Станниг Бид поднес руку к своему лицу и похлопал по подбородку.

- Бесцеремонным, - повторил он, слегка искажая слово. - Жена вождя занимается делами богов... как... необычно.

Рейна ощутила, как ее лицо запылало.

Похоже, именно на этот результат он и рассчитывал, так как он кивнул сам себе.

- Кажется, в конце концов, я выбрал верного человека.

Она не доставит ему удовольствия , выспрашивая, что он имел в виду. С сжимающимся желудком, с юбкой, капающей водой на пол, она ждала.

Станниг Бид был невозмутим. Качнув плечами в расслабленном пожатии, он сказал:

- Церемония освящения нового градского камня требует человека высокой чести, чтобы зажечь Огонь Менгира. Как принято по обычаю, факел держит вождь клана, но, как ты знаешь, твой муж находится на войне. Я долго обдумывал вопрос, кто должен встать вместо него, и поговорил со множеством людей в клане. Снова и снова появлялось имя. Она -- та, кто пользуется глубочайшим уважением. Она та, чье присутствие наиболее значимо. Именно она придаст церемонии высшее благородство. - Клановый ведун Скарпа, а теперь и Черного Града, взглянул Рейне прямо в глаза. - Я знаю, ты не хотела бы разочаровывать своих кланников и кланниц, Рейна Черный Град, поэтому, я полагаю, в Ночь Менгира ты будешь стоять на моей стороне и поможешь мне, представляя богам новый священный камень Града.

Он не стал ждать ее ответа, только резко поклонился, прощаясь, и оставил ее одну стоять в коридоре.

Она смотрела, как оседала пыль, поднятая его шагами, и понимала, что сейчас ее обвел вокруг пальца настоящий мастер. Станниг Бид использует ее, состоящую в этом клане, чтобы укрепить свои позиции и утвердить новый священный камень. Она прямо сейчас услышала кланников:

- Ну, я был против этого, я признаю. Но на стороне Бида Рейна, а мы все знаем, она не та женщина, чтобы необдуманно оказать поддержку.

- Да. Если новый камень достаточно хорош для Рейны Черный Град, тогда он подойдет и мне.

Сознавая, что ее слегка качнуло, Рейна выставила руку, чтобы опереться о стену. Она не могла отказать Станнигу Биду, потому что в его голосе расслышала предупреждение: "Откажешься -- и об этом узнают все. Ты расколешь клан и обнаружишь свое цель... и что хорошего тебя ждет по возвращению Мейса?"

Если Мейс когда-либо вернется. Если бы он погиб в бою, Биду бы это вполне подошло. Скарпийский ведун уже начинает вести себя как вождь.

Когда пламя ее безопасной лампы погасло, от испуга Рейна еле вскрикнула.

Глава 17. Клан, ведомый мечами

Было два часа после заката, и главная дверь Молочного дома была темна и закрыта. Брим Кормак не решался подойти и попросить впустить. Перевозчик, который переправил Брима с его конем через Молочную реку, шестом оттолкнул баржу от берега.

- Лана валандаться, парень. Чем дольше собираешься, тем труднее постучать. - Посмеиваясь, словно сказал что-то забавное, перевозчик уплыл.

Брим смотрел на свои ноги. Они были мокрыми; баржа набрала воды, как только приняла вес морлоковского жеребца. Все-таки это было лучше, чем переплывать реку самим. Последний раз, когда Брим был здесь, перевозчика, чтобы обеспечить переправу, не было.

Гэйберил, конь Гая, потерся носом о бок Брима, расшалившись, когда испытание переправой осталось позади.

- Легче, Габби, - пробормотал Брим, и рассеянно провел рукой по гриве коня, глядя на солидный светящийся купол Молочного дома. - Мне просто нужно время, чтобы решить, что делать.

Это не было правдой. Он знал, что он должен делать -- здесь не требовалось особой решительности -- но это не значило, что он не мог немного постоять и просто выждать.

Ему в некотором смысле повезло, что путешествие сюда получилось самостоятельным. Как только Гай Морлок и Джорди Сарсон уехали в Тумбу-на-Летящей, торопясь предупредить дхунитов о появлении Собачьего Вождя, рядом с Бримом не было никого, кто бы за него отвечал, кроме него самого. Такого с ним прежде никогда не случалось, и это было жутковато, но в то же время приятно. Он вспомнил, как засыпал в первую ночь, расстелив постель, не разобравшись, на открытом склоне, без костра или палатки, и думая: Боги, что я собираюсь делать? Теперь он знал ответ. Ехать медленно.

Не имея рядом никого, кто торопил бы его в Молочный дом, Брим Кормак мог сам распоряжаться временем. Он не изменял своим обязательствам этому клану, просто откладывал их на несколько дней. Это была свобода, и дал ему ее Собачий Вождь из клана Бладд, и Брим решил наслаждаться ею, пока она длилась.

На следующее после той ночевки утро произошло лучшее из возможных событий. Брим был разбужен заскучавшим конем. В ночь перед этим Габби бежал в панике от ужаса, когда собаки Вайло преградили ему путь. Он сбросил всадника, Гая Морлока, и стоптал одну из собак. Брим решил, что видел его в последний раз - испуганная лошадь вдали от дома может просто убежать и никогда больше не вернуться - но Габби был смышленым, и хотя он провел на склоне холма на юго-востоке Дхуна совсем немного времени, он нашел дорогу назад в ту же ночь. И ничуть не жалел, кстати.

Они разделили неплохой завтрак из хлеба с сыром и сырого лука-порея, и как только Брим разобрался с седельными ремнями Габби -- они оказались прямо под ним, свисая с его брюха -- они повернули на юг. Это был прекрасный день, вспомнил Брим, со свежим ветерком и как раз нужным количеством облаков. Прошло совсем немного времени, прежде чем они добрались до Пенного, глубокого и узкого притока Быстрой. Они какое-то время следовали вдоль Пенного на запад к Колодезю, но когда Брим заметил впереди на берегу коттеджи издольщиков, он повернул Габби в обход и начал искать переправу.

Земля к югу от Дхуна была усеяна фермерскими домами из известняка. Только пшеница, овес и рожь вырастали здесь, и поля сожженного жнивья, просвечивающего сквозь тающий снег, стали для Брима привычным зрелищем. Он провел две ночи, разбивая лагерь на северном берегу Пенного, наслаждаясь незнакомым доселе ощущением хозяина собственного времени. Мэб Кормак научил обоих своих сыновей ловить рыбу, и Брим вырезал удочку и распустил край одного из своих шерстяных одеял на нитки. Он не поймал ничего, зато понял, почему люди любят ловить рыбу. Можно не делать ничего, в то же время делая что-то.

Погода изменилась, и слегка заморосило, а затем пошел снег. Габби дрожал, пока ему не достали одеяло, а затем начал его жевать. Брим подумывал забрать одеяло обратно, но не стал. Он подумал, что вполне возможно, что лошадь переварит шерсть.

В конечном счете они пересекли реку. Старый изогнутый дугой мост тянулся через Пенный только к западу от клана Камбер. Крошечный клан защищал переправу редутом из камня и дерева и системой блоков и цепей, но по какой-то причине они оказались безлюдными. В тот же день Брим столкнулся с издольщиком Камбера, управлявшим парой белых волов с помощью палки. Человек бросил один взгляд на синий дхунский плащ Брима и увел скот с дороги.

После этого случая Брим решил снять превосходный плащ, отданный ему братом Робби, и заменить его своей старой укороченной накидкой мышиного цвета. Плащ указывал не только на то, что он дхунит, но и на то, что он является одним из воинов элитной гвардии Робби. Брим не собирался участвовать ни в какой драке. Тем не менее, он должен был признать, что почувствовал легкое возбуждение, когда кланник Камбера оставил дорогу, чтобы освободить ему проезд -- такая репутация была у Робби Дан Дхуна.

В конце концов, Брим решил продолжить надевать плащ. Основания для этого были довольно запутанными, и не все из них благородными. Достаточно скоро он будет носить кремовую шерсть Молочного.

Он старался не думать об этом, и в основном это работало. Молочный будет потом. Сейчас -- путешествие. Однажды, несколько лет назад, еще до того, как Бладд захватил дом Дхуна, в то время, когда вождем был еще Маггис, в круглом доме появился посетитель. Маггис полдня провел в совещаниях с незнакомцем, а затем прошел с ним по всем строениям клана, познакомив его со многими кланниками и кланницами. Незнакомец возбудил любопытство Брима, но Брим допускал, что его вряд ли представят -- ему было в то время двенадцать, и он выглядел моложе своих лет, и не имел особого значения ни для кого, кроме собственной матери, Тильды. Но незнакомец заметил Брима, когда тот раскидывал в конюшне сено для лошадей. Незнакомец говорил с Танди Галкой так, словно они были старыми и добрыми друзьями.

- Это один из кормаковских мальчишек? - спросил Галку незнакомец, кивнув головой на Брима.

- Да, - ответил Галка. - Это младший Мэба, Брим. Подойди сюда, мальчик, и познакомься с объездчиком Ангусом Локом.

До этого Брим никогда не слышал о таком понятии, как объездчик, но незнакомое слово вызвало трепет в груди. Ангус Лок приветствовал его рассудительно, как мужчина мужчину, и на удивление не задал ни одного вопроса из тех, которых обычно Брим страшился: как вышло, что вы с братом Робом так непохожи? Боди Галлакс отказался тренировать тебя с молотом или ты просто бросил сам? Правда ли, что твой брат -- родственник дхунским королям? Вместо этого Ангус Лок справился о матери Брима, поинтересовался мнением Брима о своем новом мече -- быстро описав его по просьбе Брима для экспертизы -- и сказал, что Брим не должен забрасывать свою учебу; меч и перо лучше, чем просто один меч. Брим остался под сильным впечатлением. Встреча продолжалась лишь несколько минут, но оставила его с сильным ощущением, что знакомство длилось месяцами. Он помнил, как нашел Галку Танди спустя какое-то время и расспросил об объездчике. "У Ангуса -- исчезающая профессия, - сказал Галка. - Кружит как ястреб, ждет, как паук. Знает Север, как собственноручно вспаханное поле, и проводит в седле так много времени, что удивительно, как у него ноги не превратились в дугу". Это был необычайно неопределенный ответ, но в то время Брим этого не понял. Вместо этого он был захвачен романтикой человека, пересекающего земли на лошади, в одиночку, и бдительного, как ястреб.

Вот так Брим и провел большую часть этих свободных дней после того, как Гай Морлок и Джорди Сарсон оставили его -- передвигаясь верхом и будучи бдительным, как ястреб и паук.

Он желал узнать историю лучше. Каждый день он проезжал мимо протяженных заброшенных стен, остатков укреплений, заросших мощеных дорог, сгоревших амбаров, разрушенных речных плотин, древних указателей дорог, засыпанных колодцев, погребальных курганов. Все это было руинами. Всякий раз, когда он замечал что-то интересное, он останавливался, чтобы это осмотреть, счищая мох или снег, сухие листья или паутину -- все, что накопилось за долгое время. Иногда он видел неясные знаки, намеченные на камне, но по большей части поверхности были пустыми. Отметки были смыты, растворенные дождями, соком трав, и стерты ветром. История была утрачена. Кто построил идеально расположенную дамбу на Пенном? И кто разрушил ее?

Это была повторяющаяся тема развалин, заметил Брим. Что-то построено, затем разрушено. Раздумья об этом заставили его беспокоиться. Кто может знать такие вещи? Кто мог бы рассказать ему, что случилось в прошлом?

Ангус Лок, объездчик. Он должен знать.

Брим потратил целый день на руины, которые он нашел на северной, защищенной от ветра стороне холма, среди сосен над Быстрой. Что-то круглое -- сторожевая башня, житница или небольшое укрепление -- когда-то стояло в тени, отбрасываемой крутым хребтом холма. Нечто, смотрящее на север. Карабкаясь по разрушенным остаткам угловых кладок, шагая по блокам и перемычкам, Брим задавался вопросом, кто возвел это здесь, и почему. Ближайшим кланом был Колодезь. Его круглый дом был построен из базальта. Это строение было возведено из твердого и блестящего голубого камня. Хотя он искал опознавательные отметки на камне, Брим ничего не смог найти для подтверждения своей тайной надежды. Если строение и было возведено суллами, его развалины держали эту информацию при себе.

Той ночью он разбил лагерь рядом с небольшим участком стены, которая еще держалась. И видел сны о тайнах и суллах.

На следующий день они с Габби прибыли на Восточную Быструю. Самая крупная река в клановых землях поднялась, и ее воды были темными и быстрыми. К востоку от Колодезя содержалась переправа, а на западе Дхун владел Подпругой, узким речным ущельем между двумя скалами, которые можно было соединить веревочным мостиком. Большинство людей переправлялись на лодках; если были лошади, переправа становилась проблемой. Брим вел жеребца вдоль берега на восток, понимая, что то, что он делает, уводит его от Молочного. Дом Молочного располагался от него сейчас прямо на юг. Трудно было вложить свое сердце в поиск переправы. Габби не был конем, который любит воду, и можно было легко сказать: он не собирается переплывать, так что я мог бы взять и переправиться в Колодезе. Брим знал, что это было бы ложью. В какой-то момент во время путешествия Габби стал его конем, не Гая, и если его заставить, он переправился бы по воле хозяина.

Они потратили день на путешествие к Колодезю и серебряную монету в качестве платы за переправу. Брим объехал круглый дом и держался подальше от кланников Колодезя, но не смог уклониться от их взглядов. Все знали его как дхунита, и все жаждали новостей из клана, которому они присягали. Имя Робби Дан Дхуна было на устах у всех, произносимое шепотом и со страхом. К этому времени известие о сокрушительном поражении Скиннера Дхуна добралось до Колодезя. Ходили слухи, что это Робби Дан Дхун хитростью привел парней-сокланников к гибели. Вряд ли могли кланники Колодезя представить, что небольшой темноволосый парнишка, проезжавший в сумерках через их земли, был одним из тех, кого Робби посылал устроить ловушку.

Робби не собирался губить Скиннера и его людей, упрямо повторял про себя Брим. Он просто хотел гарантировать, что Скиннер не опередит его в походе на дом Дхуна, поэтому он обманул Скиннера, чтоб тот вместо Дхуна атаковал Визи.

После переправы у Колодезя Брим потратил еще один день, направляясь на юг, когда ему следовало повернуть на запад. Местность к югу от Быстрой была заброшенной и необитаемой, и это были места, потерянные для кланов. Вековечные леса с умершими и умирающими деревьями создавали непроходимые чащи, известные как Руинвуд. Держись тропы -- относительно Руинвуда именно эта клановая премудрость являлась главной. Брим старался ей следовать, но иногда искушение исследовать давно заброшенные строения, слегка просвечивающие сквозь деревья, было слишком велико. Любопытство не сгубило его, но когда его правую штанину разорвало терном, а сам он провалился по колено в водосточную канаву, заполненную древесной смолой, и набрал лосиных клещей столько, что его нож был занят всю ночь, он растерялся. Он частенько видел оленей и иногда медведей. Однажды Габби испугался, и Брим не мог понять, почему, пока не увидел в грязи свежие следы камышового кота. Судя по отпечаткам, это был крупный самец. И он был близко, раз Габби его увидел или почуял.

"Создай побольше шума." Брим не мог вспомнить, кто снабдил его столь специфически ценной информацией, но она показалась ему надежной, и он начал то ли выкрикивать, то ли петь девиз Дхуна, в то же время постукивая рукоятью меча по превосходной оловянной фляге Гая Морлока.

Вскоре после этого Брим решил направиться на запад. Время подошло. Брим Кормак причитался Молочному Камню.

Он просчитался и слишком сильно отклонился к югу, так что теперь ему нужно было пересекать Молочную. Бедный Габби, три реки, и ему пришлось пересечь все. Переправы через реки, медведи и камышовые коты -- это, вероятно, было не слишком плохо для коня.

К счастью, Молочная была спокойна. Весенняя оттепель не влияла на нее так сильно, как на другие реки. Ее воды побелели, но поднялись невысоко. Легенда гласила, это оттого, что Молочная бежала через ущелье, где суллы когда-то добывали в руднике молочный камень. Ни один ныне живущий кланник не знал, было это правдой или нет, так как никто не мог пробраться в чащи Руинвуда, через которые протекала Молочная река. "Почему кто-нибудь не поднимется вверх на шестах?" - спросил однажды Брим Гая Морлока. Гай брезгливо поморщился невежеству Брима. "Ты пробовал когда-нибудь идти против течения на шестах? Ты же вымокнешь!"

Брим выбросил из головы воспоминание об отталкивающем смехе Гая. В то время как он стоял и раздумывал на речном берегу, над Молочным домом поднялась полная луна. Это было безумно красивое зрелище -- жемчужный купол круглого дома под красной луной. Брим щелкнул коню языком: "Да ладно, Габби, давай посмотрим, сможем ли мы разбудить кого-то из Молочного, и получить для тебя сена."

Бриму было удивительно самому, что он смог прибыть к воротам Молочного, не требуя охраны. Тем не менее, как только он постучал по покрытому перламутровыми раковинами дереву, дверь распахнулась, и он понял, что не претендующий на охрану и не охраняемый -- это разные понятия. Большой и грубый кланник Молочного с седыми коротко остриженными волосами и с татуировками поднял свои голые мускулистые руки, приветствуя Брима:

- Ты родственник Робби?

Брим кивнул, удивленный и тем, что его знают, и тем, что его ждут. Воин Молочного держал ярко горящий керосиновый факел, и Брим был поражен тем, как человек позволяет пламени находиться так близко к его коже.

Взглянув через плечо Брима, он кивнул:

- Я вижу, ты привел одного из наших коней обратно. Оставь его там. Я пришлю конюха.

Ну конечно, Габби был конем Гая Морлока, а Гай из Молочного. Или был из Молочного.

- Давай проходи, - сказал воин, мотнув подбородком внутрь круглого дома. - Ночью ты никого не увидишь. Я принесу тебе поесть, что осталось, и найду постель.

Брим прошел за мужчиной внутрь. Чтобы осветить небольшую прихожую в форме рога, много света не требовалось, хватало нескольких прикрытых свечей, свисающих со стен на цепях. Молочный камень был удивительной вещью. Днем, казалось, он запасает свет, а ночью -- отдает обратно. У Брима было мало времени, чтобы задавать вопросы, потому что воин уже исчез за углом, и Брим знал, что если не будет следовать за ним вплотную, то потеряется. Первый этаж Молочного дома был построен как лабиринт, чтобы запутать врагов, а для неопытного глаза каждый поворот и каждый коридор выглядели одинаково. Он бывал здесь раньше, в ту ночь, когда его брат вел переговоры о помощи людьми с Враэной Молочный Камень, вождем Молочного, но это все еще выглядело новым для него. Где-то на этом этаже, он знал, должны быть залы и комнаты, но все, что он пока видел, это бесконечные коридоры и единственная белая дверь.

Воин провел его через круглый дом и затем наружу с другой стороны к кухонным помещениям, которые были пристроены к внешней стене. Полдюжины длинных дубовых столов стояли бок о бок с дощатыми скамейками, бегущими между ними. Около трети из них были заняты молочанами, мужчинами, женщинами и детьми, которые ужинали, кидали кости, пили пиво, начищали доспехи, точили ножи и шили одежду. Матери заплетали детям волосы, разговаривая со ртами, полными шпилек, с другими матерями. Кто-то уговаривал ребенка съесть ложку комковатой овсяной каши. Несколько кухонных работниц красиво сидели, полируя ногти кусочками войлока и хлопая звездочки засахаренного аниса слегка подкрашенными губами. Все оставили свои дела, чтобы обернуться и взглянуть на Брима.

- Ради Ионы! С братом Робби все в порядке. Вы всё увидели, теперь можете вернуться к ... своим, - сопровождающему Брима воину не хватило слов, и он объединил всех жестом своей большой мускулистой руки, - повседнюшкам.

Стол, за которым сидели воины Молочного, взорвался хохотом.

- Повседнюшкам, Пол? - откинулся какой-то крупный, седоватый воин-топорщик, - эт-то для меня что-то новенькое. - Смех стал еще громче, и теперь к нему присоединились и женщины с детьми.

Пол посмотрел назад; он не казался особенно раздосадованным.

- Давай, парень, - сказал он Бриму. - Ужинай. Усаживайся туда, а я посмотрю, что может предложить кухарка.

Брим так именно и сделал, пройдя мимо стола с девушками-горничными к месту сзади, указанному Полом. Щеки его запылали, и он почувствовал себя несколько ошеломленным всей этой развернувшейся перед ним жизнью. Долгое время прошло с тех пор, как он был последний раз в обеденном зале кухни, и присутствие женщин опьянило его. Одна из горничных, круглолицая девушка с волосами как вороново крыло, выбросила руку и ткнула его в ногу, когда он проходил мимо. Последовал высокий, красивый смех. Брим решил, что она, должно быть, сделала это на спор.

Брим нашел себе место и сел. Когда он оглянулся на горничных, то обнаружил, что все они уставились на него. С легкими смешками очаровательного смущения они отвели глаза.

- Вот так. - Пол поставил перед Бримом деревянный поднос. - Ночью жарят. Нам повезло.

Тушеный редис, жареный хлеб и кролик, зажаренный в сухарях, наполняли две миски "с горкой". Пол взял себе ту, что побольше, и начал есть. Брим, внезапно поняв, насколько он был голоден, и как мало он ел эти последние семь дней, сделал то же самое. Еда была правильная, простая и горячая. Разбавленное пиво помогло с ней справиться.

Когда Брим обсасывал последние кроличьи косточки, от группы за дальним столом отделился молочанин и подошел к ним. Это был главный воин, правая рука Враэны Молочный Камень; Брим признал его по ночи в Дымчатом Чертоге. Брим отложил кость и встал, чтобы приветствовать его. Такому человеку следует выказать подобающее уважение.

- А теперь садись, - спокойно сказал воин. Он был среднего роста и средних лет, и он был могуч в груди и становился более рыхлым к поясу. Склянка, содержащая его меру молочного камня, перемешанную с водой, свисала с шеи на навощенном шнурке. - Я Харальд Маул, и от имени моего вождя я приветствую тебя, Брим Кормак, сын Мэба, в этом клане.

Бриму перехватило горло, он сам точно не знал, почему. Перед ним стоял главный воин Молочного клана, и он не хотел совершить ошибку. Чуть кашлянув, он ответил:

- Я благодарю тебя, Харальд Маул. Молочный является кланом, который ведут мечи, и я рад, что пришел.

Харальд кивнул, угрюмый, но удовлетворенный, затем несколько официально повернулся и ушел.

- Пойдем, - сказал Пол, вставая. - Давай подыщем тебе постель на ночь. - Брима повели обратно под купол круглого дома. Горничные притихли, когда он уходил. После подъема по узким лестничным пролетам и ходьбы по круговой галерее, с которой открывался вид на зал ниже, Пол остановился и мотнул головой в сторону простой белой двери. - Вождь ожидает тебя на рассвете, - сказал он на прощание.

Мгновение Брим просто стоял и смотрел на дверь. Древесина была тонковолокнистой березой, покрытой известковой побелкой. Вытяжное кольцо, изготовленное из матового железа, было прикреплено к дереву пластиной в виде лисьей головы. Белый лис Молочного Камня. Потянув кольцо назад, он открыл крошечную спальню в форме крыла ветряной мельницы, с деревянной кроватью-ящиком, покрытой тонким матрасом и двумя козлиными шкурами. Единственная прикрытая свеча горела у стены, остальными предметами в комнате были кувшин с водой и кожаное ведро. Брим вошел и закрыл дверь. Когда он сел на кровать, то решил, что ощущение удовольствия от одиночества -- это недостаток характера.

Поплевав на пальцы, он протянул руку к свече. А потом погасил свет. Он подумал, что лучше всего было попытаться уснуть, но его слова Харальду Маулу тревожили его, и он надеялся, что не произнес лжи. Я рад, что пришел. Но Брим не был уверен в том, что он чувствовал. Прибывая сюда, он ожидал ... меньшего. Он не ожидал увидеть такой живой, дышащий жизнью клан. Когда он зимой проживал здесь какое-то время, это происходило в Башне на Молочной, в лиге к востоку. Благоустроенная в качестве импровизированной казармы, полуразрушенная башня была далека от сердечности и отзывчивости Молочного дома. А Враэна Молочный Камень проницательно ограничила доступ дхунитов к своему очагу.

Брим натянул козьи шкуры до самого подбородка. Они были старыми и уже не воняли козлиным духом, только пылью. Пока он лежал там, выглядывая, он понял, что было не очень темно. Светился молочный камень. Он заснул, и на этот раз он не видел снов о своем брате Робби. Только о молочном камне.

Его разбудили непривычные глухие стуки и голоса чужого клана. Рядом с силой была захлопнута дверь. Кто-то крикнул:

- На рассвете на оружейный двор!

Другой в ответ закричал:

- Уходи и дай мне поспать!

Брим встал и стер с лица остатки сна. Его принадлежности остались в седельных сумках Габби, так что он мало что мог сделать со своими волосами и зубами. Одернув переднюю половину туники, он поднес ее к носу и принюхался. Не очень-то. А сегодня он должен встретиться с вождем. Требовались решительные меры. Высоко подняв кувшин с водой, он вылил его содержимое себе на голову. Стало холодно и хорошо. Может быть, это поможет с запахом.

После того, как он встряхнул шкуры и облегчился, Брим отправился вниз по лестнице искать вождя Молочного. Кланники поднялись и сновали рядом, подметая коридоры, гася факелы, гонясь за детьми, принося ведра со свежей водой вверх в дом и унося помойные ведра вниз к реке, прилаживая броню, если они бежали на занятия военным делом, и перетаскивая грузы, когда они шли к конюшне. Большинство людей не обращали на Брима внимания, хотя один или два посмотрели на его голубой плащ. Прошлой ночью, когда Пол показывал ему его комнатку, у Брима появилась уверенность, что он запомнил дорогу. Ему это оказалось сделать легко, так как однажды увидев что-либо, он редко это забывал, и ему было нетрудно найти дорогу обратно к кухне. Отсюда он направился налево в сторону прихожей. Снаружи вставало солнце, и он быстро научился ориентироваться в лабиринте, лежащем на нижнем уровне Молочного дома. Внешние стены казались для глаз ярче, чем внутренние, разделяющие стены. Это было то, что никак не могло бы помочь ему ночью, как он понял, но было удивительно полезно на рассвете, когда знаешь, что солнечный свет идет с востока.

Устричные Двери рывком широко распахнулись, и устойчивый сквозняк пронесся по Молочному. Отряд мечников собрался на широких ступенях у входа в зал, и Брим взглянул посмотреть, не мог ли один из них быть Полом. Это были крупные мужчины, с сединой в волосах и глубокими морщинами на лице, их тела загрубели от десятилетий тяжелого труда. На некоторых были плащи, собранные из шкурок белого песца, а у других были броши в виде лисьей головы, закрепленные у горла. Все несли одноручные боевые мечи, которыми был славен Молочный Камень, с изогнутыми в форме кулака гардами и кольцами для пальцев, ясно заметными над верхушками ножен.

Не сумев найти Пола, Брим спросил ближайшего мечника, где можно найти вождя. Мужчина сидел, прислонившись спиной к дверному косяку, выбирая камешки из подошвы сапога. Тот, не глядя вверх, сказал:

- Вождь снаружи, отдает дань почитанию.

Брим перешагнул через его ноги и вышел наружу. Солнечный свет, отразившийся от реки, ослепил его, и потребовалось какое-то время, пока взгляд не прояснился.

Белый песок с близлежащего пляжа выдувался сквозь траву на дорогу из гравия, которая вела от реки к круглому дому. На берегу вдали болиголов и черная ель шелестели, покачиваясь от ветра. Повернувшись спиной к темным глянцевитым деревьям, Брим направился по дорожке, которая обегала внешнюю стену круглого дома. Когда он шел, он почувствовал, что его волосы просохли.

Когда он обогнул заднюю четверть Молочного дома, то заметил Враэну Молочный Камень, одиноко стоящую вдалеке. В четверти лиги на север от дорожки за упорядоченными грядками кухонного огорода, приземистыми строениями, тренировочными кортами, цистернами с угрями, свинарниками и загонами для скота находилась обширная белостенная ограда. Ворота, ведущие к строению, были открыты, и Враэна Молочный Камень стояла сразу за порогом, спиной к круглому дому. Несмотря на то, что ветер был еще силен, ее серебристый плащ не колыхался: просто в подол были вшиты камешки.

Мышцы в животе Брима ослабли. Он слышал о могильных прудах Молочного Камня, и задался вопросом, следует ли ему подойти к ним. Блеск воды явно виднелся с обеих сторон Враэны Молочный Камень, и Брим видел, как она опустилась на колени и наклонилась вперед. Он продолжал идти к пруду, пытливый и осмотрительный, пройдя мимо детской площадки, раскрашенной оранжевым и голубым мелом, и мульчированной, а также оплетенной камышом овощной грядки, прежде чем остановился в тридцати шагах от стены.

В отличие от круглого дома, стена, окружающая могильные пруды, была сложена из простого обожженного кирпича, а не молочного камня, и со временем заметно разрушилась. У основания наросла зеленая плесень, а раствор выветрился, оставляя вокруг кирпичей глубокие трещины. Один из столбов у ворот накренился, а сами ворота были спешно окрашены теми же самыми матовыми белилами, что и стены. Голова лисы, глубоко вырезанная в дереве, была их единственным украшением.

За воротами Враэна Молочный Камень поднялась на ноги и щеткой счистила грязь с плаща. Ее правая рука блестела от воды. Повернувшись, она увидела Брима. Легким поворотом запястья она поманила его к себе, а затем ждала, не двигаясь, пока он не подошел.

- Добро пожаловать, - сказала она, как только он остановился. - Я ожидала тебя раньше.

Лицо Брима вспыхнуло от прилива крови, и он собирался извиниться, когда вспомнил, насколько брат Робби презирал людей, которые пытались объяснять свои поступки. Короли не извиняются.

Враэна Молочный Камень наблюдала за Бримом, ее карие глаза были проницательными и задумчивыми. Она была вторым по продолжительности правления вождем в клановых землях, и руководила Молочным Камнем в течение почти тридцати лет. Брим не мог угадать, сколько ей лет. На лице не было морщин, хотя в ее длинной, до талии, косе красного и серого было поровну.

- Наш ведун, Друз Огмор, знаком с новым ведуном Дхуна. По обычаю старых кланов оба они держат птиц, и знают, как отправить сообщение друг другу. - Вождь подняла крутую бровь. - Так что если парень уехал из Дхуна в Молочный Камень и прибыл на десять дней позже, чем сообщил Друз, то, следовательно, я могу это знать.

Понимая, что ему делают выговор, Брим повесил голову.

- Проходи, Брим Кормак, - сказала Враэна. - Прогуляйся со мной вокруг пруда. - Она не стала ждать его, и начала идти вокруг искусственного озера.

Это был идеальный круг, около восьмидесяти футов в диаметре. Только трехфутовая кайма травы отделяла озеро от стены, что его огораживала. Брим нервничал, когда последовал за вождем, беспокоясь, что внезапный порыв может заставить его прыгнуть в воду.

И это было единственное место, где он не хотел бы оказаться.

Он мог видеть свинцовые гробы, дюжины из них, лежащие под девятифутовым слоем воды. Окруженные и инкрустированные ракушками, они выглядели как бесцветные, призрачные глыбы. Брим задался вопросом, как тела вождей Молочного Камня помещались в них вовнутрь, и ему очень не понравился ответ, к которому он пришел.

- Скерро Молочный Камень, Зимний вождь, привык разводить мидий и есть их. - Враэна подошла и остановилась на краю. - Он сошел с ума. Кое-кто говорит, что это из-за свинца.

Брим не мог придумать подходящего ответа. Он нахмурился, глядя на воду, надеясь выглядеть серьезным и бдительным.

Враэна Молочный Камень, казалось, этого не замечала.

- Молочный Камень на дне лежит слоем ила примерно в фут глубиной. Одно время было принято, чтобы каждый день мальчик с веслом перемешивал его, и тогда гробы казались погруженными в молоко. - Она решительно улыбнулась Бриму. Солнечные лучи, отражаясь от плеч ее серебристого плаща, бросали странные отблески на ее лицо. - Мой брат Альбан лежит здесь, хотя он клялся каждый день своей жизни, что не хотел бы оказаться в этом пруду. Но когда вождь мертв, у него уже нет права на голос в клане, на свое тело. Его сестру.

Она распорядилась похоронить брата здесь против его воли, понял Брим.

Враэна подтвердила выражение Брима небольшим кивком.

- Кто-то сделает это однажды и для меня, распорядится разрезать мое тело и утопить. Это обычай Молочного, а клан без своих традиций ничто. Дхун, Черный Град, Бладд -- как ты думаешь, чем они различаются? - Крошечное движение ее запястья показало, что Бриму нет необходимости формулировать ответ -- вождь Молочного сделает это за него.

- Наши традиции -- это единственное, что отделяет нас от других кланов. У нас одни боги, мы соблюдаем одни и те же законы, хотим одно и то же. Именно в небольших отличиях, которые мы придумываем, создается индивидуальность клана -- девизами, с которыми мы выступаем, оружием, которое мы носим, обычаями, по которым мы погребаем своих умерших. Двадцать восемь лет назад, когда передо мной стоял выбор -- предать Альбана или предать обычаи нашего клана -- для меня существовал только один ответ. Я вождь. Если я не в состоянии придерживаться прежнего образа жизни, я ослабляю нас. - Она бросила на него холодный взгляд, предупреждая, прежде чем продолжить.

- Молочный Камень -- старый и гордый клан, Брим Кормак, а я -- старый и гордый вождь. Мы танцуем мечами, а смешивая наш священный камень с маслом и водой, пьем его, как молоко. Наши лучшие воины ведут бой с двумя мечами в руках, и называют себя сливками, а наши девочки с детства каждый год узнают по новому способу убить человека, пока им не исполнится шестнадцать. Мы поклялись верности Дхуну четыреста лет назад, но до этого мы держались в одиночестве. Если ты считаешь, что пришел в незначительный клан, ты ошибся, и можешь сразу отправляться обратно в Дхун. Я приму тебя только при одном условии -- это полная преданность Молочному Камню. Друз находится в молельне, ожидая по моей просьбе. Он, как и я, рассчитывает услышать твою клятву.

Она замолчала, ее грудь поднималась и опускалась под тонким серебристым узором плаща. Брим в первый раз заметил знак лося, прикрепленный к шнурку в ее косе. Самая суть. Хребет, изогнувшийся кольцом.

- Я покину тебя сейчас, - сказала она, ее голос звучал спокойно. - У тебя четверть часа, затем ты или идешь к молельне, или собираешь свои вещи и уходишь из этого клана.

Брим кивнул в знак понимания, и она оставила его стоящим рядом с созданным человеком озером. Прошла минута, а затем что-то -- рыба или угорь -- возмутило поверхность воды, быстро мелькнув, а затем пропав. Брим не был уверен, но ему показалось, что он увидел зубы.

Идущие с севера облака быстро двигались к солнцу, и он мог сказать, что осталось немного времени, прежде чем они закроют солнечный свет. Без особой причины он вытащил свой меч, и стоя на траве, осмотрел его в последних лучах сияющего солнца. Свет на водной стали побежал вверх по лезвию к кончику. Брим попытался наклонять меч под разными углами, но не смог заставить блик двигаться другим образом.

"Это будет не так уж плохо, Брим. Мы оба знаем, что на самом деле ты никогда не будешь отрезан от Дхуна". Прощальные слова Робби зазвучали в голове Брима.

Обратно не собираюсь.

Он внезапно вложил меч в ножны и направился на выход из стен сооружения. Он принял решение.

Глава 18. Путь берез

Шел четвертый день среди берез. Туман, который образовался ночью, катился через лес набегающими волнами. Это была призрачная картина, бледная и серебристая, ничего зеленого или синего не было видно. В клубах тумана исчезали деревья, их прямые белые стволы одинаковой толщины от корней до крон. Сотни тысяч берез были выращены из семян уникального материнского дерева, и только угольно-черные шрамы там, где ветви обломились, были единственным способом отличить одно дерево от другого. Незначительная разница в месторасположении и освещении формировала ветви под разными углами наклона и на разной высоте, и знаки, которые они оставляли после себя, помечали кору, как отпечатки лап. Лан Звездопад читал эти отпечатки, и они, казалось, давали ему достаточно информации, чтобы ориентироваться в не меняющейся картине пути среди берез.

Аш Марка следила за взглядом Землепроходца, как он прыгал от дерева к дереву, отмечая березы, на которых он останавливался, и пытаясь понять смысл выбора Лана.

Они вели коней в поводу сквозь туман. Солнце низко висело на востоке расплывающимся стальным диском. Воздух был влажно-холодным. Снег под ногами лежал сырой и бугристый. Аш поняла, что он скрывал рытвины и лужи со стоячей водой. Она ставила ноги осторожно. Березы росли на низменных, насыщенных водой поверхностных слоях почвы,которая замерзла не полностью. Часто из снега, когда она наступала на него, сочилась коричневая вода. В другое время ее ноги ощутили бы податливость, наступая на отпечатки ног, проминающиеся под следующим шагом, когда подошвы ее сапог расталкивали неряшливые слои снега, осоки, воды, грязи и опавших листьев. Но сегодня она не могла видеть ноги и полностью зависела от проложенного Ланом пути.

Она не представляла себе, что путь среди деревьев будет настолько долгим. Равно как и не представляла, что шагая сквозь них, будет чувствовать себя заключенной в тюрьму. Березы казались железными прутьями. Пятидесяти футов в высоту и лишенные листьев, они тянулись со всех сторон, насколько хватало глаз.

Она не могла сбежать ни от них, ни от самой себя. Пока она была здесь, она зависела от Лана Звездопада. Если Землепроходец уйдет прочь и оставит ее, она может навсегда потеряться в этих деревьях. Каждая береза и каждая пядь земли выглядели одинаково. Она пыталась применить то немногое, что она знала о сулльских путях, высматривая заструги в коре на высоте двух футов от земли, двойные отметки ногтей, вдавленные в древесину, которые выглядели как ходы жуков, пока не остановишься и не осмотришь их как следует, и слабую желтизну обожженного мха на стволах деревьев, где пламя задело его изогнутыми языками, рисуя контуры лунного серпа, но она до сих пор не заметила чего-либо похожего. Большая часть следов, казалось, здесь не появлялась. Она знала, что суллы нередко выбирают одну ветвь дерева, очищают ее от веток и листьев и используют в качестве указателя, чтобы обозначить дорогу или тропу, но тонкие кроны берез были так же хороши, как и голы, чтобы начинать с этого. На тонкие, без сучьев, стволы было почти невозможно забраться без шипов на сапогах или лестниц. Они не давали ни опоры для ног, ни зацепов для рук, чтобы взобраться. Знаки на скалах, приметные заросли или упавшие стволы не подходили, так как во всем лесу не встретилось ни единого упавшего бревна, зарослей или скал. Снег, осока и деревья -- вот и все достопримечательности.

Она заметила на нескольких деревьях гнезда скоп, большие сооружения в виде кружащегося вихря, построенные из прутьев и клочков осоки, и обнаружила часто встречающиеся следы лося и медведя, и хотя она подозревала, что их наличие может о чем-то говорить, она не была уверена, что это так и было. Арк Жилорез, если бы он был жив, помог бы ей, объяснив, как удалось покрыть эту землю деревьями-призраками. Он сделал ее суллом, избавив ее от человеческой крови, чтобы освободить место для сулльской. Он бы доверил ей тайны пути берез.

Лан Звездопад не доверил. Она спросила его открыто прошлым вечером, когда они ставили плохонький, без укрытий, лагерь в тумане. Огонь медленно покраснел и погас, задохнувшись от тонкой пленки тумана, окутавшей каждое полено.

- Как ты находишь здесь дорогу? - спросила она. - Я должна это знать на случай, если с тобой что-нибудь случится.

Землепроходец втирал прозрачный лошадиный жир в покрытый коркой и похожий на ущелье ожог на его левой руке. Он остановился и повернулся к ней своим четко очерченным, с резкими углами лицом и сказал:

- Ничего не случится.

- Это не ответ.

Лошадиный жир наполнял рожок из ископаемой слоновой кости, и прежде чем заговорить, он его запечатал, ударив по пробке тыльной стороной ладони.

- Этот сулл не считает, что ему нужно отвечать на вопросы.

Она с ним не спорила. Интонации его голоса были вполне прозрачны. Он считал ее посторонней, и он был прав. В некотором смысле она не могла его обвинять. Она поняла про суллов одну вещь - они считали себя народом, который находится под угрозой гибели. Когда-то они заявляли права на обширные колонии к югу -- жаркие пустыни, теплые моря, портовые города, тропические леса, соленые равнины, мраморные острова, луга, высокогорные пастбища, многочисленные извилистые реки и горы настолько высокие, что вершины их можно было увидеть лишь несколько дней в году. А ведь были еще и места за пределами этого континента, места, названия которых звучали для Аш чуждо и угрожающе. Нечестивое Море. Санканг. Испорченные Земли. Балгарас. Рудные Острова. Все это и многое другое когда-то принадлежало суллам. Теперь все свелось к полосе земель в Северных Территориях, возможно, к трети континента.

И жили они в страхе потерять еще и это. Аш выросла, слушая истории о беспощадности суллов. Предания о кровавой битве в сердце Ада, где суллы убили сына правителя Вора и десять тысяч его людей, а затем отказались пустить священников Вора на поле боя, чтобы забрать тела; повесть о резне невинных Серого Клана, где восемьсот женщин и детей были убиты менее чем за час за то, что осмелились ступить на землю суллов; и рассказы о великом испепелении кораблей в Море Душ, где погибло тридцать одно судно вместе со всеми своими экипажами. То, о чем не говорили в Крепости Масок, было другой стороной преданий. О лишении суллов прав владения и их разгроме, и об их великом и движущем ими страхе, что однажды они утратят свой дом. Все убийства, совершенные ими, были обороной.

Аш подняла руку, когда проходила мимо одного из деревьев, и потрогала его шелушащийся серебристый ствол. Эти березы были частью сулльских защитных укреплений. Они были непроницаемой стеной, охраняющей уязвимую часть их западных границ, и не удивительно, что Лан Звездопад не поделился тайной с тем, кто объявлял себя суллом, но чьи поступки и внешность на сулльские совсем не походили.

Взглянув на Землепроходца, она спросила себя, почему она не рассказала ему об Арке Жилорезе и Мале Несогласном, о горном озере, где она была превращена в сулла, и о ее путешествии на восток по границе Глуши. Еще была вероятность, что Несогласный следил за ними обоими... а она это не упомянула. Лан не спрашивал о том, как она оказалась в Земле Испытаний к югу от Быстрой, и она удивлялась этому тоже. Что он знал или предполагал насчет нее? Она попыталась вспомнить миг, когда она назвала ему свое имя. Она так нервничала, так пыталась настоять на своем, что не догадалась понаблюдать его реакцию. Значило ли это что-нибудь для него? Не бежало ли имя Аш Марки -- Простирающей Руки -- впереди нее?

Лан Звездопад шел рядом со своим превосходным черным жеребцом и иногда поднимал руку, чтобы прикоснуться к шее коня. Он был одет в практичный костюм для верховой езды, куртку и штаны из оленьей кожи, плащ с куньим воротником, и жесткие сапоги из свиной кожи. Если бы он надел шапку, издалека он, возможно, сошел бы за охотника или лесничего. Его выдавали черные волосы, блестевшие от жира, и частично схваченные свинцовыми зажимами. Когда на них падало солнце, они отливали синевой. Это, вкупе со свинцовыми заколками, выдержанными в цвете и текстуре лунной поверхности, ясно говорили, что он сулл. Только когда приблизишься, становился заметным золотистый оттенок кожи и глубокие треугольные тени от скул на его щеках.

Он знал, что она смотрит на него, но ничего не сказал и не обернулся. Аш хотела бы быть таким человеком, который легко завязывает разговор, который мог бы сказать что-то настолько интересное и умное, чтобы остальным людям захотелось ответить. Прямо сейчас она ни о чем, кроме деревьев, думать не могла. Деревья, все больше деревьев. И когда все они выглядели одинаково, вряд ли она могла сказать: Посмотрите на это. Есть в нем что-то особенное?

Нахмурившись, она ударом ноги подбросила клочок тумана и посмотрела, как он кружит, словно жир на воде. Она задалась вопросом, почему она не доверяла Лану.

И он не доверял ей.

- Как скоро мы проедем березы? - спросила она.

Что-то в его плечах заставило Аш подумать, что он был готов к вопросу и ждал его.

- Путь берез длинный, и не все тропы открыты. Мы передвигаемся, как надо.

Снег под ногами Аш захлюпал, и она подняла повыше подол рысьей шубки. Землепроходец не сказал ей ничего, и она не знала, стоит ли развивать эту тему, но, во всяком случае, продолжала спрашивать:

- Сколько времени у тебя ушло в последний раз?

Он повернулся, чтобы посмотреть на нее, выражение лица было холодным. Прошло мгновение, прежде чем она поняла, что этот взгляд был его единственным ответом.

Совсем как ее приемный отец. Пентеро Исс редко соизволял отвечать на вопросы, которые полагал ниже своего достоинства. Это было то, что она осознала довольно рано. В детстве она упорно пыталась придумать умные вопросы, чтобы задать их приемному отцу. Почему посол из Иль Глэйва просит не садить его рядом с Белым Вепрем за ужином? Если урожай на восточных хлебных житницах не удастся, где город будет покупать себе зерно? Она очень сильно хотела угодить ему, отчаянно желая услышать редкие слова похвалы: Названая дочь, ты такая хорошая девочка.

Остановив воспоминания о приемном отце прежде, чем они смогли причинить ей боль, Аш потерла нос своему мерину. По какой-то причуде она шла впереди коня, оставляя некоторое расстояние между собой и Ланом Звездопадом. Серый туман пытался эту пустоту заполнить.

Почему она чувствует потребность говорить с ним? И почему она была разочарована, когда он отдалился от нее? Она не понимала этого. Его холодность должна была отталкивать, но этого не происходило.

Внезапно она очень сильно заскучала по Арку и Малю. Пока она была с ними, она ощущала себя частью чего-то. Включенной. Они, возможно, открывали ей лишь малую часть своих знаний и секретов, но этого оказывалось достаточно, чтобы дать ей надежду, что со временем она научится большему. Арк Жилорез и Маль Несогласный были той причиной, по которой она стала суллом. Эти два Дальних Землепроходца были благородны и целеустремленны, и она решила, что все суллы такие же. Лан Звездопад был другим. Он держал ее на расстоянии, скрывая информацию. Храня секреты.

Она уже играла в эти игры раньше, с Пентеро Иссом. Ее приемный отец был мастером хранить секреты. В течение семнадцати лет он скрывал истинную причину, по которой принял ее как свою дочь. Не происходило ли здесь чего-либо подобного? Знал ли Лан, что она Простирающая Руки?

Аш смотрела, как Лан в тумане ехал перед ней. Если он подозревает, что она нечто большее, чем она показывает, он совершает филигранную работу, изображая неведение. Он обходился с ней так, словно она была низшим существом, кем-то, кто только притворяется суллом. Вчера вечером, когда она попросила Лана достать маленькую палатку из волчьих шкур, которую он возил в одной из своих седельных сумок, он сказал ей, что они будут спать под открытым небом.

- Если ты хочешь лежать в этом тумане, тогда вперед, - ответила она. - Я буду спать в палатке.

- Нет, - холодно сказал он ей. - В полнолуние суллу не нужно никакого укрытия.

Это было как пощечина. Если здесь был такой обычай, с которым она не знакома, почему он не мог это просто объяснить? Почему он относится к ней с пренебрежением? И почему она позволяет этому ранить ее?

Она провела печальную ночь, завернувшись в плащ и утонув в испарениях. Когда она проснулась, ее волосы блестели от тысяч крошечных капелек влаги. Землепроходец сидел на седельной сумке, лицом к юго-востоку. Мимо его открытых пустых глаз клубились щупальца тумана. Как только она двинулась, он пошевелился. Его лицо было бледным, кожа вокруг челюсти необычно обмякла. Он попросил ее заняться лошадьми, пока он разводит костер. Она старательно принялась выполнять его приказание.

К тому времени, когда она вернулась, накормив, напоив и вычистив коней, Лан Звездопад вернулся в обычное состояние. Он не разговаривал с ней, когда они ели завтрак из вяленой конины и сырых, с зародышами, яиц бекаса.

Разочарованная, Аш взглянула на тюрьму из деревьев и задалась вопросом, когда же она увидит им конец. В первую ночь, когда она встретила Лана Звездопада, он предупреждал ее о березах. На какой день, он говорил, приходит безумие? Она помнила, что он имел в виду человека, путешествующего в одиночку и лишенного знаний, но в любом случае и она ощущала это. Он редко говорил с ней, и так как у нее не было понимания того, как этот лес был создан, у нее оставалось ошеломляющее ощущение того, что шла по одному и тому же пути снова и снова. Это было так, словно березы вращались вокруг нее по большому кругу. У нее не было никакой возможности оценить свое продвижение.

Сегодня, с туманом, клубящимся на высоте колена, и низкими и неопределенными тучами, весь мир свелся к полосе стволов. Она не могла выполнять даже привычную работу, в которой нужно подбирать всякие упавшие ветки, которые обломились с деревьев -- она не могла видеть лесную подстилку. Время от времени, она наступала на ветку, разламывая ее надвое, поднимала ее и добавляла в вязанку на крупе мерина. У нее было ощущение, что, собирая упавшие ветки, она делала нечто большее, нежели просто сбор топлива. У задания был привкус экономии. Это было так, словно передвигая опознаваемые метки, она поддерживала путь берез. Когда она задала Лану вопрос об этом, его единственным ответом было:

- Рубить березы запрещено.

Аш хотела побольше узнать о суллах. Нехватка знаний делала ее уязвимой. Прямо сейчас она существовала милостью Лана, и она недостаточно знала о мужчинах и суллах, чтобы оценить, безопасно это для нее или же небезопасно. Она не знала себе цену.

Она знала, что иногда он следит за ней - когда она снимала плащ и одежду, чтобы умыться и лечь спать, когда она втирала жир в руки и ноги, когда распускала волосы. В течение последнего года жизни в Крепости Масок она привыкла к откровенному вниманию мужчин. Кто-то говорил ей, что она красива, остальные посвистывали, когда она проезжала по двору верхом. Она не испытывала неприязни к такому вниманию. Иногда она даже способствовала его увеличению. Это давало ей пьяняще-острое ощущение могущества.

Когда она ловила Лана на том, что он наблюдает за ней, она сознательно продолжала то, чем до этого занималась. Она не совсем являлась суллом и он считал ее ниже себя на основании этого; но у нее кое-что было, чего он желал. Хотя к этому добавлялось и кое-что еще. Этот момент сбивал ее с толку. Она тоже чувствовала влечение к нему.

Всякий раз, когда они разделяли небольшую палатку из волчьих шкур, она ловила себя на мысли о нем. Палатка устанавливалась на каркас из полых стеблей, шкуры были искусно вырезаны и сшиты точно по каркасу, и она защищала от дождя и ветра. Когда ты внутри, то ощущаешь себя отгородившимся от мира. Свет, проходящий внутрь сквозь шкуры, был янтарным, золотистым и причудливо очерченным; шкуры работали как витраж. Пространство для сна было небольшим, где-то восемь футов на шесть, и когда они оба в нем находились, Аш начинала остро осознавать сама себя. Перекатись только на пол-фута - и она могла бы коснуться его. Эта мысль тревожила и волновала ее, и две ночи назад, когда они в последний раз делили палатку, она провела несколько часов без сна, подавляя импульс придвинуться ближе. Даже сквозь всю толщу своих одеял и мехов она могла почувствовать его тепло. Или представляла, что чувствует его. Она также предполагала, что он находится в том же состоянии сознания, в котором была она сама. Размеренность его дыхания была неправильной, не непохожей на ее собственную, а неподвижность его тела казалось слишком нарочитой для того, кто спит.

Когда Аш проснулась утром, она увидела, что расстояние в пол-фута, отделяющее их друг от друга, было точно выдержано.

С того раза они не пользовались палаткой, но даже этим утром, когда она протирала снегом лицо и шею, он смотрел на нее сквозь языки пламени. Позже, когда он помогал ей седлать мерина, он качнулся к ней, когда она наклонилась к коню, и она почувствовала, как его ладонь коснулась ее бедра. Это могло быть невинным просчетом, но Лан Звездопад не производил на нее впечатления человека, который плохо владел своим телом.

Прикосновение оставило в высшей степени подозрительное состояние потрясения и беспокойства. Она уже начала думать, что березы повлияли на нее. В этом не было никакого смысла. Если Лан хотел прикоснуться к ней, почему он тогда просто не подошел и не сделал этого открыто? И почему после этого он обращается с ней с пренебрежением, отвечая на ее вопросы как можно короче, а иногда и вовсе не отвечая?

Аш провела руками по своим длинным светлым волосам, выжимая из них туман. Разрыв между ней и Ланом Звездопадом увеличился, и она поняла, что не стремится его сокращать. Теперь почти что наступил полдень, однако солнце оставалось далеким, присутствие полумрака сдерживало темп их передвижения через деревья, а туман продолжал разрастаться. Она как раз только начинала понимать, насколько мало она знала о чем-нибудь в мире за пределами Крепости Масок. Ее горничная Ката соединялась с дюжинами мужчин -- а ведь она была на год моложе Аш. Ката бы знала, как быть с поведением Лана Звездопада. Она бы взяла ответственность на себя и повернула ситуацию наилучшим для себя образом. Аш остановилась на этой мысли. Нет, Ката не стала бы на самом деле действовать так хладнокровно. Она наслаждалась, соединяясь с мужчинами.

- Сладко и восхитительно, как персики, - рассказывала она однажды Аш. - Вы должны попробовать это, когда у вас появится случай.

Смутившись, Аш отложила эту тему. Она уставилась на деревья. Она начинала их ненавидеть. Почва здесь была топкой. Было странно проломиться через твердый снег и затем ощутить второй слой пружинящего грунта. Возможно, это была один из способов ориентирования Лана, через состояние земли под ногами.

Решив, что она уже достаточно ходила пешком, Аш остановила мерина и села верхом. Звук заскрипевшей кожи и металла, ударившегося о металл, разорвали тишину, как очередь небольших взорвавшихся зарядов. Она не представляла, насколько тихим до этого был лес. Даже птицы не пели.

- Стой, где стоишь. - Голос Лана Звездопада раздался откуда-то издалека из белого тумана.

Она не могла его видеть, даже с учетом высоты коня. Умело управляя поводьями, она повернула мерина в направлении, в котором, как она надеялась, находился восток. Подальше от Лана Звездопада. Небольшой крепкий конек казалось, был в хорошем настроении для рысцы, и проложил путь сквозь туман. Кроны берез располагались достаточно высоко, чтобы задевавшие ветки не стали проблемой, а сами березы находились достаточно в стороне от этого пути, чтобы было возможно управлять на ходу. Было приятно ускакать прочь. Она согласилась стать суллом, не узнав цены для себя самой и Райфа Севранса. Она не соглашалась спешить за сулльским Землепроходцем, как собака.

Она была Аш Маркой, найденышем, оставленной умирать за Тупиковыми воротами. Это не вытекло из нее вместе с ее кровью. Она названая дочь правителя, и это никак не изменить.

Арк Жилорез и Маль Несогласный относились к ней с уважением. Дочь, называл ее Арк. Лан Звездопад даже не звал ее по имени. Так почему же она так стремится угодить ему?

Все это было очень запутано. Как путь берез. Оглянувшись вокруг, Аш поняла, что никаким образом не сможет сказать, насколько далеко они с мерином уехали. Каждое дерево было похоже на то, которое она только что миновала. Порывы ветра сделали туман беспокойным, и клубы тумана расходились тающими волнами. Переведя мерина с рыси на шаг, она вдохнула его и попыталась успокоиться.

Она не слышала ни звука погони. Теперь, когда горячность оставила ее, она почувствовала себя глупой и немного напуганной. Возможно ли вернуться по своим следам? Взгляд через плечо показал картину призрачных деревьев. Если Лан Звездопад стоял среди них, туман его скрывал.

Ее упрямая часть хотела продолжать путь, просто продолжать движение и как-то пробиться силой, но практичная часть предостерегала ее сейчас вернуться назад, пока она еще представляла, насколько далеко она заехала. Это земля суллов, напомнила она себе. Она не была полностью уверена, что загадка берез была исключительно физического плана. Необыкновенное волшебство могло быть сплетено между стволами. Арк рассказывал ей о сулльских майджи и некромантах, мужчинах и женщинах, кто возрождал древнюю магию темной луны и жили обособленно, в высоких морских пещерах или открытых башнях. Было вполне естественно, что такая мощь использовалась для защиты единственной вещи, о которой они заботились больше всего: сохранности своих границ. Что, если она никогда не сможет убежать?

- Давай, мальчик, - сказала она, ударив пятками по бокам мерина и заставив это создание повернуть. Это было не очень-то красиво, вернуться к Лану Звездопаду с поджатым хвостом, но это было бы намного лучше, чем двинуться умом и начать любить деревья.

У нее заняло около часа времени, чтобы найти его. Лан Звездопад стоял, прислонившись к березе, и чистил яблоко ее серпом. Утяжеленная цепь серпа лениво висела между его ног, когда он срезал с фрукта бесконечную стружку. Он изучал Аш, когда она подъезжала, но не говорил. Аш сжала плотно губы и заставила себя переседлать мерина, немного подтянув упряжь и ослабив ремни на брюхе.

- Этот сулл надеется, что ты получила удовольствие от своей поездки. - Аш в этот момент расстегивала седельные ремни и находилась спиной к Землепроходцу. Она застыла, с пальцами на латунной пряжке, и придумала несколько вариантов ответа. Дружелюбных среди них не было. Он знал, что ей придется вернуться. Это раздражало ее. Ее также раздражало то, что он использовал вещь, полученную ею от Арка Жилореза как подарок.

Когда она повернулась к нему, чтобы представить ему образец своих мыслей, он протянул очищенное яблоко и серп к ней и сказал:

- Они твои. - его красивое резкое лицо было трудно прочитать. - Возьми их.

Аш двинулась вперед и остановилась перед ним в нескольких шагах, внезапно почувствовав неловкость. Он оттолкнулся от дерева и прошел оставшиеся шаги, чтобы ее встретить. Протянув ладони, он предложил ей яблоко и серп. Очищенная мякоть яблока начинала темнеть. Если это и было ловушкой, она не могла разгадать, в чем это могло заключаться. Она проворно забрала у него предметы. Их ладони и запястья быстро соприкоснулись, и этот контакт и ситуация в целом воспринимались настолько озадачивающими, что ей пришлось отвернуться.

- Можешь отдать яблоко коню. Этот сулл не будет оскорблен.

Удивленная прозвучавшим в его голосе юмором, она оглянулась. Лан Звездопад улыбался, и это было настолько согревающим и неожиданным зрелищем, что она улыбнулась ему в ответ. Она ощутила чувство бесконечного облегчения, толком сама не понимая почему.

- Когда два человека разделяются на пути берез, лучше, если один из них остается рядом с исходным местом. Таким образом, второму лицу становится возможным отыскать ее дорогу обратно.

Аш мягко кивнула. После всех дней коротких и раздраженных ответов его объяснение выглядело любезностью. Сейчас ей было нечего ответить ему, и она аккуратно смотала цепь на рукоять серпа и отправилась угощать мерина яблоком.

Вскоре после этого они отправились в путь. Туман наконец разошелся, и холодный белый солнечный свет косо падал меж берез. Темп Лана стал несколько медленнее того, каким был раньше, и она обнаружила, что оказывается рядом с ним значительно чаще. Аш быстро задалась вопросом, почему они шли по пути берез пешком, а не ехали верхом. Она подумывала задать ему вопрос, но оборвала себя. Она не хотела испытывать на прочность эту непривычную доброжелательность в их отношениях.

С уходом тумана березы начали блестеть подобно костям. Тысячи появились в поле зрения, ряды и ряды деревьев тянулись к горизонту во все стороны. Аш радовалась, что видит свои ноги, и поняла, что часто смотрит на них. Разнообразие материалов, хлюпавших под ее сапогами, были единственным, что изменилось в окружающей пейзаже. Воздух слегка отдавал болотным газом, и она задалась вопросом, не проходит ли путь берез частью по трясине. Если они слишком сильно отклонятся от маршрута, не могут ли они утонуть? Тем временем она отслеживала взгляд Лана, как он скользил среди деревьев, надеясь понять что-то в его способах прокладывания курса, но через некоторое время потеряла к этому интерес. Ее ладони и запястья там, где он их задел, все еще горели.

- Давай остановимся здесь, - сказал Лан.

Это случилось раньше, чем обычно они останавливались, но Аш была довольна. Она проголодалась, и устала смотреть на деревья. Когда она отстегнула собранный ею хворост, упавший с берез, Землепроходец занялся распаковкой своих седельных сумок. Как только она поняла, что он достал палатку, мышцы ее живота рефлекторно сократились так, что заставило ее почувствовать себя одновременно ослабевшей и возбужденной. Нащупывая ветки, она умудрилась уронить пару около задних копыт мерина.

- Прости, - сказала она коню, неуклюже встав на колени, чтобы поднять их.

После того, как она сложила костер и зажгла его, она ожидала, что сумеет отдохнуть лучше. Почва здесь была сухой, и она бросила наземь свое седло и уселась на него. Лан закончил ставить палатку и теперь готовил им ужин. Она пришла к нему с пустыми руками -- ее груз был потерян к югу от Быстрой - и она рассчитывала на его кухонные принадлежности и продукты. Ко времени встречи с Ланом она семь дней питалась одной лошадиной кровью.

Лан нарезал полосками вяленое лошадиное мясо и сушеные грибы и бросил их в котелок вместе с обильным желтым почечным жиром, ядрышками кардамона и растаявшим снегом. Он работал быстро и точно, пользуясь тем же самым ножом, которым сжег свою кожу той ночью при первой встрече. Когда он закончил, то очистил лезвие маслом, которое пахло гвоздикой, и кусочком оленьей кожи, а затем сидел молча, пока вода в котелке не закипела. За время их ожидания поднялась полная луна.

- Возьми, - сказал Лан, протянув миску с ароматным дымящимся супом. Она взяла ее, и их кончики пальцев соприкоснулись на гладкой лакированной теплоте поверхности миски. Землепроходец наблюдал, как она делала первый глоток. - Вкусный? - справился он, его голос был почти хриплым.

Она кивнула. Суп был горьковатым и очень жирным. Она выпила его полностью, а затем достала свой нож и насадила мясо, а сочные грибы оставила на дне. Это, должно быть, придало ей храбрости, так как она спросила:

- Почему поставлена палатка? Ведь луна еще полная? - Когда она задала вопрос, кровь бросилась ей в лицо, и ей захотелось, если бы это было возможно, взять свой вопрос обратно. Он казался дерзким и безрассудным. И он ей за это отплатит.

Лан поставил свой суп, аккуратно обхватив миску длинными пальцами. Свинцовые зажимы для волос звякнули вместе, когда он пошевелился.

- Первый день полной луны -- самый святой. Мы не можем считаться суллами до тех пор, пока не почувствуем ее свет на наших лицах тридцать дней в году. - Его голос был бесцветным, но она поняла, что он говорит через силу.

Она хотела бы знать больше, но у нее не было возможности оценить, как долго будет продолжаться его нынешняя терпеливость, так что больше она ничего не говорила. Когда она наклонилась к костру и налила себе еще супа, это, казалось, ему понравилось. Нелепо, но она обрадовалась.

Позже, когда она поднялась обиходить мерина, он тоже встал.

- Я покормлю и напою твоего коня, - сказал он. - Так положено.

С этого утра? Как могла такая малость создать обязательство? Озадаченная, она наклонила голову, и смотрела, как он пересекал площадку, где кони из-под снега вытягивали похожую на морские водоросли осоку. Через несколько мгновений ее взгляд метнулся к палатке.

Она глубоко вздохнула и пошла помочиться. Присев на корточки в тени позади палатки, она подняла плащ и платье и облегчилась. Когда она закончила свои дела, она взяла горсть снега и вытерла им между ног.

Когда она появилась в свете лагерного костра, ее лицо и шея были ледяными и насквозь мокрыми -- она вымыла их по меньшей мере как следует. Взглянув на Землепроходца, она увидела, что он сосредоточился на чистке от веточек копыт своего жеребца. Он не поднял глаз, когда она скользнула внутрь палатки.

Внутри было холодно, и пахло волком. Свет луны пробивался сквозь крохотные дырочки в шкурах. Аш быстро сняла одежду и приготовила для себя постель из одеял и меха. Устроившись поудобнее, она свернулась клубочком. И сказала себе, что она не ждет.

Она чувствовала себя странно взволнованной своими нынешними приготовлениями. Их практицизм казался дерзким. По ее воспоминаниям, она переняла некоторую самонадеянность от Каты. Это казалось необходимым.

Шло время, и свет из крошечных дырочек изменил угол падения. Снаружи доносились случайные звуки: воздух, выдохнутый конями, шипение снега на костре, скорбный зов большой белой совы. Аш слушала первое время внимательно, ее тело вздрагивало от беспокойства и холода, но когда каждый новый звук оказывался произведенным не Ланом Звездопадом, она сдалась. Это могло показаться невероятным, но в итоге она заснула.

Ее сон был из серости, которая закрасила все, и никто, кроме нее не мог в этой серости видеть. Существа, которые там выживали, размахивали своими гниющими конечностями и клыками, когда она проходила мимо. Некоторые шипели. Они следили за ней внимательными поблескивающими глазами, довольные, что она пришла не наяву. Темное бесконечное присутствие как раз на грани ее восприятия колыхалось за ними. Она ощутила его преклонный возраст и нацеленность, и постигла абсолютный холод его цели. Гос-с-спожа, - взывало оно сквозь тени, которые роились вокруг него, как осы, - Не просыпайся.

Аш проснулась. Она была не одна. Лан Звездопад лежал около нее, тело неподвижно, дыхание размерено. Луна зашла, но полной темноты не было -- палатку подсинивал свет звезд.

Кто я? - задалась вопросом Аш. Ей было сказано, что она Простирающая Руки Геритасом Кантом и Арком Жилорезом, но она не знала, что это значит. Ее трясло, осознала она, ее грудь и живот ходили ходуном. Не просыпайся. Эти слова были предупреждением. Значило ли это, что создания Провала боятся ее? Почему? Арк намекал, что она может отслеживать теневых тварей, чувствуя их издалека. Достаточно ли этой причины?

Стуча зубами, она перевернулась, накручивая на себя одеяла и рысий мех. Она ощущала ледяной холод. Ночной кошмар высосал из нее тепло.

Не просыпайся.

В сумрачном синем свете палатки она потянулась к Лану Звездопаду. Она едва ли понимала, что делает, но страстно желала его тепла, и отчаялась ощутить его живое тело, прижимающееся к ней. Он вздохнул, когда она прикоснулась к нему, и она почувствовала, что он колеблется. Он не спал, она была в этом уверена. Прошел миг, когда он мог отодвинуться от нее, когда его руки находились вверху и касались ее рук, и ему было легко оттолкнуться назад. Он не оттолкнулся, вместо этого он вздохнул, разжал руки и провел ими вниз к ее талии. Быстрое, почти что стремительное сокращение мышц привлекло ее к нему. Аш почувствовала его запах, чуждость его кожи и пота. Когда он сбросил одеяла и мех, чтобы захватить ее ягодицы, она поцеловала его. Ее рот был влажным и полным слюны, и она захватила его губы прежде, чем он открыл их для поцелуя. Их зубы клацнули вместе, со странным диссонансом, и на какое-то время это ее утихомирило. Рука Лана двигалась теперь между ее бедрами, и она не могла понять, почему нужно так много времени, чтобы попасть туда, куда следует. Ее лоно было горячим и влажным. Оно томилось желанием, буквально ныло, желая прикосновений.

На вкус Лан не был обычным, человеком, и это возбуждало ее. Когда она провела языком по его небу, его рука скользнула к ее лону. Аш раздвинула ноги шире. Ее язык напрягся. Горячие толчки пошли вдоль ее живота. Один палец нашел милый бугорок и потирал его мягко, но настойчиво. Она могла слышать влажное всхлипы под его рукой. Крепко схватившись за Лана, она выгнулась бедрами к нему. Палец задвигался быстрее, его давление усилилось. Своей свободной рукой он сжал ее ягодицы, кончики пальцев нажали на точку, где они встречались. Аш ахнула. Все, что она хотела от него -- чтобы он не останавливался. Палец производил восхитительное трение глубоко под ее кожей. Внезапно напряженное состояние оборвалось, и ее ноги и бедра начали подергиваться. Жар волной спускался в бедра и поднимался сквозь живот, и она потеряла контроль над собой, вцепившись в его ребра и отталкивая его руку. Она не дышала, пока он не остановился.

После этого он вытянул себя сверху нее и надавил своим напряженным членом на ее лоно. Когда он порвал тонкую пленку кожи, которая защищала ее тело, и вошел в нее, он прошептал:

- Иш'и ксалла таннан.

Я знаю цену того, что я беру.

Снаружи палатки ветер начал шуметь среди берез.

Глава 19. Охотничья добыча

Райф добрался до города на краю бездны как раз когда пошел мокрый снег. Дым от костров в пещерах летел ему в лицо. Он не мог бы сказать, что знакомый запах горящей осоки и ивовых прутьев заставил его обрадоваться возвращению. У него было сильное желание снять свою экипировку, отдохнуть, и не заходить, но было уже слишком поздно.

- Двенадцать Зверей на уступе! - донесся крик наблюдателя с высокого обточенного ветром утеса над головой. Райф узнал человека с распростертыми объятиями, даже не глядя вверх. Он уже мог слышать клич, который пронесся над уступом, повторяясь от пещеры к пещере и от уступа к уступу, поднимаясь по тростниковым лестницам и вырубленным в скале ступеням, вдоль туннелей и каменных галерей, прежде чем окончательно кануть во Рве.

- Зверей. Зверей. Зверей. - услышал Райф. Его имя сократилось до одного слова.

Ребятишки вышли первыми. Тощие, одетые в тонкий шелк и парчу, изодранные в клочья, они стояли в сторонке и уставились на него круглыми глазами, словно он давал им повод бояться. Один парнишка, постарше, подкидывал и ловил рукой камень, его маленький крепко сжатый рот дергался. Райф посмотрел ему в глаза, долго смотрел, и парень поймал камень, сжал кулак и опустил руку вдоль бока.

Увечные со своими женщинами вышли следом, и имели неприглядный вид. Одетые в рубашки и туники из выкрашенной кожи, звериные шкуры с головами, по-прежнему прикрепленными к ним, плащи с пластинками брони, остроконечные шлемы, капюшоны из крысиного меха, нагрудники из кольчужных колец, стальные рукавицы, прожженные одежды, костяные латы, воротники и килты из козлиных шкур, и всевозможные виды перевязей, ремней, ремешков и цепей, они гордо несли свое имя. Изъяны были у каждого: отсутствующий глаз или рука, косолапость, деформированный позвоночник, волчья пасть, рука-клешня, лицо цвета вина, отсутствие плоти или ее избыток. То, что отсутствовало с рождения, и остальное, потерянное позже. Райф начал понимать, что его собственная недостающая плоть -- всего лишь кончик мизинца, отрубленный по сустав, и задался вопросом, потеряет ли он когда-нибудь достаточно для того, чтобы чувствовать себя здесь как дома? Он испытал мгновенное, но крайне сильное желание убежать, повернуться и унестись обратно в страну ущелий и Пустые земли - единственное место, оставшееся незаселенным. На ум пришли слова горца Адди Гана: "Среди нас целых нет". Говорил тот не о плоти.

Райф спокойно шел сквозь растущую толпу, встречая взгляды, брошенные с возможностью встретить вызов или уступить, только когда был вынужден сделать это. Под уступом зеленого камня надо Рвом дрожал воздух. Огромная расселина в земле была темной и сырой, как свежая рана, и от нее шел тот же запах металла. Последний раз, когда он был здесь, он, помнится, наблюдал за птицами, летящими ниже него, парящими ястребами, ласточками и стервятниками. Сегодня Ров был наполнен пустотой. Он был глубочайшей впадиной в земле, и ни один живой человек никогда оттуда не возвращался. Ее дно невозможно было увидеть или изучить. В самый ясный день, когда солнце стоит прямо над головой, была черта, за которой глаз не видел ничего. Райф Севранс смотрел вниз как раз в такой день. Его взгляд прослеживал растрескавшиеся неровные скальные стены, отложившиеся слои железняка, песчаника, известняка, сланцеватой глины, гранита, зеленого мрамора, серного колчедана и аспидного сланца, мимо темных закоулков разрушенных пещер, выходов пара. Взгляд скользил глубже и глубже, прежде чем наконец остановиться на черте, где темнота перекатывается и кружит, как горячая смола, которая ищет свой уровень. Райф понял, что смотреть на это трудно, и вскоре отвел взгляд. Ему пришло в голову, что это ров, защищающий твердыню: предел, за который нельзя проникнуть без разрешения.

Его плечи дернулись единичной глубокой дрожью. Одежда была влажной, и он был вымотан путешествием. Последние два дня он ничем, кроме ходьбы, не занимался. Под жесткой скорлупой кожаных сапог его ноги были замотаны в тряпье и высохшую траву. Левая лодыжка все еще оставалась заметно опухшей, а волдырь на пятке сочился в импровизированную повязку сукровицей. Он хорошо знал, что лучше это здесь, в городе Увечных, не показывать, и шел не хромая и не обнаруживая скованность, держа спину прямо, а руку на рукоятке своего погнутого меча.

Свет начинал меркнуть, когда он добрался до середины Обода. Дрова для костра были уложены штабелем и подготовлены к растопке, и толпа начала собираться вокруг них. Райф заметил темное и недружелюбное лицо Линдена Мади, Брата Рва, который возглавлял поход к Черной Яме. Шрам от гарроты, опоясывающий его шею, был частично закрыт черной с серебром шерстяной накидкой. Райф наткнулся на взгляд Мади, подтверждая себе, что он не ошибся. Линден Мади намеренно надел его добычу от налета на черноградский серебряный рудник. Я бросаю тебе вызов, - его карие глаза смотрели испытующе, высматривая реакцию на цвета его прежнего оставленного клана.

Райф не представлял, какое выражение появилось на его лице, только оно не изменилось, когда он столкнулся с Мади. Он глубоко задышал и позволил быть в голове только поверхностным мыслям. Он не ждал многого от прихода сюда. Но не таких неожиданностей.

- Райф! Сюда!

Проследив, откуда прозвучало его имя, Райф заметил крупную, мощную фигуру Мертворожденного, прокладывавшего себе дорогу через кучку женщин-Увечных. Брат Рва был одет в тунику-безрукавку из оленьей кожи, отделанной кроличьим мехом. Его голые предплечья были закрыты соответствующих размеров бычьими рогами. Выбравшись из толпы, он вынудил Райфа остановиться, встав перед ним и заключив его в великанские, удушающие медвежьи объятия.

- Я рассказал Кроту, что ты убил черноградца по дороге к выходу, потому что тот вызвал тебя на бой за золото. - Мертворожденный настойчиво шептал Райфу в ухо, пока держал его. - И что ты сказал мне, что отбываешь, чтобы позаботиться на месте о личных делах, и что в течение месяца ты вернешься.

Два человека разделились, но Мертворожденный поймал Райфа за предплечья и держал его на расстоянии вытянутой руки, пока тот его рассматривал. Ореховые глаза Увечного были понимающими. Бугристая плоть, которая заполняла его лицо и сбегала на шею, от сильных чувств подрагивала.

- Знай две вещи, прежде чем начнется этот танец, - сказал он низким хрипловатым голосом. - Первая: я рад, что ты вернулся. И вторая: я за тебя.

Райф дышал и не думал. Позже, сказал он себе. Поняв, что Мертворожденный ждет ответа, он заставил себя кивнуть.

- Хорошо, что я увидел тебя, -- сказал он, понимая, что это стало правдой, только когда он это произнес.

Это было немного, но Мертворожденный, удовлетворенный, кивнул. Он был человеком, довольствующимся малым. Поняв, что все еще удерживает Райфа за руки, он сказал:

- Я вижу, ты погнул мой меч.

Райф рассмеялся. Разумеется, обладание мечом Клятвопреступника всегда было между ними изменчивым понятием. Когда Райф впервые встретил Увечного в месте ущелий, Мертворожденный просто отобрал меч как свой собственный. Несколькими неделями позже, в тот мрачный день в Черной Яме, Райф получил его обратно.

- Я буду благодарен, если ты сможешь одолжить мне другой, пока я не выправлю этот.

Даже раньше, чем он закончил предложение, Мертворожденный ответил:

- Сделаю.

- Аззия риин Райф! Хватит нежить мои вороньи яйца и поливать их уксусом. Кто бы подумал, что мы увидим твое тонкое, красивое лицо снова по эту сторону проклятия.

Юстафа. Толстяк с мечеломом легко пританцовывал вокруг сложенных дров, валики на груди и животе подскакивали под причудливым нарядом из желтого шелка, усеянного кисточками конских волос, и подпоясанный, подобно священнику, золотой веревкой. Он что-то нес в своем пухлом кулаке, который он аккуратно придерживал на одном уровне.

Райф с ним не поздоровался, но это только доставило Юстафе добавочное удовольствие.

- Слегка похудел, я вижу, - сказал он, подходя ближе. Театрально прищурив глаза, он поправил себя.

- Нет, я ошибся. Ты еще немного нагрузил свои плечи. - На миг его глаза стали проницательными, и затем маска недовольства вернулась.

- Как, без поцелуя? А я-то думал, что ты по мне скучал.

В толпе кое-кто захихикал. Одна карга с отвисшей грудью крикнула:

- Спроси у него, где он был.

Юстафа выбросил свободную руку вверх, и сильно, напоказ поднял плечи.

- Люди сказали, и кто я такой, чтобы это не замечать? - а затем, только для ушей Райфа, - Такая жалкая маленькая кучка, ты не находишь?

Райф потянулся себе за спину и отпустил свой груз. Качнув его вперед, он дал ему устроиться перед ногами. Он не знал, что сказать Юстафе, и испытывал что-то близкое к головокружению, пытаясь следить за словами толстяка.

Мокрый снег, падая на желтую тунику Юстафы, создавал на ткани ямочки. Тот ждал, подняв брови, мимикой выражая ожидание, прежде чем неожиданно повернуться вокруг себя и запустить предмет, который он держал в кулаке, в основание костровой кучи. Прозвучал хлопок небольшого взрыва, и жаркие языки белого пламени прокатились по древесине. Толпа с признательностью ахнула.

Юстафа выполнил элегантный поклон, а затем посмотрел Райфу прямо в глаза.

- Сейчас, когда мы все устроились вокруг огня, ты в самом деле должен рассказать нам, где ты был.

Райф пристально вгляделся в лица Увечных. Вокруг огня собралось около четырех сотен, и они были снабжены пестрым оружием: заржавленными железными гарпунами, треснувшими топорами мясников, кривыми копьями, ятаганами, деревянными посохами, молотами кланников, палашами, боевыми шестами для ристалищ, кастетами, ножами. Большая часть женщин и все достаточно подросшие, чтобы ходить, мальчишки имели кинжалы или другое ручное оружие на поясе. Они жили в страхе, понял Райф, и он не мог винить их в этом. На краю бездны жизнь была суровой. Ничего, кроме жесткой травы и корявых деревьев, здесь расти не могло. Родителям приходилось уродовать своих детей, иначе те, оставшись целыми, рисковали стать иноземцами. Все, что было необходимо, воровалось в клановых землях, ... или друг у друга. Горец Адди Ган однажды попробовал держать овец на верхнем уступе, но они были утащены одна за другой на мясо. Мертворожденный назвал однажды Увечных отчаявшимися, и предостерег Райфа, что отчаявшиеся люди не становятся добрыми друзьями.

Райф разглядел в них сейчас это отчаяние. Они были худыми, облезлыми, со впалыми щеками, и он знал, что совершил ошибку, не остановившись поохотиться среди ущелий, чтобы принести мясо. Он пришел с пустыми руками. Надо кормить еще один рот.

- Ты пришел. - Райф раскрыл ладонь и принял от Мертворожденного меч в войлочных ножнах. Тот должен был сбегать вниз в свою пещеру, чтобы достать его.

- Не очень хороший, но какое-то время он послужит. - С быстрым приветствием тот ускользнул.

Когда он прикрепил меч к своей перевязи, Райф просмотрел лица Увечных в поисках Траггиса Крота. Предводитель Увечных нигде не был виден, но позади толпы, почти скрытый поднимающимися языками пламени и черным дымом, стоял чужеземец, Томас Аргола. Он и глазом не моргнул, когда Райф приветствовал его, только удержал свое небольшое, оливкового цвета лицо на уровне взгляда. Аргола был тем, кто подтолкнул Райфа в Глушь после налета на Черную Яму. Почему? - задался Райф вопросом. Почему он подготовил лошадь и припасы? О чем он знал или догадывался?

- Подойди сюда, Двенадцатикратник. Твоя мать никогда не говорила тебе, что заставлять людей ждать невежливо?

Пронзительный голос Юстафы прервал мысли Райфа. Когда толстяк закончил речь, в поясницу Райфа ударил камень. Разом ощерившись, Райф обрушился на толпу. Люди в испуге бросились прочь от него. Одна женщина, выглядящая усталой мамашей с младенцем у груди, вскрикнула от испуга. Райф почувствовал, как мышцы его челюсти сжались, когда он боролся с зудом опробовать свой новый меч.

Юстафа пощелкал языком с притворным неодобрением, глубоко удовлетворенный реакцией Райфа.

- Как вам не стыдно, мои дорогие собратья по Рву. Вы знаете порядок. Сначала рассказ. Камни потом. - Он обаятельно улыбнулся Райфу. - Не беспокойся. Я говорю это только для того, чтобы они успокоились.

Языки пламени теперь рассвирепели, прыгая, треща, разбрасывая искры.

Наступала темнота, и было нетрудно представить, что она зарождалась во Рве. На краю уступа Райф заметил один из воротов, которые использовались для спуска тел в бездну. Он сглотнул, вспомнив еще раз, что не додумался принести мясо.

Взглянув еще раз на Томаса Арголу, он сказал:

- Я отправился в Великую Глушь, и потратил на это много дней. Я чуть не умер, но группа людей, называемых братьями агнца, нашла меня, исцелила мои раны, и указала мне путь.

Несколько вещей произошли за то время, когда он говорил. Когда он назвал братьев агнца, лица обоих, Томаса Арголы и Юстафы, выразили небывалое удивление. Чужеземец скрыл свое удивление лучше, но Райф заметил, что его челюсть на миг отвисла. Большая часть толпы слушала молча, затаив дыхание, когда Райф назвал Великую Глушь, но еще до того, как он закончил, удивление уступило место подозрению.

- Из Глуши никто не выходит, - пронзительно закричала та же ведьма с отвисшей грудью, которая говорила раньше.

- Так, - согласились в толпе многие.

Еще кто-то выкрикнул:

- В любом случае, чем ты там занимался? Только сумасшедшие уходят в Глушь.

- Никогда не слышал ни о каких братьях агнца, - бросил тоном заядлого пессимиста мужчина из первых рядов.

Юстафа втянул щеки от наслаждения.

- Такой нюанс. Заставляет задаться вопросом, как они спят ночью.

- Я слышал о братьях агнца.

Все повернулись посмотреть на миниатюрного горца Адди Гана, который прокладывал путь через Обод. Адди когда-то жил в клане Колодезь, и можно было по-прежнему увидеть в нем кланника. Он прикреплял к поясу кисет, только тот содержал соль, а не размолотый священный камень. Привычка носить порошок из камня оказалась слишком сильной, чтобы от нее отказаться.

- Братья агнца живут в песчаной пустыне на Дальнем Юге, и они выживают на овечьем молоке и мясе ягнят, и одеваются в шерстяные ткани и войлок.

Адди был беспощаден в вопросах, имевших отношение к овцам, и никто в толпе не засомневался в его словах. Как житель гор Колодезя, он держал собственное стадо. Быстро подняв руку в приветствии Райфу, он обратился напрямую к Юстафе.

- Ты пришел из стеклянной пустыни к северу от песков. Скажи мне, что ты тоже о них не слышал.

Когда он смотрел на Адди Гана, стоящего в свете костра со скрещенными на груди руками, подзадоривая Юстафу солгать перед толпой, сердце Райфа сжалось. Он забыл здесь о доброте.

На этот раз Юстафа лишился дара речи. Наматывая на свой толстый средний палец конец завязанной на поясе веревки, он хмыкал, ахал, и неодобрительно цокал языком. Наконец он отпустил веревку.

- Ну, что ты об этом, - сказал он недовольно, - я помню о них. Конечно, это не доказывает, что они были в Глуши или что Двенадцать Зверей на самом деле встречался с ними.

Люди начали улюлюкать. Он потерял толпу, и он это понял.

Адди медленно покачал головой, хмуро глядя на Юстафу и Увечных.

- Братья агнца живут среди дюн. Ничего, кроме песка, на лиги и лиги. Любой холм выглядит точно так же, как следующий, и к тому времени, когда поднимаешься на вершину одного, отпечатки твоих ног начисто унесены ветром, и даже невозможно быть уверенным, какой путь был уже пройден. Я спрашиваю вас: насколько Глушь может быть труднее, чем это? - взгляд горца кидался от человека к человеку, бросая вызов каждому, кто с ним не согласен. Таких не было. Адди Гана здесь сильно уважали. Его умения приносили коз и овец.

- Хорошо, - заметил он с отеческим кивком. - Тогда давайте разберемся. Теперь о том, чем парень там занимался, первым делом я скажу так: Временами то, чем человек занимается -- это его собственное дело. Он не причинил ущерба никому из Братьев Рва, а прежде, чем он ушел, я собственными глазами видел, как он долго и упорно сражался в походе. Вам не придется верить мне на слово. Там были Линден Мади, Мертворожденный и другие, кто скажет вам то же самое. Теперь, признаться, парень совершил ошибку, явившись без добычи на ужин, так за этим мы с ним отправимся завтра. И с его отличным сулльским луком и моими собственными овечьими глазами, я подозреваю, кое-что мы сюда принесем. Он полезен, не забывайте об этом. Двенадцать Зверей -- это не просто имя.

Толпа закивала. Большинство притихло. Группа ребят постарше отошла от костра погонять кожаный мяч. Мертворожденный выбрал этот момент,чтобы вернуться на площадку перед костром. Он нес на спине небольшой куль из мешковины, и перекатил его по плечу вперед, давая упасть на камень.

- Вяленое мясо, - сообщил он с какой-то тоской, все еще глядя на мешок. - Сам приготовил прошлой осенью. Приправлено специями тоже очень хорошо. Если есть вокруг дети с молочными зубами, сшибет их только так. - Не способный пробиться сквозь всех набежавших после слов Вяленое мясо, он отошел от мешка.

Женщины Увечных протолкались вперед первыми. Одна из них, светловолосая девица с начисто отрезанным левым ухом, толкнула Юстафу в зад, чтобы получить свою долю мяса. Толстяк развернулся и дал ей пощечину, а она ударила его по щеке в ответ. Райф, Мертворожденный и Адди Ган двинулись в сторону. оглянувшись через плечо, Райф посмотрел на место, где в последний раз видел Томаса Арголу. Чужеземца не было.

- Адди, - сказал Райф. - Спасибо. Ты спас мою голову.

Горец чмокнул губами.

- Да лана теперь-то, парень. Это ерунда.

Райф торжественно кивнул.

- Ерунда.

Адди, казалось, был этим доволен.

- Ты бы лучше немного поспал. Нам надо встать и выйти до рассвета. Мы должны будем пройти много мест. Плохое время года для поиска добычи.

- Худшее время, чтобы вернуться ни с чем. - Мертворожденный также казался довольным. - Думаю, смогу пойти с вами. Кто-то должен толкать тележку обратно.

Адди посмотрел на Мертворожденного так, словно тот был именно тем человеком, которого не хотелось брать на тайную охоту. Что, вероятно, было правдой.

- Если тебя не будет на восточном уступе за час до рассвета, я ждать не стану, - это было все, что горец сказал в ответ.

- Где Траггис Крот? - спросил Райф, мгновенно уничтожив легкий дух товарищества между ними.

Большое уродливое лицо Мертворожденного, с его бугрящейся плотью и черной щетиной, сбегающей с висков на шею, отрезвело.

- С ним все в порядке, хотя в последнее время я видел его реже. Ему должны сказать, что ты здесь, но ты знаешь Крота. Выбирает свое собственное время.

Райф кивнул. Может быть, было ошибкой чувствовать облегчение при этом известии, но он ничего не мог с собой поделать. Прямо сейчас он хотел вытащить свои больные ноги из сапог и спать.

Возможно, видя это, Мертворожденный сказал:

- Давай, парень. Устраивайся на ночь. Тебе лучше остаться со мной. Адди! Ты там наполовину исправил трудное дело. Я никогда не знал, что у тебя дар убалтывать.

- Или не я, - спокойно ответил Адди перед тем, как уйти.

Мертворожденный подхватил вещи Райфа, словно те почти ничего не весили. Он молча вел Райфа вниз по каскадам веревочных лестниц и ступеней, которые вели к его пещере в скалах. Райф был благодарен, что ему не пришлось ничего искать или думать. Он смертельно устал, и так долго стоял под мокрым снегом, что его руки и лицо покалывало.

Когда они прибыли на нижнюю террасу, зазвучала Музыка Рва. Тростниковые светильники были зажжены, и поселок засветился оранжевыми огнями. Песня Рва заставляла пламя мерцать. Шепот басов, тихие свисты и поскрипывания дверных петель поднимались из отверстия в земле, прерываемые долгим молчанием и внезапной дрожью скал. Райф мог больше не видеть Рва, и был этому рад.

Подход к пещере Мертворожденного шел по узкой полке, которую отделял от Обода спуск на три фута. Увечный спрыгнул вниз, не беспокоясь об аде, который лежал ниже. Райф не мог быть таким безрассудным. Он двигался аккуратно, предпочитая правую ногу, опасаясь падения и не доверяя собственной способности совершить простой маневр. Мертворожденный пошел вперед зажечь лампу.

- Райф, - сказал он несколькими минутами позже, когда Райф стоял у входа в пещеру. - Спи. Там одеяла и миска с водой для твоих ног. Я буду снаружи на уступе, наскребу на небольшой костерок. Утром увидимся. - Быстро двигаясь, Увечный прошел мимо Райфа и оставил его в сумрачной тишине каменной пещеры.

Райф уселся на груду одеял и стянул сапоги. Глядя не слишком внимательно, он погрузил свои ноги в неглубокий тазик с прохладной водой. Обрывки тряпок, которые прилипли к волдырям, отмокали и медленно отходили.

Это был подарок, и Райф принял его. Соорудив из одеял подобие постели, он закрыл глаза и заснул.

Когда он проснулся на следующее утро, было еще темно. Туман, струившийся через вход в пещеру, окутал все поверхности пленкой влаги. Единственная тростниковая лампа горела на каменном полу рядом с постелью Райфа, ее влажный фитиль давал больше дыма, чем света. Райф чувствовал себя окоченевшим, но здоровым. Отдохнувшим и голодным. Он учуял запах жирного мяса, жженых углей, и встал, чтобы разобраться. Его левая щиколотка выдержала вес тела только с легким спазмом протеста, хотя по-всякому выглядела хуже, чем в предыдущие три дня. Синяк стал черно-багровым, а большой палец по какой-то причине начал опухать. Он проигнорировал это. В этом умении он совершенствовался все больше и больше.

Мертворожденный находился на уступе снаружи, скорчившийся над малюсеньким костерком, с красным одеялом, плотно обтянувшим плечи, поджариваясь на расстоянии, на котором коптят колбасу на палочке. Он дрожал и разговаривал сам с собой, повторяя слова: "Погань, погань, погань. В ад, в ад, в ад" усталым голосом, возможно, чтобы не дать себе заснуть. Он не знал, что у входа в пещеру стоял Райф.

Небо прояснилось, и над землями кланов на небо высыпали звезды, и Райф осознал, что первый раз за месяц он видит звезды, на которые можно положиться. Ночи, которые он провел в стране ущелий, были пасмурными. Звездный свет освещал купола Медных Холмов и море тумана, окружившее их. Там находились Потерянный Клан и Дхун. Райф тихо повернулся и шагнул обратно в пещеру.

На этот раз он произвел шума больше, ударившись о бронзовую чашу, в которой находилась вода, и роясь в своем мешке в поисках предметов, которые собирался отдать Мертворожденному.

- Ты встал, ленивец? - раздался ворчливый голос Мертворожденного. - Выходи сюда и присмотри за огнем, пока я вздремну перед выходом.

Райф понимал здешний язык. Посторожить огонь означало просто посторожить. Он пересек уступ и поприветствовал Мертворожденного.

- Что это? - требовательно спросил Увечный, подозрительно уставившись на небольшие пакеты и мешочки, прижатые Райфом к груди.

Райф сел, позволив пакетам свалиться вперед на камни.

- Сыр, мед, финики, миндаль, сливочное масло, курага, чечевица. Хотя это без овечьего творога и трав для чая. Те для Адди.

- Отдай ему и чечевицу, - великодушно посоветовал Мертворожденный, протягивая руку к самому крупному пакету. - Маленькие оранжевые шельмецы заставляют меня пердеть.

Они хорошо позавтракали колбасой, обмакнутой в мед, и орехами, обмакнутыми в растопленное овечье масло. В тот миг, когда Мертворожденный перестал есть, он заснул. Его подбородок упал на грудь, огромные плечи ссутулились, рот приоткрылся, и он захрапел сильно и, как ни странно, мелодично.

Райф пил воду и наблюдал за огнем. Туман отступал, и пламя вспыхивало, когда он пропускал воздух между веточками. Теперь Ров молчал. Легкие проблески темноты на уровне глаз сказали ему, что это выходило тепло. Время шло, и в какой-то момент Райф сунул руку под тунику и вытащил мешочек с молниевым стеклом.

На него было приятно смотреть при свете звезд. Свет, отраженный и преломленный, мерцал в своем существовании. Двигался. Его закругленные грани удобно лежали в руке, как талисман, и когда он держал его, стекло потеплело.

Я ничего не обещаю. Райф одними губами прошептал слова, сказанные им Таллалу. Смущенный их пустотой, он повторил их вслух.

- Я ничего не обещаю.

- Что? Где? - Мертворожденный спросоня взметнулся, его голова с груди подскочила. Струйка слюны стекала по подбородку, когда он осуждающе взглянул на Райфа. - В этом месте человек не может поспать никак и нигде. - Резко встав, он добавил: - Проклятье. Нам лучше пойти.

Они забрали снаряжение и потушили костер и лампу. Когда они карабкались вверх через поселок, поднимающийся из Рва воздух холодил Райфу открытую кожу на шее и лице. Увечные шли и поднимались сквозь тающий туман, закрывая головы от сырости капюшонами, перед ними на длинных шестах покачивались факелы. Мертворожденный приветствовал кое-кого отрывистыми кивками. Остальных он игнорировал. Он был одет в тунику, сшитую из кусков росомашьей шкуры, окаймленную черной кожей, и килт из прямоугольных кусков медвежьей шкуры. Его руки и голени были голыми, хотя они выглядели так, словно их для тепла натерли салом. Он не нес охотничьего лука, но держал одно закаленное метательное копье, пяти футов в длину, заостренное с обоих концов. Он использовал копье как трость, постукивая по краю уступа, когда шел.

Райф надел орлийский плащ, и он заметил, что некоторые люди не видели его, пока он не появится прямо перед ними, настолько удачно плащ сливался с туманом. Натянутый сулльский лук наискось висел за спиной, и футляр для стрел, в котором оставались скудные полдюжины стрел, высоко поднялся на правом плече. Позаимствованный меч покачивался на поясе. Райф еще не рассмотрел его, так что не мог претендовать на знание меча из первых рук, но, судя по кольцу навершия и железной крестовине с гардой, он был, вероятно, в основном рубяще-колющим.

Когда они шли на восток, небо начало светлеть, и запах дыма от горящей травы и ив усилился. Появились дети, помятые и заспанные, из-под навесов, построенных у входа в пещеры. Некоторые входы были завешены камышовыми циновками или шкурами животных. Другие были открыты ночи. Обычай требовал, чтобы, проходя мимо них, вовнутрь не заглядывали. Увечные в своих пещерах рассчитывали на личное пространство.

Адди Ган ждал в самом восточном конце поселения, на зазубренном гранитном мысе, который на пятьдесят футов нависал надо Рвом. Он был один, в плаще с капюшоном из простой коричневой шерсти, и опирался на дубовую палку. Когда он их увидел, его губы сжались в тонкую линию, и он заявил, не приветствуя:

- Вы опоздали.

Мертворожденный сказал:

- И тебе доброе утро, Адди Ган.

Адди проигнорировал это и сказал Райфу:

- Ты выглядишь лучше, парень.

- Выглядел как ад прошлым вечером, - сказал Мертворожденный, крепко хлопнув Райфа по спине. - Ночной сон его довольно заметно подкрепил.

Горец задумчиво кивнул.

- Нам лучше перестать.

Мертворожденный поклонился, несколько со скрипом, в пояс:

- Веди.

Когда они направились к северу от края, солнце плыло за горизонтом, окрашивая небо красным, а затем розовым. Ветерки поддували на уровне земли, но это не был настоящий ветер. Райф никогда не путешествовал на восток или север от Рва, и его интересовали тропы, которые выбирал Адди. Горец повел их через скалистый мыс, усыпанный валунами и заросший колючими пожелтевшими травами, можжевельником и падубом. Небольшие серовато-окрашенные птицы вылетали из-под кустов, когда они проходили мимо. Рай заметил линяющих зайцев, земляных белок, крыс, мышей и полевок. Как всегда, ему было трудно сказать, на самом ли деле он видел животных, или просто почувствовал их бьющиеся сердца. Он миновал свободно лежащую кучу камней и знал, что полевки, дрожа, прятались в тени.

- Кто-нибудь ставит силки? - спросил он Адди, когда они пробирались вдоль глухих зарослей невысокого кустарника.

Адди покачал головой. Теперь, когда солнце поднялось, он откинул с головы капюшон, обнажив чисто выбритый череп и большие уши.

- Кое-кто ставит. Чаще всего считается, что не стоит. Земля как высохшая кость.

Райф хотел возразить, но не стал. Нежелание раскрыть, насколько сильно он отличается от остальных людей, остановило его. Вместо этого он сделал мысленную отметку о ловушках. Голодные мужчины и женщины будут рады и белке, и полевке, и зайцу.

Утро тянулось. В голубом безоблачном небе прохладным блеском светило солнце. После того, как Адди вел их на север в течение часа или около того, он повернул на восток, и теперь они спускались в похожую на корыто долину, высеченную каким-то давно отступившим ледником. Огромные беспорядочные валуны и кучи гравия выглядывали сквозь густой ковер из ивняка, кипрея и черной осоки. Ряд небольших зеленых прудов, как нанизанные на нитку бусины, бежали вдоль середины долины.

- Козы приходят в высокую траву ягниться, - сказал Адди, шуруя в кустах своей палкой, словно он искал отпечатки и помет. - Можно увидеть оленей, если повезет. Олени должны пойти на запад. Еноты и сосны: они будут здесь, все в порядке. Сложность в том, чтобы их обнаружить. Медведи, сейчас ... - он покачал головой. - Больше вероятны кошки.

Райф слушал перечисления горца, заинтересованный и настороженный. Они находились в начале долины на крутом склоне, откуда он мог просматривать ее на восток на целые лиги. Маслянистый запах осоки заполнил его ноздри, а ледяной ветерок приподнял волосы на голове. Там, под ивами, двигались живые существа, и он, Райф Севранс, будет на них охотиться. Жизнь была простой и ясной, и, как только Адди Ган закончил говорить, Райф скрепил свой лук и один отправился на дно долины.

Посмотрев вниз, на орлийский плащ, он увидел, что залакированная кожа теперь отражает серо-зеленые тона осоки. В голове мелькнуло, не маскирует ли плащ также запах человека, потому что он замечал, что, пока он двигается спокойно, его почти невозможно обнаружить. Его первой добычей была трехфутовая подвязочная змея, только что вышедшая из зимней спячки. Она скользила между двумя стелющимися можжевельниками, когда он пронзил ее своим новым мечом. Решив оставить ее целой с невыпотрошенным внутренностями, он сунул ее между навощенными складками импровизированной сумки для добычи. Когда он насухо вытирал лезвие горстью листьев кипрея, он уже присматривал следующую жертву.

Енотиха, чей живот раздулся от вскоре-должных-родиться детенышей, была обнаружена в неглубокой впадине под рыхлой грудой камней. Райф отправил стрелу прямо ей в сердце. Он ударил и затем остановился. Неродившиеся детеныши некоторое время продолжали жить, а затем, один за другим, их крошечные, совершенно сформированные сердца перестали сокращаться. Райф выпиливал стрелу по древку, не желая выдергивать ее с риском потерять наконечник. Оставленный внутри, он сохранит тушку неповрежденной. После этого он решил устроить склад добычи, и выбрал открытое место на вершине одного из валунов. Таким образом, если стервятники или другие противники искали дохлятину, либо Адди, либо Мертворожденный могли прикрыть ее. Может даже разживутся жирной птичкой для горшка.

Райф отошел снова, ища добычу. Это было неподходящее время дня для оленей, но у него было ощущение, что вода и густая растительность, окружающая ее, могут вывести их наружу, так что он пошел вглубь долины. Прошел час, потом другой. Солнце находилось над головой, и мухи зажужжали вокруг мешка с добычей. Когда Райф ощутил большое сердце неподалеку, осторожное и бьющееся сильными неторопливыми толчками, он сначала подумал, что это бурый медведь. Затем к нему пришло понимание, и он удивился, как он мог представить себе что-либо иное, кроме кошки. Райф передвигался в то же самое время, что и кот, неся лук вертикально, когда натягивал тетиву. Кот отскочил в сторону, прыгнув в глубокое убежище ивняка и скал. Это был матерый самец, тяжелый, как двое взрослых мужчин, с бледной серебристой окраской без каких-либо отметин. Райф выпустил свою первую стрелу и наблюдал, как она летит мимо цели. Он чувствовал сердце существа, но за то время, которое требовалось стреле, чтобы покинуть ложе и пересечь расстояние между Райфом и котом, кот уже ушел. Его вторая стрела задела круп болотного кота. А потом, когда Райф поднес третью стрелу к пластине, что-то пронеслось мимо его лица. Он услышал свист с последующим стуком удара и мгновенно понял, что болотный кот споткнулся. Твердо держа в руках лук с тетивой, он прицелился и выпустил стрелу.

Большой кот остановился. Мертвый. Сердце Райфа забилось, и знакомая жидкая боль, которую он ощутил в первый раз за несколько дней, прокатилась по его левому плечу.

- Он упал? - раздался крик Мертворожденного. Увечный стоял высоко над Райфом на валу из расслоившихся скал. До того мига, когда он бросил копье, Райф не догадывался о его присутствии. Райф был поражен собственной неудачей. Без Мертворожденного кот бы просто сбежал. Да и он сам должен был знать, что Мертворожденный был там.

Мертворожденный спрыгнул на дно долины и направился к коту. Расстояние, на которое он бросил копье, было впечатляющим, дистанция не меньше, чем две сотни футов.

- Видел, как ты выпустил пару стрел, - сказал он. - Показалось, что тебе нужно немного помочь.

Райф кивнул, пытаясь скрыть замешательство и раздражение, которое он чувствовал.

Мертворожденный заметил это в любом случае.

- Лучше иди поищи свои стрелы, парень.

Он так и сделал, оставив Мертворожденного с добычей. Две стрелы ушли мимо цели, и после поисков в кустах в продолжении четверти часа Райф понял, что и не собирался находить их. Это никогда не было целью.

Похолодев, он вернулся к Мертворожденному с котом. Увечный разделывал тушу, рассек ребра, и находился в процессе удаления внутренностей. От поблескивающей окровавленной плоти поднимался парок.

- Достал твою стрелу из сердца, - сказал он в знак приветствия, когда рассекал зеленоватый жир на спине. - Она там, на скале.

Райф кивнул, хотя Мертворожденный не смотрел на него. - Печень твоя.

Замедлив движение ножа, Мертворожденный ответил:

- Я рад услышать это. Иди сюда и помоги мне с кишками.

Вместе они очистили тушу и выпустили из нее кровь. Печень, как приз, присужденный охотнику, который сбил добычу, темнела на ложе из сорванного кипрея, сочась кровью. Солнце, начиная свой медленный спуск на западе, испускало то, что ощущалось как тепло. Адди Ган добрался до них как раз тогда, когда они решили снимать с болотного кота шкуру. Горец тащил за заднюю ногу годовалого козленка. Он казался достаточно счастливым, чтобы отодвинуть свои обязанности по разделке в сторону, посоветовав лучше отрубить для сохранности от порчи хвост и ноги.

Это была тяжелая работа, и Адди поставил небольшой костерок, чтобы они смогли освежиться чаем. Маленький горец пришел в восхищение, когда Райф вручил ему муслиновый мешочек с травами братьев агнца.

- Сокровище, - сказал он, держа мешочек у носа и глубоко вдыхая. - Пахнет как все места, где человек мог захотеть когда-либо побывать.

Райф почувствовал себя тупо довольным. С носа капал пот, а засохшая кровь покрывала руки до локтей.

- Тем был еще овечий творог, но я его оставил позади, там, у Рва.

- Теперь это станет интереснее, - сказал Адди, разламывая несколько драгоценных трав в горшок. - Мне пришлось проделать свое собственное возвращение... назад в другую жизнь.

Райф и Мертворожденный рассудительно кивнули. Все трое когда-то жили жизнью кланников. Адди был оброчным в Колодезе, как житель скал, Мертворожденный родился мертвым в Скарпе, прежде чем был возвращен к жизни повивальной бабкой, а Райф приносил клятву Черному Граду, и нарушил ее. Они помолчали после этого какое-то время, прислонившись спинами к скалам, пока пили полынный чай.

Наконец Райф поставил свою чашку и задал вопрос, который он должен был задать:

- Что произошло во Рву после того, как я уехал?

Адди и Мертворожденный обменялись взглядами. Мертворожденный едва заметно кивнул горцу. Берись ты.

- Негодные времена, Райф, - сказал Адди, беря палку и разбивая огонь. - Крот нервничал, и стал скор на расправу своими ножами. Если ты не верен ему, ты поплатишься вызовом ночью. Десять дней назад полдюжины мужчин были убиты в своих постелях. Горла перерезаны от уха до уха, языки вырезаны до корня. Они называют это поцелуем Ворского короля. Их убили, а затем вырезали языки, так что даже их трупы не смогут пожаловаться. Вроде слышно было, все шестеро человек жаловались на Крота. Ты знаешь такое: "Где еда? Почему последний поход потерпел неудачу? Что Крот делает для нас?" Невинные вещи в безобидные времена. Но времена-то больше не безобидные, и людям следовало бы хорошенько заткнуться и поголодать.

- Почему Траггис Крот боится? - спросил Райф.

Опять прошел тот же обмен взглядами между Адди и Мертворожденным.

Горец глубоко вздохнул, отложив свою шуровавшую в костре палку.

- Произошел худший ночной кошмар Крота, и он не в силах его остановить. В ночь после нашего возвращения из Черной Ямы из Рва вырвалась какая-то нечисть.

При этих словах Адди правые руки Райфа и Мертворожденного дернулись. Клановая привычка, по которой хотелось дотянуться и потрогать свою частичку размолотого священного камня всякий раз, когда чувствуешь приступ страха. Адди должен был видеть и узнавать этот импульс, но он продолжал говорить своим грубым говором сельской глуши, низким настолько, словно он боялся, что его подслушают.

- Нечто неправильное ходило по уступу. Те, кто видел это, говорили, что оно было как ночь, превратившаяся в человека, темного и лохматого, да к тому же не весившего совсем ничего. Но я сам видел трещины, оставленные им в камне. Братья Рва пытались остановить его -- Линден Мади отрубил ему руку -- но не смогли его остановить. Тринадцать забрал, пока не ушел. Женщин, детей, мужчин. - Адди вздрогнул. - Тела почернели, будто их сожгли, а потом исчезли.

Райф вспомнил брата агнца Фарли и рыцаря-Клятвопреступника в форте.

- В следующий раз тела должны быть уничтожены.

Адди Ган изучал лицо Райфа, поняв многое из того малого, что было сказано.

- Да, - сказал он мягко, превратив это слово в подтверждение своих худших опасений.

В следующий раз.

- Что сделал Траггис Крот?

- Что он мог сделать? Принял сильный удар от существа на длинный нож, получил удар по ребрам. Приказал всем вернуться в свои постели. Решили позаботиться о телах... да тела позаботились о себе сами. - На этом, похоже, силы Адди закончились.

Мертворожденный, заметив опустившиеся плечи горца, продолжил рассказ.

- Крот говорил всем, что назад оно не вернется. Братья Рва напуганы до безумия. Те мужчины, которых убил Крот? На следующее утро их отправили в Ров, словно это хоть как-то могло помочь. Бросьте туда достаточно тел, и остановите выходящее зло. - Мертворожденный выпустил воздух сквозь губы. - Люди начинают говорить, что Крот не способен им помочь. Крот утверждает противоположное. "Шаг в сторону -- и ты мертв". Он наделал ошибок, и это на него не похоже. Двое из тех шести, кого он убил, были хорошими охотниками. Значит, будет меньше мяса, больше недовольства. Кто знает, как долго я и Адди будем в безопасности? Раньше я считал, что быть хорошим охотником -- это что-то значит. Теперь я думаю, что если человек-существо из Рва не достанет меня, достанет Траггис Крот.

Райф медленно кивнул. Это было хуже, чем он думал. Что бы он ни сделал, в Крепости Серого Льда не было ничего более, кроме заделки трещины. Создавалось давление. Первое теневое существо в лагере братьев агнца. Теперь это. Они ищут слабые места, понял он. Они обнаружили одно в крепости, но теперь, когда оно запечатано, они находят другие пути наружу.

Он потерялся в своих раздумьях на какое-то время, вспоминая обрывки разговоров из своего прошлого. Адди Ган говорил ему, что Ров был величайшей брешью на земле. Если он лопнет, то с перспективой жизни для Увечных и на всех клановых землях будет покончено. Сотни тысяч теневых тварей выскочат наружу.

И Последние.

Одно только их имя послало в сердце Райфа нож страха.

Почему я? Почему он был тем, кто должен с ними бороться? Он хотел от жизни всего две вещи: быть достойным членом клана и хорошим братом Эффи и Дрею. Теперь не будет ни того, ни другого. Теперь он был Мор Дракка, Свидетель Смерти. Как же это произошло? Когда? Он не думал, что ответ имел большое значение, в конце концов. Какой выбор у него был? Какой мужчина или женщина, зная, что он может делать, смог бы уйти?

Райф Севранс уйти не мог. И, возможно, как раз возможно поэтому, проблеск надежды был. Может быть, издалека, самым страшным и ужасным способом, таким образом, какой он никогда не мог себе представить, что он может еще быть хорошим кланником и братом. Это была надежда. И это была его единственная надежда.

Вернуться обратно в настоящее -- было как вынырнуть из ледяной воды. Ему было холодно и он был сбит с толку, и потребовалось много времени, чтобы понять, почему Адди Ган и Мертворожденный пристально наблюдали за ним, выжидая.

Райф взглянул на окровавленную тушу болотного кота, а потом сказа то, что он должен был сказать.

- Я стану Хозяином Рва.

И так это началось.

Глава 20. Щука

Эффи Севранс втирала лодочное масло в свои щиколотки. С ними было все в порядке, и совсем не из-за масла, прохладного и успокаивающего раздраженную кожу. Запах оставлял желать лучшего, оно могло бы быть и не таким прогорклым, но было довольно интересно, как ее ноги превратились в зеленые и скользкие. Разумеется, должен был появиться Чед и увидеть.

- Что ты делаешь? - спросил он. Возможно, тупейший вопрос на всем свете. Глаза у него были. Видеть он мог.

Эффи ответила:

- Я подумала, что если я возьму достаточно масла для лодки, то смогу протащить лодыжки через манжеты. - На всякий случай она подняла ноги над оленьей травой и потрясла железом на ногах.

- Как ты думаешь?

Она ощущала себя немного противной, когда Чед на самом деле рассматривал это предположение, прищуриваясь так сильно, что жир с его щек поднимался до самых глаз. А затем немедленно раскаялась в этом, когда он сказал:

- Нет. Твои ноги слишком большие.

- Ну попробуй выпить его, - парировала она, кивнув на фляжку из телячьей кожи, в которой было лодочное масло.

Чед Лаймхаус был чемпионом среди глотателей червей и всего-что-только-можно проглотить. Он посмотрел на речной берег, где Уокер Стоун устанавливал ловушку для рыбы, затем на вытащенную на берег и перевернутую лодку.

- Дай, - приказал он кратко, как хирург просит пилу, перед тем, как отрезать чью-то ногу для спасения жизни.

Перекатившись вперед на колени, Эффи вручила фляжку Чеду.

- За Баннен! - провозгласил он, высоко подняв ту над головой. Подцепив пробку большим пальцем, он поднес горлышко ко рту. И выпил. Эффи смотрела, как его кадык подпрыгивал вверх и вниз, вверх и вниз, когда он проглатывал большие порции масла для лодки. Зеленая смазка начала проливаться мимо рта, и скатывалась по его подбородку, но он продолжал пить.

Под конец она уже не могла больше выносить это зрелище. Оторвав фляжку от его губ, она крикнула:

- Хватит!

Чед ухмыльнулся и рыгнул. Его подбородок и шея были скользкими от масла, а воротник его превосходного шерстяного плаща был черным.

- Вкусно, - сказал он с глубоким удовлетворением.

Эффи пристально смотрела на него, в глубине души надеясь, что лодочное масло было вроде безобидное растительное. Как льняное или касторовое. Она не хотела никого убивать, на самом деле Чед ей нравился.

Вытерев подбородок рукавом рубашки,он сказал:

- Гляди на скалу вон там. Если залезть на нее, можно посмотреть далеко вокруг. Все это открытое пространство, пустоши, скалы и прочее. Хочешь взглянуть?

Эффи почувствовала, как ее сдавил застарелый страх.

- Нет, ответила она, зная наверняка, что разочаровала его. - Принеси мне назад камешек сверху.

Это было хорошей штукой, дать человеку что-то сделать, она уже знала. Чед кивнул:

- Большой или маленький?

Эффи сложила обе ладони вместе чашечкой:

- Вот такой.

Запомнив размер попрошенного камня, Чед отправился. На полпути к подножию скалы, он, не глядя по сторонам, поднял руку в молчаливом приветствии. На Эффи произвело впечатление, что он знал о том, что она еще будет смотреть.

Поднявшись несколько неловко на ноги, она начала искать пробку от фляжки. Боги знают, как Чед собирался подниматься на скалу с ногами, связанными двухфутовой железной цепью. Прыгать, наверное.

Она могла сказать, что день сегодня хорошим быть не обещал. Волчья река, которая обычно была коричневой, посерела, и легкая зловещая зыбь делала ее поверхность матовой. Грозовые тучи расплывались с юга во все стороны, а болиголов и чернокаменные сосны на берегу реки начинали раскачиваться. В довершение бед, папаша Уокера как раз сидел у лодки, наблюдая за ней сдвоенными бусинами глаз. Иногда ей казалось, что маленький старикашка знал, о чем она думала. Серый клан, вот откуда были он и его сын. Это был странный клан, и известно о нем было немного. Может быть, старейшины там узнали, как угадывать незащищенные мысли.

Хотя она знала, что это было глупо, Эффи скорчила ему рожу. Это на самом деле было уже слишком, все пристальные взгляды, молчание и знание "я-вижу-о-чем-это-ты-девочка". За неимением лучшего занятия она потащилась на берег и предложила Уокеру Стоуну помочь чистить рыбу. По крайней мере, она получила удовольствие от его удивления.

Уокер поставил ловушку на рыбу вечером накануне, после того, как они вытащили лодку на берег. Он поймал в плетеную корзину трех рыб, блестючку и двух небольших форелей. Они все еще прыгали.

- Возьми мелкую, - сказал он, протягивая ей ловушку. - Покажи мне, как ты собираешься это делать.

Так она и сделала, уверенно управившись со всеми тремя рыбинами. Блестючка была не намного больше ее ладони, это было то, что Безумная Бинни называла "на один укус": ее глотаешь целиком, или вообще выбрасываешь. Она не заслуживала обезглавливания или чистки внутренностей, и Уокер Стоун знал это. Тем не менее, она положила ее на пенек для чистки, прижав ее хвост своим средним пальцем, и начала делать выскабливающие движения ребром свободной руки.

- Удаление чешуи, - спокойно сообщила она Уокеру. - Лучше делать до того, как вычищать кишки и отрубать голову.

- Итак, с рыбой ты знакома, - сказал он, взглянув на нее с интересом в первый раз за все те дни, что она его знала. Он резко повернулся к ней спиной. - Бери ее, - бросил он через плечо. - Костер для готовки разжигать не будем.

Эффи не очень-то хотела блестючку, но привычка к хорошим манерам, привитая ей за многие годы Рейной Черный Град, была сильна, и она взяла ее. После дней, которые она провела, прячась у заводи с водопадом к западу от Ганмиддиша, рыба ей хлопот больше не доставляла. Особенно сырая рыба. Тревожило, что она перестала слышать в своей голове голос Рейны, зато взамен услышала батюшкин. Ты ее ловишь. Ты ешь ее. Он умел быть твердым, ее батюшка. Твердым, но правильным.

Лучше, чем масло для лодки, подумала она, когда подняла извивавшуюся блестючку над головой. Она захотела сделать посвящение, как Чед, но слова "За Черный Град!" не слишком много значили для нее. Возможно, она находилась вдали от клана слишком долго. Внезапно вдохновившись, она крикнула "За Дрея!" и бросила серебристую рыбку в открытый рот.

Потребовалось несколько глотательных движений, но теперь, когда имя Дрея присоединилось к этому, рыбка была просто обязана проскочить вниз. Она до сих пор не знала, что произошло с ее старшим братом после нападения на Ганмиддиш. Какой-то надеющейся и суеверной частью ее разума она решила, что, если она проглотит залпом эту рыбу, тогда Дрей окажется живым и здоровым. Блестючка пошла вниз. Она чувствовала ее трепыхание, когда мышцы пищевода проталкивали ее в желудок. После этого ей потребовалось присесть.

Папаша Уокера, который мог или не мог зваться Дарроу, следил за ее успехами скачущими движениями своих глаз. Она знала, что по непонятным негласным правилам взаимной игры, которую они разыгрывали, если бы она не выдержала и скрылась нарочно с его глаз -- скажем, за ствол дерева или камень -- так или иначе, это значило бы, что он выиграл. А Эффи Севранс не собиралась доставлять ему такое удовольствие. Так что она села у всех на виду, в стороне от лодки, и как можно дальше от болиголова.

Отсюда ей был виден Чед, поднимающийся на скалу. Сейчас он был близок к победе. Его прием вытягиваться всем телом с руками вверх, а затем подтягивать нижнюю часть за собой, выглядел довольно впечатляюще для толстого мальчишки. Теперь она жалела, что не согласилась с ним пойти, но старый страх все еще крепко держал ее.

Открытое пространство. Видно на лиги вокруг. Она вздрогнула, хотя и не так сильно, как в прошлом. Год назад она не вышла бы из круглого дома без подначек Рейны или Райфа, соблазненная мыслью о шенковых собаках или выгнанная словом "Пожар!" Эффи Севранс никогда не любила бывать снаружи. Чем более открытым было место, тем меньше оно нравилось ей, поэтому леса были лучше, чем поля, а низины лучше, чем высоты. Она не могла сказать, почему это было так. Хорошо, может быть, она и могла, но объяснение было таким ... нелогичным, что она не любила в этом признаваться даже самой себе. Снаружи ты выставлен. Напоказ. Можно увидеть, что к чему, возраст этого, корявые корни и источенные непогодой камни. А еще пахло. По утрам, как вымытый туманом, появлялся настоящий, истинный запах земли. Он был древним, бодрящим и мудреным. Он казался распахнутым настежь, но дышать всем этим воздухом было тяжело. Небо над ним было большим и свободным, и если смотреть достаточно долго, можно было увидеть, что оно вращается. Снаружи все двигалось, смотрело, росло, изменялось. Внутри все было спокойно.

И там не было глаз, которые могли бы тебя найти. Здесь было немного непривычно -- о, она знала, иные вещи были необычными по-разному -- Эффи считала, что нечто без добрых намерений пыталось ее разыскивать. Что это могло быть, вряд ли она догадалась придумать. Она однажды подслушала разговор Орвина Шенка с Джебом Оннакром о подлых собаках Мейса Черного Града. "Они злорадны, Джеб. Они будут смотреть и ждать, а затем они цапнут тебя прямо за палец так, что ты выронишь замок, а они смогут убежать".

Именно таким ищущее ее нечто казалось Эффи: ожидающая злоба. Долгое время, насколько она себя помнила, совсем давно, когда она только начинала ходить, когда Дрей и Райф перебрасывали бы ее, визжа и радуясь, один другому, она полагала, что что-то пытается найти ее. Об этом никто не знал, хотя Райф уже догадывался о чем-то, потому что он всегда был особо осторожным всякий раз, когда брал ее наружу.

Чем это нечто могло быть, чего оно хотело, если оно действительно существовало, или это была просто мысль, засевшая в ее голове, как заноза, она не знала. Все, что она знала наверняка -- это ощущение было сильнее, когда она стояла на открытом месте. Впадины, поляны, даже русла рек, которые были обсажены деревьями, были предпочтительнее высоких мест и открытых пространств, где Эффи Севранс могла оказаться беззащитной.

Положение намного улучшились с тех пор, как она оставила круглый дом. Бедная Рейна, она считала, что отправляет Эффи для лучшей жизни в Дрегг. В конечном счете этого не вышло, но странным образом все-таки сработало. Эффи знала, что, когда Рейна смотрела на нее, она видела ребенка, который был слишком тих и одинок, и слишком много интересовался градским священным камнем, молельней, и темными, сырыми пространствами под круглым домом. После неприятностей с сожженным шенковым псом и обвинения Эффи в колдовстве, Рейна опасалась, что Эффи никогда не сможет жить обычной жизнью в Черном Граде, и отправила ее жить к родственникам в Дрегг. Рейна надеялась, что Дрегг преобразит Эффи, Эффи знала это совершенно точно, потому что Рейна так сама ей и сказала. "Ты научишься там танцевать, и заведешь новых друзей. Научишься готовить и шить, а если захочешь, то и сражаться на мечах. У них есть прекрасные сады, Эффи, с водопадами, зелеными самшитовыми изгородями и розами. Тебе стоит покопаться в них, получить немного солнца на шею и грязи между пальцами. Выбежать в купальный пруд и поймать рыбку, поваляться на траве, посмеяться, пососать травинки, поиграть".

Эффи становилось плохо, когда она вспоминала слова Рейны, словно каким-то образом, находясь здесь, она доставляла Рейне неудобство. Иногда она думала, что было бы хорошим делом отправить Рейне записку. Ловила рыбу, валялась на траве, нашла друга. Все еще жду, когда научусь шить. Самое смешное, как видишь, перехваченная по пути, сначала с Клевисом Ридом и Драсом Ганло, затем с Уокером Стоуном и его папашей, она менялась именно таким образом, какой надеялась получить Рейна. Эффи Севранс в лодке, живет в лагере, готовит, дурачится с Чедом, лезет в воду, чтобы искать мидии и водорезов: это бы порадовало Рейну.

Думы о Рейне заставили Эффи ощутить на сердце тяжесть. Не было никакой возможности сообщить ей, что все в порядке ... и не было способа убедиться, что эти слова были истинны. Когда первые плевки дождя попали на платье Эффи, Чед победно махал руками с вершины скалы. Он подбрасывал и поднимал что-то вверх, но она не могла разобрать, что он говорил. Она встала и помахала в ответ. На берегу Уокер закончил чистить форель и заворачивал филе в листья щавеля, чтобы сохранить его свежим до вечера. Папаша Уокера поднял и встряхивал лодку. Тогда скоро отбываем, сделала вывод Эффи. Еще один день на реке в восточном направлении.

Что удивило ее в речном путешествии -- по крайней мере, путешествии по реке вверх -- так это то, насколько медленным оно было. Человек быстрым шагом двигался быстрее, чем двое мужчин передвигались при помощью шестов. Те случаи, когда Уокер и его папаша развивали максимальную скорость, были в глубоких протоках с медленным течением, и с использованием весел. Тем не менее, по каким-то причинам они обычно держались подальше от основной реки, выбирая ручьи и притоки, которые были мелкими, пенистыми, узкими или извилистыми. А значит, использовались шесты, а не весла.

Эффи часто задавалась вопросом, как далеко они ушли. Она находилась рядом с Уокером и его отцом в течение многих дней, и теперь вошла в привычную круговерть. На рассвете или незадолго до него -- завтрак, погрузка в лодку, и плавание вверх по течению до темноты. Редкие стоянки будут устроены без палаток, костров и отхожих мест. Холодный ужин иногда может быть дополнен теплой рыбой, а затем -- спать, а утром все это начнется сначала.

Эффи могла отдать должное Уокеру и его отцу -- они держали дисциплину. Уокер даже не особенно много значил для нее и Чеда. В основном он относился к ним, как к грузу. Пока они выполняли то, что он им говорил, смирно сидели в лодке и оставались в пределах видимости из лагеря, он не повышал голоса или не прикасался к ним. Папаша Уокера был кое-чем другим. Эффи представляла его злым человечком из болота, который получал удовольствие от затруднений других людей. Она замечала, что, когда она находилась рядом с ним, ее амулет ощущался приглушенно, словно он был завернут в толстое одеяло или опущен в воду. Он был живым и присутствующим, просто ему не хватало воздуха.

- Мальчик. Поторопись. - Уокер Стоун позвал Чеда. - Через четверть мы отправляемся. - Штаны рыбака из шкуры выдры были мокрыми до колен, и вода оставила на них сине-зеленые переливы, легкие завязки вокруг голенищ сапог из лосиной кожи мешали речной воде заливаться внутрь, когда он и его отец плавали в лодке. - Девочка. Прикрой костер. Убери горшки и одеяла.

Эффи вскочила, чтобы выполнить его приказания. Уокера нельзя было игнорировать, когда он готовил лодку. Лагерь находился в лесистой и заросшей тростником бухточке к северу от Волчьей. Чет считал, что они сейчас находятся неподалеку от Крозера. Мысли об этом присягнувшем Дхуну клане с его круглым домом из огромных речных валунов привели Эффи в легкий трепет. Она была далеко от дома, направляясь на территории, враждебные Черному Граду. Если они продолжали бы двигаться на восток, они миновали бы защищаемые Дхуном земли, и проникли на территории, подвластные Бладду. Это был длинный путь из дома, и река, мысы, деревья и скалы все менялись, становясь более дикими. Согласно Инигару Сутулому, восток был местом варваров, на которое Каменные Боги заявляли права, но которым никогда полностью не владели.

- Посмотри. - Чед Лаймхаус подбежал к Эффи с правой рукой у плеча, словно собирался запустить толчком ядро. - Лови! - крикнул он, с силой выталкивая руку вперед.

Эффи вскрикнула и увернулась.

Чед от души рассмеялся, раскачиваясь назад и вперед, сгибаясь в поясе, как будто то, что он сделал, было так смешно, что он не мог остановиться.

- Попалась! - захлебывался он, его лицо на самом деле несколько покраснело. - Я и не бросал его. - подняв руку, он показал камень, принесенный с вершины скалы.

Эффи было отказано в удовольствии дать Чеду знать, что она о нем думает, потому как Уокер рявкнул:

- Вот вам обоим. Сейчас же.

Чед помог ей нести спальные мешки и горшки к лодке. Как только он передал их Уокеру, он попытался отдать камень Эффи -- клык из желтой каменной соли -- но он к ней не попал. Резкого взгляда Уокера хватило, чтобы заставить Чеда уронить камень в воду.

Едва они отчалили, пошел сильный дождь. Эффи пожалела, что не догадалась оставить одеяло от спального мешка, так как ее плащ из вареной шерсти очень быстро намок. Если обернуться, то спальные мешки были видны -- они были уложены за сиденьем папаши Уокера -- но своего рода гордость помешала ей их попросить. Когда они направились в главное русло реки, Уокер вручил ей оловянную кружку, и попросил Эффи вычерпывать воду, как только вода дойдет ей до пальцев.

Вскоре вода покрыла ее пальцы. С юга прокатился раскат грома, и первый из сильных порывов ветра ударил лодку в бок. Длинное узкое судно резко завалилось. Папаша Уокера окунул весло глубоко в воду, и развернулся к ветру. Эффи вычерпывала воду, довольная, что есть, чем заняться. Поверхность воды напоминала подушку для булавок, пронзенную миллионом игл. Деревья вдоль южного берега Волчьей мотало туда и сюда, как неплотно закрепленные кисточки сосновых иголок. Прямо перед Эффи Чед Лаймхаус греб изо всех сил. Когда Эффи наклонялась в ритме экстренной откачки воды, по ее лицу и через ворот платья сбегали струи дождя.

Река здесь была шириной в лигу, без единого острова, загораживающего обзор. Южный берег формировали лесистые холмы, а к северу лежали непроходимые чащи их деревьев лиственных пород, сосен и спящей зимой лозы.

Папаша Уокера задал им курс, который в какой-то мере должен был вести на юг, и она подумала, что, может быть, он намеревается пересидеть бурю на южном берегу. Это казалось неплохой идеей. С носом лодки, направленным против ветра, движение стало устойчивым, но каждый раз во время норовистых порывов ветра удар волны под изгиб корпуса на мгновение поднимал лодку из воды вертикально. Уокеру приходилось немедленно вставать, бросая свой вес вперед и топая по корпусу.

Ни он, ни его отец не казались заметно встревоженными. Они оба трудились упорно и сосредоточенно, тем не менее, Эффи могла сказать, что гребля против сильного ветра их не беспокоила. Эффи завидовала их водонепроницаемой одежде. Даже Чеду оказалось лучше, чем ей, потому что его плащ был сделан из тонкой оленьей кожи.

Из-за дождя видно было плохо. Южный берег стал темно-серым от мрачных качающихся деревьев. Сама река, казалось, стала шире, потому что, даже когда они направились на юг, не было похоже, чтобы берег заметно приблизился. Более того, река просто продолжала сносить. Эффи попыталась вспомнить карты клановых земель, которые Дагро Черный Град хранил, скатанными в рулоны и убранными в чехлы, в своих покоях вождя. Самое большее, что она смогла вспомнить, что Волчья делилась выше Крозера на три отдельных реки, вернее, три отдельных реки сливались, чтобы стать Волчьей. Эффи не была уверена в правильной формулировке, а так же не была уверена в названиях верхних притоков. Серый был отсюда к югу. Она это знала.

- Чед, - прошипела она, наклоняясь вперед. - Куда мы направляемся?

Повернув голову, чтобы взглянуть на нее, он ответил:

- Не знаю. - Его голос звучал как-то странно. - Мне немного не по себе.

- Смотри на воду, - сказала ему Эффи твердо. - Глаза вперед.

Чед так и сделал. Он перестал грести, поняла она, и схватился руками за оба борта. Его лицо было зеленым.

Папаша Уокера пропустил гребок веслом, передавая Уокеру право гребком направить лодку. Судно повернуло на несколько градусов к востоку, и Эффи увидела, что они больше не направляются к берегу. Впереди лежала только река.

Почти сразу же лодка начала раскачиваться. Ветер дул под углом, но и река также, казалось, тянула по-новому. Уокер и его отец вошли в ритм быстрых мелких гребков, не задерживая свои весла слишком долго или слишком глубоко в воде. По всей поверхности появилась коричневая пена, и ветер швырял ее, залепляя им в лица. Эффи потянулась к своему амулету. Камень ощущался бездеятельным и колеблющимся, почти спящим. Недовольная, она позволила ему упасть обратно на грудь.

Другой порыв ветра ударил под лодку, и нос пошел вверх. Над южным берегом сверкнула раздвоенная молния. Прямо над ними громыхнул гром. Лодка переваливалась и наклонялась, вдруг теряя устойчивость в обоих направлениях. Уокер что-то крикнул своему отцу, и его папаша опустил весло в воду и повернул лодку к югу.

Эффи на миг почувствовала облегчение. Дождь лил с силой, и независимо от того, сколько она вычерпывала, вода в лодке продолжала прибывать. Ветер снова дул в лоб, она могла ощутить это по приплюснутости своих щек. От сидящего впереди нее Чеда донесся слабый звук. А затем два события произошло одновременно. Мощный порыв ветра попал под лодку, и Эффи опрокинулась назад. Когда нос пошел вверх, то же произошло с Чедом, свесившим голову и плечи за борт. О нет, его рвало, подумала она с отвращением, когда лодка медленно наклонилась к Чеду. Уокер перенес свой вес рывком в противоположную сторону, но было уже поздно. Эффи скользнула вниз по полированному деревянному сиденью, и на коротким миг зависла параллельно воде, прежде чем в нее погрузиться.

Река охватила ее грудную клетку. Там было ужасно холодно и темно. По подбородку сильно ударило весло. Когда она ахнула от боли, в ее легкие хлынула вода. Где был верх? Была ли она под лодкой? В панике она начала молотить руками. Когда она попробовала пошевелить ногами, ее тело дернулось с такой силой, как будто из-под нее ушел пол. Ножные кандалы рванули ударом спущенной тетивы. Замерев от потрясения, она начала тонуть. Теперь, когда она посмотрела вверх, она увидела, что да, она находилась под лодкой. Ее похожая на стручок тень шла на убыль против света.

Она опускалась все глубже, и начала понимать, какие странные течения здесь действовали. Три реки встречались здесь. Она чувствовала, как они кружили ее тело, как они освободили ее разум от мыслей.

Направленные вниз движения, думала она бессмысленно, это то,что собираешься делать руками, чтобы плыть.

Один из спальников, которые она упаковывала сегодняшним утром, проплыл рядом с ее лицом. Вдохнув, она добавила воды в легкие. Лодка превратилась в тоненькую линию, и она не могла больше вспомнить, почему это было важно. Становилось темнее, или, возможно, она прикрыла глаза: разница вряд ли была существенной.

Все это было теперь не-важ-но.

Опускаясь, она падала в утробу Волчьей, глубоко в холодную коричневую воду. Было только одно небольшое недоумение, которое застало ее врасплох. Кто бы мог подумать, что та самая вещь, которой она избегала всю свою жизнь, закончится здесь? Разыскивающее ее злобное нечто добралась до нее, чтобы остановить, через воду. Оно обратилась щукой -- удлиненной, крепнущей, со сверкающей, как заколдованной, чешуей. Злоба наплывала с большой уверенностью и возрастающей силой. Она не просто бродила по открытым пространствам, она хорошо знала также и темные глубины.

Это было открытием. Внутри, снаружи -- это не имело значения, где она находилась, оно могло найти ее там, где она была слабой.

По ней пробежала легкая дрожь страха, поднимаясь с пяток до головы. Щука была почти над ней. Она видела ее перламутровые бритвенно-острые зубы.

Неожиданно ее дернуло вверх и в сторону. Челюсти щуки со щелчком захлопнулись. Что-то пошло не так. Эффи Севранс потащили далеко к поверхности. Ощущение было такое, словно ее вытягивали их трубы.

После этого она не помнила большую часть времени, которое последовало за этим. Водянистые глаза Уокера принимали угрожающие размеры, когда он работал с ее грудью, как с водяным насосом. Папаша Уокера в самом деле говорил что-то. Правильные слова, полезные слова. Чед Лаймхаус дрожал и выглядел напуганным. Ему было сказано раз десять Сиди и держись за место.

Эффи почувствовала добрый запах древесного дыма и заснула. Уокер разбудил ее ночью, заставил выпить воду, которую она не хотела, ощупал ее руки и ноги.

- Она окоченела.

Она поняла, что, должно быть, заснула после, потому что папаша Уокера даже сказал:

- Нам следует развести более сильный огонь.

Спустя какое-то время в оранжевых отблесках костра над ее собственным возникло лицо папаши Уокера. У него было пакостливое самодовольное выражение глаз, когда он наклонился к ее уху и прошептал свое настоящее имя. Он знал, что завтра она его не вспомнит.

Наступило утро, и хотя солнце светило ей в лицо, и она была завернута в самые лучшие и толстые одеяла, она не могла унять дрожь. Папаша Уокера принес ей фиолетовый чай и настоял, чтобы она его выпила, хотя он был обжигающе горячим. На вкус он был как жир.

Подошел Чед и опустился на колени у ее головы. Оглянувшись по сторонам, чтобы убедиться, что в зоне слышимости никого нет, он рассказал ей, что произошло, и где они стояли.

- Южный берег Волчьей, на земле, принадлежащей Утренней Звезде. Вчера вечером мы могли видеть огни деревни.

У Эффи не было сил перевернуться и посмотреть вокруг. Небо казалось приятно-голубым, и она могла видеть некоторые деревья, которые оказались дубами и водяными каштанами с набухшими почками.

- Уокер вытащил тебя из воды. Казалось, ты ушла насовсем, и мы подумали... Я подумал... - Чед смотрел вниз. Слезы выступили из его глаз, и он вытер их рукавом рубашки. - Меня нужно было повесить на лодке, Эфф -- я не смог пойти и схватить тебя из-за этого. - Перекатившись набок, он поднес ноги через все расстояние к ее лицу так, что она могла видеть цепи на его щиколотках. - Я хороший пловец. Я мог сделать это.

Она ему верила.

- Так или иначе. Никто не знает, где ты была. Уокер был в воде, ныряя и поднимаясь. Его отец говорил ему продержаться еще, пока он думает. Лицо его побелело и покрылось гусиной кожей, он показал на место в воде и сказал, Она там внизу. Ты бы видела, как Уокер нырнул, как выдра за рыбиной. Он был на глубине долгое время, Эфф. Мы с его отцом начали уже бояться. Его отец перевернул лодку и держал ее на месте в то время, когда я влезал. Затем он забрался сам. И только потом, когда мы оба сидели устойчиво, вместе с тобой на поверхность всплыл Уокер.

Чед хотел рассказать ей, как она выглядела, но она остановила его; она не хотела это знать. Понимая, что вскоре ей потребуется в туалет, она попросила его помочь ей встать на ноги. Он галантно присел рядом с ней и обхватил толстой рукой ее за талию. Когда она поднялась, волна головокружения охватила ее. Одна рука протянулась к Чеду, который принял ее уверенно, как скала. Другая пошла вверх к амулету.

Но амулета там не было.

Щука его забрала.

Глава 21. Один с оружием во тьме

Приятели Траггиса Крота поджидали их, когда они возвращались после полуночной охоты. День клонился к вечеру, и свет был насыщенно-золотым. Благодаря незначительным изменениям смены времен года, солнце стояло на западе идеально на одной линии со Рвом. Красное сияние лилось вдоль трещины, отбрасывая тени, которым не было конца.

Адди Ган и Райф смертельно устали. Оба они допоздна оставались на ночную охоту на оленей, а затем поднялись до рассвета, чтобы попытаться еще раз. Мертворожденный, в свою очередь, заснул на закате и спал до завтрака, когда запах зажаренного Адди козьего сердца, наконец, его не поднял. Он был оживлен весь день, хотя был тем, кто тащил большую часть добычи. Матерая лань колебалась, как ярмо, на его плечах. Импровизированная волокуша, сделанная из связанных ивовых шестов, на которой лежала шкура болотного кота, различные куски его мяса и частично разделанного олененка, тянулась за ним на поводке, привязанном к его поясу. Адди нес разделанную козу и ее шкуру в охотничьей сумке, перекинутой через плечо, и Райф тащил мешок с перемешанными ребрами, хребтами, тазовыми и бедренными костями, которые могли быть сварены и отскоблены от мяса, костного мозга и жира. Все трое пахли кровью, но Райф обнаружил, что его перестал раздражать этот запах. Он напомнил ему о долгих охотах с отцом и Дреем.

- Наконец-то он отправил посыльных, - это было все, что сказал Мертворожденный, когда они добрались до восточного уступа.

Двое Увечных, ожидавших их на уступе, были вооружены толстыми копьями из почерневшего закаленного железа. На одном был плащ с пластинками брони; полукружия вареной и лежащей складками кожи скреплялись металлическими кольцами размером с монету, что должно было весить не менее двадцати фунтов. Другой надел кольчугу, которая заржавела вокруг подмышек, и шерстяной килт поверх шерстяных штанов. Оба человека казались целыми, но Райф прекрасно знал, что это заблуждение. Всем во Рву чего-нибудь не доставало, и опыт научил его, что изъяны, которые не бросались в глаза, подчас были худшего разбора.

Какое-то чутье, возможно, опасения или простая привычка, заставило Райфа протянуть руку, чтобы почувствовать воздух. Встречный ветер был слабым, с севера. Восходящие потоки, поднимаясь изо Рва, были порывистыми и лишенными силы.

Сбросив мешок с костями и позволив ему упасть на зеленый гранит уступа, он сказал Адди и Мертворожденному:

- Берите мясо. Идите вперед.

Маленький горец покачал головой и собрался сказать Райфу прямо, что он думает об этом плане, когда Мертворожденный также мотнул головой. Одиночное сухое движение заставило Адди Гана молчать.

- Давай, - сказал Мертворожденный, как-то умудрившись хлопнуть Адди по плечу, в то же время по-прежнему удерживая на весу лань. - Будь уверен, наши Братья Рва получат мясо.

Адди колебался. Он знал, как важно, чтобы мясо было, а также знал, что Увечным нужно было увидеть своими глазами, кто его принес. Наконец, он спросил Райфа шепотом:

- Все будет в порядке, парень?

Райф пристально смотрел на человека в плаще с защитными пластинами, когда ответил:

- Я буду в порядке. Если хочешь сделать мне приятное, найди стрелы. Пару дюжин с оперением.

Горец кивнул.

- Если не вернешься к полуночи, мы придем искать. - Присев на колено, он поднял мешок Райфа. С того все еще капала кровь.

Когда Адди и Мертворожденный зашагали вперед, Райф позволил правой руке опуститься на перекрестье заимствованного меча. Это была мелочь, но она переключила внимание людей Крота от Адди и Мертворожденного на него самого.

- Ты пойдешь с нами, чтобы увидеться с вождем, - сказал человек, одетый в плащ с броней. Теперь, когда он говорил, Райф увидел, что у него отсутствовали передние зубы. Когда Райф отказался двигаться, тот вытащил копье.

- Иди давай.

Он думал, что они поведут к пещере Траггиса Крота, но вместо этого его привели к верхним скалам. Древние раскрошенные ступени, выбитые глубоко в камне, вели через город вверх и наружу, к господствующим скалам, где Увечные держали сторожевые пункты. Скалы нависали над городом, как осиные гнезда, окруженные стенами и конусообразные, соединенные друг с другом рядом переходов-трапов, известных как Облачная Тропа. Райф не бывал здесь раньше, он увидел, что скалы были старше и мягче, чем камень уступа, находившегося ниже. Птицы свили и покинули гнезда в выбоинах скал, а карликовые сосны выросли и умерли, оставив после смерти мощи, дребезжащие на ветру.

Оба мужчины хорошо освоили Облачную Тропу, и справлялись с деревянно-веревочными переходами с легкостью. Райф попытался не смотреть вниз, все равно глянул, и начал раскачиваться.

- Мы доставили паука-прядильщика, - беззлобно прокомментировал мужчина в плаще. Ни он, ни человек в кольчуге не протянули руки, чтобы помочь.

Райф вцепился в веревочные перила. Две веревки, висящие на уровне пояса, и деревянная доска шириной в фут -- это было все, что отделяло его от падения на главный уступ, лежавший ниже на девяносто футов. Ветер раскачивал веревки, и вес трех мужчин на настиле заставлял дерево скрипеть и прогибаться. Было бы легко убить его здесь. Все, что для этого потребовалось бы-- это почти бессильное движение руки. Райф попытался успокоиться, но мир вокруг него опрокидывался, а он не мог понять, что сделать со своим телом, чтобы противостоять этому.

- Шагай.

Это был одновременно приказ и совет. Он держался за веревку слишком долго, и начал опираться на нее, на разреженный воздух. Моргнув, как будто это могло хоть как-то помочь, Райф перенес вес на другую ногу и оторвал руку от веревки. Головокружительная тошнота заполнила его голову. Это ощущалось так, словно его головной мозг отделился от спинного и вращался в черепе, как волчок. Он пьяно сделал шаг вперед. Вращение усилилось. На взгляд сверху город на краю пропасти был похож на кусок коряги, пронизанный червоточинами. После мыслей об этой ерунде он сделал еще один шаг, затем еще один. Шагая.

Еще два перехода, короткий туннель и подъемный мост были пройдены, прежде чем они достигли западного гнезда. Райф разработал технику, которую он назвал "глядя на выбившийся волосок, свисающий перед моим глазом". Зная название, можно было понять, как это работало. В какой-то момент во время второго прохода он понял, что Траггис Крот был наверху. Даже понимание того, что атаман намеренно взял его врасплох, чтобы дать ему почувствовать слабость в коленях, оказалось до странности бесполезным. Это не делало проход по трапам сколько-нибудь легче.

Солнце садилось к тому времени, когда двое мужчин доставили его к груде стоящих скал. Здесь Увечные устроили западный сторожевой пункт, и стоял, ожидая, Траггис Крот. Ветер и ледники раскроили груду, отколов кусок, который торчал из скальной стены, как большой палец. Верх его был плоским и немного наклонен ко Рву. Скалу тонким пушком сахара покрывал лишайник.

Когда двое мужчин ушли, они вытащили веревки ворота, убирая подъемный мост, и оставили Райфа с Траггисом Кротом одних в западне на скалах.

Властитель города на краю бездны стоял, повернувшись спиной к Райфу, глядя через свои владения на юг, на клановые земли. Одет в длинный -- в пол -- плащ из конских шкур, окаймленный черными лебедиными перьями, так, что ниже шеи его тело было скрыто от глаз. Костер, обложенный кирпичами, горел почти в центре груды скал, и атаман, должно быть, недавно им занимался, потому что палка рядом с его ногами испускала шелковистую ниточку дыма.

- Наступает ночь, - сказал он в знак приветствия, не оглянувшись.

Солнце, не выстраиваясь больше в одну линию со Рвом, опустилось за землей каньонов, рассылая угасающие лучи красного света. Райф взглянул вниз и увидел, что орлийский плащ отразил цвет идеально, оглянулся назад и увидел, что солнце уже зашло.

- Прямо сейчас под нами Мертворожденный представляет болотного кота Братьям Рва, утверждая, что он сбил его броском копья. - Траггис Крот обернулся и пригвоздил Райфа взглядом. - Он лжет?

В то время как атаман двигался, Райф боролся с желанием сделать шаг назад. Ни один когда-либо встреченный им в жизни человек не двигался так нечеловечески быстро, как Траггис Крот. Деревянный нос вождя был закреплен на месте над отверстием для воздуха, и при первой сумеречной росе его дыхание казалось белой дымкой.

Райф сказал:

- Удар, который свалил кота наземь, был Мертворожденного.

- Свалить и убить не одно и то же, - ответил Траггис Крот, стегнув своим резким голосом жителя Транс-Вора как кнутом. - Доверие к нему иссякло.

- Бросок Мертворожденного остановил кота. Без него я бы промазал.

Траггис Крот ничего не ответил. Прошло несколько минут, и тишина протянулась до Рва и обратно, прежде чем он прервал ее:

- Ты знаешь, что он взял твое золото?

Райф моргнул. На мгновение он почувствовал себя, словно снова оказался на первом трапе, когда мир опрокидывался набок, и он не знал, как с этим справиться.

Небольшие круглые глаза главаря разбойников вбирали все, но ничего не выпускали наружу.

- Пятнадцать человек, кто принимал участие в набеге на Черную Яму, в награду за успех получили каждый по золотому прутку. Узнай у Мертворожденного, где находится твой.

- Я не буду. - Холодность трех этих слов удивила Райфа. Смазанное движение, слишком быстрое, чтобы полностью быть схваченным взглядом, и потом Траггис Крот стоял у кирпичного очага, а его плащ ходуном ходил у пяток, как у ребенка, который не мог себя сдержать. - Возможно, он полагает, что богатство тебя не интересует.

Кое-что в этом заявлении показалось Райфу примечательным. В частности, слишком большие паузы, разделяющие слова, и ему показалось, что атаман задавал вопрос. Из осторожности Райф промолчал.

Траггис Крот держал дымящуюся палку рукой в перчатке, хотя Райф не помнил, чтобы тот наклонялся поднять ее. Шагая вокруг очага, он царапал ею по стене.

- Они рассказали тебе о нечисти из Рва, которая ходила среди нас? Сколько человек с ней сражались, и скольких она убила? А твои прекрасные друзья сообщили тебе, что они прибыли слишком поздно, и тварь уже ушла? Разве они также рассказали тебе, что каждую ночь я стою здесь на страже, высоко над моим городом, и смотрю вниз в Ров? И они рассказали тебе, что, как только ты начинаешь наблюдение, оно не заканчивается никогда?

Атаман бросил палку в огонь, где она моментально ярко вспыхнула, а затем исчезла.

- Ночь наступает, и тени собираются, и чтобы наблюдать, ты должен привыкнуть к темноте. Выдержи там, где живу я, Райф Двенадцать Зверей - один с оружием в темноте - и спроси себя, это действительно та награда, которая стоит победы, или бездонная яма, которая напрочь высосет из тебя жизнь?

Райф мотнул головой; он не знал, ни что это было, ни что он хотел сказать.

- Ты думал, что можешь прийти сюда и сохранить свои намерения в тайне? - спросил Траггис Крот, поворачиваясь так, что огонь осветил его лицо снизу. - Мертворожденный плохо скрывал свои планы на тебя. Тебе стоит спросить его, почему бы он не взял город в одиночку, а затем выслушать то, на что трудно ответить. Он хороший охотник, и ему нравится так же сильно, как и любому другому человеку понравится в этом Богом отринутом месте. Если бы ты не вернулся два дня назад, как ты думаешь, он бросил бы мне вызов?

Чтобы не сказать чего-нибудь против Мертворожденного, Райф не говорил, но истина лежала в полумраке между ними.

- Пятнадцать лет -- это многовато, чтобы потратить их на нытье.

Райф подвигал ногами, чтобы перенести вес. В то время как Траггис Крот говорил, у него было чувство, что тот оставался в одном и том же положении над тьмой. Все, что он мог видеть ниже себя -- это ночное небо. Однажды, когда они с Дреем были на купальном пруду в Клине, Дрей закрепил под скалой доску, чтобы использовать ее как площадку для ныряния. Это несколько отличалось от прыжков воду с валунов; получался отскок, и ты зависал в паре футов над водой. С нее нельзя было сойти, только вниз. Вот что Райф чувствовал сейчас, словно прыжок отсюда был бы легче. Двинуться вперед было то же самое, что и двинуться вниз.

Все, о чем Траггис Крот говорил, содержало в себе определенную долю правды, даже известие о золоте. Райфа не волновало золото, и это не меняло его мнения о Мертворожденном. Увечный же предупреждал его раньше о том, что здесь не клановые земли, да и он больше не кланник. Райф нахмурился. Если это была попытка атамана направить верность Райфа в другую сторону, то она потерпела неудачу. Что попало в точку, так это другое утверждение Траггиса Крота. Ты должен привыкнуть к тьме. Эти слова характеризовали его жизнь.

Пройдя небольшое расстояние к краю скалы, Райф посмотрел вниз на город, заставляя себя увидеть его. Костер заливал светом главный уступ, и Увечные собрались в большом количестве, вероятно, жаря мясо, которое Адди и Мертворожденный им принесли. Других ярко горящих огней не было. Свет от дюжин тростниковых и ивовых костров слабо мерцал, одиночные прутья или листья травы быстро прогорали. Траггис Крот когда-то назвал это место гнездом термитов, и для Райфа это выглядело так, словно темные силуэты мужчин и женщин под ним стремительно исчезли. Его не заботили эти люди, так почему же он говорил Мертворожденному и Адди Гану, что станет их вождем?

При свете дня многое говорится легко, и звучит это осмысленно. Ночь была другой, полной темных пространств, где сомнения могли возрасти. Слова могли изменить свое значение, повернуться своей оборотной стороной. Траггис Крот обнаружил изъяны в плане Райфа, и швырнул их обратно, как дротики. Райф не собирался проводить остаток своих дней на краю этой пропасти, сражаясь со всем, что выйдет наружу.

Словно прочитав его мысли, Траггис Крот сказал:

- Этот провал в земле -- мой. Я управлял им в течение семнадцати лет, и я обнаружил, что он не становится со временем лучше. - Атаман каким-то образом был теперь рядом с Райфом на краю, его красиво очерченный рот лил холодные слова прямо в ухо:

- Люди скулят меж собой, бросая упреки. Что Крот делает для нас? Почему мы не получили еды больше? Почему Крот ничего не делает и не меняет положение вещей? Они забывают, где они находятся. Они становятся ленивыми -- жгут траву вместо дерева и режут своих пони на мясо. Ты говоришь им идти на охоту или в рейд, а они смотрят на тебя, будто ты проклинаешь их на чужом языке. Таков Ров. Люди здесь не трудятся для благополучия своих собратьев. Править здесь -- это быть королем ямы. Стоит только попасть в нее -- и сам уже не выберешься наружу. Готов ли ты к этому, Двенадцать Зверей, готов ли кормить этих неблагодарных негодяев, разбираться с поножовщиной, избавляться от их мертвецов? И все это время нужно стоять здесь и смотреть одним глазом на Ров и нелюдь, что идет оттуда, а вторым глазом, на затылке, отмечать людей, которые собираются перерезать тебе горло?

Рука атамана в перчатке сомкнулась, как тиски, на руке Райфа:

- Я не позволю тебе перерезать мне горло.

Райф сглотнул. Он почувствовал запах атамана, запах пота и минералов, и еще чего-то, очень похожего на сладкое. Человеческие пальцы, как гвозди, вонзились в его плоть. Внизу город и Ров, казалось, опрокидывались на них. Райф остро осознал покатость скалы. Если положить мяч рядом с очагом, он бы выкатился.

- Скажи мне, что ты не будешь перерезать мое горло, - потребовал атаман. Напряжение его хватки заставило их обоих затрястись.

Рука Райфа начинала неметь. Что-то в запахе главаря разбойников было смутно знакомым и тревожащим, но его разум не мог постичь, что это было. По какой-то причине он все время думал о доске Дрея для ныряния. Движение вперед было тем же самым, что и движение вниз.

- Я не буду перерезать твое горло, - выкрикнул он.

Мгновенно та же сила, которая держала его, дернула его назад, и он упал спиной на скалу, приземлившись на задницу. Он посидел мгновение, опершись ладонями об землю, и тяжело дыша. По руке поднималось иголочками покалывание по направлению к ране, оставленной Шатан Маэром, и внезапно Райф понял, чем от атамана пахло.

Он пожалел, что не узнал запах раньше, потому что это могло помешать ему сделать шаг вперед.

И вниз.

Я не буду перерезать твое горло. Эти слова были ложью; он говорил их, зная, что ими придется пренебречь. О, он был бы уверен, что не станет использовать нож и доставать горло атамана, но во всех других отношениях это заявление было ложным. Райф должен был, и по-прежнему мог убить его.

Нарушить клятву, убить сокланника, лгать человеку в лицо -- список его прегрешений только удлинялся.

Подняв подбородок, Райф пристально посмотрел на звезды. Может быть, в сотнях лиг к юго-западу отсюда, в Черном Граде, Дрей и Эффи делали то же самое. Ему нравилось думать, что они в безопасности. Это давало ему что-то, не то чтобы силу, скорее, твердую почву под ногами для передышки ... когда он падал.

Райф оглянулся через плечо в сторону атамана, который подошел отдохнуть у костра. Рука в перчатке, угловато высунувшаяся из-под плаща и схватившая край защитной стены, сказала ему все. Райф удивился, как он не видел этого раньше. Он, как никто другой, должен был это знать.

- Итак, ты не будешь перерезать мое горло, - с ноткой мягкой горечи в голосе повторил Траггис Крот. - Я буду очень благодарен за это.

Поднявшись на ноги, Райф заметил:

- Братьям Рва следовало бы научиться ставить силки. К востоку отсюда есть небольшая добыча. Кролики, земляные белки, еноты. Мясо тощее, но человек может съесть и похуже.

Незнакомый свет блеснул в черных глазах Траггиса Крота.

- Займись этим, - сказал он.

Это его цена, подумал Райф, не зная, прав ли он был, вытаскивая это на свет. Гордость Траггиса Крота была велика.

- Завтра на рассвете Линден Мади поведет отряд в клановые земли. Не ожидается, что ты пойдешь с ними.

Райф и атаман внимательно смотрели друг на друга, выискивая правду в заявлениях того и другого. В какой-то момент Траггис Крот освободил лицо от деревянного носа и сделал глубокий вдох.

- Почему здесь? - спросил Райф, когда рванул ветер, насылая дрожь в пламя очага.

Атаман не стал пожимать плечами или тянуть время, как можно было ожидать. Он сказал:

- Я дрался в ямах Транс-Вора; если какая-то жизнь и может подготовить человека к такому, это было то самое.

Бои в ямах. Райф считал их легендой. Двух мужчин бросали в яму и не выпускали, пока один из них не погибал.

- Стены всегда были высотой одиннадцать футов, знаешь, почему?

Райф помотал головой.

- Чуть выше, и газовые лампы не дадут в яму достаточного света, и толпа не сможет ничего увидеть. Чуть ниже -- и человек мог прыгнуть вверх и выбраться наружу. - Траггис Крот заметил, как Райф вздрогнул. - Победителю всегда приходилось ждать, пока опустят веревку. Однажды я решил, что больше ждать не хочу.

Становилось холоднее, ощутил Райф, но Крот не показывал, что чувствует это. Он двинулся снова, на этот раз к северному краю массива, где гряда камней тянулась книзу и обратно, чтобы соединиться с отвесной скалой.

- Моя история ничем не отличается от дюжин других, рассказанных тебе здесь мужчинами и женщинами. Мы все - потерянные, отчаявшиеся. Изгои. Моей ошибкой было убийство человека, который опустил мне веревку -- в тот, последний раз. Он не заслужил этого, но я не могу сказать, что это беспокоило меня сильно. Он, оказалось, имел своего рода брата, который не позволил оставить смерть без последствий. Брата звали Скорбут Пайн, и он называл себя Королем Воров. Отхватил мне нос и кое-что еще, если бы я от него не вырвался. На следующий день он назначил воровскую премию за мою голову. Тысячу золотых монет, можешь себе представить? Денег достаточно, чтобы построить мраморный бассейн и утонуть в богатстве. Все конюшенные мальчишки, люди при оружии, лавочники и городское отребье мечтали найти меня и снести мне голову. И он не остановился на Транс Воре. Известие о награде Скорбута Пайна прошло на запад до Утренней Звезды, Собачьей Трясины, Спир Вениса и Иль-Глэйва. Вскоре мест, где я мог бы спокойно спать ночью, просто не осталось. Я приохотился к дорогам, затем к лесам, год провел, выцарапывая средства на жизнь в лагере лесорубов в Порубежье, а потом, каким-то несчастным чудом, я закончил свои скитания во Рву.

Рука Траггиса Крота пошла вверх, когда он легко коснулся своих ребер через ткань плаща.

- И здесь вот я и остаюсь.

Он знает, понял Райф, услышав беззащитность в его голосе.

Траггис Крот встретился взглядами с Райфом, тяжело вздохнул через деревянный нос и отвернулся.

- Каждый, кто видел, как ты стрелял против Танджо Десять Стрел в соревновании лучников, видел, что ты можешь сделать с луком. Чужеземец Томас Аргола считает, что ты можешь еще больше. Он пришел ко мне на следующий день после того, как нечисть прошла через город, и знаешь, что он мне сказал?

Райф мог представить, но покачал головой.

- Он сказал, что если бы он был мной, вождем Кротом, то он бы молился, чтоб Двенадцать Зверей вернулся.

Крот шевельнулся, и через миг стоял прямо перед лицом Райфа, а его рука в перчатке сжимала воротник орлийского плаща.

- Что он имел в виду?

Восходящие потоки воздуха возросли, и зазвучали первые приглушенные ноты Музыки Рва. Райф почувствовал запах мяса кота, жарящегося девятью ярусами ниже.

- Ты должен был спросить это у него.

На мгновение Райф решил, что Траггис Крот вытащит один из своих знаменитых длинных ножей и ударит его в горло. Но он этого не сделал. Пружинящим движением руки он выпустил плащ Райфа.

- Я спрашиваю тебя.

Спокойствие его голоса прозвучало опасно для Райфа.

- Я не могу сказать тебе, что знает чужеземец. Я говорил с ним только несколько раз, и то, что он говорил, не имело никакого смысла. Я могу рассказать тебе, что я видел, и как сражался с теми существами, которых ты называешь нелюдью. Нескольких я убил. Я смогу сделать это снова.

Это было известие, которого тот ждал, самое важное, что было в этой встрече. Райф сейчас это видел, видел мир страха, живущий в черных глазах предводителя Крота. Видел его и знал, что это не для него. Мы похожи, понял Райф с небольшой задержкой. Оба свидетели.

Оба ранены.

Траггис Крот спросил:

- Будешь ли ты защищать своих Братьев Рва?

Вопрос был формальным, и для Райфа он прозвучал как клятва. Он задумался, прежде чем ответить. Он не хотел говорить со своим вторым Я. Какие-то разные отделы его разума сверяли условия. Слова звучали как простое требование; казалось, они не скрывали ловушку. Только вчера он пообещал Мертворожденному и Адди Гану: Я стану Хозяином Рва. Уверен, что они оба были одним и тем же?

Райф взглянул на атамана, Траггиса Крота. Почему тот не не просил ничего для себя?

Ответ скрывался под плащом. Возможно, даже не осознавая, что он делал, Траггис Крот стоял, согнувшись в пояснице.

- Я буду защищать Братьев Рва. - Райф попытался, но смог удержаться от намека на клятву в своем голосе, и слова отлетели от отвесного обрыва и понеслись через Ров к землям кланов.

Клятвопреступник, таким было его имя в Черном Граде.

Но атаман этого не знал.

Траггис Крот сразу кивнул, а затем призвал невидимого наблюдателя внизу, приказывая ему опустить подъемный мост.

Они с Райфом стояли в футе один от другого, наблюдая друг за другом, когда люди поднимались вверх по лестнице и опускали веревки.

- Иди, - приказал атаман, как только узкий деревянный подъемный мост разместился на опорном выступе скалы.

За мгновение до того, как Райф повернулся, он увидел одиночный завиток черного дыма, поднимающийся через разрез конского плаща Траггиса Крота.

Меч тени глубоко проник между его ребрами в тело, и теперь его разъедало заживо.

Райф ощутил, как его рану в плече сочувственно дергало, когда он в темноте пересек подъемный мост.

Глава 22. Огонь Менгира

Рейна погрузилась в медную ванну и позволила своим заботам унестись вместе с паром. Так хорошо быть невесомой! Ее грудь плавала на поверхности, горячая и порозовевшая, когда ее рука праздно прошла между ног. Позже ее присутствие потребуется на Освящении нового камня клана, но сейчас она могла просто поплавать.

Джеб Оннакр принес лохань в ее комнату, и Анвин добавила в воду розмарин и драгоценную амбру. Запах получился сладким и острым, как запеченные фрукты. Масло на воде закручивалось и дрожало, когда Рейна вдыхала. Дагро нравилось наблюдать за ней, пока она купалась, и спустя время она научилась получать удовольствие от того, что на нее смотрели. Она смело поднимала из воды ноги и спрашивала, находит ли он ее достаточно чистой.

Уперев пальцы ног в основание лохани, Рейна поднялась, чтобы встать. Сейчас в отношении этого все было очень запутано. Мейс Черный Град отнял у нее удовольствие вспоминать о близости с ее первым мужем. Она могла это вспомнить мельком, но если она всматривалась слишком долго, более новые впечатления накладывались поверх старых. Сын вместо отца. Мертвые листья между ее ног. Выйдя из ванны, Рейна скрутила мокрые волосы в узел и насухо отжала. Она никогда больше не возвращалась в Старый лес. Была б она вождем, она собралась бы и вырубила его напрочь.

Анвин выложила для Рейны всевозможные прелестные вещицы, чтобы прихорошиться. Черепаховые гребни, шелковые ленты, душистые мази, серебряное зеркало, румяна -- как, во имя Ионы, она догадалась это сделать? Вытеревшись насухо куском желтой замши, Рейна, слегка озадаченная, нахмурилась. В этом было какое-то послание, во всех этих девичьих безделушках и красках, и если хорошенько подумать, картина получалась не лестной. Да, Анвин намеревалась поухаживать за ней. Домоправительница клана была в круглом доме одной из тех немногих, кто знал, как чувствовала себя Рейна, принужденная участвовать в событиях сегодняшнего вечера. Однако, горячая ванна сама по себе означала достаточно внимания. Этот арсенал красоты выходил за пределы необходимого, и был чем-то большим.

Поступок Анвин был вызван какими-то своими интересами, потому что она была из тех женщин, что покажи ей горшочек румян, и она использует их, чтобы смазать коровье вымя. Единственное, что находилось в ее ведении, это ее мастерство во всех делах и контроль клановой кухни. Горничные в клане могли воротить нос от бараньего рагу и вареной свинины, но они получали удобное оборудование для выпечки пряников, сушеные и засахаренные абрикосы и сливовое вино. Рейна села на краешек кровати и вытащила первое, что попало под руку. Это была костяная игла с плоским концом, который ощущался как наждачная бумага. Что это? Экспериментируя, Рейна почистила ею между зубами. Милые боги, либо Анвин ошиблась и включила в безделушки приспособление для обработки дерева, или девушки объявили сегодня, что зубная эмаль устарела. Рейна положила ее обратно на место и взамен взяла щетку для волос. Ее волосы из-за отсутствия должного ухода спутались, так что она нанесла немного ароматной мази на зубья расчески. Так-то лучше. И даже приятно пахнет. К тому времени, когда ее волосы медового цвета, длиной до талии, были, наконец, расчесаны, концы начали высыхать.

По-прежнему обнаженная, она потянулась к румянам, понюхала, попробовала их на тыльной стороне ладони, отказалась от них, затем все равно наложила немного на щеки. И затем растерла. Шли решающие секунды, когда она рассматривала себя в зеркале. Нет, она не выглядела как городская шлюха. Ее лицо на самом деле смотрелось лучше с добавкой цвета, словно она вернулась с прогулки верхом или провела час или два на солнце.

Разумеется, теперь, когда она рассмотрела себя, она поняла точку зрения Анвин. Сегодня вечером все в клане соберутся посмотреть на Призыв Богов в новый священный градский камень. Это была такая церемония, что можно было прожить целую жизнь, и ни разу ее не увидеть. Люди будут взволнованы и напряжены ожиданием. Церемония должна пройти хорошо; от нее зависело будущее Черного Града. Многие кланники и кланницы будут участвовать в Призыве Богов, но только один человек будет нести Огонь Менгира, и вплоть до этого часа этот человек ходил по круглому дому бледный и неприбранный, как девушка из подвала. Даже если она не почитала камень, она должна была уважить своих добрых кланников: вот в чем состояла ловушка этой ночи. Анвин поняла это и дала Рейне мягкий толчок в правильном направлении.

Рейна Черный Град, жена двух вождей, должна приветствовать новый градский камень с почтением, надлежащим образом ухоженная и одетая. У каждого в клане были на войне сыновья, отцы или братья. Она должна почтить их. Это было так просто. Она должна думать о Черном Граде, не о Станниге Биде и Скарпе, должна представить пожелания своего первого мужа Дагро, а не второго мужа Мейса.

Распустив волосы по плечам, чтобы они побыстрее высохли, Рейна подошла к сундуку из кедра, который она приказала снести вниз из ее прежних покоев. В нем лежали плащи, платья, шали, нижние рубашки, сапоги, чулки, юбки, туфли на каблуках и другие предметы одежды. Когда она откинула крышку, поднялась пыль. Слои одежды были пересыпаны высушенным пшеничным зерном, хотя она не могла вспомнить, для чего. Зерно сыпалось золотым снегопадом, когда она вытаскивала одно платье за другим. Прошло уже много времени с тех пор, когда она заботилась о том, как она выглядит. Прежняя Рейна -- та, что существовала до смерти Дагро и насилия в Старом лесу -- была молодой и беззаботной, и не осознавала своего собственного счастья. Рейна чувствовала к ней нежность, прощая ей девичьи вкусы в одежде. Синий, как барвинок, шелк! Такие наряды, вероятно, стоили Дагро целого коня на Дхунской Ярмарке.

Она никогда больше не будет той женщиной, которая надевала это платье на Весенний праздник Жаворонков, и делала вид, что не замечает восхищенных взглядов кланников, когда она кружилась на танцевальной площадке. Тот восторг прошел навсегда. Хорошая внешность и приемы привлечения, с одновременным проявлением презрения к мужскому вниманию казались детской игрой. Голубой шелк не пойдет. Она копалась дальше, засовывая руку глубоко в семена. Наконец она нашла его, на самом дне, в компании с засушенными пауками, платье, спряденное из тонкого мохера красновато-коричневого цвета, со вставкой из серебристой ткани, которая выглядывала через разрез юбки.

"Я знаю, оно не в твоем вкусе, Рей. Но, может быть, в один прекрасный день ты дорастешь до него". Рейна слышала голос Дагро так ясно, будто он говорил ей на ухо. Он ездил на переговоры с Тревишем Катлером в Иль-Глэйв, и провел ночь в Главной Озерной Башне. На пиру, в котором он участвовал, он заметил прекрасную даму из города, одетую точно в такое же платье, как это. "Она танцевала, и оно вспыхивало серебром, когда она двигалась, и я подумал про себя, что у Рейны должно быть такое же. Это было в первый раз, чтобы я смотрел на платье, а думал о Черном Граде". Рейна сглотнула. Он был мужчиной, поэтому он описал покрой не точно. Его изготовили местные швеи, используя ткани из города высшего качества, которые он ей привез. Рейне оно никогда не нравилось, и надевала она его только однажды, когда самый старый клановый вождь Спини Орль, приезжал с визитом. Оно казалось старинным и консервативным, хотя весьма хорошо лежало вокруг лифа.

Семь лет спустя это показалось как раз правильным. Величественное и красивое, тяжелое, как королевский плащ. Она натянула его и повоевала какое-то время со шнуровкой. Ее талия осталась того же размера, но грудь, похоже, стала больше -- разве она когда-либо надевала платья с таким трудом?

Ее волосы почти высохли к тому времени, когда она надела чулки, замшевые сапожки и пояс из серебряной цепи, и начала закреплять волосы сзади. Не надо солидных, удобных кос. Не сегодня. Она распустит волосы по спине густыми свободными прядями, и закрепит их шелковой лентой.

Она чувствовала себя непривычно, когда все это сделала, не совсем собой. Платье сделало ее позвоночник жестким, заставив ходить с поднятым вверх подбородком и развернутыми плечами. Поднимая засов маленькой клетушки под кухней, которую теперь называла своей собственной, она поняла, что ногти ее загрубели и обломались. Так вот для чего была та костяная штучка, поняла она, улыбнувшись себе самой.

Люди замолкали, когда она прокладывала путь через кухню. Женщины, вымешивавшие тесто для ночной выпечки, оставили свою работу, и повернулись, чтобы посмотреть на нее. Парнишка, подметавший пол, даже начал мести по своим ногам. Рейна на мгновение задумалась, а затем остановилась рядом с большим рабочим столом в центре, где кухонные работницы крошили овощи страшно выглядящими ножами. Жар от хлебной печи был почти невыносимым.

- Все, - быстро сказала Рейна. - Прекращайте работу и готовьтесь к Освящению. Ожидается, что присутствовать будут все.

Кланницы уставились на нее, моргая, их руки были либо усыпаны мукой от теста, либо забрызганы соком моркови и лука.

- Но печи, - сказала Шила Коббин, одна из голоруких женщин, месивших тесто, - уже растоплены и нагрелись.

- Потушите их, - ответила ей Рейна. - Этой ночью выпечки не будет.

Это было как использование мускульной, тренируемой силы. Чем больше ты занимаешься, тем легче становится это делать. Ей повиновались все, складывая ножи, швабры и ковши, женщины-тестомесы набросили влажные полотенца на колобки теста, мальчишки-истопники длинными металлическими крючьями закрывали вьюшки.

- Борри, - сказала она парнишке, который промёл свои ноги, - когда все уйдут, я хочу, чтобы ты остался и запечатал кухонную дверь.

Он понял, что она имела в виду, и кивнул.

- Я выберусь через черный ход.

- Хорошо. - Будь она проклята, если сегодня вечером хоть какой-нибудь скарпиец обворует эту кухню и улизнет с едой из ее клана. Она слегка запыхалась за то время, что добиралась до прихожей. Часть ее немного беспокоилась из-за вторжения в епархию Анвин, и все же хозяйки клана нигде не было видно, и в конечном итоге Рейна поняла, что ее собственные полномочия должны перекрывать полномочия ее старой подруги. Делай, и будь ты проклят, вот что Дагро говаривал в такие моменты. Эти слова едва скрывали удовольствие делать именно то, что он считает нужным, и Рейна только надеялась, что когда-нибудь она сможет почувствовать то же самое.

- Леди. - Корби Миз возник в шаге от нее, когда она пересекала прихожую. Молотобоец был оставлен для защиты круглого дома, в то время как войско Черного Града отправилось на войну. Его жена Саролин только что родила своего первого ребенка, дочь, и, хотя с ребенком было все в порядке, Саролин еще оставалась в постели. - Вы заставляете нас чувствовать гордость.

Она остановилась взглянуть на него, и увидела, что он надел парадное боевое снаряжение, дополненное цепями для молота, блестящим кожаным передником, и перчатки со щитками брони, скрытые под креплением молота высоко на левом плече. Со смешанными чувствами она улыбнулась ему.

- Сегодняшняя ночь для нас -- для Черного Града.

Он внимательно изучал ее лицо, его ореховые глаза были серьезны. Она понимала, почему он разыскивал ее, чтобы поговорить с ней. Он хотел знать, что она думает об этом вечере. Может ли это на самом деле быть правильным, этот вырубленный в чужом клане камень? В разговоре по дороге она должна не дать им обоим услышать эти запрещенные слова произнесенными вслух.

Он поклонился ей -- молотобойцы, которые обучались у Назнарри Драка, Приносящего Горе, всегда были галантны.

- Воины последуют в этом за тобой.

Она держала себя твердо, пока он не повернулся и не ушел, понимая, что это жесткое парадное платье с его серебряной вставкой и цепью на талии превратило ее в символ клана. И немногое требовалось от символа спасения, чтобы вызвать гордость за то, что он представлял. Только когда он скрылся из виду, она позволила себе перевести дыхание. Она не представляла, сколь многое опиралось в ее заявлении. Корби Миз действовал не в одиночку. Даже сейчас, когда она стояла здесь, дыша быстро и поверхностно, что было просто необходимо для выживания в этом платье, молотобоец уносил весть вверх по лестнице к Большому Очагу и мужчинам, которые ждали его там. Рейна Черный Град поддерживает Освящение.

Не стучи, сердце, предупредила она его строго. Все, что ей нужно, это пройти через этот вечер с достоинством. Она не могла позволить себе думать о Станниге Биде и его безупречной подтасовке, а должна сосредоточиться исключительно на сплочении своего клана.

Когда она стояла и думала, группа скарпиек с выкрашенными в черный цвет волосами и в красных платьях различных оттенков с оскорбительным спокойствием за ней наблюдала. Женщины кололи фундук мощными щипцами, и Рейна готова была поспорить, что щипцы пришли прямиком из кузницы Брога Видди. Не в силах остановиться, она пошла прямо на женщин.

- Покиньте это помещение, - приказала она. - Этой ночью здесь позволено находиться только черноградцам.

Девушка, которая, возможно, показалась бы хорошенькой, если бы не ее крашеные волосы и неприятная презрительная усмешка, парировала:

- Мы слышали не это.

Рейна ощутила, как кровь прилила к лицу. Ей захотелось ударить девушку и отобрать щипцы у ее маленькой исхудалой подруги. К счастью, платье не позволяло это сделать; его ткань не давала нагнуться так низко. Держа голову высоко, она произнесла одно слово:

- Идите.

До этого момента Рейна никогда не знала, что обладает таким голосом. Совершенно холодный и жесткий, как гвозди, он служил именно для того, чтобы приказывать. После краткого переглядывания друг с дружкой четыре женщины повернулись и исчезли.

Рейна только мигнула. Ей показалось, что она обнаружила тайную власть.

Я должна надевать это платье почаще, подумала она, выходя наружу.

Горящие факелы, высотой с двух мужчин, уже охватывали большим кругом круглый дом. Пропитанные маслом ветки были обрызганы фосфором, и языки пламени, выстреливающие вверх, были серебряными. Горячие искры разносил ветер, и треск горящих минералов наполнял воздух. Время было сразу после заката, естественный свет отступал, и вопреки всему Рейна почувствовала себя взбудораженной. Запах кипящей свиной крови включил в ее голове древние инстинкты. Она хотела питаться. И спасаться бегством.

Большой мощеный главный двор перед круглым домом был тем местом, где должна будет проходить церемония. Станниг Бид и его помощники были заняты подготовкой. Кусок скарпийского священного камня почти квадратной формы был поднят на помост, который был полностью покрыт серебром. Брог Видди и его помощник Глинн Гудламб последние четыре дня молотками прибивали листы металла на место. Глинн и сейчас был все еще там, лежа в футе от помоста, и белым уксусом наводил глянец на серебро. Сам камень был укрыт богатыми шкурами: соболиными, медвежьими, рысьими и мускусного быка. Шкуры удерживались вместе сложным переплетением серебряной проволоки, которая поблескивала на соединениях, как струйки бегущей воды. Вокруг помоста на расстоянии семи футов был прорыт глубокий ров прямоугольной формы. Рейна могла только представить себе, какого труда это должно было потребовать, потому что плиты из обожженной глины, которыми был вымощен главный двор, были огромными.

Станниг Бид сидел на корточках рядом с траншеей, наливая в нее жидкость из деревянного бочонка. Он был одет в цвета Черного Града, его плащ свиной кожи был выкрашен в черный цвет и освежен воротником из валика серебристой ткани. Рейна слышала, что в честь церемонии он добавил новые узоры в татуировку. Когда он закончил свое занятие и повернулся к горящим факелам, она их увидела -- полосы воспаленной кожи, протянувшейся через оба века. Ей пришлось бороться с побуждением шагнуть назад. Из некоторых проколов все еще сочилась кровь.

Ведун клана заметил отвращение Рейны и повернулся к ней спиной. Рейна почувствовала себя отвергнутой. Она пошла прочь, мимо помоста, дымящих огней и чана с кипящей кровью. Люди теперь собирались, выплескиваясь из главного входа, и скапливались вокруг круглого дома. Рейна шла навстречу толпе. Люди давали ей дорогу, изменяя свой путь так, что она могла не отклоняться от своего собственного. Лица были серьезны и взволнованны. Свет факелов и пары крови наполняли воздух. Детям и беременным женщинам было запрещено присутствовать на церемонии. Прошел слух, что на Освящении нерожденные младенцы выпадут из утроб носящих их женщин. Сама Рейна мало что знала о том, что должно произойти. Два дня назад Станниг Бид вызвал ее к своей каменной мельнице и рассказал ей, что она должна делать. Задача была простой -- только пронести факел Менгира к священному камню -- и она почувствовала большое облегчение.

Ночь для этого была хороша. Туч, омрачающих небо, не было, и звезды рассыпались огромными сверкающими волнами. Слабая движущаяся лента зелени на севере, возможно, была Светом Богов; Станниг Бид был бы от этого счастлив, как ворона. Мучительнее просто не могло быть. Все прекрасно подготовлено; море серебряных пластин, народ в клане надел редко используемые наряды, древний зов свиной крови. Станниг Бид проделал отличную работу. Возможно, он верил, что боги придут.

Возможно, я должна попробовать поверить в это сама.

Пригладив волосы, Рейна направилась к небольшой толпе, которая собралась вокруг Анвин Птахи и Джеба Оннакра. Клановая хозяйка раздавала выпивку: по пол-глотка ее старки пятилетней выдержки, для тех, кто это уважал. Она была одета весьма необычно, в несколько слоев -- платье, корсаж, верхняя туника, пелерина длиной по локоть -- все блестящее и богато вышитое, и ни капельки не подходящее одно к другому. Два павлиньих пера торчали в волосах, как шпильки. Наградив Рейну слабым кивком, она сказала:

- Я надеюсь, ты закрыла мою кухню.

Первым побуждением Рейны было извиниться, но она остановила себя, и возникло неловкое молчание, когда две женщины смотрели друг другу в лицо через перевернутую бочку, содержащую эти "полуглоточки".

- Ты похожа на королеву, - нарушая тишину, застенчиво сказал Рейне Джеб Оннакр.

- Она такая, - согласилась Анвин, ее светлые голубые глаза по-прежнему пристально смотрели на Рейну.

- Поэтому за такие действия мы должны ее простить.

Бедный Джеб. Две его самые любимые женщины в мире холодно разглядывали друг друга, и он не знал, что с этим делать. Он издал что-то вроде хмыканья, открыл рот, чтобы что-то сказать, передумал, а затем потянулся за глоточком, и выпил.

Рейна и Анвин совершенно одновременно рассмеялись.

- Спасибо за ванну и прелестные мелочи, - сказала ей Рейна.

- Удачи, - ответила Анвин.

Хорошо бы. Рейна оставила их и смешалась с толпой. Люди, казалось, не знали, как приветствовать ее, и вместо этого выражали уважение краткими поклонами. Похолодало, воздух стал холодным и бодрящим. Зеленые огни в северном небе дразнили: сейчас вы нас видите, а теперь нет.

Вдруг раздался приглушенный хлопающий звук, и шар белого света взлетел прямо в воздух.

- Черный Град! - вскричал Станниг Бид. - Подходите к камню!

Все замолчали и начали двигаться, как притягиваемые нитями, к центру главного двора. Рейна поторопилась обогнать их, стремясь занять свое место.

Помощники Станнига Бида держали площадь на расстоянии двадцати футов от камня свободной от людей. Это были скарпийцы, отметила Рейна, но разумно не надевшие знаков своего клана. Когда они заметили ее, то позволили ей пройти.

Станниг Бид заставил Брога Видди покрыть серебряными листами второй, меньший помост, который был установлен на место еще до камня Скарпа. Станниг Бид стоял на этом металлическом возвышении, окруженный железными факелами, которые шипели, когда в них сгорал газ. Клановый ведун заметил Рейну, но не приветствовал ее. Он пристально смотрел на толпу, крупный мужчина, обученный работе с молотом, с кровящими глазами и подергивающимися мышцами шеи.

- Черный Град! - выкрикнул он, когда все затихли. - Сегодня вечером мы собрались, чтобы представить наш новый священный камень богам. Того, чтобы он был передан в клан, недостаточно. Должны быть призваны боги, чтобы это решить.

Когда он ходил вперед и назад между факелами, его голос был сокрушающим и страшным, наполненным обвинениями:

- Взгляните на себя, черноградцы, загляните вглубь своих сердец и спросите себя, нет ли у вас причин для стыда. Боги придут этой ночью, и они постигнут вас. Они постигнут этот клан, и каждого мужчину, женщину и ребенка в нем, и если они сочтут общий итог Черного Града недостойным, они отвергнут этот камень.

- Не пытайтесь их одурачить. - Он бросил краткий, как выстрел, непроницаемый взгляд на Рейну. - Боги приходят из камня, и каменно тверды. Они сокрушат вас, если вы солжете, и сокрушат основы вашего клана. - При слове клан руки Станнига Бида полетели назад. Воздух устремился в сторону скарпийского камня, и траншея, окружавшая его помост, взметнулась стеной пламени.

В ушах Рейны заревело. Жар опалил щеки. Толпа, полная страха, подалась назад. Одна девушка клана, Ланса Таннер, судя по ее золотым волосам, упала в обморок, и ее унесли прочь.

Пламя горело яростнее, чем любой огонь, когда-либо виденный Рейной. Он вытянул воздух из ее легких, чтобы накормить себя, и его пламя вздрогнуло и прыгнуло, живое, вверх. Помост Станнига Бида был всего лишь в нескольких футах перед траншеей. Рейна задалась вопросом, как он выдерживал жгучий жар. Он стал темным силуэтом на фоне света. Медведь против солнца.

Выкрикивая, он называл богов.

- Ганолис, Хаммада, Ион, Лосс, Утред, Обан, Ларранид, Мальвег, Бегатмус. Услышьте меня! Взгляните на меня! Придите к этому клану!

Эти слова были сигналом для Рейны, и она взяла простой факел из сырого дерева у скарпийца Уайлдера Стайка, но она растерялась, потому что должна была подойти к скарпийскому священному камню и поджечь кучку хвороста, которая лежала заправленная и готовая в футе от камня, чтобы занялся Огонь Менгира. Бид ничего не говорил о стене пламени. Выбитая из колеи, она сделала шаг вперед. Со своего места на втором помосте Станниг Бид свирепо посмотрел на нее сверху вниз.

- Иди вперед и зажги Огонь Менгира, чтобы боги узнали, где вступить в камень.

Рейна ощутила на своей спине давление тысяч взглядов. Ее лицо и шея заблестели от пота. Искра упала с факела на ее руку, шипя, пока она прожигала крошечную черную дыру в ее коже. Она сделала вперед еще один шаг.

Станниг Бид воззвал к богам.

- Вот Рейна Черный Град, выбранная представителем клана. Оцените ее и позвольте ей пройти через пламя.

Рейна почувствовала, как серебряные нити на передней вставке ее платья становятся горячими. Она теперь почти поравнялась с Бидом, и у нее был выбор -- пройти по помосту, где он стоял, или обогнуть его, чтобы добраться до скарпийского камня.

"Огонь Менгира высветит отверстие, которое я просверлю глубоко в камне", - сказал он ей два дня назад. - "Если все пойдет правильно, я попаду в жилу, и боги смогут проделать путь в сердце священного камня. Когда они будут там, я запечатаю отверстие".

Она не знала, что делать. Чутье предостерегало ее делать следующий шаг, так как после того, как она пройдет помост Бида, жар станет слишком сильным, чтобы его можно было вынести. С другой стороны, клан наблюдал за ней, вынуждая ее сделать шаг вперед. Станниг Бид сманипулировал ею еще раз. Он в самом деле объявил всем, что, если боги сочтут ее достойной, они погасят пламя? Ведун впереди нахмурился, ничего не объясняя. Он был человеком, который знал, как запугать толпу.

А она была его врагом, и он поставил ее в такое положение, когда он ничего не терял... а она не могла выиграть. Спасайся бегством -- и клан распадется в эту самую священную из ночей. Останься -- будешь сожжена.

Рейна сделала шаг, необходимый, чтобы подняться на возвышение. Она повернула голову и посмотрела на него, но он ее словно бы и не замечал.

Он струсил потом, в конце.

Серебряное покрытие на помосте было настолько блестящим, что стоять на нем было как стоять на зеркале. Рейна взглянула вниз и увидела свое лицо, глядящее на нее. Она была похожа на поставленного в тупик ребенка.

Сделав еще один шаг, она прошла за Станнигом Бидом. Следующий опустит ее ниже с другой стороны возвышения. Она находилась примерно в двух футах от земли, но пламя в траншее возносилось выше нее. Оно пылало безжалостно, хлеща и свиваясь, как огненные бичи. Их жар высушивал глазные яблоки Рейны, и сдувал назад волосы с черепа.

От толпы не донеслось ни звука. Она знала, что они видят: неподвижный черный силуэт женщины, несущей факел. Что они знают о такой церемонии? У Черного Града семьсот лет не было нового священного камня. Для всех, кто знал Станнига Бида, было ясно, что он мог составить ее так, как ему было нужно.

Рейна начала движение вперед, что должно было дать ей спуститься с помоста. Из всех мыслей, что крутились в ее голове, осталась одна.

Делай, и будь ты проклят.

Крутанув бедрами, она изменила направление движения и шагнула вбок, а не вниз. Неожиданно она оказалась прямо здесь, около Станнига Бида, в центре помоста. Прежде, чем у него была возможность отреагировать, Рейна подняла свой факел вверх и обратилась к толпе.

- Черный Град, - крикнула она. - Наш старый ведун, Инигар Сутулый, надеялся, что этот день никогда не наступит. Но он клялся мне, что если это случится, он пойдет сквозь огонь со своим вождем. Боги должны оценить ведуна вместе с кланом. Поэтому я призываю нашего нового ведуна сопроводить меня через пламя.

Последовал миг тишины, когда единственным звуком, который могла слышать Рейна, был стук ее сердца. Станниг Бид дернулся, и набрал в легкие воздух, чтобы говорить.

В толпе кто-то что-то пробормотал. Толпа мягко подалась вперед. А затем, вполне уверенно, со спины прозвучал голос Анвин Птахи:

- Да, ведун тот же вождь. Инигар в самом деле всегда говорил это.

- Рейна и Станниг, - раздался другой голос, очень похоже, принадлежащий Корби Мизу. - Рейна и Станниг. Рейна и Станниг.

Другие занялись скандированием, и оно понеслось каким-то пожаром, прокатившись по всей толпе. Даже один из скарпийцев вблизи передней линии начал произносить эти слова.

- Рейна и Станниг. Рейна и Станниг.

Мышцы на шее Станнига Бида заходили ходуном, как скорпионы, когда он повернулся, чтобы взглянуть на нее.

Рейна проявила учтивость, оглянувшись назад.

- Мы идем?

Это был ее клан, и он недооценил ее влияние, но после этого момента он никогда не стал бы недооценивать ее еще раз. Она увидела это в нем, и, возможно, позже это заставило бы ее испугаться, но сейчас она торжествовала.

Она заслуженно надеялась, что не сгорит.

Бид не взял ее протянутую руку. Вместо этого он ударил кулаком в воздух, заставив толпу замолчать.

- Черный Град! Вы оскорбляете богов. Это не скачки. Да, я пойду с представителем нашего вождя, но берегитесь гнева богов. - Он ожег толпу взглядом, заменив предвкушение досадой. - Им едва ли понравится, если кланники сорвут их планы.

- Женщина, - приказал он Рейне, - ступай одновременно со мной. - Она не была глупой и понимала, что не нужно бросать ему вызов дальше, и они начали торжественное шествие к огню. Языки пламени метнулись к ним.

Как только они спустились с возвышения, волны жара ударили их в лицо. Рейна совершенно точно следовала за Бидом, соразмеряясь с длиной его шага и ритмом. Она держала факел высоко между ними, следуя его примеру создания зрелища для толпы.

Платье Дагро, должно быть, безвозвратно испортится от пота, с грустью подумала она, когда испарина из тела впитывалась в материал. Возможно, это было даже хорошо. Когда она надела его, оно заставило ее поступать, как кто-то другой.

Станниг Бид знал что-то, чего не знала Рейна, потому что когда они подошли к огню достаточно близко, чтобы запахло паленым волосом и одежда начала коробиться, он сделал пальцем небольшой жест и вышел вперед нее.

Когда он пошел вперед, пламя погасло, и он вошел в царство дыма. Сбитая с толку, Рейна последовала за ним. Вонь от сгоревшей почвы была отвратительной, и земля, по которой она ступала, была горячей. Огонь ослепил ее глаза, и она подумала, что увидела фигуру, ускользающую прочь от противоположной стороны траншеи.

- Зажги Огонь Менгира, - приказал Бид, теперь, когда они были вне пределов слышимости толпы, его голос стал склочным.

Рейна была рада уйти от него, и прошла небольшое расстояние до помоста. Огонь закоптил серебро, и стены помоста стали почти черными. Шкуры, покрывавшие скарпийский камень над ним, дымились. Наклонившись вперед, Рейна протянула факел в сторону небольшой кучки веток, лежавших на краю помоста. Неожиданно она поняла, что шкуры не покрывают путь Огня снизу до отверстия. Подножие скарпийского камня было хорошо видно, и она могла ясно разглядеть светлый круг свежего камня, который был оставлен дрелью Станнига Бида. Отверстие в его центре было самой черной вещью, которую когда-либо в своей жизни видела Рейна. Это был цвет всех отринутых вещей.

Станниг Бид прав, похолодев, поняла она. Мы не в игрушки играем. Это отверстие было для прохода богов, и если им не понравится то, что они сегодня увидели, они это не примут. Да, у Станнига Бида были свои хитрости -- кто-то погасил для него горящий огонь -- но эта церемония не была трюком. И он, и она хотели одного и того же: чтобы в Черный Град вернулись боги.

Отрезвленная своими думами, Рейна зажгла Огонь Менгира и помолилась, чтобы Каменные Боги обратили на них свое внимание.

Глава 23. Суровая правда Дхунской стены

Последнее оставшееся укрепление Дхунской стены, которое осталось пригодным для проживания, была насыпь, облицованная камнем, у которой была вторая крыша, поставленная поверх первоначальной сланцевой. Вторая крыша состояла из массивных медных панелей, спаянных воедино и местами изогнутых, что было обеспечено, насколько Вайло Бладд мог видеть, штырями высотой с человека, которые проходили через медь и между пластинами сланца в исходные деревянные балки, расположенные ниже. Таких железных стержней, торчащих из крыши, прикинул Вайло, должно быть около сотни, и он не был бы удивлен, если бы, в самом деле решив подняться по лестнице на крышу, пройдя по шелушащемуся зеленому ковру ярь-медянки и встав рядом с одной из этих черных игл, он бы увидел, что это было копье. Эту крышу соорудили воины, использовав те возможности, какие были под рукой -- медь, запасенная на южных шахтах, и аляповатые копья, которые были им не нужны. Вайло мог себе это представить. Крыша у них протекала, и они находились в сырости и убожестве. Они обратились к вождю, и были оставлены без внимания. С севера шли атаки, их снаряжение ржавело, одежда покрывалась черной плесенью; повозка с припасами не смогла приехать. Разозленные, они придумали эту крышу, удачно применив в своем изделии дорогую дхунскую медь, и отправили своему вождю разгневанное послание. Взгляни на нас, мы сыны Дхуна. Сила, с которой копья были всажены в крышу, пробив в металле огромные вмятины, рассказала обо всем.

Конечно, вторая крыша работала едва ли лучше первой. Солдаты так никогда и не заделали эти вмятины, и дождь нашел себе через них дорогу, сбегая на первую крышу, а по хорошо проторенным путям -- и к заплесневелому нутру крепости, лежащей ниже.

Вайло не нравился вдыхаемый воздух. Он нахмурился, глядя на скользкую черную пленку на стенах, и понял, что ее удивительно легко представить поражающей его легкие. Он предложил Нан сделать, что она сможет, но она была единственной женщиной, боровшейся с тучей спор, и вскоре, когда она раскрыла ставни, чтобы впустить ветер внутрь, маленькие черные демоны захватили ее уборочное ведро, заразив само средство своего собственного разрушения. Нан посмеялась над этим, и стойко отказалась от их помощи. У Вайло было ощущение, что ей нравится быть единственной женщиной среди ста восьмидесяти мужчин.

Ну, достаточно близко к ста восьмидесяти... но он подумает об этом позже, когда солнце не будет отсвечивать квадратами на плитах пола, которые были почти теплыми, когда проходишь по ним, а детский смех не будет скатываться вниз по винтовой лестнице.

Вайло прошел через центральный зал укрепления в его северную палату. Строение и часть стены, защищающей его, было зажато между двумя холмами. Это было основание постройки с тремя закругленными помещениями на уровне земли, три поменьше этажом выше, и кроличьи клетушки и складские отсеки ярусом выше. В верхней части стены, примерно в двухстах футах к востоку, осталась стоять полуразрушенная сторожевая башня с наполовину обвалившейся крышей. Вайло еще не подходил к ней, но собрался это сделать сразу, как только заметил, что Клафф Сухая Корка проводит там большую часть своего времени. Сухая Кость посетил остальные пять укреплений в цепи, и нашел их более крупными и расположенными лучше, но и разрушенными полностью. "Раскатившиеся камни и отдельно стоящие стены -- все, что осталось, - сказал Сухой. - Крыши обвалились, и сосны ухитрились накидать в покои семян."

Остальные укрепления имели для Вайло небольшое значение, хотя он, в силу своей бездомности, был рад, что Дхун их когда-то построил. Расположенные на северной окраине Медных Холмов, они смотрели вниз через заросшие кустарником болотистые равнины, пустоши и нагорья, лежавшие севернее. Они в свое время видели жестокие бои, так много, что он мог бы сказать, что в наружной стене были места, где можно было увидеть тени давно прошедших событий: паутину трещин, появившуюся после мощного выстрела, каменные сегменты, оплавленные до стекла, кратеры и выжженные круги. Вид их рождал в груди Вайло странное чувство. Он знал, что Увечные где-то на севере распоряжаются разрушенным городом, но он совсем не был уверен, что они когда-либо были способны на такой яростный штурм.

Собачий Вождь упрекал себя, когда проходил через комнату на батальную террасу. Он должен был запомнить истории, слышанные от Моло Бина и Окиша Быка. Было бы спокойнее точно знать, что за дела здесь творились. Вполне возможно, что некий дерзкий черноградский вождь предпринял жестокую атаку с севера. Может быть, боги благословили их, Потерянный Клан был на подъеме, и Дхун ощутил угрозу от их близости. Клановые земли были бы ничем, если бы ограничивались своими историями. Визи и Колодезь вели летописи, так что предания сохранялись, и было еще что-то слышно о недоступной комнате в Молочном Замке, где, как рассказывалось, содержались драгоценные свитки. В течении пятидесяти с лишним своих лет Собачий Вождь -- по глубокой и давней традиции вождей Бладда -- пренебрегал изучением истории кланов, но он уже начинал жалеть о своем невежестве.

Ошибки были сделаны. Если Боги пожелают, больше я их не совершу. Мысль об Окише Быке заставила Собачьего Вождя улыбнуться. Его слова непостижимо помещали раскаяние рядом с вызовом.

Улыбка Вайло сохранилась, когда он широко раскинул руки по каменным перилам и высунулся на свежий воздух. Он смотрел поверх долины форта и окружающих ее возвышенностей на север. Послеполуденное солнце было заслонено крепостью за его спиной. Это было лучшее место во всей постройке, эта широкая, наполовину крытая батальная терраса, которая раскинулась за северным покоем. Находясь здесь, человек мог представить, что он плывет под парусом на север через пролив на огромном корабле, проходящем между двумя островами. Ветер дул в лицо, в какое бы время дня или ночи ты не пришел сюда, и ты не мог видеть земли под ногами.

Нан захватила часть террасы под игровую площадку для ребятишек, и почти каждый человек во всем укреплении приходил сюда пару раз в день, чтобы подышать чистым воздухом вместо плесенной вони. Двое мужчин и сейчас находились здесь, сидя на деревянных ящиках, которые Нан вынесла для ребятишек. Мого Соль и Одвин Два Синяка сидели спинами к крепостной стене, насаживая морковь из медной миски на кончики своих мечей. На противоположном конце балкона человек, которого Вайло не узнал, стоял на страже, вооруженный прекрасным цельным липовым луком.

Вайло через террасу спросил его:

- Где Сухая Кость?

Мужчина повернулся, показывая высокие скулы и прекрасной лепки лицо сулла.

- Сэр, он в башне.

Он был в снаряжении со знаками Бладда -- рукоять красной кожи на его мече в ножнах, выдолбленная кость с меркой священного камня, карбункулы граната на застежке плаща -- тем не менее, Вайло его не знал.

- Как твое имя?

- Я Кай Горный Бегун, раньше порубежник, теперь бладдиец. - Его голос был гордым, но под гордостью Вайло заметил нервозность. Он был молод, и он первый раз встречался с вождем.

- Твою клятву принял Сухая Кость?

- Да, сэр. Восемь месяцев назад, когда я стоял в Бладде.

Теперь, когда он рассмотрел парнишку лучше, Вайло увидел, что его чертам не хватало ледяного совершенства чистокровных суллов.

- Как давно ты с нами?

- Пять лет. Я работал на конной ферме Окиша Быка. Именно там я встретил Клаффа Сухую Кость, и он начал обучать меня.

Вайло кивнул, он подумал, что молодой человек в этом нуждался.

- Так ты встречался с Окишем?

- Он умер вскоре после того, как я туда попал. Его сын разрешил мне остаться.

Так Окиш принял мальчика в качестве оброчного кланника. Это подходило, так как все суллы, а также и порубежники, были известны своим мастерством в разведении лошадей. А у Окиша всегда была слабость к беспризорным детям. Вайло знал, что лучше не спрашивать Кая, кем был его отец или что подтверждает, что он должен быть бладдийцем. Если он был бастардом, это его дело. Тема закрыта.

- Стой в дозоре для Бладда, - сказал ему на прощание Собачий Вождь. - Мы избраны Каменными Богами, чтобы охранять их границы.

Это было частью кланового девиза, и Вайло с трудом понимал, что заставило его так сказать, но все же, если он был удивлен собственными словами, то ответом молодого человека он был удивлен еще больше.

- Я знаю это. Именно поэтому я здесь.

Словно холодный палец прикоснулся к позвоночнику Вайло. "Я знаю это. Именно поэтому я здесь". Он взглянул на молодого воина, увидел тихий огонь воли в его нечеловечески ярких сулльских глазах. Было нелегко отвернуться от него, но Вайло это сделал, и направился обратно в сырость форта.

Что тут происходит, спросил он себя, направившись к восточному крылу. Какой фокус выкинул Окиш Бык из своей могилы? И как Сухая Кость участвовал в этом? На скольких еще сулльских бладдийцев он наткнется в этих стенах? Да, это было правдой, что Бладд всегда принимал свою долю полукровок из Порубежья -- в конце концов, они делили границу -- все-таки Вайло не мог избавиться от своего волнения. Девиз, проклятый девиз. Мы -- клан Бладд, избранный Каменными Богами для охраны их рубежей. Смерть -- наша спутница, долгая тяжкая жизнь -- наша награда. Пятьдесят три года он прожил с этими словами, вдохновляемый их запредельной гордостью. Когда же они изменились для него? Как могут слова в один день означать одно, а на следующий день что-то другое?

Светловолосый мечник Большой Борро открыл перед ним укрепленную дверь на восток, дернув назад засаленную кожаную бухту, которая висела на месте вытяжного кольца.

- Завтра снег, - сказал он, когда Вайло вышел на Дхунскую Стену.

Снег? Вайло нахмурился, посмотрев на солнце и безоблачное небо. Это не представлялось возможным, но он был достаточно мудр, чтобы не высказывать возражений. Прошло шестьдесят лет с тех пор, как мужчины Борро попадали в бурю.

Дхунская стена потрескалась и вид имела потрепанный. Ее северный конец был изрезан ветрами, и проломы в стене обвалились настолько, что ничто не могло помешать человеку перешагнуть эту границу. Были утрачены целые пролеты каменной дорожки, пропуски были перекрыты свободно лежащими досками. В других местах камень был сжат и вытолкнут наверх, образуя неряшливые холмики, где процветали сорняки. Вайло был весьма осмотрителен, выбирая, куда поставить ногу. Оттуда, где он стоял, можно было увидеть и север, и юг, и обозреть всю великую обширность земли. Медные холмы раскинулись вокруг него фиолетовыми и ржаво-коричневыми валами, зрелище, волновавшее сердце кланника.

Другим делом теперь была башня, и когда Вайло подошел к ней близко, он слегка испугался за свою голову. Куски камня обвалились недавно. Другие выглядели угрожающе. В отличие от главного здания, башня медью покрыта не была, и ее обвалившиеся и истлевшие до черноты стропила все еще держали позвякивающие обломки сланцевых пластин. Вайло рванулся к двери. Напомнив себе, что, когда он хранил прекраснейшее сооружение в клановых землях -- дом Дхуна у Голубого Дхунского Озера -- он никогда не получал от него большого удовольствия, Собачий Вождь вошел в разрушенную башню.

В ней пахло, как в колодце, и звуки тоже отражались, как в нем. Оба -- и башня, и Дхунская Стена - погружали свои основания глубоко в расщелину между двумя холмами, и первое, что Вайло заметил, был спуск вниз. Стоило захватить факел, подумал он, так как, хотя крыша и провалилась, между ним и светом по-прежнему находилось шесть этажей. Одинокая щель для стрельбы из лука высоко на западной стене была единственным источником света. Вайло осторожно двинулся вперед. Плесень под ногами была скользкой, как лед.

- Сухой! - крикнул он, разочарованный. - Ты там?

Звук шагов эхом отдавался от округлых стен башни. Строчка пыли от кирпичной кладки посыпалась с потолка. Взгляд Вайло отследил перемещение через темное место, которое он принимал за сплошной камень, и в поле зрения появился Клафф Сухая Корка.

- Я прошу прощения, что не зажжена лампа.

Вайло фыркнул.

- Ты не знал, что я приду. Вот. Бери меня за руку. Проведи меня наверх.

Вайло даже не приходило в голову сомневаться в способности Сухого видеть в темноте. С детства Клафф Сухая Корка всегда лучше всего чувствовал себя ночью. В то время как ребята старше него мирно спали в своих постелях, он находился на красном дворе, совершенствуя свои навыки. Вайло вспомнил, как однажды обнаружил Сухого, не подозревавшего, что за ним наблюдают. Двенадцатилетний мальчишка, в лунном свете казавшийся синим, повторил один и тот же удар мечом сто двадцать раз.

Клафф Сухая Корка взял руку вождя и повел его вверх по лестнице. В какой-то момент между первым и вторым этажом света стало больше, однако никто из них не шевельнулся, чтобы расцепить руки. Вайло сказал себе, что Сухой, вероятно, беспокоился, чтобы его старый вождь не поскользнулся и не сломал себе шею.

Ветер пронизывал башню насквозь. Вайло задался вопросом, сколько еще осталось идти. Мягкая и знакомая боль под сердцем давала ему понять, что она не любит лестниц. Сухой наконец замедлил подъем и привел своего вождя через каменную арку в круглую, сводчатую камеру с заколоченными окнами. Центр свода обвалился, и груда камней, почерневших деревяшек и кровельных плиток лежала под ним на полу. Вайло взглянул вверх через отверстие и увидел небо.

- Этажом выше лежат остатки крыши. - Это заявление не показалось ему особенно утешительным. Вайло не обратил на него внимания и подошел к окну, глядевшему на север. Казалось странным, что Сухая Кость снял с этого окна средние доски, но не тронул ни одной с окна, глядевшего на юг.

- Я встретил сегодня одного из твоих новых людей, - сказал он. - Кая Горного Бегуна.

Клафф Сухая Корка кивнул, но ничего не сказал. Вайло полагал, у него не было причин для ответа; ведь вопрос не был задан.

Сухой был одет в практичные штаны из серой шерсти и тунику из серой замши. Четверть луны, которую он рисовал как раз ниже линии волос, исчезла, хотя опаловые кольца по-прежнему скрепляли его длинные, до пояса, волосы, Вайло был рад увидеть, что его краги и рукоять его меча были красными.

- В этот день достаточно ясно, чтобы увидеть Ров. - Прекрасная мощная рука Сухой Кости снова опустилась на руку вождя, он прикоснулся легко, как когда он направлял Вайло в нужную сторону.

- Эта темная линия в разрыве горизонта.

Вайло увидел ее. Без Сухого он бы никогда не узнал его, потому что разрыв в мире был так невелик, что делал линию исчезающей на большом расстоянии.

- Это там живут Увечные?

- Нет. Они находятся к востоку отсюда, где Ров глубже всего.

- Ты наблюдаешь за ним.

Никакого вопроса снова не было, и Сухая Корка промолчал.

- Однажды я отправился ко Рву, - сказал Вайло, все еще глядя вперед. - Мне было девять, и я был зол на Гуллита. Решил уйти и никогда больше не возвращаться. Проехал весь путь до Мертвого Леса, целых три дня, прежде чем гнев оставил меня, и я повернул домой с поджатым хвостом. Была мысль присоединиться к Увечным.

- Этот бладдийский воин рад, что ты к ним не присоединился.

Вайло радовался тому, что его взгляд был направлен вперед. Слезы брызнули из его глаз, и он мог позволить ветру унести их. Семь сыновей, и ни одного доброго слова или прикосновения ни кого из них.

Он был плохим отцом, он знал это. Захваченный делами клана, вспыльчивый, эгоистичный, но ведь он точно никогда не был жестоким? Был, возразил жесткий голос в его голове, который прозвучал подозрительно похожим на отцовский. Тебя возмущало, что твоим сыновьям, которые были законнорожденными, не приходилось сражаться не на жизнь, а на смерть, как тебе в свое время. Это было в достаточной мере правдой, именно поэтому между ним и Сухим все было иначе. Они были бастардами, и они знали все детали и все то главное, что это означало.

Приглушив голос, Вайло спросил:

- Скажи мне, почему ты сторожишь?

Секунды прошли, и задул ветер, и затем Клафф Сухая Корка ответил:

- Моя кровь велит мне.

Тот же самый холодный палец, что касался Вайло ранее, прикоснулся снова в том же самом месте, у основания спины. Он не ожидал такого ответа, но теперь, когда он услышал его, он не мог считать его неожиданностью. Все это время он знал, что его приемный сын был создан из другой, более древней субстанции, чем он сам. Остальные знали это тоже. Окиш Бык прикрывал Сухому тылы, и после своей смерти оставил тому немного денег. Великий Мастер меча Вингус Харкинг, двоюродный дед вождю Полу-Бладда Орвину Полу-Бладду, уйдя на покой, прикатил сам на север в повозке, которую тянули запряженные собаки, просто чтобы целый год тренировать Сухого. Вингус работал с другими во время своего пребывания в Бладде, но известие о растущем мастерстве Клаффа Сухой Корки пробудило его в Полу-Бладде от оцепенения. Было невозможно встретить Клаффа Сухую Корку и не понять, чего он стоит.

Что-то, блеснувшее на возвышенности за долиной форта, привлекло взгляд Вайло.

- Нет ли там ручья?

Сухая Кость проследил за его взглядом.

- Нет, это Поле Могил и Мечей. Я проходил там. Большинство мечей больше не стоят. Те, что остались, проржавели и не имеют острия. - Миф становился правдой. Мальчишкой Вайло слышал о Поле Могильных Мечей, о кладбище, где воины были похоронены вместе со своими мечами, торчащими из земли. Он считал, что это очень качественная вещь, потому что поле, как говорили, представляло первую линию обороны легендарной крепости -- даже в смерти воины стояли на страже крепости. Странно было узнать, что такое небольшое укрепление было местом такой легенды.

- Что случилось с пропавшими девятью людьми? - спросил Вайло, уже не так уверенный, стоит ли менять тему.

Клафф Сухая Корка прикоснулся к контейнеру из кости на своем поясе.

- Я послал их на вылазку на северо-восток. Они не вернулись.

- Какова была их цель?

- Для сбора информации об Увечных, и свободно поохотиться, если захотят.

- Вы ездили искать их?

Молчание, и затем, словно заранее договорившись, оба мужчины отодвинулись от окна и повернулись, чтобы полностью видеть друг друга. Лицо Сухого, кирпичного цвета, было мрачным.

- Я возглавлял поисковую группу. Идти по их следам было несложно, и мы нашли... - он с трудом подыскал слово - ...их останки в течение дня.

Вайло прикоснулся к своему кожаному кошелю с порошком священного камня.

- Кто погиб?

Клафф Сухая Корка перечислил их имена в безупречном порядке официального рейтинга, начав с кланника с наибольшим стажем присяги клану, Дерека Бланта, и закончив новиком, Виллом Пулом, братом Мидж, который принес свою первую клятву семь месяцев назад. Вайло знал их всех.

- Да хранят их боги.

Зная, что у него нет иного выбора, кроме как продолжать давить, он спросил:

- Их кони?

- Тоже нет.

- Убиты или уведены?

Ноздри Сухого раздулись.

- И то, и другое. Этот воин не знает слов, чтобы описать то, что осталось от людей и их коней. Их тени после остались, сожженные, в траве.

О боги.

- Как давно это произошло?

- На закате будет одиннадцатый день.

Вайло нужно было ходить, и он начал кружить по сводчатой камере. Его сознание перевернулось, когда потрясение прошло через него. Бладдийцы мертвы. Дереку Бланту было сорок три, он опытный руководитель и искусный конный мечник. Как мог хорошо вооруженный отряд с ним двигаться не остерегаясь?

- Там остались приметы врага?

- Большой Борро что-то нашел рядом, прорезанное в торфе отверстие в форме меча. Мы пытались разрыть и найти то, что это вызвало. Мы продолбили камень на шесть футов вниз, но предмет в форме меча прожег его насквозь, и до него было не добраться.

Остановившись рядом с грудой обломков крыши, Вайло перевернул гнилую деревяшку носком сапога. Со света поспешно убежала мокрица.

- Что происходит, Сухой? Что это за угроза, с которой мы столкнулись?

Клафф Сухая Корка подтянулся, расправил плечи и поднял подбородок.

- Я опасаюсь худшего, мой повелитель и отец. До того, как я пришел в Бладд, я кое-что слышал. Порубежье полно слухов. Некоторые говорят, что этот шепот идет от деревьев. Я был мальцом, и на меня совсем не обращали внимания. Мужчины и женщины свободно разговаривали в таверне, где я им прислуживал. Они не думали, что у семилетнего мальчишки есть уши. Большинство из них были суллами или полукровками, и иногда, в поздние часы, их разговоры обращались к угрозе, вырастающей во тьме. Они говорили о Бен Горо, Времени До, и о Маэр Хорн, Веке Тьмы. Война приходила к ним в прошлом, и должна прийти снова. Большинство соглашалось, что предзнаменования были плохими. Ксалла а'мар, тьма сгущается, говорили они. Лиша мат и'скарас. Мы должны смазать наши мечи.

- Эти слова возбуждали железо в моей крови, как магнит. Я не могу сказать, почему. Тысяча лет прошла с того момента, как тени поднимались в последний раз, и суллы считали, что они должны восстать снова. Я боюсь, что это тени, мой отец. Я боюсь, что наши кланники погибли от рук, образованных маэр дан, теневой плотью. Я боюсь, что мы присутствуем при Конце Времен, и если мы не будем бдительны и проиграем сражение, Время увидит конец Каменных Богов и клана.

Вайло дышал размеренно и никак не реагировал на слова приемного сына. Его поразило сразу многое, однако в наступившей тишине была печаль, которая держалась и росла. Было непривычно слышать Сухого, произносящего сулльские слова с такой небрежной четкостью. После двадцати пяти лет в клане оказалось, что язык его детства остался в памяти неизменным. Непривычно было также впервые услышать рассказ о годах до появления в Бладде. Вайло ничего не было известно о детстве Сухого в Порубежье, кроме того, что, когда он появился в доме Бладда, он был жестоко избитым и почти умирал с голоду. Но даже ощущение необычности у Вайло смешивалось с гордостью. Клафф Сухая Корка был человеком, достойным уважения. Мой восьмой сын. И во многом, хотя Вайло и хотел, чтобы тот был кланником, он им не был. Их разделяла пропасть, и когда Вайло смотрел вперед, он видел вдали на горизонте темную черту расставания. Как Ров. Не замечая, что массирует больное место под сердцем, Вайло сказал:

- Скажи мне, что убило моих людей, Сухой. Если мы столкнемся с ними снова, мы должны понимать, с чем мы боремся.

Тени на куполе башни вытянулись и стали гуще, когда Сухой заговорил. Свет, сиявший между планками заколоченного западного окна, отбрасывал горизонтальные полоски на стены, когда ветер стих до шелеста.

- Рассказывали, что то, что создает вселенную, будет разрушено. Боги созданы вместе со звездами, чтобы нести нам свет, и Ксан Нул, Последние, созданы в пустоте пространства, чтобы нести разрушение. Эти силы сплетаются в войне, которая конечна. На протяжении многих Эпох боги и свет одерживали победу. Земля процветала. Солнце светит и дарит жизнь. Цивилизованный мир разрастается, и люди заселяют все земли, которые могут их прокормить. Суллов учат, что это не может продолжаться. С момента своего создания мир обречен. Он существует, и поэтому должен закончиться. Предназначение Последних -- осуществить это разрушение.

- Предназначение суллов -- противостоять им. Много веков назад, после Войны Крови и Теней, суллы запечатали Последних и существ, которых они обратили в теней, в тюрьму, называемую Провалом. Как они это сделали, я не знаю. Стены этой тюрьмы, говорят, существуют в месте за пределами физического мира. Мы не можем увидеть или потрогать их. Раз в тысячу лет рождается тот, Джал Раккар, Простирающий Руки, кто может подойти к этим стенам и разбить их. Я слышал молву из лесов к востоку от Бладда. Простирающая Руки существует, и она была причиной трещины в стене между мирами. И суллы готовятся к сражению, когда первые твари Последних вырвутся наружу.

Вайло потребовалось время, чтобы понять, что Клафф Сухая Корка прекратил говорить, потому что его слова продолжали жить в безмолвии наступавших сумерек. Как долго они были в этой башне? Вайло казалось, что несколько дней.

Я старый человек, сказал он себе. Вождь в поисках клана. Эта битва не моя.

Потребовалось усилие, чтобы заговорить.

- Это те существа, ты полагаешь, и убили Дерека Бланта и его людей? - повернувшись после этих слов с невозмутимой красотой рядом с приемным сыном, Вайло заговорил голосом, звучавшим на слух сурово и устало:

- С чем мы здесь имеем дело?

Клафф Сухая Корка, казалось, ничего не заметил. Все это время, пока он говорил, он не сдвинулся со своего места у северного окна. Он не пошевелился и сейчас, когда ответил:

- Последние являются пустотами, которые могут оборачивать сущность вокруг самих себя и принимать форму живого. Они ходят по земле, чтобы набрать себе людей и других живых существ для своих армий. Одно прикосновение Последнего -- и ты взят. Ты тень. Люди становятся другими, из их плоти досуха высасывается жизнь, и замещается отсутствием света. Последние вооружают их Кил Джи, теневой, аннулирующей сталью, которая, как говорят, выкована из необыкновенного вещества самого времени. Если ты убит теневой сталью, ты тоже взят.

Вайло начинал понимать последние события.

- Ямка в земле в форме меча?

Сухой отвел глаза от своего вождя вниз.

- Этот воин считает, что это было сделано Кил Джи.

Проведя рукой по щетине на подбородке, Вайло посмотрел через отверстие в крыше на небо. Это был цвет глубоких горных озер. Подводный, который, как он теперь чувствовал, ворвался из мира, который позволял ему стоять на ногах и смотреть вперед, в мир, который был темным и опереться было не на что. Потеряно девять человек, а если опасения Клаффа Сухой Корки верны, они были даже не мертвы. Значит ли это, что они никогда не отдохнут в Каменных Чертогах богов?

- И все же они погибли, сражаясь, - тихо сказал Вайло, едва осознавая, что он говорит вслух.

Невозможно быть кланником, и не понимать весь ужас этих слов. Сухой мягко кивнул:

- У Каменных Богов долгая память. Если люди когда-нибудь освободятся от плена Последних, образ их смерти не останется без награды.

Собачий Вождь за мгновение решил, что это заявление он еще должен будет обдумать. Свет сейчас покидал башню быстро, уступая прохладе ночи.

- Как мои люди могут быть освобождены?

Откровенно говоря, он видел, что это был не тот вопрос, на который Клафф Сухая Корка хотел бы отвечать, даже самому себе. Он повернулся, чтобы посмотреть в окно и наполнить легкие воздухом.

- После того, как мужчина или женщина взяты, они вступают в ряды Последних. Они тоже будут владеть Кил Джи, и в отличие от тех, кто заключен в тюрьму, им нет необходимости выбираться наружу. Они здесь, среди нас, и они ходят по ночам. Чтобы вернуть их для Каменных Богов, мы должны убить их в сердце.

- Матерь Божья, - прошептал Вайло.

После этого они оба замолчали. Вайло мог видеть профиль Сухого, видеть, как он мигает, когда воздух проникает внутрь груди и выходит наружу. Через какое-то время Вайло спросил его:

- Откуда ты столько знаешь? Мальчишка, подслушивающий в таверне, не знал бы всего этого.

Сухой развернулся так, чтобы он мог смотреть прямо на своего вождя.

- Объездчик Ангус Лок многое рассказал мне об этом прошлой зимой, когда мы держали его в заточении под Дхуном.

Конечно. Вайло следовало бы догадаться. Он хорошо знал объездчика. Когда они встретились несколько месяцев назад в Усыпальнице Дхунских Королей, Ангус Лок кое-что из этого пытался ему рассказать. Тот, разумеется, предупреждал его. "Возвращайся в Бладд, собирай свое войско и жди пришествия Долгой Ночи. Забудь о Дхуне, об этом круглом доме и о своей фантазии сделаться Верховным Вождем. Грядут дни, что темнее ночей". Вайло едва обратил внимание на эти слова в то время, так как собирался закрепиться в доме Дхуна. Но Ангус Лок нашел поблизости кого-то еще, готового слушать, того, чья кровь тянула его к суллам и их целям, того, кто жадно хотел знать.

Вайло пытался понять, как он себя чувствует. Он мог почти не обвинять объездчика -- раз принес в свой дом змею, так в конечном счете она тебя укусит -- но ему была не до конца понятна роль Сухого. Должен ли он был слушать так заинтересованно? Как можно остановить человека, желающего узнать историю своего народа? Невозможно, и поступить так -- это его лишить его личной свободы. Было то, что было. Со стороны Сухого не было никакого вероломства, только выслушивание. Тем не менее это причиняло боль.

Сухой стоял, ожидая, и Вайло знал его достаточно хорошо, чтобы понимать, что тот был озабочен возможной реакцией вождя. Вайло сделал над собой усилие.

- Осведомленность Ангуса Лока, как правило, производит впечатление, хотя он разборчив, как и где ее отмерять. - Это было лучшее, что он на данный момент мог сделать, и Сухой это почувствовал.

Сухой мог отметить, что Ангус Лок только рассказал ему то, что он рано или поздно открыл бы для себя, но он этого не сделал. Вместо этого он сказал:

- Половина луны растет.

Это было перемирие. Клафф Сухая Корка был отчасти суллом, и он не мог отрицать этого -- да и не хотел отрицать -- и Вайло знал, что у него не было иного выбора, кроме как принять это. Никто из них не собирался подробно разбираться с тем, чем это должно было обернуться в будущем - задачи суллов и задачи кланов не могли остаться прежними. А сейчас они оба объединились в защите укрепления, оставляя все как есть.

- Давай в лунном свете вернемся обратно в форт, - сказал Вайло.

Клафф Сухая Корка пересек комнату и взял руку своего вождя, и на какое-то время прикосновение успокоило их обоих.

Глава 24. Логово ласки

Поход был изнурительным и для людей, и для лошадей. Марафис был доволен, что они догадались захватить повозки ,брошенные баронами в лагере. Бароны спешили вернуться в Спир Венис и принять участие в споре за место правителя, который, несомненно, там происходил. Они оставили позади множество вещей, которыми не дорожили - включая слуг -- и все это добавилось к общей разношерстности марафисовой команды.

Повозки сейчас были нужной вещью. Спасали тяжелораненых, которых иначе пришлось бы везти переброшенными через спины лошадей, или хуже -- не дай Бог -- тащить за собой на санках-волокушах. Первое, что он сделал после разгрома, это приставил тех разукрашенных баронских слуг запрягать повозки. Все это, конечно, выполнялось в спешке, потому что не было ясно, будет ли армия Бладда устраивать развернутое преследование. К счастью, они не стали так делать, предпочтя вместо этого порубить оставшихся черноградцев, выгнать горожан с земли Краба, завладеть воротами и обеспечить их безопасность. Это было просчетом, полагал Марафис. Любой опытный военачальник, бросив один взгляд на уставшее и окровавленное войско горожан, мог понять, что оно является легкой добычей. Марафис заключил, что бладдийский воитель в командовании был нерадив. Он бросал такие же самодовольные взгляды, как и его отец, Собачий Вождь, но он и вполовину не был таким, как тот.

Марафис вздрогнул, когда заставил своего огромного черного боевого коня спуститься в неустойчивый поток. В тот миг, когда прозвучал рог, и передовая шеренга новой неизвестной армии вырвалась из леса позади круглого дома, Нож испытал страх настолько глубокий, что сердце у него остановилось. Клан Бладд. Он сразу узнал их цвета и атрибуты, и мгновенно понял, что должен трубить отступление. Он встречался с Собачьим Вождем лицом к лицу, смотрел ему в глаза и слышал его голос. Марафис Глазастый, с его двадцатью годами службы в Страже, охраняя последовательно трех правителей, никогда не встречал никого, кто произвел бы на него такое впечатление, как Вайло Бладд.

Он исходил из того, что бладдийской армией будет руководить Собачий Вождь. Он ошибся. Эта ошибка объясняла, почему его армия из трех тысяч человек была сейчас жива. Если бы он не испытывал такого страха перед Собачьим Вождем, он мог бы в своем отношении к отходу испытывать двойственные чувства. Конечно, Эндрю Пэриш и девять сотен его Богобоязненных хотели остаться и сражаться. Они удержали ворота. Почти. Вероятнно, была возможность обеспечить такое. Горожане были многочисленны. Даже с теми ублюдками баронами, которые увели половину войска, они имели численное превосходство. Хотя два момента были против них. Первый, что они не были знакомы с домом Краба, а это могло бы отнять время на разведку, чтобы закрепиться в нем. А второе, что они сражались с полудня до заката, и были вымотаны до предела. Даже Эндрю Пэриш, чье рвение придало новое значение выражению "второе дыхание", был вынужден признать, что его люди сникли. Это последнее жестокое сражение с черноградцами за ворота было опустошительным. Из верующих Пэриша многие пали.

По крайней мере, это притушило Божественное воодушевление, и уменьшило сопротивление призыву к отступлению.

Трудно было узнать, сколько человек погибло при беспорядочном бегстве. Числа были неточными, тела уже были разбросаны на подходах к круглому дому и на окружающем его холме у реки. Марафис не мог легко принять такое положение дел, и он снова и снова проигрывал отступление в голове. Тяжелая вещь для военачальника -- отступление. Управлять передними рядами или подтягивать тылы?

Он замыкал шествие, потому что ему казалось, что именно так он жил всю свою жизнь. Когда ты рожден сыном мясника в Спир Венисе, то начинаешь с низов.

Кроме того, даже если отступление пошло не так хорошо, как могло бы, Марафис считал, что люди, которые шли с ним в этот день, проживут из-за этого более долгую жизнь. Бладд, Черный Град, Дхун -- все три северных гиганта положили на Ганмиддиш глаз. Он должен превратиться в смертоносное поле боя. Три тысячи горожан скрылись в самых жестоко оспариваемых клановых землях на севере? Сколько пройдет времени до появления реальных сил Черного Града? А как насчет самопровозглашенного Короля Чертополоха, Робби Дхуна?

Марафис тряхнул головой, когда укоротил поводья и направил своего жеребца выбраться на берег. Поддержки у них не будет.

Проклятье, кто в Спир Венисе заботился об этом сборище наемников-фанатиков и состарившихся братьях-стражниках? Теперь никто, когда бароны подняли ставки и отправились на юг. На самом деле высокопоставленное большинство Спир Вениса вполне удовлетворилось бы тем, что Генеральный Протектор Спир Вениса просто никогда не вернулся домой.

Стражники Рубаки всегда были камнем преткновения для стремящегося стать правителем. Нетерпеливый кандидат почти наверняка будет бароном, с рождения воспитанным в неприязни к власти Рубак и неотесанному мужлану, который ею обладал. Приходилось глотать свою гордость. Некоторые были предусмотрительны насчет этого -- Исс, получивший титул барона как приемный сын, спланировал все заранее, и поступил в стражники еще смолоду. Марафис уважал его как руководителя, но он всегда знал, что Исс относится к нему неуважительно. Стражникам, может быть, и не доставало блеска и титулов, но это не превращало их в глупцов. Они сами управляли Крепостью Масок, опорой власти Правителя. Надо было добиться какого-то их расположения, если уж собрался назвать крепость домом. Без поддержки Стражников Рубак ее не мог взять никто.

Теперь, когда руководитель стражников был вдали, за тысячу лиг от дома, застрявший на другой стороне Волчьей из-за страха пересечь ее, завоевать расположение стражников стало еще легче. Какой-то расторопный и честолюбивый стражник, не сомневаясь, объявил командиром себя, пока Марафис отсутствовал. Он был бы опасен, не слишком-то поддержанный людьми, кто остался верен Глазастому. Это значило, что стремящийся к власти барон может сыграть в игру "разделяй и властвуй", выставить одну группу против другой, втихую наобещав обеим и не поддержав ни одну из них. Марафис знал, что произойдет дальше. Он уже видывал подобные сделки несколько раз.

Именно поэтому ему следовало быть там. Если бы он был в городе в тот день, когда умер Исс, никто не смог бы ему противостоять. Стража была за него. Благодаря быстрому браку с распущенной дочерью Владетеля Высокого Поместья, баронство и титул были почти что в кармане. Даже сам Исс объявил Марафиса своим преемником. Это было весьма прочное основание, которое сейчас оказалось не стоящим ничего.

Кто первым встал, тот и забрал -- закон Спир Вениса был таким. Крепость Масок не открывала своих дверей, пока все претенденты не будут собраны вместе и не объяснятся. Это не было состязанием, регулируемым правилами учтивой встречи. Двери были закрыты до момента, пока кто-то не объявлял место правителя своим собственным. Взламывать эти двери, чтобы открыть снова, было долгой, кровавой и часто бесполезной затеей. Это как разница -- скатить валун с холма вниз или затащить его наверх снова. Усилий потребуется в сто раз больше.

Что я делаю, точно думаю об этом? Марафис сдержал себя. Он был здесь, застрявший в богом забытых клановых землях, на каких-то необитаемых речных территориях в восьми днях пути к западу от Ганмиддиша, с тремя возами тяжелораненых людей и еще двумя сотнями ходячих раненых, не в состоянии найти безопасное место для пересечения поднявшейся и быстро текущей Волчьей, и все это время постоянно приходится оглядываться, чтобы с тыла не напали отряды варваров-кланников.

Марафис нахмурился, глядя на небо. По крайней мере, проглядывало что-то похожее на солнце, а не как вчера, когда с юга налетела гроза и превратила Волчью в месиво из летящих потоков и взметнувшейся зубцами воды. В ад проклятую реку! Они пытались переправиться в том же месте, что и раньше, но та ближайшая переправа закончилась, перевозчик ушел выше и забрал канаты с собой. Переправу организовывал Исс, и Марафис в то время к ней большого интереса не проявил. Единственное, что он помнил наверняка, это то, что какое-то отношение к ней имел клан Скарп.

Это была очень глупая ошибка, не подстраховаться, чтобы отход к городским владениям был предусмотрен должным образом. Это заставляло Марафиса злиться на себя, как только он вспоминал об этом. Кто имел представление или интересовался тем, как бароны переправились через реку? У них не было раненых -- все, неспособные передвигаться были обдуманно брошены на поле -- и у них не было с собой повозок, палаток или припасов. Все они были верхом и, вероятно, использовали дюжину лодок, которые были привязаны в лагере, и переправили лошадуй. Лодки были, разумеется, затоплены. Этот приказ должен был доставить Белому Вепрю безмерное удовольствие.

В Баннене был понтонный мост, но Марафис знал, что там не предложат горожанам радушного приема. Баннен соперничал за Ганмиддиш с Черным Градом, и Марафис не чувствовал ничего, кроме беспокойства, в течение тех двух дней, которые они провели, пересекая земли Баннена. Банненские разведчики наблюдали за ними, когда они направились на запад вдоль побережья реки. Были сделаны выстрелы наугад, и прошла короткая перестрелка. На следующий день на речном утесе над колонной Марафиса появилось около двух сотен мечников. Банненцы сидели верхом, серые плащи раздувал ветер, могучие длинные мечи в ножнах приторочены за спинами, и слали Марафису весть громко и ясно: Проходите.

Это была еще одна удача, считал Марафис. Этот круглый дом Ганмиддиша был как мед для пчел. Они ухватились за призыв Бладда, без сомнения, мобилизовав мощь Баннена, и силы, которые остались позади, были простой самозащитой, численно недостаточными для атаки на три тысячи горожан.

- Бог благ, - утверждал следующей ночью Пэриш, когда они встали легким и нервным лагерем на берегу Волчьей. - Он увидит нас дома.

Марафис отказался говорить Эндрю Пэришу конкретно, что он думал об этом. Дом для Бога -- небо, чтобы попасть туда, ты должен быть мертвым. Вместо этого он сказал Пэришу о своем зарождающемся плане добраться до Скарпа.

Когда речь шла не об Единственно Истинном Боге, Эндрю Пэриш был острым, как железный гвоздь. Седовласый бывший мастер по оружию наклонился к огню так, что треск от горящих сосновых игл остановил его слова в путешествии, в которое он не хотел их отпускать.

- У Исса были друзья в Скарпе. Он заплатил им доброй монетой, чтобы обеспечить эту переправу. Они, должно быть, притащили эти баржи со всего пути к востоку от Ганмиддиша -- с верховий реки, как минимум -- а этот вид услуг не из дешевых.

Марафис кивнул. Для себя он кое в чем из этого уже разобрался.

- Скарп присягнул Черному Граду -- один из его бывших сыновей стал новым градским вождем. Насколько им удобно помочь войску, которое атаковало Черный Град в Ганмиддише?

Пэриш сжал свои губы и глубоко втянул воздух через нос. Медленно и серьезно он начал качать головой.

- Не так уж плохо, как это должно быть. Не забывай, они позволили нам переправиться в первом месте. Что они думали, чем мы будем заниматься? Пришли с визитом в приемную? Кто-то в Скарпе знал, для чего мы собирались, и либо их это не слишком заботило, или, даже хуже, их это устраивало. - Затрудненный катарактой взгляд Пэриша надолго задержался на Марафисе Глазе. - Если ты меня спрашиваешь, стоит ли попытаться в Скарпе, мой ответ будет: да. Если ты спрашиваешь меня, как идти туда, я скажу: с осторожностью, и будь готов выбираться быстро. Кланники не боятся нашего Бога, и все они прокляты, но у некоторых ад глубже, чем у остальных.

Марафис стоял. Тепло от огня согрело ему лицо, и чернеющие сосновые иголки вдруг запахли как жидкость бальзамировщика. В этот момент ему захотелось раздавить что-нибудь в своих кулаках, так глубоко и полно он ненавидел баронов, бросивших это войско. Как они посмели? Как они посмели оставить этих людей ранеными, без поддержки, на верную смерть?

Осознав, что он расхаживает, и кулаки его сжаты, Марафис сделал попытку успокоиться. Не ради Пэриша -- этот человек научил его беречь яйца от ударов меча, когда ему было семнадцать; между ними не было места для притворства -- но ради других, кто стоял и сидел рядом, запоминая разговор между своим командиром и его бывшим боевым наставником.

Наконец, Марафис был в состоянии говорить.

- Я услышал твое предупреждение, - сказал он Пэришу. - Мы будем там через пару дней. Мы увидим, почем скарпова брехня.

Оглядевшись вокруг, Марафис решил, что был очень неплохой шанс, что они уже находились на территории, контролируемой Скарпом, прямо сейчас. Невдалеке он смог увидеть дымок, поднимавшийся над уродливыми пурпурными соснами, которые выглядели наполовину обгоревшими. Река здесь не выглядела привлекательной. Дюжины ручьев и притоков сбегали с возвышенностей, и воды, которые они переносили, варьировались по цвету от пенистого серого до черного, как смола. Выше на берегу заброшенная и плохо заделанная шахта источала желтую жидкость в неглубокую речную заводь, на поверхности которой плавала дохлая ворона. Всем приходилось соблюдать осторожность с лошадьми, потому что почва была покрыта пластинками сланца с острыми краями, и усеяна дьявольскими шипами.

Ниже колонны возникло затруднение с вытягиванием одной из повозок из речной отмели, и Марафис верхом спустился вниз, чтобы помочь им, кивнув по пути разок Джону Бэрдену. Командование на тебе.

Тележки изначально были предназначены для перевозки тех десятков небольших излишеств, которые бароны полагали необходимыми для жизни: шелковых подушек, ароматических масел, деревянных ступок для соли, свечей из пчелиного воска, чесалок для спины, консервированных фруктов, легкой брони, боевой брони, брони для верховой езды, красного вина, белого вина, благородных ликеров и всяких видов консервированного и редкого мяса. Многое из этого имущества было оставлено позади в ущерб питанию, но в пользу товариществу. Фрукты брали с бою. Подушки были реквизированы по назначению; а для солевых ступок было найдено быстрое, но весьма удовлетворительное применение в качестве дров. Алкоголь закончился три дня назад -- это оказалось единственным, в чем сошлись вкусы солдат и баронов.

Увидев, что одно из задних колес повозки застряло в щели между двумя кусками сланца, Марафис приказал распрячь лошадей. Не было смысла тянуть вперед, было необходимо откатить повозку назад. Когда возница и другие, стоявшие рядом, приступили к работе с лошадьми, Марафис с дюжиной других спешился, чтобы подхватить сзади. У возницы была верная рука, и он смог мигом предупредить тех в воде, что упряжь выпущена. Марафис принял огромный вес повозки, и начал рявкать приказы. Плечевые мышцы периодически сводило от напряжения, когда он с другими мужчинами в потоке воды управлял ходом назад.

Это была меньшая из трех повозок, и он был за это благодарен. Они застелили ее одеялами и приличной грудой искромсанных мечами шелковых подушек, но двадцати пяти людям было нелегко в ней ехать. Когда он заглянул через заднюю дверь, то увидел, что это была повозка, в которой содержались кланники, захваченные в плен. Двое из Черного Града, и трое из Краба, все раненные и прикованные к стойкам. Это было не слишком большое количество, но Марафис был почти рад, что их не было больше. Пленники были головной болью. Они нуждались в присмотре, питании, лечении, и, в конкретном случае, в защите от ревностного стремления Пэриша и его правоверных, которые хотели бы их сжечь.

Черноградцы пристально смотрели на Марафиса гордыми настороженными лицами. Двое молотобойцев были крупными людьми с серебристыми растяжками на коже рук и плечевых мышц. Один из них был ответственен за гибель десятков стражников, Марафис знал, что это так, потому что видел, как сражался этот человек, своими собственными глазами. Он был молод, с лицом без шрамов и ясными карими глазами, однако у Марафиса было чувство, что он был тем, кто командовал на воротах. Он был неутомимым бойцом и хорошо сплотил людей. Марафис сомневался, что они смогли бы захватить его, если бы один из арбалетчиков Стефана Граймса не успокоил его болтом в ребра.

Все пять кланников, протестуя, превратились в холодный камень, когда Тат Макелрой попытался забрать их коробочки с расточенным священным камнем. Марафис сам отдал распоряжение о том, чтобы отобрать у пленных все оружие и личные вещи, но, увидев нечто сродни отчаянию в глазах кланников, когда Тат срезал кисет с порошком у первого человека, Марафис изменил приказ. Он знал людей борющихся, и он знал людей отчаявшихся. Пусть эти пятеро хранят свои клановые знаки: по-любому так им будет легче.

Позже Марафису пришлось сражаться с точкой зрения Пэриша, который посчитал преступлением против Бога, которое нанесли мужчины из этой колонны, как он выразился. Пепел самозваных богов. Этот разговор был неприятен Марафису, так как в какой-то момент он понял, что будет стоять на своем. Было тяжело сказать человеку, который первым научил тебя правильно держать баланс меча, что ты выбираешь сторону противника в этом споре. Но нечто в глубине Марафиса не стало меняться. Как ни странно, Пэриш позволил этому быть и больше не поднимал этого вопроса.

Именно Джон Бэрден был тем, кто поднял тему допроса пленных. Начальник Компании Рубак совершенно справедливо отметил, что им нужно было узнать имена и звания пятерых мужчин. Марафис разрешил задать им вопросы без применения силы, но это ничего не дало. Бэрден теперь хотел получить свободу, чтобы грубо надавить и запугать их. Марафис признал, что такие меры необходимы, но сказал ему воздержаться, пока их самые тяжелые раны не заживут. Кто в кланах заботится о званиях? У них есть вожди, не более того.

- Возчик! Запрягай лошадей! - Марафис хотел уйти. Он с другими мужчинами проделали самое необходимое, чтобы переставить повозку на другой путь вверх на берег, и теперь прочно держали ее, пока возница восстанавливал упряжь и закреплял подпруги и нагрудные ремни (ранний вариант хомута -- прим. перев.). Ржавая вода полилась на носки марафисовых черных сапог. Часть попала внутрь. Меч кланника проткнул кожу во время финальной атаки на воротах.

- Поезжай, - скомандовал Марафис. Возница вернулся на свое место и щелкнул языком, отправляя упряжку вперед.

Марафис понял, что вспотел, когда тяжесть, наконец, покинула его грудь. Молодой молотобоец пристально смотрел на него, когда повозка взбиралась на берег, и Марафис снова нахмурился. Проклятые пленники. От них проблем больше, чем они того стоят.

Когда он вернулся в седло и подъехал к колонне, Марафис вынужден был дать всем разгон. Баллистеры опрокинулись вместе со своими механизмами, раненый наемник тяжело рухнул со своего коня, и никто не потрудился помочь ему, и еще несколько свободных копейщиков выглядели пьяными. Нож был в плохом настроении, и зрелище того дыма, поднимающегося к северу от реки, никак его не улучшило. Одно дело, когда великий Пентеро Исс совершает сделки и даже двойные сделки и выгадывает по мелочам - тот наслаждался ими -- но не Марафис Глазастый. Этот боялся быть обманутым.

И даже когда он присоединился к Джону Бэрдену во главе отряда, он заметил движение между чахлыми фиолетовыми деревьями. Рекой здесь активно пользовались, отметил он. Когда они следовали излучиной реки к северу, в поле зрения попали мостки причалов и натоптанные тропинки. Длинные вмятины на почве рассказали о лодках, вытащенных на берег и спрятанных в лесу. Деревянная хижина для разделки стояла на сваях у кромки воды, и везде были следы людей: кострища, заплесневевшее полотно, драная леска, обструганные палки, огрызки яблок, хребты форели.

Марафис знал, что за ними сейчас наблюдают, и держал подбородок высоко, а спину прямо. Он не говорил никому, кроме Пэриша, о своем плане сделки со Скарпом, и был рад этому, потому что это означало, что никто в колонне не отстанет. Совет Исса холодным туманом просочился в сознание Марафиса. Пусть они придут к тебе.

Круглый дом Скарпа находился в паре лиг к северу от реки, и его можно было разглядеть сквозь деревья. Дым от дома пах масляно и слегка ядовито -- не полезно для детей или страдающих астмой. Марафис задался вопросом о скарпийской системе наблюдения. Как давно им известно, что пришли горожане? Непременно, достаточно давно, чтобы оставить берег и спрятать лодки. Было ли это достаточно давно, чтобы спланировать внезапное нападение? Нож тихо отдал Джону Бэрдену приказ для передачи по колонне. Будьте готовы.

Это было больше для самого себя, понял он, потому что колонна уже окуталась затаенной нервной настороженностью. Никто не осмеливался достать оружие без его слова, но они подумывали об этом. Он мог видеть это по их глазам. Быстрый взгляд вниз на ряды показал, что конные стражники сейчас плотно окружили с боков две повозки, в которых находились их раненые. Третья повозка, содержавшая наемников, горстку кожаных курток и пленных кланников, не заслуживала, по-видимому, такого внимания, и катилась дальше без охраны, защищаемая лишь одиноким копейщиком, приставленным к ней Стефаном Граймсом.

Когда из-за деревьев были выпущены стрелы, Марафис подскочил в седле. Даже ожидая внезапные действия, он был удивлен, и наблюдал летящие снаряды с чем-то средним между паникой и изумлением. Длинные стрелы, почти четырех футов длиной, вонзились в грязь и траву почти идеальной линией в двадцати шагах впереди колонны, создав барьер на дороге вперед. Дюжины и дюжины их продолжали поражать одну и ту же узкую полосу пляжа, пока не возникла стена из колышков. Оперенье стрел трепетало на ветру, когда древки вибрировали, посылая горожанам сообщение.

Прохода нет.

Марафис и Джон Бэрден обменялись взглядами. Глава Компании Рубак ждал, что скажет его командир. Стена была высотой четыре фута, глубиной в два, и длиной в восемь: любой дурак мог перейти ее. Марафис поднял руку, призывая отряд остановиться. Это было пустой формальностью -- большая часть людей уже стояла. Леса, окружавшие реку, были спокойны. Марафис не видел в них никакого движения. Он ждал, ждал. Краснохвостый ястреб поднялся на теплых восходящих потоках и в поисках жертвы устремился на юг. Мужчины в колонне начали ругаться и сплевывать, выражая так свое неодобрение. Марафис не обращал на них внимания.

Он услышал всадников прежде, чем увидел их, конские копыта глухо ударяли в землю, размягченную вчерашним дождем. Тридцать воинов, одетых в черные плащи и черную кожу, ехали через просвет между деревьями. Они были сухощавыми мужчинами, высокими и бледными, с тонкими косами, сколотыми сложным образом, и с блеском серебра на шее и ушах. Их оружие покоилось, но когда они подошли у остановке, все люди, охранявшие своего предводителя, достали мечи.

Рука Марафиса взметнулась вверх, призывая свое войско к спокойствию. Это был приказ, который прежде он никогда не отдавал. Люди, которые обнажали оружие в его присутствии, обычно заканчивали смертью.

- Наш вождь отказывает вам в проходе через эти клановые земли, - крикнул старший воин. Он остановился где-то в пятидесяти шагах выше по берегу, обеспечивая более высоким расположением быстрое отступление своим людям.

Марафис заставил себя вспомнить о лучниках, скрывающихся в лесу. В противном случае он с удовольствием изрубил бы этих людей.

- Я хочу пройти на юг, а не на запад. Отведите меня к вашему вождю.

Военачальник удивления не выказал. Рука в черной перчатке из прекрасно выделанной кожи потрепала лошадиную гриву.

- Выбери двух человек для сопровождения. Ваше оружие будет забрано, но оно будет находиться у вас на виду.

Кой черт заставляет меня делать это? подумал Марафис. Вслух он сказал:

- Подбери из своих трех человек, чтобы остались заложниками для нашего верного возвращения. - После, долго и многозначительно рассмотрев свою колонну, пропустив арбалетчиков, легких копейщиков, мечников, еще мечников, копьеносцев, баллистеров и пеших солдат, он зло добавил, - Они могут оставить оружие в стороне и не спеша подойти.

Щеки старшего воина зарделись двумя жаркими пятнами. Он выбрал трех человек, которые, возможно, выглядели менее взволнованными, и направил их стоять рядом со стеной из стрел. Марафису он сказал:

- Следуй за мной.

Он был отличным наездником, обращаясь с конями с изяществом и точностью, перейдя на галоп, когда направился к деревьям. Все скарпийцы быстро двинулись за ним, ставя Марафиса и выбранных им в невыгодное положение: их кони нервничали, увеличивая скорость в лесу. Марафис взял с собой для сопровождения Тата Макелроя и наемника из колонны, которого он не знал. Это было решение, принятое мгновенно, но он был вполне им доволен. Пэриш и Джон Бэрден были слишком ценными, чтобы их потерять -- они знали бы, что делать, если он не вернется. Резко ударить по оставшимся и пробиваться на запад. Тат был надежным человеком, и Марафис стал привыкать иметь его за своей спиной. Что до наемника... ну, бедолага может чему-то научиться. Или умереть.

Старший воин срезал тесную тропу через сосны. Ветви деревьев были срезаны на высоте примерно двенадцати футов, что позволило всадникам свободно проехать. Марафис, тем не менее, чувствовал стеснение в груди. Его самым большим страхом было потерять оставшийся глаз. Солнечные лучи падали через сосны под острыми углами, образуя полосы света и тени. Было трудно рассмотреть дорогу впереди. Марафис отстал. Тат и наемник оставались рядом, сбитые с толку, но преданные.

Когда Марафис отнял руку от поводьев, собираясь отвести в сторону свисающую сосновую ветку, Тат предостерег его от прикосновения к ней.

- Ядовитые сосны, - шепнул он еле слышно. - Скарпийцам про них известно.

Они были приведены не к круглому дому, а к огромной поляне в лесу, поросшей темно-зеленой травой. В ее центре был установлен полог из той же самой прекрасной черной кожи, что и перчатки старшего воина. В его тени сидела, ожидая, вождь Скарпа.

Йелма Скарп была маленькой, с острыми плечиками, тонкогубой, с волосами, выкрашенными в черный цвет. Она надела меч, как мужчина, и на каждом из ее десяти пальцев поблескивали крупные драгоценности. Как только Марафис и его сопровождающие вышли на открытое место, она описала в воздухе рукой знак, и две сотни человек вышли из тени, мечи вытащены, кончиками наружу, образуя вокруг поляны круг из лезвий.

Марафис заставил себя успокоиться. Он думал, что подвергаться опасности будет не сложно, но теперь он понял, что это не так. Проехав через сосны, загораживавшие его от центра, он не мог вспомнить, какие выгоды привели его сюда. Частично он предполагал, что как только он будет тут, он поймет, что ему делать. Исс умел сделать так, что переговоры выглядели проходящими без усилий, как дыхание, но воздух этот для легких Марафиса был слишком густым. Ему хотелось только одного -- уйти.

Кресло, занятое скарпийским вождем, было с высокой спинкой и основательным, сделанным из цельного куска дуба. Подлокотники были вырезаны в форме ласок, и Йелма Скарп опиралась своими руками в рубинах и сапфирах на их головки.

- Вы стоите на земле моего клана без моего позволения. Мне это не нравится.

Марафис не был уверен, требуется ли отвечать на это утверждение. Он вспомнил кусочек совета, данного ему Иссом, и положился на него, как на талисман. Слушай дважды, прежде чем заговорить.

Йелма Скарп забарабанила по ласочьим головам.

- Мой племянник говорил мне, что тебе нужно переправиться через реку. Я управляю последней переправой между этим местом и Буревым Пределом. Это значит, что ты должен обсудить со мной условия. Возможно, ты сможешь прорваться на дорогу к западу, но это нам обоим будет стоить людских потерь, и уведет тебя от Спир Вениса еще дальше, в поисках переправы, которой не существует. За этим местом в Волчью впадает пять рек, из них три -- с севера. Что означает для тебя и твоего войска, что даже двигаться вдоль Волчьей будет трудно, и ты можешь быть оттеснен в северные леса.

Она сделала паузу, подбодрив Марафиса чем-то настолько жестким и нерадостным, что он засомневался, можно ли было это назвать улыбкой.

- Мои разведчики сказали, что у тебя есть раненые. Три повозки.

Марафис ничего не говорил. Солнечные лучи, отражаясь от одного из мечей скарпийцев, бил ему прямо в здоровый глаз. В нем вскипело черное бешенство, и он представил, как пинает вождя Скарпа по голове и размазывает ее по креслу. Под конец напряжение стало слишком большим.

- А что, если мы просто украдем ваши гребаные лодки? Вы не сможете противостоять нам, так как половина ваших мужчин находится в Черном Граде.

- Вы утащите обгорелое дерево, если попытаетесь, - ответила она ему, успокаиваясь теперь, когда он шагнул в приготовленную для него яму. - Баржи заправлены ламповым маслом. Одно мое слово -- и они вспыхнут.

Марафис почувствовал себя дураком. Все это могло быть блефом, а он никогда бы не узнал правды. Пять рек, последняя переправа, баржи, заправленные нефтью. Исс никогда бы не отправился на встречу, не имея представления о таких моментах. Знание было силой. И отсутствие знаний означало, что тебя могли загнать в угол и заставить платить, чтобы выйти.

- Должна ли я назвать свои условия?

Он не знал, как ему удалось не задохнуться на словах:

- Продолжай.

Вождь Скарпа хмыкнула с некоторым удовлетворением.

- Я хочу боевые машины, таран. Двести лошадей с седлами, двести комплектов доспехов, включая ножные части, и кланников, которых вы держите в заложниках.

Он должен был отдать ей должное, ее разведчики были хороши. Она ожидала ответа, один раз быстро облизнув губы лиловым языком, а усыпанными драгоценностями пальцами поглаживая головы ласок. Почему ему стало так жарко на этой проклятой поляне? Марафис взглянул на солнце над головой, а затем пожалел об этом. Перед глаза побежали обжигающие круги. Этот придурок с мечом ослепил его намеренно, как следует. Ему нужно было подумать, но все, что стояло сейчас перед глазами -- это ласки и слепящий свет.

Крепко сжав зубы, Марафис заставил себя взвешивать предложения вождя. Боевые машины? Она может их взять. Они попадают в цель один раз из пяти, как он помнил. И таран оставит с удовольствием -- его колеса застревали намного чаще, чем колеса повозок. Стефан Граймс может поднять шум -- это был таран его компании -- но Марафис по своему опыту знал, что профессиональные наемники, как правило, были приучены к превратностям войны. Люди умирали, одно имущество погибало, другое приобреталось: таковы были стандарты профессиональных солдат.

Хотя лошади. Это было другое. Запросить две сотни было несколько жирновато, и она это знала. Если он с ней на этом сойдется, то это дорого обойдется его армии. Пришлось бы лишиться своих коней стражникам, потому что Марафис не видел способа забрать лошадей только у наемников. Издержки должны быть ограниченно честными, иначе возникал риск мятежа. Что касается брони -- ну, для начала она могла бы взять его ездовые доспехи. Когда он пытался в них двигаться, вещь раздражала, как сам ад. С оставшимися ста девяноста девятью комплектами также не должно быть больших проблем, хотя не все части там обязательно совпадут.

Он сказал:

- Сотня лошадей, и кланники остаются у меня.

- Сто пятьдесят, и кланников беру я.

Она была бы ничем, если бы не ее быстрота. Марафис заглянул в ее небольшие черные глаза и сказал ей:

- Кланники обсуждению не подлежат. - Он сам едва ли понимал, почему он так сделал, потому что до этого момента кланники являлись предметом сделки - они были пленными, захваченными, чтобы выкачать информацию, а затем продать. Даже создалось ощущение, что она, как вождь клана, хотела бы выкупить членов союзного клана, Черного Града. Тем не менее, он не считал, что ее цель была высокоморальной. Все, что эта женщина давала, в конечном счете обходилось дороже реальной цены.

Как только Йелма Скарп открыла рот, чтобы заговорить, Марафис ее остановил. Он кое-что вспомнил о скарпийском круглом доме и подумал, К демонам я дам этому вылететь.

- Я слышал, что круглый дом был несколько поврежден пожаром. Должно быть, защищать его трудно.

Это замкнуло ее маленькое сморщенное лицо. Она только что собиралась настаивать на кланниках, он был в этом уверен, но сейчас она остановилась на миг, чтобы обдумать заново. Вокруг поляны двести мечников переминались с ноги на ногу. Некоторые опустили свои мечи вниз острием, остальные переглядывались.

- Сто пятьдесят. По рукам. - Йелма Скарп поднялась на ноги. - Я отправлю перевозчика натянуть тросы. Через час будьте готовы со своей данью.

Дань, что за славное словцо для этого. Марафис не попрощался с ней, на самом деле ничего не сказал, глядя, как ее костлявый зад скользил между деревьями. Она на самом деле была лаской. Он не думал, что обхитрил ее, но, по крайней мере, он кое-что удержал. Пятьдесят лошадей и пять кланников, если быть точнее.

Эта мысль доставила ему некоторое удовольствие, и когда одинокое облако затуманило солнце, он даже улыбнулся человеку, который пытался ослепить его бликами от своего меча. Видимо, улыбка Глазастого показалась мечнику, который быстро отвел взгляд, малоприятным зрелищем. Ослеплю тебя в ответ уродством, с удовлетворением подумал Марафис.

- Давайте, ребята, - сказал он Тату и наемнику. - Давайте убираться из этого логова ласки и прокладывать путь домой.

Спир Венис звал его.

Глава 25. Несущий бурю

Глубоким и сырым, вот каким было это место, и это не нравилось Кропу ни чуточки. Тот, кто сказал, что вещь не ценится до тех пор, пока ты не потерял ее, был достаточно мудр, чтобы быть королем.

Или вором. Кроп пытался не думать о Квилиане Моксли плохо, правда, старался. Дело есть дело, соглашение было заключено, и Квил выполнил свою часть сделки -- вывел Кропа и его хозяина из Крысиного Гнезда в другое место, где они должны были находиться в безопасности, пока Кроп не высовывался со своей глупой великанской натурой -- но Кропу казалось, что само соглашение было невыгодным. Со своим хозяином, снабжавшим Квила сведениями, ведущими к прибыли, он мог надеяться, что вор организует им передвижение вверх. Но не вниз.

Кроп неодобрительно посмотрел на два крошечных, абсолютно квадратных оконца высоко над ним. Находиться глубоко для него значило находиться в шахтах и алмазных копях, где подземные воды, грязь, плесень, рудничный газ, дохлые мыши и страх попасть в ловушку. Деревянную стену он мог снести -- это была бы работа пыльная и слегка опасная, и спина от этого заболела бы -- но когда находишься под землей, стены там каменные, и даже если одну ты разобьешь, с другой стороны свободы не сыщешь. Вместо этого найдешь только новый грунт. Это были такие мысли, что могли привести человека к панике, и Кропу, чтобы переключиться, пришлось хорошенько постараться.

Если быть честным, то Квил предоставил им даже некоторые излишества. У хозяина Кропа теперь был настоящий матрас из конского волоса, и подушки, набитые голубиным пухом. И одеяла, которые вор принес три дня назад, были такими мягкими, что спать под ними было - словно погружаться в ванну с теплой водой. Стулья, свечи, сосновый сундук, оловянные чаши, оловянные ложки, расписанный цветами кувшин для воды, ночные горшки, песочные часы, игральные кости, меховые тапочки, ковер из овчины, деревянные предметы с петлями для непонятных целей - Кроп был слишком застенчив, чтобы расспросить о них - и небольшая печка в форме свиньи - все это было тайно принесено в похожие на пещеры глубины Суда Четырех.

- Ниже тут находится царство крыс, - сказал Квил в первую ночь, когда они задними дворами выбрались в юго-восточную часть города, спасаясь бегством от красных мечей, - и очень немногие личности, с которыми вы столкнетесь, будут иметь больше оснований, чем вы сами, держаться достаточно незаметно.

Толкая ручную тележку, в которой находился Баралис, Квил вел их к центру города, где проводились публичные наказания и правовые тяжбы. Квил приказал Кропу следовать за ним "на расстоянии не ближе тридцати шагов". Таким способом, полагал Кроп, прохожие не будут принимать их за группу. Это было нелегкое путешествие, потому что Кроп боялся выпустит своего хозяина из вида. Каждый раз, когда Квил заворачивал за угол, пятикамерное сердце Кропа бухало внутри грудной клетки, как будто шло обратным ходом. Он доверял Квилу -- приблизительно, почти полностью -- но опасность могла подстерегать за любым поворотом, и уничтожить обоих мужчин. По крайней мере, у него были собаки, чтобы его успокоить.

Горожанка и Большой Мокс большую часть перехода вели себя спокойно, как ягнята, довольствуясь слабиной поводков, шлепающих их по спинам. Только когда Горожанка со своими изрядно коротенькими ножками совершенно неожиданно решила заняться ходьбой и шлепнулась задом в грязь, то Большой Мокс начал плохо себя вести. Кроп не думал, что Большой Мокс не понимал, что был слишком велик, чтобы его взяли на руки и засунули между туникой и нижней рубашкой, как Горожанку. Большой Мокс был свиреп и габаритами соответствовал скорее быку. Он начинал ворчать сразу, как только ему казалось, что он проигрывает. Кроп провел заключительную часть путешествия, постоянно дергая поводок, чтобы не дать ему пометить все коновязи и стойки для тачек, мимо которых они проходили.

Кроп уже знал, как выглядит Суд Четырех снаружи, потому что несколько раз обходил вокруг огромного здания из известняка еще до того, как спас своего хозяина. Чутье подсказало ему без дела там не болтаться. Круг виселиц располагался прямо напротив широких и впечатляющих ступеней, и всякий раз, когда Кроп проходил мимо, тела на различных стадиях разрушения болтались наверху, как рваные флаги. Днем суд переполняли красные мечи и прекрасно одетые мужчины, которые были настолько богаты, что им не нужно было привязывать своих лошадей. Их или приносили сюда в паланкинах, отделанных подушками, или их слуги стояли снаружи и держали поводья лошадей, пока хозяева занимались делами внутри. У многих мужчин на плечи были накинуты толстые цепи, указывающие на их должности. Квил сказал, что эти мужчины были баронами, одевшимися так на заседания. Кроп точно не знал, что за совещание там было, но у него было чувство, что оно было как-то связано с отсечением человеческих голов.

Выбор убежища выглядел странным, но в ту ночь, когда они спасались бегством из мансарды Квила, Кроп был не в состоянии задавать вопросы. А кроме того, они, по крайней мере не направлялись на север, в ту сторону, где происходили все ужасные события.

Было облегчением уйти с улиц. Пространство вокруг Суда Четырех ночью было непривычно спокойным, великолепные залы и места, где учатся, были закрыты. Не было никаких уличных торговцев, занимавшихся своей торговлей в разных уголках, или уличных девиц, толпящихся вокруг жаровен с древесным углем, чтобы погреться. Это место таким не было. Дела здесь делались днем, а когда наступала темнота, все эти прекрасные люди в цепях, а также судьи, чиновники, оруженосцы, приставы, школяры и конюхи перебирались отсюда куда-нибудь в другое место, подальше от виселиц в те части города, где можно было хлебнуть отличного пива, посмаковать засахаренные фрукты и задержаться на всю жизнь. Шагая по пустым и отдающим эхом улицам, играя в тяни-толкай с Большим Моксом, в то же время пытаясь держать в виду хозяина и Квила, Кроп почувствовал себя выставленным на всеобщее обозрение. На самом деле под ногами лежала мостовая, и его шаги звучали как выстрелы. Он почувствовал только облегчение, когда Квил выполнил один из своих лихих поворотов под арку, уходящую глубоко в тень западного фасада Суда Четырех, и легонько постучал по миниатюрной дверце, вырезанной из цельного куска древесины гикори. После быстрого обмена шепотками Квилу и его пестрой группе беглецов и собак было позволено войти в известняковые залы общественного суда Спир Вениса.

Квилиан Моксли был человеком такого сорта, который мог найти друзей где угодно. Партнеры, как он их называл - мужчины и женщины, к которым он относился благосклонно, участвовали в его различных незаконных операциях, или же люди, чье молчание можно было купить за деньги. Кроп не знал, в какую категорию попадал ночной смотритель Суда Четырех, но он знал, что человек отошел на достаточное расстояние, чтобы поручиться, что Кропа он не видел.

- Так он защищает себя, - объяснил Кропу Квил позже, после того, как привел их на второй нижний уровень под сооружением из известняка. - О том, чего человек наверняка не знает, лгать можно безнаказанно.

Кроп не знал, что означает слово "безнаказанно", но он представлял, что это как-то связано с допросами у бейлифов. Они не могли выдавить из тебя те сведения, которых у тебя не было. Кроп видел спину ночного смотрителя за последние дни несколько раз и пришел к выводу, что у того чистые волосы.

- Одно время я хранил здесь внизу фрукты и овощи, - сказал Квил, проходя сквозь череду сырых каменных подвалов, которым предстояло стать для Кропа домом. - Это было вполне прибыльным делом, пока Владетель Высоких Земель не открыл проходы для дешевых товаров с юга.

Кроп нахмурился и кивнул, пытаясь показать Квилу свое понимание тонкостей бизнеса.

- Лучше бы этого не было, в самом деле. Телеги с капустой трудно проводить мимо стражи тайком. - Квил с чувством тряхнул маленькой головой. - И да поможет тебе Бог, если ты по ошибке взял скоропортящийся товар. От него нужно избавляться в течении дня.

Кроп снова сочувствующе хмурился и кивал, хотя, по правде, на слове "скоропортящийся" он застрял и полностью перестал понимать, о чем говорил вор.

Несмотря на это, Квил оценил его сочувствие.

- Ну, теперь я ухожу. Ты можешь использовать все место отсюда до двери ледника. Только когда кто-нибудь спустится сюда, чтобы набрать льда, когда ты услышишь шаги, быстренько двигайся и запирайся обратно в большой склад. Ключ от него, кроме тебя, есть только у ночного смотрителя.

Большой склад смотрелся лучшим помещением из всего множества. Он располагался напротив внешней западной стены Суда Четырех, и хотя, как и в других погребах, потолок в нем был низким, два вентиляционных колодца передавали свет от окон, расположенных на уровне земли в комнате над ними. Если встать прямо под колодцем, что Кроп в настоящее время как раз и сделал, можно было взглянуть вверх и увидеть сквозь железные прутья небо. Кроп иногда даже видел промельки людских ног, когда те спешили по улице вниз. Однажды он поднял глаза и увидел ворону, долбившую прутья.

Хорошо, что появилась возможность держать Горожанку здесь. Маленькая комната на верхнем этаже квиловского дома была слишком мала для хозяина, слуги и собаки, так что Горожанке приходилось обитать у Квила. Кроп скучал по оживленному маленькому существу с не слишком белой шубкой и коротким хвостом. Она следовала за ним по городку, в котором он побывал однажды, далеко на востоке, и когда он покидал его в некоторой спешке -- вследствие неудачного случая, когда он своротил в таверне опорный столб -- она выбежала в ворота вслед за ним, буквально по пятам. С тех пор Горожанка с ним не расставалась. Она была с ним даже в тот вечер, когда он отправился в острую башню освобождать своего хозяина.

Разумеется, сначала ей не позволялось находиться в этой комнате. Там спал его хозяин, на самом лучшем, самом сухом и самом проветриваемом месте, его матрас приподнимала над полом деревянная рама, а от сырой стены его отделяла повешенная овечья шкура. Кроп беспокоился, как его господин отнесется к собаке, потому что он не помнил, чтобы Баралис по-доброму обходился с какими-либо животными, кроме своей собственной лошади. К тому же Горожанка была очень активной представительницей собачьего племени, не имеющая обыкновения сидеть на месте, и к тому же довольно вонючая. Решив, что лучше всего будет держать их подальше друг от друга, Кроп начал закрывать дверь склада так, чтобы Горожанка не могла проникнуть к его хозяину. Это привело к тому, что она проводила под дверью массу времени, царапая ее, подкапывая, и подозрительно мяукая, как кошка. Кроп был совершенно убит. Как тогда его хозяин будет спать? Нужно было принимать какие-то меры, и Кроп начал привязывать Горожанку к одному из множества железных колец, которые обрастали ржавчиной на подвальных стенах. Затем случилась странная вещь.

Каждую ночь, в самые темные и тихие часы перед рассветом, Кроп выскальзывал из Суда Четырех погулять по улицам. Он знал, что рискует, но не мог себя остановить. Он был прикован в шахте в течение семнадцати лет, и сейчас был твердо убежден, что в вопросе своей свободы ни перед кем не будет склоняться. Каждую ночь выходя наружу, он доказывал сам себе, что был свободным человеком, и все его приходы и уходы происходили по его собственной воле.

Чтобы его не обнаружили, для предосторожности он надевал специальный плащ, который для него заказал Квил портному, который шил одежду для тайных осведомителей Правителя, известных как темные плащи. Серый днем. Коричневый после заката. Длиной в пол, он был длиннее, чем нравилось Кропу, а его шерсть вызывала необъяснимый зуд, но если плащ помог ему прокрасться через главный двор Крепости Масок, не подняв тревоги, наверное, не произойдет ничего плохого, если он будет надевать его на прогулки вокруг Суда Четырех. У Кропа было подозрение, что плащ делал его более ... незаметным, чем он был на самом деле. Не невидимым или еще как-то хитро спрятанным, а просто его становилось сложнее увидеть, как коричневую ящерицу на коричневой стене.

Он не любил пользоваться капюшоном -- зудящие руки это одно, зудящие уши совсем другое -- но заставлял себя делать это в те опасные моменты, когда выходил или возвращался в Суд Четырех. На входе и выходе, как бы назвал это Квил. Этот вор знал много превосходных и выразительно звучащих слов. Чтобы выйти из Суда Четырех, Кроп должен был открыть дверь ледника, где между охапками сена хранились огромные голубые глыбы озерного льда, и пройти через него в другую сторону. Дальше ему нужно было подняться по ступеням на этаж со служебными помещениями, который в дневное время использовался сотрудниками Суда Четырех для обслуживания прекрасно одетых господ. Это было самое сложное, потому что иногда кухонные мальчишки и уборщики прятались там от ночного смотрителя во время его обходов, чтобы остаться в здании на ночь.

Кроп, проходя по этому этажу, стремился быть незаметным. Он старался, но подозревал, что не слишком удачно. Однажды, увидев его, вскрикнула женщина, и он сам чуть не закричал в ответ. Она спала на скамье около двери, накрывшись клочком одеяла, и проснулась, когда он наступил на скрипнувшую половицу. Кроп со всех ног взлетел вверх по лестнице и наружу из Суда Четырех, и провел целый час, в тревоге шагая по улицам, недоумевая, каким же образом ему теперь возвращаться. Как потом выяснилось, ночной смотритель шум услышал, и сообщил женщине, что она напилась и увидела привидение, и вытурил ее из здания. Кроп узнал это, потому что Квил на следующий день за это его отругал.

- Могу тебе сказать, сторож разорялся, как базарная баба. В следующий раз, когда ты пропустишь мой добрый совет мимо ушей, убедись сначала, что никто тебя не видит.

Кроп почувствовал себя пристыженным, но это не помешало ему выходить наружу. Обычно ночами он брал Горожанку с собой, и для них было огромным обоюдным удовольствием проходить одну за другой улицы Спир Вениса, где на каждый шаг Кропа приходилось восемь шагов Горожанки.

Хотя в ту ночь, когда случилось странное, Горожанка не собиралась выходить наружу. Ей раздуло живот, она отказалась от еды, и Кроп решил, что она, похоже, съела дохлую крысу. Он оставил ей немного воды и строго наказал быть хорошей девочкой. Когда через два часа он вернулся, на месте ее не было, а длинный поводок, которым она была привязана к железному кольцу в стене, разорван. Кроп проверил чужие комнаты-клетушки, которые закрепил за ними Квил -- торфяной погреб, где все еще лежали трухлявые остатки древних торфяных кирпичей, увенчанная звездой часовня для слуг со своими шестью каменными ступками для измельчения янтаря, холодную комнату для охотничьей добычи, где все еще сохранились лебедки и крючья на потолке для подвешивания туш, комнату с утопленной в пол купальней, которую наполняла стоялая черная вода, и глухое пространство с железными решетками, железными колесами, и железными столами, о назначении которых Кропу не хотелось даже гадать.

Горожанки нигде не было. Кроп беспокоился из-за купальни, желая знать, как человек мог бы вычерпать воду. Решив, что лучше сначала проверить хозяина, он направился к складу.

Дверь была отворена. Дверь никогда не оставалась открытой. Он сам закрывал ее, отправляясь гулять. Кроп сразу почувствовал нехорошее давление за глазами, когда его великанская кровь прилила к голове. Мышцы налились кровью, и его дополнительные легкие, которые обычно дремали под основными, жадно втянули воздух.

Баралис.

Кроп метнулся через дверной проем. Голова вертелась во все стороны, чтобы уловить все детали обстановки, он увидел хозяина, спокойно лежащего на постели, его тело лежало в обычной "свернутой" позе, его переломанные и распухшие руки обнимали шею Горожанки.

- Успокойся, - раздался прекрасный обволакивающий голос Баралиса. - Мы с самого начала были здесь.

Кроп встал и уставился на своего хозяина и собаку, сердце колотилось как молот по наковальне, все его тело трясло от мощи, которая требовала разрядки. Горожанка приподняла голову и посмотрела назад, но быстро отвлеклась. Приткнувшись под руки Баралиса, она принялась спать.

Мрачный взгляд Баралиса был спокоен, хотя блеск кожи показывал, что яды, которые он принимал, чтобы справиться с болью, выходили потом.

- Я позвал ее. Она не виновата.

Она перегрызла поводок, чтобы добраться до него. А что с дверью? Кроп, обвиняя, посмотрел назад. Его хозяин мог передвигаться сам, только очень медленно и с большими усилиями, используя руки и плечи, чтобы перемещать свой вес. Кроп не верил, что он смог бы пересечь всю комнату.

- Ты не закрыл ее, - сказал Баралис, прекрасно проследив мысли Кропа. - Она была приоткрыта. Собака подтолкнула ее.

Кроп подошел к двери и проверил, как она ходит. Да, в последний момент ее заедало. Толчок без дополнительного усилия в конце не давал ей закрыться. Кроп удовлетворенно кивнул. Соглашаться с хозяином всегда было легко.

Это случилось около пяти дней назад, и для Горожанки вошло в привычку часть дня спать или спокойно лежать на постели Баралиса. После первого шока от этого происшествия Кроп обрадовался. Теперь они были втроем, и, бывало, они собирались на складе вместе, когда Кроп чинил одежду, или готовил порции лекарств, или сидел под окном вентиляционной шахты, чтобы получить удовольствие от дневного света. Когда такие моменты удается поймать и удержать, они делают жизнь приемлемой.

С тех пор, как они переехали из дома Квила, Баралис окреп. Частью -- от превосходных лекарств, питания и комфорта, которые сейчас регулярно обеспечивал Квил. Самыми дорогостоящими лекарствами были те, что притупляли боль -- маковое молочко, тюбетейка и коготь дьявола -- и Кроп использовал их очень бережно. Теперь хозяину можно было дать немного тюбетейки, чтобы он мог спать большую часть ночи. Больше спишь -- здоровье крепче. Открытые раны на спине и плечах медленно подсыхали, словно плоть стягивалась в сморщенные рубцы. Новый матрас улучшил состояние пролежней, и теперь, когда мышцы Баралиса стали чуть крепче, он мог переносить тяжесть тела, когда они начинали его беспокоить. Влажный воздух подвала подошел ему лучше, чем сухой воздух квиловской мансарды, и его легким приходилось напрягаться меньше, и паника, что ему не хватит воздуха и он начнет задыхаться, уменьшилась. Он понемногу начал есть твердую пищу -- овсянку с костным маслом и сырые яйца, и это укрепило его здоровье. Даже уменьшилась чувствительность к свету, и он уже не просил в полдень завешивать одеялами вентиляционное окно. Не сказать, чтоб в складе было очень светло, ведь солнечный свет редко находил туда дорогу.

Кропа воодушевляли небольшие перемены в здоровье хозяина. Он знал, что хозяин никогда не сможет ходить или должным образом пользоваться своими руками, но теперь у него была надежда, что в каких-то проявлениях обычная жизнь была возможна. На чердаке случались дни, когда Кроп боялся, что его хозяин впадет в кому и умрет.

Теперь Кроп мечтал об отъезде из города, чтобы купить лошадь и повозку и отправиться в одном из хороших направлений, и как можно дольше не останавливаться. А когда Спир Венис остался бы далеко позади, они нашли бы добрый участок земли с со славным лугом, не слишком подходящим для молочных коров, и полем, готовым для посадки фасоли, и выкупили его у любезного фермера, который бы так обрадовался полученной плате, что дал бы им козу с сараем бесплатно. Тогда он, Кроп, занялся бы ремонтом, посадками и дойкой, и Горожанка бегала бы за ним по пятам, а его хозяин сидел бы на заднем крыльце, в тенечке, под теплым пледом, выглядывая из-за своей книги, а потом рассказывая им обо всем, что нужно сделать.

Кроп взглянул от окна на хозяина. Баралис отдыхал, не спал, хотя глаза были закрыты. Несколько дней назад Квил принес свежее постельное белье, и простыни были чистыми, за исключением нескольких пятен пота и пары собачьих волосков. Ряд небольших темных пятен на подушке мог быть от макового молочка или крови. Дыхание Баралиса мерно приподнимало желтовато-коричневые одеяла, а так как они закрывали его до шеи, случайный наблюдатель мог допустить, что человек, лежащий под ними, был целым. Хотя, подойдя ближе, можно было заметить старые белесые шрамы на веках, круги ожогов вокруг ноздрей, и оплывшие хрящи обоих ушей.

Его лишили возможности чувствовать, с небольшой дрожью заметил Квил однажды. Лишили его зрения, слуха и обоняния, чтобы его сломить.

- Пришел вор, - открыв глаза, сказал Баралис.

Кроп, смутившись, кивнул. Ему, казалось, больше ничего не оставалось сделать.

- Не уходи, пока я говорю с ним.

Кроп повторил себе эти слова, чтобы не забыть их. Его хозяин стал сейчас совсем другим, тверже и чище, как металл, прошедший закалку. Произносились только те слова, которые должны были быть сказаны, а те немногие предметы, что он просил, были необходимы для выживания. У Кропа было чувство, что его стало одновременно и меньше, и больше. Меньше телесного и меньше личных интересов. Больше духа.

Он расстраивался, если слишком много об этом думал. Разве мог его хозяин сидеть на крыльце и принимать участие в обычной жизни?

Кроп воздерживался от ответа, и занялся теми небольшими делами, в которых нуждался Баралис. Следовало поправить подушки и постельное белье, а самого Баралиса нужно было осторожно приподнять в сидячее положение. Когда Баралису меняли положение, мышцы его челюсти натянулись как проволока, но на боль он даже не намекнул. Кроп слегка пригладил ему волосы и накинул на плечи короткую пелерину. Удовлетворенный тем, что его хозяин выглядит достойно, но не уверенный, насколько это теперь было важно самому Баралису, Кроп отступил назад и приготовился ждать.

Только что миновал полдень, и недостаток освещения говорил о надвигающейся грозе. Под землей все было тихо и тепло. Печка в форме свиньи, поставленная на складе в сторонке от постели Баралиса, исходила жаром сквозь свои толстые железные бока. Горожанка, которая охотилась на крыс в большой комнате, принялась лаять. Кроп пошел успокоить ее и поприветствовать вора.

Квил прошел через дверь ледника. На его плечах лежал мешок из грубого полотна, и первым делом он качнулся вперед и поставил его перед собой.

- Для вашего удобства, - сказал он в знак приветствия.

У Кропа было чувство, что это еще один шаг к свободе. Взять приспособления-- чем бы они ни были -- и на полчаса стать для всех необходимым. Вспомнив слова хозяина, Кроп взял мешок и донес его до склада.

Квил, понимая состояние дел, возражений мудро не выдвигал.

- Идет буря, - сообщил он Баралису, когда вошел. - Хотя не думаю, что сильная. Полагаю, начнется и кончится еще до заката.

- Сядь, - ответил Баралис. Теперь, когда его легкие окрепли, голос звучал богаче и более звучно. Он вернул себе способность говорить мягко, но действовали эти слова как приказ.

Вор подтащил табурет, используя это время, чтобы обежать взглядом комнату.

- Вам еще нужен уголь, - сказал он, - для печи.

Кроп от всей души собрался с ним согласиться, но его остановило едва заметное движение глаз Баралиса. Квил забрал табурет Кропа, на котором тот обычно сидел, подбрасывая топливо и ухаживая за Баралисом, и сидеть Кропу стало негде. Он неловко перебрался назад, чтобы прислониться к стене, надеясь, что пока он там будет, они про него забудут.

- Расскажи мне городские новости, - сказал вору Баралис.

- Сторновей держит крепость. Борьба в основном завершена. Были проблемы с Нищенскими воротами, но остальные ворота закрыты.

- Какие проблемы?

- Их штурмовал отряд Лизерет Хьюс. Вчера пришло известие, что ее сын едет из клановых земель обратно, и ей нужно контролировать хотя бы одни ворота, чтобы Белый Вепрь мог попасть в город.

Баралис прикрыл глаза на время большее, чем нужно для обычного мигания, и Кроп знал, что это происходит в момент приступа боли.

- Ей удастся?

Квил задумался над вопросом, один из его длинных воровских пальцев закружил по подбородку, как тень от солнечных часов.

- Все, что ей нужно сделать, это продолжать сражение, пока ее сын не приедет -- кое-кто говорит, что это случится, скорее всего, завтра. Ей удалось заполучить таран, и она крутая мать-сука; я думаю, у нее выйдет.

- А Сторновей?

- Стража за него. Пока они ему верны, взять крепость будет трудно. Старый козел сидит крепко. Он сказал страже, что поддерживая его, они поддерживают Марафиса Глазастого -- теперь, когда Марафис женился на его дочери, они же являются отцом и сыном -- и его дружина сейчас находятся в городе.

- Здесь мы в безопасности?

Вор втянул в себя воздух через зубы.

- Если Хьюс проникнет в город, в безопасности не будет никто. Нам до сих пор везло. Роланд Сторновей быстро опомнился, пока весь город еще ходил кругами вокруг обрушившегося Шпиля. Если Хьюс захочет, крови не будет конца и края.

Давайте уедем, захотел крикнуть Кроп. Скажи Квилу купить каких-нибудь лошадей, и поедем. Все же его хозяин не сказал таких слов, и Кроп мог сказать по выражению его лица, что они и голову ему не приходили. Шрамы от ожогов в предгрозовом освещении казались серебряными, а прямо сейчас его темные глаза выглядели почти ясными.

- Зять Сторновея едет обратно.

Квил, казалось, не заметил, что это был не вопрос, или, возможно, ошибся Кроп и это все-таки было вопросом, потому что вор на него ответил.

- Марафис Глазастый командует армией, которая ушла на север. Говорят, он отделился от Белого Вепря и по-прежнему находится во владениях кланов.

Баралис вздохнул и ничего не сказал. Прошлой ночью он крепко спал, что было настолько хорошо, что Кроп даже забеспокоился, что не слышал обычных криков хозяина во сне.

Нет.

Такое короткое слово. Кроп не знал, почему он сейчас подумал об этом.

- Густой снег ослабит сражение у ворот.

Шесть слов -- Кроп знал, потому что он их сосчитал - и мир изменился. Насыпанный в печку уголь спокойно горел, как будто ничего не произошло, и частички пыли и пепла плыли в воздухе, продолжая свое движение. Тем не менее, свет изменился, словно это было необходимо, утекая, как вода уходит по трубам вниз. Кроп ожидал, что стемнеет в течение часа.

И его хозяин устанет.

Он уже мог видеть его, этот едва различимый переход от деятельного отдыха к элементарному лежанию на подушках. Не упал, так как вор еще был в комнате, и контроль должен был еще держаться. Как заметил Кроп, кожа Баралиса посерела, и из пор на коже начинал сочиться отрава. Чутье Кропа подсказывало ему броситься вперед, чтобы уложить хозяина должным образом в постель, для укрепления сердца напоить его красным чаем из ягод боярышника, и охладить лоб влажным компрессом. Но он ничего не мод делать, пока не ушел вор. Его держала на месте воля его хозяина.

Квил сидел на табурете, но Кроп был поражен ощущением, что если он притронется к вору, то почувствует, как того трясет. Энергия гудела в тишине. Взгляд Квила остановился в точке прямо перед лицом Баралиса. Его зрачки расширились от откровения.

Ему были обещаны вещи, золото и драгоценности -- доступ к секретным тайникам умершего правителя -- но с этим делом Баралис еще медлил. Намеки были даны, часть информации, ведущая к открытию небольшого тайника с золотом, была раскрыта. Кроп знал, как это работало. Его хозяин держал вора на крючке. Квил в тот день на чердаке не знал этого, но любой человек, заключавший с Баралисом сделку, стоял на зыбучем песке. Чего Кроп не знал сейчас, так это какая цель была у хозяина. В прошлом единственной мотивацией Баралиса была власть. Он стремился контролировать королевства, а затем и весь континент, но не вышло. Те дни прошли, и Кроп чувствовал, как страх перехватывает ему горло, когда он думает о новых днях, которые должны наступить.

В чудовищной железной камере под башней родилось зло. Человек, который схватил это зло и вытащил наружу, был мертв, но то, что он принес в этот мир, продолжало жить.

Тьма меня знает, и ты не можешь представить, что это знание приносит. Кроп знал, что у него плохая память, но даже если бы он дожил до трехсот лет, он сомневался, что забыл бы слова своего хозяина.

Кроп задался вопросом, не вспомнил ли и вор о них тоже. Конечно, он думал о способах получить прибыль от известия, что буря, которая должна пройти через город за пару часов, могла бы принять неожиданный поворот к худшему. Возможно, он также подумал, как использовать знание, что сражение у Нищенских ворот будет замедлено. Или, как и сам Кроп, он задался вопросом, не будет ли задержка бури стоить слишком дорого ему самому, помогай Баралис тьме или сопротивляйся ей.

Квил встал.

- Я увижу тебя, когда принесу угли для огня.

Баралис кивнул, принимая запутанное согласие вора.

Как только Квил позволил себе уйти, Кроп подошел позаботиться о хозяине. Он боялся, что Баралис в этот день свалится.

Глава 26. Чужеземцы

- Где живет Томас Аргола? - спросил Райф.

Мертворожденному этот вопрос не очень-то понравился. Они стояли перед пещерой Увечных на уступе в форме раковины, и сгребали снег. Ночью разыгралась буря, и весна превратилась обратно в зиму. Когда Райф посмотрел на юг, на клановые земли, он увидел побелевший мир.

- Не сближайся с ним, - предостерег Мертворожденный, его слова вылетали вместе с дыханием ледяными облачками. Он был в своем обычном наряде -- безрукавой тунике и килте поверх штанов. Уступкой холоду была лишь лоснящаяся черная овчина, наброшенная на его плечи; на месте ее держал шнурок. Достигнув места, где были завалены снегом дрова для костра, он перестал сгребать и начал скрести. Он не собирался разбазаривать нужное дерево. - Чужеземец -- не один из нас.

Это значило, что он не из кланов. Райф сбросил снег в Ров. Никто из них не был кланником.

- Я ищу его для себя.

Мертворожденный хмыкнул. Выпрямив спину, он позвал:

- Иди сюда.

Райф перешел на его сторону и посмотрел вверх. Над ним на двести футов вздымались изогнутые и неровные ярусы скал, пещеры и уступы.

- Видишь небольшую серую дверь, рядом со скалой такого же цвета? - Райф кивнул. - Там он и живет. Единственный человек во всем Рву, у которого есть настоящая, навесная, богом забытая дверь. - Мертворожденный хмуро взглянул на нее. - И запор.

Райф оставил его и пошел обратно сгребать лопатой снег. Мертворожденный был разочарован - план по перехвату контроля над Увечными от Траггиса Крота еще не был выработан. Он не знал того, что было известно Райфу. Райф не был уверен даже в том, что знал сам. Атаман разбойников был тяжко ранен одним из Взятых, и у Райфа была не одна причина, чтобы попытаться выяснить, что это значит.

Он почувствовал это, когда вернулся к разгребанию снега -- непостоянное покалывание в левом плече, где его ткнул коготь Шатан Маэра. Он внезапно прислонил лопату к скальной стене.

- Я скоро вернусь, - сказал он.

Мертворожденный оскалился.

- Не забудь постучать.

Снег с облаков перестал падать, но продолжал кружиться в воздухе вокруг Рва. В восходящих потоках сверкали кристаллики льда, и перьями разлетались с уступов. Райф держался рядом со скальной стеной и делал короткие шаги. Мужчины и женщины, вышедшие наружу, убирали снег, разводили огонь, навещали друг друга и дышали свежим воздухом. Группа детей на главном уступе лепила из снега чудище. Люди находились в приподнятом настроении, радуясь, что буря прошла быстро, и стало теплеть.

Веревочные лестницы были скользкими и опасными, и Райф был рад, что на его перчатках из кабаньей кожи имелись шершавые накладки. Самые опасные места были посыпаны каменной крошкой -- узкие выступы, деревянные трапы и сходы вокруг лестниц -- и Райф впервые понял, что Увечные были способны работать вместе. Он даже обнаружил, что у окружающих неприязнь к нему уменьшилась; никто на него не пялился и не бросался камнями. Вопреки тому, что прогнозировал Траггис Крот, Адди и Мертворожденный разделили с ним уважение за мясо, принесенное с ночной охоты, и все, кто ел тем вечером, знали, что часть их благодарности падает и на Райфа Дюжину Зверей. Шкура болотного кота -- это другое. Совсем другое. Свалить кота было деянием, достойным отдельной хвалы, и все почести полагались одному Мертворожденному.

Райф упустил из виду грубую серую деревянную дверь, когда прокладывал дорогу сквозь город, но у него было ощущение общей картины, и он направился на восток по одному из протяженных уступов. Когда же оказался рядом с канатным подъемником, то помедлил и задумался, как им пользоваться. Подъемник обходил торчащий из скальной стены выступ и вел вверх дальше, к следующему расширению главного уступа.

- Не нужно никуда дальше, мой дорогой мальчик. - Из тени пещеры вышел Юстафа. - Как ты видишь, я уже здесь.

Он был похож на толстого белого медведя, покатавшегося в драгоценностях.

- Тебе нравится? - спросил он, оглядев свой наряд. - Повернуться?

- Нет, - ответил ему Райф. Драгоценности слепили своим блеском. Они казались прикрепленными к невидимой сетке, наброшенной на белую зимнюю шкуру. Туника из меха ледяных зайцев, легкого, как перышко, сама казалась сделанной из пуха.

- Я должен называть тебя Двенадцать Зверей Удовольствия, - затем пошел вперед и все-таки повернулся.

- Юстафе надо крутиться. Хочешь поговорить?

- Нет.

Полное гладкое лицо Юстафы застыло.

- Будущему правителю не помешало бы играть роль получше.

Райф, пораженно моргая, уставился на него, а тот повернулся еще раз и ушел. Разве тут могли существовать хоть какие-то тайны?

Удовольствие, которое он получал от этого дня, пропало, Райф шагнул в корзину подъемника и потянул толстый канат. Снег не повлиял на движение шкива, и он быстро поднялся, поочередно перехватывая канат руками. Корзина была сплетена из грубых прутьев, она скрипела и потрескивала, но держалась.

Сойдя на Обод -- второе название главного уступа -- он начал высматривать серую дверь. Почти уверенный, что она находилась на том торчащем выступе, лежавшем ниже, Райф искал место, откуда можно было бы спрыгнуть вниз. Найдя на Ободе подходящую выемку, он, присев, рассмотрел ее, а затем прыгнул. Приземлившись, он почувствовал боль в своей еще не до конца зажившей лодыжке, и ему пришлось на миг замереть, чтобы ее переждать. Когда он вращал ногой налево-направо, проверяя ее состояние, то почувствовал, что кто-то на него смотрит. Повернув голову, он увидел молодую женщину, которая стояла у входа в пещеру с горстью снега в руках.

Она была одета в платье из войлока цвета зеленого мха, с черным кружевным лифом, доходящим до талии. Ее кожа была глубоко, до сияния, золотой, и ее темные волосы, свободно схваченные на шее янтарной лентой, падали волной до поясницы. Увидев, что Райф смотрит на нее, она повернула ладони и позволила снегу выпасть из ее рук.

Райф отвернулся, перенес вес на подвернувшуюся лодыжку, а затем посмотрел обратно. Она по-прежнему за ним наблюдала. Он не мог ни понять выражения ее лица, ни придумать, что сказать. Это место было на земле последним, где он мог бы надеяться найти красоту.

Понимая, что в поисках серой двери ему придется пройти мимо нее, он стал остро ощущать свои движения. Он проклял свою лодыжку, потому что как только он сделал первый шаг, то понял, что будет хромать. Глянув вперед, он заметил два других входа в пещеры, один, прикрытый бамбуковой циновкой, и второй, ничем не защищенный. Он продолжил идти. Попытка вернуться обратно на Обод, пока женщина за ним наблюдала, казалась поступком, грозящим возможным конфузом. Он не мог решить, куда смотреть, когда подошел к ней ближе, и его взгляд метнулся с ее лица на дорогу вперед и затем, неожиданно, к ее ногам. Она стояла в полукруге слегка лчищенном от снега.

Его смутил тот факт, что она стояла перед открытым входом. Дверь открывалась внутрь, и качалась в тени дверного проема. Он увидел это, только когда миновал женщину и украдкой бросил взгляд назад. Он колебался, столкнувшись с выбором -- остановиться,повернуться и заговорить с ней, или продолжать идти по уступу. Тот факт, что как раз за открытой пещерой уступ заканчивался, помог ему сделать правильный выбор. Он должен вернуться. Она смотрела, как он подходил к ней во второй раз. Манжеты ее зеленого платья, там, где она держала в руках снег, были мокрыми.

- Здесь ли живет Томас Аргола? - спросил он, довольный, что его голос звучит как обычно.

- Да. - Она смотрела на него темными, зелено-карими глазами.

Райф ждал, но она ничего больше не предложила. - Он здесь? Могу я его увидеть?

- Он здесь. Я спрошу, встретится ли он с тобой. - Она пошла не сразу, как это сделали бы другие. Вместо этого она нарочно сделала паузу и ничем ее не заполнила.

Как раз когда Райф подумал, что следует заговорить снова, она повернулась и направилась к двери. Когда он ждал, он поискал глазами и нашел снежный комок, брошенный ею. На нем по-прежнему был заметен отпечаток ее пальцев.

- Райф. - Тонкий и неясный силуэт Томаса Арголы появился в дверном проеме. - Заходи.

Райф прошел за ним в пещеру. Две медные лампы, стоящие в стенных нишах, светили бездымным светом. Почти круглая пещера была небольшой. Ее потолок был удивительно неровным, скала спускалась вниз мелкими складками, а затем давила на высокие своды. Под самым высоким сводом находился естественный дымоход, и Райф мог чувствовать его тягу. Из пещеры вели проходы как минимум в два других помещения, где стена горной породы пробивала себе путь к утесу. Их входы были завешены отрезами выцветшей золотистой и зеленой парчи. Один из них колыхался. Девушка ушла.

- Садись. Оливково-смуглая рука с длинными пальцами протянулась в сторону ковриков и подушек, лежащих вокруг небольшой латунной жаровни, стоящей на уровне колен.

Райф воспротивился указанию, предпочитая двигаться в пространстве, разглядывая коробочки, покрытые глазурью, соломенные корзины, потертые шелковые ковры и потускневшие металлические чаши, сваленные в одну кучу с пергаментными свитками, полые птичьи яйца, карты на шелке, нарезанные и высушенные головки тысячелистника, лежащие на полу пещеры. Он был слишком возбужден, чтобы сидеть.

Понимая, что Томас Аргола ждал, когда он заговорит, Райф искал способ начать разговор. Девушка сбила его с мысли.

- Нам повезло, что буря не слишком затянулась.

Томас Аргола выполнил движение, больше всего похожее на управляемое падение, уронив свое тело на одну из шелковых подушек.

- Наша удача -- это чужое несчастье. - Он произнес эти слова подчеркнуто легко, что, как подозревал Райф, должно было передать смысл. Он подождал, и чужеземец заговорил снова.

- Буря была прервана, ее путь отклонен к югу.

Райф остановился у парчового экрана, который колыхался, когда он вошел. На полотне был выткан рисунок из драконов и грушевых деревьев.

- Как это возможно?

- Это почти что невозможно. - Томас Аргола, когда произносил, выделил каждое слово.

Чувствуя, что по коже побежал холодок, Райф повернулся лицом к чужеземцу. Выражение лица Арголы было прямым и вызывающим. Между роговицей и белком глаза застыло пятнышко крови. Увидев его, Райф перестал надеяться, что они говорили о силах природы.

- Мы живем в опасные времена, - подтверждая его догадку, сказал Аргола. - Садись, и я налью нам бульона.

Райф сел. То, что он услышал, было трудно понять, и он принял маленькую костяную чашечку, предложенную чужеземцем, без признательности. Разве может быть сделано так, чтобы буря изменила направление? Конечно же, нет.

- За наше здоровье, - сказал Аргола, поднимая свою чашку, - и здравый ум.

Именно тогда эти пожелания казались самыми подходящими. Чашки ударились, Райф с чужеземцем сделали по большому глотку. Бульон оказался крепким, соленым и насыщенным мозгами и чабрецом. Чужеземцу, казалось, доставило удовольствие налить Райфу вторую чашку.

- Его готовит Маллиа, хотя ей и приходится обходиться без имбиря с нашей родины. Его заменяет чабрец.

Райф пил и не ответил. Он говорил себе, что не ждет, но не думал, что обманул Арголу.

- Моя сестра, - в конце концов пояснил чужеземец.

Теперь, когда он это сказал, Райф увидел сходство: внешний облик, волосы. Но не глаза. Те были иными. Чувствуя необходимость сменить тему, он спросил:

- Что ты знаешь о Траггисе Кроте, его... здоровье?

Аргола отставил чашку к ноге и понаблюдал за паром, плывущим над ее содержимым. Шли секунды, а затем он спросил:

- Он показал тебе рану?

- Нет.

- Радуйся этому, - быстро парировал Аргола. - Я обрабатывал ее и продолжаю перевязывать, и этого зрелища я никому бы не пожелал.

Вздрогнув, Райф почувствовал в плече укол боли. Что-то вроде ледяного удара.

- Насколько она серьезна?

- Ответь на этот вопрос, и я дам тебе ключи от этого города.

Райф продирался через слова чужеземца, пойманный врасплох их неожиданным лукавством. Вспомни туман, сказал он себе. Человек, сидящий перед ним, у Черной Ямы тихой сухой ночью вытянул из озера мглу. В то время как все остальные участники налета сражались,чтобы попасть в шахту, Томас Аргола запаковал в медвежкины седельные сумки достаточно припасов, чтобы Райф мог существовать в Глуши. Это будет тяжелое путешествие на север, он сказал, зная, что из каждой сотни отправившихся в него возвращались только двое-трое.

И вот теперь он был здесь, нарушив доверие атамана и вооружая его соперника информацией. Райф остановил себя и заставил поправиться. Чужеземец не был кланником, а Траггис Крот не был вождем клана. Не существовало ожидания преданности.

У подушки, на которой сидел Райф, на уголках были кисточки, и он зажал одну из них в кулак. Значит, Траггис Крот был в плохом состоянии. - Что произошло?

Аргола махнул рукой.

- То существо, что появилось на Ободе той ночью, никогда не было человеком. Даже когда оно жило во плоти, это было своего рода чудовище. Больше похожее на собаку, чем на человека. Оно почти не умело владеть клинком, но было сильным и стремительным. С ним не мог сравниться никто. Наконец Танцор поймал его клинок своим мечеломом, Линден Мади принялся атаковать его незащищенный бок, Трагис Крот сдал в сторону отклоненного меча. Что-то случилось. Лезвие существа выскользнуло из захвата, оно резко повернулось и рванулось в сторону Крота. Мади отсек ему руку. Но было уже слишком поздно. Урон был уже нанесен.

Райф мягко кивал сам себе, сравнивая отчет о нападении, услышанный от Адди, с рассказом Арголы.

- Крот держит в тайне степень тяжести своих ран.

- А ты бы не стал?

У Райфа спокойствие голоса Арголы вызвало злость. Он встал.

- Что происходит, когда кого-то ранят Взятые? - Когда он говорил, услышал в своем голосе фальшивую ноту -- притворную небрежность вопроса -- и он представил, что Аргола услышит ее тоже. Чужеземец внимательно посмотрел на него.

- Это зависит от размера ранения. Крот получил удар в грудь теневой сталью. Лезвие не попало в сердце, но задело легкие. Это его не убило... но это произойдет. Не от инфекции, как знаем мы с тобой. Рана чистая, если это можно так назвать. То, что теневая сталь оставляет после себя ... частичку себя. Эта чернота разъедает его, сжигает его плоть, как кислота. Я могу только зашивать раны. Ей же нужно, -- он помедлил, -- давать выход.

Райф закрыл глаза и перевел дыхание. Это было то же самое, что и с рыцарем-Клятвопреступником в редуте -- темная, шелковистая субстанция, вытекающая из его ран. Наполовину жидкая, наполовину дым.

- Траггис Крот перерождается. Рана слишком глубока. Он сильный, и борется с этим, но его плоть поражена веществом запредельного зла, и вырезать ее -- значит убить его.

Чужеземец поднялся с груды подушек.

- Ты бы лучше показал мне, что получил ты.

Райф отступил назад. Его пятка ударилась об одной из металлических чаш, загудевшую на всю пещеру.

Аргола посмотрел на него несколько раздраженно.

- Ты ведь из-за этого пришел, правда? В Глуши тебя что-то ранило?

Райф снова почувствовал, что его раздражает предположения чужеземца. Тот факт, что они были верны, только ухудшало дело. Ему было нечего теперь терять -- конечно, не личное пространство, когда эта встреча была демонстрацией того, насколько мало Томас Аргола ценит осторожность. Райф со щелчком расстегнул крючки орлийского плаща. Сдернув вниз нижнюю рубаху и тюлений мех с шеи , он показал чужеземцу свою спину. - Это ниже левого плеча.

Аргола подошел к нему. Он смотрел и ничего не говорил.

- Три колотые раны. Все зарубцевались и сухие. Средняя выглядит похуже остальных. Я могу к ней прикоснуться?

Нет. Вслух Райф сказал:

- Давай.

Произошли две вещи. Первая - он почувствовал укол боли, там, где палец Арголы прикоснулся к нему, а вторая -- он увидел, что кусок ткани с драконами и грушами частично отошел назад, и за ним стоит, наблюдая за Райфом, сестра Арголы.

Райф потянул рубашку вниз. Он почувствовал, что краснеет, и в этот момент не хотел ничего, кроме как исчезнуть. Чужеземец прогнал свою сестру резким движением запястья. Он не показался сильно озабоченным этим.

- Они сделаны не теневой сталью, - сказал он Райфу вопросительно.

Взглянув на завесу, Райф увидел, что Маллиа Аргола исчезла. Он задался вопросом, не стоит ли она прямо за тканью. Прислушиваясь. Приход сюда был ошибкой. Он начал двигаться к двери.

Аргола пошел с ним.

- Остановись, - сказал он, его голос звучал ровно, но как-то убедительно. - Если не хочешь говорить, выслушай меня.

У двери Райф остановился -- на самом большом расстоянии от драконово-грушевой занавеси. Аргола понял его и придвинулся ближе, и Райфу в первый раз показалось, что чужеземец проявил себя полностью. Никакие явные уродства или раны не отмечали его плоть. Какое же место он занимал здесь? Увечные не потерпели бы невредимых мужчин или женщин и своем царстве. Чужеземец не охотился, и был не слишком любим. Райф решил, что от него была своя польза. У него были свои хитрости -- открытие подвесного моста через Ров, создание тумана во время налета.

Капелька крови в глазах Томаса Арголы подплывала к радужке, когда он тихо сказал:

- Под средней раной есть некоторое изменение окраски и небольшой очаг воспаления. Я полагал, он будет мягким, но когда я коснулся его, обнаружил, что он твердый. Я предполагаю, что тебе что-то попало с когтями -- именно так это выглядит -- и я также предполагаю, что существо, которое это сделало, было перерожденным. - Пауза, и Райф кивнул.

- Я полагаю, тебе и повезло и не повезло. Повезло, что то, что укололо тебя, был маэр дан, теневая плоть, а не теневая сталь. Не повезло в том, что кусочек ногтя остался в твоем теле.

- Достань его.

Томас Аргола уже качал головой.

- Он врос в мышцу. Если его вырезать, у тебя перестанут работать рука и плечо. Его нужно вытягивать, а не вырезать.

Райф не понимал, почему чужеземец играет с ним в эти игры.

- Тогда вытащи его.

- Я не владею таким мастерством.

Еще уловки.

- Ты ухаживаешь за Траггисом Кротом.

- Я ничего больше не могу для него сделать. Он умирает.

Райф ссадил руку, ударив об дверь кулаком. Левое плечо, левая рука. Двести фунтов натяжения при полном использовании длинного лука, и левое плечо с рукой должны это выдерживать.

- Почему ты мной манипулируешь?

- Ты знаешь, почему.

Взгляды Райфа и чужеземца встретились. По крайней мере, тот не стал лгать.

- Кто ты?

- Томас Байреон Аргола, из города, о котором ты никогда не слышал, называемого Ганатта. Я немного владею древним знанием и имею некоторый опыт в качестве целителя. Три года назад мы с сестрой пришли на север, по причинам, для тебя неважным. И я не лгу о вытягивании маэр дан. Это искусство практиковалось расами более старыми, чем моя и чем суллы.

- Тебе достаточно?

- Не заставляй меня демонстрировать то, чего у меня нет. - Гнев Райфа иссяк. Он вдруг почувствовал себя усталым и исчерпавшим себя. Плечо, как ему казалось, заныло сильнее, чем это было до заявления Арголы, и он вспомнил, что была ушиблена лодыжка. И теперь она болела.

Усталым выглядел и Аргола, углы его рта опустились, губы побледнели. Райф заинтересовался, были ли его думы похожи на его собственные -- было бы неплохо сохранить подобие мира.

- Я смогу жить с частицей маэр дан внутри меня?

- Ты же живешь, - почти неслышно ответил Аргола. Затем, обычным голосом:

- Она располагается в мышце выше задней стороны твоего сердца. Если она пойдет внутрь, то кости, чтобы остановить ее, не будет.

О боги.

- Ближайшее сулльское поселение находится к востоку отсюда, в великой тайге, где Пуща сходится с Северной Твердыней.

Вот она, манипуляция. Райф почувствовал ее всем своим нутром. Забавная это вещь, манипуляция. Даже если знаешь, что кто-то этим занимается, и они признались, что делают это, она работает все равно. В прошлый раз Аргола говорил, что будет тяжелое путешествие на север. Теперь на восток.

- Ты слышал об озере из Красного Льда?

- Слышал.

- Ты знаешь, где оно?

- Все, что я знаю, я уже сказал.

Райф взглянул на кровь в правом глазу Арголы и предположил, как она туда попала.

- Посмотри на меня, - скомандовал он.

Лицо чужеземца выразило удивление, и затем -- Райф запомнил на всю свою оставшуюся жизнь -- удовлетворение.

- Если ты свидетель, то должен быть готов, когда они придут. - Райф думал о том, ЧТО все эти слова показывают. Аргола знал о мече. Знал также о том имени, которое он принял. Мор Дракка. Свидетель Смерти. Откуда он знает это? Что он знал такое, чего не знал Райф?

Небольшое, с резкими чертами лицо Томаса Арголы не выдавало ничего. Его простая коричневая одежда напомнила Райфу о том, что носили монахи в Горных Городах, чтобы показать, что они не интересуются мирскими вещами.

- Они назвали тебе имя этого меча?

Это было так, словно чужеземец держал палку и тыкал в него все усердней и усердней, чтобы посмотреть, что он сможет сделать в ответ. Спина Райфа уперлась в дверь, он не мог отодвинуться дальше.

- Нет, не говорили.

Аргола, признав предупреждение правильным, казалось, был им доволен. Губы снова растянулись от удовлетворения.

- Меч, что лежит под красным льдом, называют Утратой.

Утрата.

- В Провале есть кое-что такое, что не сможет одолеть никакой другой клинок.

Это было уже слишком. Райф кулаком выбил дверную задвижку и выбрался наружу. Он не оглянулся и не закрыл дверь.

По лицу заструились солнечный лучи, и он едва мог ощутить это. Отражаясь от снега на земле, они падали на него со всех сторон. Яркий, скользящий по поверхности свет. Ему следовало рассеять завоевания тьмы в его разуме, но казалось, что он только напитал их.

Утрата.

Он направился к верхнему уступу. Веревка с узлами свисала с уступа там, где он спрыгивал вниз, и он перехватами поднялся по ней. Он оставил позади, в пещере чужеземца, перчатки и плащ, и холод с ожогами от веревки добавились к странной энергии боли и лихорадочных мыслей, к которым он пришел.

Я не буду резать тебе горло. Я буду защищать братьев Рва. Я стану хозяином Рва. Каждый раз, когда он говорил в эти дни, он, казалось, давал еще одну клятву.

Хотя Аргола ничего не получил от него. Тем не менее, он позволил человеку подтолкнуть его. Сняв руки с веревки, Райф приземлился на Обод. Снег захрустел, когда он сжал снежок. Не позволил ли он и Мертворожденному подталкивать себя?

Решив, что ничего хорошего из этого знания не выйдет, он отключился от всего этого. Побуждений Арголы. Колотой раны. Меча. Только что миновал полдень, и солнце стояло над клановыми землями в самой высокой точке. Райф подошел к краю широкой скальной плиты и впитывал зрелище своей родины. Семь сотен шагов, вот такое расстояние отделяло клановые владения в этом месте от Рва. Пересечь его было минутным делом -- к востоку отсюда находился скрытый мост. Все-таки могли быть стены, высокие, как небо. Райф Севранс не мог вернуться никогда.

Он стоял и позволял солнцу согреть его, а снегу -- охладить. И когда он был готов, он посмотрел вниз, в Ров.

В первые за все время Райф осознал биение сердец в его глубинах.

Глава 27. Молочанин на год

Далхаузи Селко, мастер-мечник в Молочном, использовал песочные часы, висящие у него на цепочке на шее, как способ лишний раз помучить учеников. Если слишком часто смотреть на них, он перекручивал цепь так, что часы из вертикального положения переходили в горизонтальное. Останавливая течение времени. Только когда он был удовлетворен тем, что ты и другие молодые ребята, которых он обучал, наказаны достаточно, он раскручивал цепь обратно и позволял часам отмерять время дальше.

Брим быстро понял, что на мастера-мечника лучше не смотреть, не говоря уже о часах. Это привело бы к двойным неприятностям. Неприятности от Далхаузи сейчас. Неприятности от других ребят позже. Ты заставил его дать нам дополнительные пятнадцать минут -- в снегу.

И это было правдой. Они занимались на самом маленьком из трех тренировочных кортов на задворках круглого дома, и когда они устало тянулись перед полуднем, а Далхаузи направил их к единственной нерасчищенной от снега площадке, они все подумали, что он ошибся. Никто не посмел об этом сказать, только Енох прошептал Бриму: "У Хаузи то ли сорвало резьбу, то ли он собирается заставить нас сгребать снег". Шепот в присутствии мастера-мечника был нешуточным прегрешением. Если он его слышал, то бил тебя по плечу деревянными ножнами. К счастью для Еноха, было снежно, и хруст от пяти пар ног на пути к корту давал достаточно шума, чтобы скрыть его проступок.

Даже когда стало ясно, что Далхаузи не ошибся и в самом деле собирается привести их в форму, заставляя стоять в двухфутовом слое снега, его коварный план еще не был выявлен в полной мере. Брим раньше занимался у Галки Танди, старого мастера-мечника Дхуна, и он знал, что любой уважающий себя мастер меча был жестоким и требовательным. Он только не знал, что они были способны на истязания.

- Молочане, - крикнул Далхаузи, когда на площадке собрались все. - Снимайте левый сапог и начинайте двигаться.

Брим Кормак, Очумелый Енох, Загребущий Тротти и Шейми Виз, известный как Мокрозадая Пчелка, заморгали и вылупились друг на друга.

- Сейчас же! - прорычал Далхаузи.

Сначала Брим обрадовался, что на нем были носки -- сшитые в форме трубки из кроличьей кожи, от постоянной носки облысевшие -- но после пяти минут ныряния ноги в снег и из снега носок намок и заледенел, и в конечном итоге Брим стащил его. По крайней мере, голая кожа могла немного подсыхать между обмакиваниями. Далхаузи поставил их парами -- Брим против Еноха, Тротти против Пчелки Виза -- и заставил их стоять друг напротив друга, пока они по очереди отрабатывали приемы нападения и защиты.

- Лебединая шея! Прощание бладдийцев! Удар молота! Стрела внимания! - Далхаузи Селко перемещался из одного конца корта в другой, выкрикивая названия упражнений. Очень часто он взрывался движениями, и выбранная им жертва должна была защищаться от серии приемов нападения, пока он выкрикивал их названия. Время от времени Далхаузи мог добавить новый прием, и помоги тебе Боги, если ты по ошибке принял его за что-то другое.

- Если ты не знаешь, он закрывает корпус, и шаг назад!

В ушах у Брима звенело. Из всех голосов, которые он когда-либо слышал, у Далхаузи был самый громкий.

- Кормак! В чем разница между мечником и человеком с мечом?

Брим выполнял серию высоких блоков, защищая от ударов Еноха в голову, пытаясь спасти свою босую ногу от снега. Он все еще не привык к тому, что его называют Кормаком, и ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, что Далхаузи обращается к нему. На корте было правило, что на вопрос необходимо было ответить в любой момент. Ответ выкрикивали во время схватки.

- Тренировка, - крикнул Брим.

- Нет, - взревел Далхаузи. - Опыт. Человек не знает ничего, пока он не побывал в настоящей драке на мечах, с хлещущей кровью, заставляющей блевать, со сбитыми суставами пальцев. Ты можешь упражняться каждый день от темна до темна, и ты останешься по-прежнему дураком с мечом. Ты должен выйти и сражаться, видеть глаза человека и знать, что он до смерти боится, и понимать, что, глядя назад, он видит то же самое. - С этими словами Далхаузи бросился на Брима.

Подняв высоко меч, чтобы защитить от ударов голову, Брим был вынужден принять неудобную низкую блокировку. Раскинувшись с локтями вверх и запястьями, обращенными внутрь, он потерял контроль над своим мечом в момент первого удара. Метал лязгнул, когда Далхаузи использовал опущенный клинок Брима как точку опоры, чтобы повернуть свой меч в середину живота Брима. Когда Брим почувствовал жесткий удар затупленной стали у пупка, второй удар достал его шею сбоку. Очумелый Енох.

- Хорошая работа, - сказал Далхаузи долговязому парнишке из Молочного. Бриму он не сказал ничего.

Когда мастер-мечник повернулся спиной, Енох пожал перед Бримом плечами. Он был постарше Брима, ему было шестнадцать или семнадцать, с иссиня-черными волосами и густыми пушистыми бровями, сходящимися над переносицей. Он закатал левую штанину до колена, показав изумительно волосатые ноги и такие шрамы, какие конюшие мальчики получают от незнакомых лягающихся лошадей. От холода его нога стала ярко-розовой.

Брим решил, что не держит на него обиды. А еще он решил, что ему хватит защищаться, и пошел в атаку. Енох поднял меч и шагнул назад, отправив свои нежные розовые пальцы в снег. Брим рубанул мечом вбок, заставляя Еноха отставить всю ногу. Второй удар, идеальное отражение первого, заставило его перенести вес в сторону. Его босая нога на короткий миг потеряла опору, Брим знал это, потому что увидел мгновенную потерю контроля, замеченную в глазах Еноха. А дальше уже было несложно скользнуть под его защиту и ткнуть ему в ребра.

Именно тогда Брим и сделал ошибку, взглянув на Далхаузи с его песочными часами. Он хотел увидеть, заметил ли мастер смену ролей между ним и Енохом, и к несчастью, его взгляд мгновенно был пойман самим Далхаузи. Песок в этот момент заполнял нижнюю треть сосуда, и, похоже, оставалось меньше четверти часа до мига, когда они смогли бы надеть сапоги и отогреть ноги. Но когда Далхаузи увидел Брима, глядящего в направлении часов, он чмокнул губами и остановил часы. Тротти и Пчелка Виз замедлили обмен ударами, чтобы посмотреть на Еноха и Брима. Енох зашевелил бровями, подняв их вверх и в сторону Брима Кормака.

- Продолжайте бороться, - предупредил Далхаузи. Минут пятнадцать он не запускал часы снова. К концу занятия пальцы на ноге Брима так онемели, что он перестал чувствовать опору. Ему приходилось смотреть. Боль в пятке, где начиналось обморожение, давала странное ощущение, никак не связанное с холодом. Словно кто-то поднес к его ступне бритву и нарезает ее на квадратики. Когда пришло время надевать сапог, Брим не был в состоянии это сделать. Он просто сел на снег и смотрел на него.

- Надевай его, - сказал, подойдя, Далхаузи, его голос опустился на тон ниже. - Я знаю, это только крошечная прогулка обратно в дом, но выполни ее. Мечник никогда не запускает свое тело.

Брим выжал кроличий носок и натянул на ногу. Тот свалялся и стал скользким, но Брим посчитал, что иначе он сапог не наденет.

- Хорошо. Знаешь, почему я заставил тебя снять его?

- Нет.

Далхаузи присел на утоптанный снег. Он не был крупным человеком, но об этом не вспоминалось. Его короткие волосы были такими густыми и вьющимися, что казалось, в них есть мышцы. Седина виднелась лишь в бороде.

- Ты никогда не знаешь заранее, что тебе предстоит в ближнем бою; ошалевшим все равно, что их изрубят в куски, когда они до тебя доберутся, схватка один на один превращается в трое на одного, по спине бежит едкий пот, штаны сползли на щиколотки, глаза залила кровь, раны открылись, обморожение. Так не бывает, что мы с тобой сталкиваемся и любезно обмениваемся ударами. Опытный мечник умеет бороться с неожиданностями. Он готов к ним.

Брим кивнул.

Далхаузи перевернул песочные часы на шее, и через сферы побежал желтый песок.

- Ты быстр, отдам тебе должное. И можешь заставить работать это на тебя. Приходи ко мне в Маслобойный зал на рассвете, и я покажу тебе пару приемов для коленей.

Брим осторожно натянул сапог, когда увидел, что наставник подошел к Мокрозадой Пчелке, перебросился с ним несколькими словами о его технике, а затем направился к дому. Брим устал, был избит, и знал, что на шее, где его украдкой приложил Енох, получилась настоящая отбивная. Это все добавится к тому, что он получил за последние дни. А потом это просто пройдет.

Вытащив себя из снега, он понял, что его штаны сзади вымокли насквозь. Это, вместе с наполовину онемевшей ногой, не делало дорогу обратно приятной. Солнце пряталось за тучами, и температура воздуха колебалась около точки замерзания. Огороды, обнесенный стеной сад, конюшенный двор, площадка для игр и стоянка для рогатого скота были завалены свежим снегом. Два грума с силой пытались распахнуть двери конюшни, проталкивая их через сугроб. Большая белая собака на них лаяла.

Молочанин на год. Брим засунул руку в тунику и вытащил из потайного кармана свой новый, непривычный священный камень. Серая жидкость была смешана с водой, и хранилась в закупоренном флаконе, сделанном из дымчатого стекла. В свое время Брим считал, что только главный воин хранил таким образом свой молочный камень, но теперь он знал, что так поступали почти все мужчины и женщины Молочного. Отличие было в том, что Харальду Маулу позволялось делать это открыто. Все остальные, включая вождя Молочного, должны были благоразумно прятать от чужих взглядов свои порции растертого в порошок священного камня. Это было мелочью, Враэна Молочный Камень была права, когда утверждала, что именно такие небольшие детали и создавали клан.

Брим мало ее видел с того дня у могильного пруда. Она приняла участие в принесении его первой клятвы, не вызвав ни малейшего удивления, когда шагнула вперед, чтобы принять клятвенный камень Брима и выступить в качестве его поручителя. В первый момент Брим почувствовал облегчение. Каждого новика беспокоил этот момент -- кто, если будет некому, шагнет вперед и поддержит его? Никто не хотел оказаться перед кланом один, в тишине, без поддержки. Однако после Брим обдумал это и задался вопросом, хотелось ли ему в самом деле, чтобы камень, который он во время клятвы Молочному держал под языком, хранился у вождя.

"Я буду стоять на страже Молочного между Молочной рекой и Быстрой, и готов сражаться в течение одного года". Это была простая присяга, в отличие от клятвы Дхуна, да другого и не требовалось в тот необычный день.

Обряд проходил снаружи молельни, в виду Молочной реки и солнца, опускающегося между кораблями алых облаков. Брим Кормак, брат Дхунского короля, принес свою первую клятву. Он был кланником, так что она не останется последней.

С тех пор его дни стали хлопотными, наполненными именами и обычаями, которые нужно было запомнить, и тремя самостоятельными и отличающимися друг от друга занятиями, которые до упора заполняли его день. Пол Бэрмиш, тот воин, который встретил Брима у дверей в тот первый вечер, взял его на встречу с мастером-мечником наутро после Первой Клятвы, и за его обучение взялись не на шутку. К боям на мечах здесь относились серьезнее, чем в Дхуне, и уровень воинского искусства был выше. Брим считал, себя знатоком в работе с длинным мечом. Он ошибался. В Дхуне его посчитали слишком маленьким, чтобы заниматься молотом и топором, и взамен этого был выбран меч. Он был сыном Мэба Кормака, и люди говорили, что у него было какое-то умение его отца. Это было смутное время, Мэб пообещал тренировать его, а потом умер. У Галки Танди, старого мастера-мечника, случился удар, и он ушел в отставку. Его сменил Ивол Мил, старый соперник Мэба Кормака. Сын нравился Иволу едва ли больше отца, и учебные занятия шли плохо. "Ты слишком мал, мальчик. Отойди в сторонку, и дай пройти следующему человеку". Брим перестал появляться на занятиях. После этого он тренировался в одиночестве. Иногда старый отцов соратник по мечу, Уолтер Хула, проводил с ним вечерами час-другой, совершенствуя его форму, пока сам пересказывал старые истории о славных деньках Мэба и Уолтера. Частенько он бывал пьян. У Брима не было возможности оценить свое продвижение, и он больше не был уверен, что хотел бы продолжать обучение. А потом Дхун захватил Собачий Вождь.

Брим позволил себе войти в сливочный лабиринт Молочного дома. Он научился ориентироваться в большинстве переходов и дверей, и больше не должен был выяснять направление по солнечному свету. Что было полезно. Это значило, что он мог ходить в пасмурные дни, да и ночью. Но он замечал некоторые моменты -- отсутствие комнат там, где должны быть помещения, или, скорее, отсутствие доступа к этим покоям. Он ясно представлял в уме первый этаж, и знал, что существовали места, где он еще не бывал.

Эти пространства тревожили его сознание. Ходили слухи, что здесь хранились исторические хроники; тайны суллов и клановых земель, которые прятались под спудом сотни лет. Брим обнаружил расположение одного из тайных покоев -- он располагался за западной лестничной шахтой и прилегающим женским солярием - но чувство чести удерживало его от поисков входа. Однако ему очень хотелось увидеть, что находится внутри. И порой ему казалось, что честь -- это притворство.

Поняв, что он голоден, и опоздал на работу в молельню, Брим посмотрел в сторону кухни. На завтрак были печеные яблоки и сыр с прожилками, но это было полдня назад. Он почувствовал запах выпечки, и что-то жарилось -- кухарки в Молочном часто готовили в кипящем масле -- и решил не сопротивляться. Прихрамывая на полной скорости, он проделал путь через круглый дом и наружу на другую сторону.

На кухне стояла суета. Скамьи были заполнены женщинами, детьми, закаленными воинами и ветеранами, пришедшими пообедать. Шум стоял почти оглушительный. Повар и его помощники гремели кастрюлями и подставками, прокалывая вилками куски оленины в чанах с кипящим жиром, и шуровали в печах огромными кочергами. Жар, духота и запах готовки объединялись в общую массу, которая пробивалась сквозь воздух, как ветер. Брим заторопился к обеденным столам, обрадованный, что воины, еще не принесшие полную клятву, как раз дожидались обслуживания. Мужчин с клановой клятвой всегда кормили первыми. Пол приветственно помахал откуда-то сзади, и старший молочник, несколько своенравный Миллард Флаг, что-то прокричал о необходимости повторно снять сливки в конце дня. В подтверждение Брим кивнул. Он не морочил Милларда -- работа срочная и он знал это. Ухватив жареный паштет с бараниной и луком, Брим низко опустил голову и взмолился, чтоб ему удалось добраться до молельни, не получив по дороге новых приказов.

Сочный паштет оказался очень горячим и обжег ему язык, когда Брим его откусил. Как только он вышел через восточную дверь кухни наружу, он зачерпнул с земли горсть снега и отправил его в рот. Его онемевшие пальцы в сапоге только начинали оживать, и они казались чрезвычайно распухшими, словно они разрывали кожу. Хромота его усилилась, и ему пришлось пойти медленнее, чтобы по насыпи одолеть короткий подъем к молельне.

Священный камень Молочного клана помещался в отдельном здании, в двухстах футах к востоку от круглого дома, на возвышении у Молочной реки. Это было большое сооружение с насыпными стенами, похожее на амбар, и в нем были такие же двойные двухъярусные двери, как и в большинстве амбаров. И дверка в двери. Кирпичный дымоход поднимался у обращенной на север стены, и Брим мог видеть черный дым, поднимающийся над деревянной просмоленной крышей. Из круглого дома к молельне вела единственная цепочка следов, слегка отпечатавшихся в снегу. Обратно ни одного не было. Закончив с остатками паштета, Брим пошел по оставленным следам, как по тропинке.

Дверка, установленная в воротах, была прикрыта, но не заперта, и Брим приподнял гладкую оловянную задвижку и вошел. Его окутал сумрак и дым. Как будто он вошел в здание после пожара. От запаха обуглившихся стручков с семенами и речных сорных трав резко запершило в горле. Бриму пришлось сдерживаться от приступа кашля. Когда его глаза привыкли к темноте, он заметил красные отблески от курильниц, равномерно расположенных по всему периметру комнаты. Это были покои камня, но разглядеть сам камень он еще не мог.

- Ты опоздал. - Друз Огмор, ведун Молочного клана, появился из-за стены дыма. В одежде из грубых свиных шкур, сохранивших остатки щетины, следы ножа от убоя, изъеденных червями, он походил на члена дикого клана. Крепкого сложения и невысокий, он держал лопату в руках так, словно хотел кого-то ею ударить.

- Возьми ее, - сказал он Бриму, протягивая ее к нему. - Расчисти площадку за дверью.

- Маленькой дверью?

Единственным ответом ему был испепеляющий взгляд Друза Огмора.

Значит, обе большие амбарные двери. Когда руки Брима сомкнулись на черенке лопаты, и начали двигаться назад, Друз Огмор потянул в противоположном направлении.

- Последние два дня ты приходишь поздно. Ты будешь уважать этот камень. Больше не опаздывай.

Брим кивнул, и Огмор ослабил хватку на лопате.

- Приходи ко мне, когда закончишь.

Когда он двинулся к двери, Брим увидел два зеленых глаза, следящих за ним из тени священного камня. Натэниэл Шейрак, помощник Друза Огмора, Тот, кто проложил в снегу дорожку следов, ведущих вперед, и открыл дверь для Брима. А затем за спиной крепко ее запер.

Глядя на снег, Брим нахмурился. Он почувствовал себя неудобно из-за того, что Друз Огмор сказал ему, и пожалел, что остановился на кухне перекусить. Огмор принимал его клятву, и выразил готовность заниматься с ним в молельне. "Когда твой брат отвоюет Дхун, приходи ко мне. Может быть, твое будущее окажется светлее, чем ты думаешь". Эти слова Огмор сказал ему несколько недель назад на берегу Молочной, когда они хоронили Яго Сэйка по обычаям Старых Кланов. В тот день Огмор выступал как дхунский ведун, выпуская в яму нефть и поджигая ее, сжигая тело Сэйка. Брим не вспоминал эти слова, пока находился в Дхуне, но ведун Молочного про него не забыл.

Восемь дней назад, после того, как Брим принес свою Первую Клятву, Огмор снова пригласил его в молельню.

- Приходи посмотреть на камень, - пригласил он, - и я приготовлю тебе порцию порошка новика.

Брим видел до этого только единственный священный камень, и это был дхунский. Дхунскому камню было всего сорок лет, и его ребра были первозданно-острыми. Старый камень украл Вайло Бладд, и Самнер Дхун, дхунский вождь, быстро организовал замену. Брим не знал, на что бывает похож старый камень, со шрамами, полостями, с графитовым маслом и включениями минералов, с отверстиями, с изрезанными гранями и формами. Камень Молочного был уродливым куском скарна, испещренного железным колчеданом и вкраплениями мела. Он не был ровным, и его восточная сторона была подперта подмостками, сделанными из стволов кровавого дерева. Брим стоял и смотрел на него, удивленный, что камень может выглядеть настолько... старым.

- Подойди к нему, - сказал Огмор. - Ты заслужил это право.

Дав клятву? - удивился Брим. Он шагнул к камню, сразу почувствовав прохладу, которую тот распространял в окружающем воздухе. С близкого расстояния он мог видеть отметки рашпилем и высверленные дыры, и у него было ощущение, что это живой, работающий камень. Дхунский камень лежал в молельне, как окаменелость; к нему плохо относятся и еле замечают. Его стыдились, он верил. Ни один дхунит не мог смотреть на него, зная, что их обошел семнадцатилетний мальчишка из Бладда. Камень Молочного был другим, гордым и состарившимся, уже не твердо стоящий на своих ногах, но до сих пор используемый, до сих пор знающий.

Брим колебался, прикоснуться к нему или нет? Это мой священный камень, сказал он себе, заставляя руку подняться. Когда его пальцы оказались от камня на расстоянии булавки, он почувствовал силу, втягивающую их внутрь, как магнит притягивает к себе металл. С удивленным всхлипом втянув в себя воздух, он смотрел, как его рука подошла к камню.

Камень затопил его мысли волнами событий, сменявшихся в стремительной последовательности. Развилка реки. Мужчина в медвежьей шапке. Враэна Молочный Камень, подбрасывающая в руке его клятвенный камень. Робби, улыбающийся и говорящий: "Сделай это". Брим увидел лесную чащу и за ней что-то рябившее. Вода? - спросил он тревожно, прежде чем камень унес видение прочь. После он уже не мог успевать за потоком образов, они разлетались вдребезги и уносились прочь. Разворачивающийся пергамент. Комната, обшитая свинцом. Второе разветвление реки...

Его рука дернулась назад, ее тряхнуло и отпустило, и ладонь ударило, словно ожгло кнутом. Резко выдохнув, он понял, что все это время не дышал. Он простоял около минуты, просто вдыхая воздух и уставившись на свою ладонь, ожидая, пока в костях и мышцах рассосется потрясение от священного камня.

В ошеломленное сознание прорвался голос Друза Огмора.

- Ты будешь проводить здесь ежедневно полдня, выполняя мои задания. Я жду тебя завтра в полдень.

Должно быть, ведун видел часть того, что произошло, понял Брим позже, потому что он стоял все это время у дверей, но он никогда не упоминал об этом, и никогда больше не настаивал, чтобы Брим прикоснулся к камню. Решив, что уж лучше начать, Брим поставил здоровую ногу на лопату и начал разгребать снег. Он помогал в молельне уже семь дней, и это были не те занятия, на которые он рассчитывал. Он думал, что будет изучать тайны и прошлое. Ведь должны же ведуны знать историю кланов? Существовала легенда, что, когда кланы завоевали свои территории у суллов, ведуны водили в бой огромные боевые повозки. Некоторые говорили, что у них внутри были установлены эти самые священные камни. Брим приходил в волнение, просто думая об этом. Как чудесно было бы увидеть это. Почему бы Огмору не рассказать об этом?

Ведун Молочного просто долбил камень. Он проводил большую часть своего времени на стремянке, отделяя резцом куски камня от его северного лика, или за верстаком, сортируя обломки и размалывая их. Иногда он использовал сверло из лука, упирая его в грудь с помощью деревянной плитки, в то время как он дергал его назад и вперед. На задах круглого дома стояла каменная мельница из тех, что можно сдвинуть с места только волами, но Брим еще не видел, чтобы Огмор ее использовал. Когда Брим спросил его об этом, ведун отблагодарил его одним из своих уничтожающих взглядов.

- В Молочном, если нет необходимости, мы не разбрасываемся дыханием богов.

Рассмотрев это заявление позже, Брим решил, что Огмор имел в виду пыль, которую могло раздуть вокруг ветром, если бы кусочки священного камня оказались на земле снаружи. Конечно, Огмор был одержим сбором каждой оставшейся крошки, которая упала на пол молельни. Бриму позволялось подмести, только когда все окна и двери были закрыты, и когда Огмор сверлил одну из поверхностей священного камня, Бриму нужно было обязательно подкладывать снизу лист, чтобы собрать священную пыль.

Была еще одна вещь, о которой он узнал: Не все части камня были равнозначными. Огмор поделил камень Молочного на стороны и плоскости, и использовал различные части для разных целей. Огмор работал большей частью с северной стороной камня, откуда добывал порошок священного камня. Два дня назад, когда пришла весть, что раненый при захвате Дхуна воин Молочного скончался от полученных ран, Огмор взял свой резец, и из юго-восточного ребра вырезал каменный клин размером с сердце. С той стороны в камне было много колчедана, и работать с ним было трудно, и временами, чтобы справиться с металлом, Огмору приходилось использовать плоскогубцы. К тому времени, когда он закончил, у него в руках было что-то красивое и жилистое, подходящее для замены сердца воина.

Вчера Брим наблюдал, как Огмор отбивал меловую дольку от похожего на луковицу южного лика священного камня.

- Клятвенные камни, - ответил он на вопрос.

Все это ничуть не походило на то, чего ждал Брим. Это была напряженная работа, и он падал ночью в постель, ощущая изнеможение и боль в мышцах, его глаза и горло саднило от пыли. Пока Огмор не позволял ему размалывать камень или перебирать фрагменты, только переносить их. Он ухаживал за ним, заботился об инструментах и протирал их маслом, расстилал листы для сбора каменной пыли, колол дрова для кадильниц, протирал верстаки, носил воду с реки, вычищал резервуары для сбора воды и разгребал снег. Натэниэлу разрешалось измельчать и просеивать обломки в лотке, хотя никто и никогда, кроме самого ведуна, не подходил к Молочному камню с резцом.

Брим приостановил расчистку, чтобы оценить свою работу. Пространство вокруг сдвоенных дверей теперь было расчищено на десять футов, и по сторонам снег лежал вполне аккуратными кучами. Вопрос был в том, достаточно ли будет десяти футов? Брим подумал об Огморе, нахмурился, а затем продолжил махать лопатой. Пусть будет еще пять.

Когда он работал, он думал о клановом ведуне, едущем на войну, как на свою работу. Это было бы прекрасно, решил он. Быть способным сражаться и обладать знаниями -- все одновременно.

К тому времени, когда он закончил, он был почти в обмороке. Колени ослабли и тряслись, а мозоль от меча на правой руке распухла до размеров глазного яблока и лопнула. Дверную задвижку он открывал уже мизинцем.

Для перехода от полуденного сияющего снега к теням молельни требовалось какое-то время, так что когда бледное лицо Натэниэла замаячило рядом, Брим был застигнут врасплох.

Тот неприязненно, распространяя изо рта волны тяжелого запаха, поинтересовался:

- Каково ощущать, что твой брат тебя продал?

Брим на него замахнулся. Натэниэл был готов к этому и отскочил. Брим пытался отследить в темном полумраке его силуэт, думая, что заметил движение, и произвел второй сильный удар. Ударив в пустоту, он потерял равновесие, колени не смогли его удержать и предательски подогнулись. Когда он упал, Натэниэл добавил ему по голове.

- Молодые люди, - прошипел Друз Огмор, - следите за собой.

У юго-восточного ребра священного камня стоял ведун и смотрел на них. Брим моргнул. Священный камень покачивался, и его нужно было держать. По какой-то причине от него пахло освежеванным кроликом -- это был запах материнской рабочей комнаты, где он вырос.

- Возьми ее, - сказал Огмор.

Брим удивился, что он имеет в виду, а потом в поле его зрения появилось нечто похожее на веер и телесного цвета. Рука... рука Натэниэла. Это поможет, если он сумеет держать ее неподвижно. Прикинув, Брим протянул свою собственную руку, и наблюдал, как она ходит из стороны в сторону, как водоросли в пруду, пока натэниэлова не приблизилась и не схватила ее.

Боль от лопнувшего волдыря, лишившегося своего содержимого, вернула Брима в сознание. Рванувшись на ноги, он бросил все силы в колени, этого едва хватило, чтобы выпрямиться.

- Никакой борьбы в этой молельне, слышите меня? - взгляд Огмора метался между Натэниэлом и Бримом.

- Это он... .

- Никаких оправданий, - отрезал ведун, оборвав Натэниэла. - Ты богов позоришь своими мелкими обвинениями.

Продолговатое лицо Натэниэла, с его необычным расстоянием между ноздрями и верхней губой, жарко окрасилось.

- Сходи в круглый дом и попроси для меня ужин. - Огмор пристально смотрел на Натэниэла, пока тот не ушел. Затем повернулся к Бриму:

- Ты. Со мной назад.

Пока Брим шагал вокруг восточного лика Молочного камня за развевающимися свиными шкурами Огмора, он сосредотачивался исключительно на своих коленях.

От основного зала молельни была отгорожена задняя часть, которая была поделена на несколько комнат. Там располагалась личная спальня Огмора, а также небольшая столовая и кладовые. Приведя Брима в столовую, Огмор предложил:

- Садись. Выпей воды.

Брим с большой осторожностью сел на отполированную березовую скамью, как человек, который выпил лишку и изо всех сил пытается это скрыть. Стол покачнулся, и он подумал, что, возможно, заболел.

Видимо, поняв, что Бриму потребуется время, чтобы добраться до воды, Огмор наполнил чашку и вручил ему сам.

- Ты знаешь, почему эта молельня построена из дерева, а не камня?

Догадываясь, что ответить будет лучше, чем мотать головой, Брим сказал:

- Нет.

- Старый ведун клана, Мидморн Молочный Камень, спроектировал его так, что, если ее когда-нибудь осадят, мы сможем поджечь ее факелом и сжечь заживо тех, кто захотел украсть наш камень. - Огмор замолчал, а затем сказал Бриму:

- Пей.

Брим выпил. Вода была прохладной и с песком.

- Молочный камень не сгорит. Возможно, изменится, но не разрушится. Мидморн посчитал, что это стоит риска. - Друз Огмор смотрел прямо на Брима, его глубоко посаженные глаза поблескивали в свете наполовину прикрытых ставнями окон.

- Пламя иногда способно спасти предметы от чужих рук.

Вода булькнула в желудке Брима, когда он понял, что Огмор говорит о Робби.

- Считай себя счастливчиком, Брим Кормак, что ты попал сюда.

Он не сказал этого вслух, но Брим понял, что он имел в виду. Лучше быть сожженным, чем попасть в руки Робби Дан Дхуна. Брим ничего не ответил. Робби был его братом, и он бы скорее умер, чем сказал против него хоть слово.

Огмор это знал. Положив свои мощные, испещренные шрамами и покрытые мозолями руки на стол, он казался довольным тем, что сказал.

Когда головокружение у Брима утихло, он понял, что ведун, похоже, расслышал слова Натэниэла. Зачем иначе говорить о Робби в этот момент?

Огмор умел читать мысли, потому что он сказал:

- Натэниэл беспокоится, что ты займешь его место моего ученика.

Брим услышал, как возвысился голос ведуна, и понял, что это значит. Он замер в ожидании.

Огмор встал и подошел к находившемуся рядом окну, Брим подумал, чтобы закрыть ставни, потому что солнце садилось, и внутрь вползал холод, но ведун раскрыл их шире...

- Больше всего Молочному клану сейчас нужны две вещи, - сказал он, глядя к востоку на круглый дом и разрушенную сулльскую башню, в которой зимовал со своим отрядом Робби Дан Дхун. - У нас уменьшилось число молодых воинов. Их увлекли обещания славных дел от Дхуна, мы ждем, но они не возвращаются. В первую очередь клан должен быть в состоянии оборонять свои границы и защищать свой дом. Я ведун клана, и не говорю впустую, так что слушай меня внимательно: когда клан находится под угрозой, боги должны отойти на второе место. Наши боги суровы и ужасны, но они создали нас такими, какие мы есть. И такие, какие мы есть -- мы кланники. Учитывая выбор, мы будем бороться. Боги это знают, и, даже если они не прощают, они понимают.

Отвернувшись от окна, так, что падающий свет обрисовал плечи, Огмор вглядывался в лицо Брима.

- Так что теперь ты знаешь расклад. Сначала воины, ведун потом... и ведун единственный. Ответь мне тогда, Брим Кормак, кто наиболее важен?

Брим не знал. Он промолчал.

Огмор не проявил удивления, но в то же время смешался.

- Поскольку мы стоим, чтобы слышать, мы говорим, что Черный Град слабеет. Знаешь, почему?

- Их священный камень разрушился.

- Нет. - Огмор произнес это со значением. - Можно найти в карьере новый камень, в кисетах воинов заменить старый порошок новым, со временем можно оправиться и от таких ударов, но ведун Черного Града завел его в тупик настолько окончательно, что отправил его прямиком в ад. Брим ощутил покалывание волосков на руках. - Он не подготовил себе замены. Он погиб вместе со своим камнем во мраке ночи, и со следующего дня Черный Град был обречен. Не нашлось никого, чтобы вмешаться и руководить кланом в те дни, когда он нуждался в этом больше всего. Были сделаны роковые ошибки. Обломки градского камня остались лежать на открытой земле, на виду у клана. Не было создано Погребальной Аллеи для разрушившегося священного камня, и кланники и кланницы ходили с испорченным порошком на поясе, и не знали, что он испорчен. Нового ведуна клана взяли из Скарпа, и привезли в телеге половину скарпийского священного камня. Это чудовище было освящено пять ночей назад. Совершено множество преступлений против богов, и они продолжаются, и пока в сердце Черного Града обитает чужой камень, он никогда не выйдет из ямы, выкопанной его собственным ведуном.

Совсем стемнело, и Брим больше не видел лица Огмора. Он поразился, насколько много ведун знал о Черном Граде, потом вспомнил слова Враэны про птиц.

- Скажи мне теперь, - спросил Друз Огмор, его голос показался колючим, - кто важнее, воин или ведун?

Брим наклонил голову. Это движение заставило комнату раскачаться в последний раз.

- Ведун.

Друз Огмор оставил слово звучать в тишине так, что Брим почувствовал расходящиеся от него волны. Шли минуты, а они все смотрели друг на друга, и только когда наступила темнота, и единственный свет попадал в комнату от коптящих огней за соседней дверью, Огмор заговорил.

- Молочному клану нужен ученик ведуна. Если я умру, нам нужен кто-то, чтобы продолжить дорогу камня. Ошибки Черного Града нельзя оставить без внимания. Камень Молочного должен быть защищен. И познан. Я должен научить кого-то выбирать места, где можно сверлить, и где нельзя, показать слабые места, где собирается масло, впадины, которые никогда не должны заполняться льдом. Должно быть передано знание старых обрядов, в клане кто-то всегда должен знать, как проводить Бдение Вождя, как заменить и освятить новый священный камень, как принимать воинские клятвы, выбирать амулеты для новорожденных и вырубать из камня сердца. Таковы занятия ведуна, и я хотел бы передать их тебе.

- Буду ли я изучать историю? - спросил Брим.

Огмор посмотрел на него странно.

- Из ученых хорошие ведуны не выходят.

Брим открыл рот, чтобы спросить, почему, но Огмор поднятой рукой опередил его.

- Сейчас мы не будем больше говорить. Сейчас не отвечай мне. Я знаю, ты тяжело работал сегодня с мечом у Селко и Бэрмиша. Я также знаю, что ты каждое утро проводишь два часа в коровнике, выполняя простые работы, нужные для пропитания клана. Оба эти начинания правильны и подходят. Сейчас я хочу, чтобы ты продолжал их все, в том числе помогая мне в этом доме, но знай: я попрошу сделать выбор. Когда пройдет достаточное для раздумий время, я спрошу тебя в присутствии Молочного камня, и ответ у тебя уже должен быть готов. - Друз Огмор подошел к краю стола и наклонился над ним так, что его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Брима:

- Я видел тебя в тот день, когда ты прикоснулся к камню - он постиг тебя. Ты должен решить, готов ли ты постигнуть его.

Ведун выпрямился и вышел из комнаты. Брим сидел в комнате один и смотрел, как по двери разливается дым.

Глава 28. Ров просыпается

Райф ожидал, когда принесут меч рыцаря-Клятвопреступника. Мертворожденный четыре дня назад отправил его Пигги Блезо на перековку, и сегодняшним утром пошел его забрать. Пигги был бывшим дхунитом и кузнецом, построившим печь-башенку на одном из высоких восточных уступов, и большую часть вещей из металла для Увечных делал он. Чтобы забрать меч, Мертворожденный ушел три часа назад, но его отсутствие Райфа не беспокоило. Мертворожденный хорошо умел коротать время. Кроме того, побыть одному было совсем неплохо.

Йелма, наполненная песком кинтана Мертворожденного, заскрипела на своей железной цепи, которая висела над площадкой для учебных боев. По причинам, о которых Райф не мог догадываться, Мертворожденный одел манекен для тренировок в уродливые железные доспехи с пластинами, как у черепахи, и красную юбку. Головы у нее не было, но в верхней части корпуса находилась шапка-ушанка с длинным ворсом. Мертворожденный прибил ее на место гвоздями. Райф сначала сильно ударил по ней несколько раз, но потом быстро потерял интерес. Он еще не нашел баланс у меча, который Мертворожденный одолжил ему, но даже с этим недостатком проткнуть сердце кинтаны было довольно просто.

Пещера Мертворожденного состояла из единственного помещения, по форме похожего на положенный набок клин сыра. Скальный потолок над входом в пещеру и тренировочной площадкой был высоким и сводчатым, но дальше, к концу пещеры, он резко опускался и сходился в одну точку в тридцати футах в глубине пещеры. В этом месте Мертворожденный и складывал свои последние приобретения, вроде заржавленных копий, кучи старой одежды, железной бадьи, табурета с отломанной ножкой, высушенной медвежьей головы, нескольких седел, серебряной урны, украшенной эмалированными шариками, и другую походную и охотничью добычу. Райф сидел среди всего этого, с потолком на высоте ладони над головой, и пытался решить, не отчистить ли песком от ржавчины одно из копий. То, которое он держал в руке, было хорошим и тяжелым, его древко было изготовлено из одного куска раскатанного железа, наконечник был заржавлен, но заточен правильно. Мертворожденный попросил его самого разобраться с тем, что он найдет тут. "Кроме медвежьей головы, - задумчиво добавил он, прищурившись на кучу добра. - Я мог бы попробовать приделать ее к Йелме".

Выбираясь с копьем из узкой части клина у задней стены, Райф был вынужден двигаться на корточках, держа копье на уровне пояса горизонтально. Впереди он увидел какой-то силуэт, в лучах льющегося в пещеру света. Райф сквозь тени двинулся к нему.

Маллиа Аргола негромко вскрикнула, когда увидела, что он подходит к ней с оружием.

- Нет, - крикнул Райф, отводя копье подальше от своего тела. - Я... Я просто собирался его почистить.

Она перевела взгляд с наконечника копья на его лицо, губы плотно сжались, лоб собрался глубокими морщинами. - Ты меня напугал.

- Прости. - Райф отбросил копье и сгорбившись, двинулся вперед. Он видел ее дважды, и оба раза вел себя по-дурацки.

- Что ты хочешь? - Он сразу же понял, что вопрос был невежливым, но менять что-либо было уже поздно.

Протягивая пакет, обернутый какой-то шелковистой тканью, она сказала:

- Твои перчатки и плащ. Ты оставил их у нас дома. - В ее голосе слышался еле заметный акцент, и колкость от только что пережитого неоправданного страха. Она была одета в платье с длинными рукавами, цвета среднего между темно-зеленым и темно-синим, и тот же самый черный лиф, что плотно облегал вчера ее талию, был на ней и сейчас. Кружево черной шали прятало узкие полоски ее кистей и плечи. - Возьми их.

Райф подошел к ней, и они испытали несколько неловких моментов, когда сверток переходил из одних рук в другие. От нее пахло, как от болотного папоротника -- остро и свежо.

- Ты не собираешься посмотреть?

Райф недоуменно посмотрел на пакет. Тот был аккуратно перевязан черным шнуром.

- Плащ, - пояснила Маллиа, словно она говорила о чем-то очевидном. - Я тебе его подремонтировала.

Он повредил орлийский плащ в Глуши, и с тех пор мало вспоминал об этом. Увидев, что она ждет, он потянул завязку и развернул пакет. Шелковистая ткань упала на землю, открыв райфовы черные перчатки из кабаньей кожи, лежавшие на плаще. Она внимательно смотрела, как он засунул перчатки под ремень перевязи, а затем разглядывал плащ. Он не мог вспомнить точно, где лак начал облезать, и он заволновался, потому что искал и не мог найти, где были эти места. Он знал, что она ждет, чтобы он похвалил ее труд. Через минуту или около того он сдался и посмотрел на нее, готовя в уме извинения.

Она улыбалась.

- Похоже, я выполнила работу слишком хорошо.

Райф почувствовал облегчение и сильную признательность.

- Здесь. - Она забрала у него плащ. - Как раз тут, по подолу. Видишь? И впереди есть. - Теперь, когда она показала это, он смог увидеть, где она как-то обрабатывала -- лакировала, покрывала глазурью, наносила металлическую краску -- на проплешины, тщательно их закрывая и подгоняя, почти идеально, под первоначальную отделку.

- Благодарю, - сказал он, довольный. У нее на пальцах остались поблескивающие пятна краски.

- Мне потребовалась почти вся ночь, чтобы подобрать покрытие. Никогда не видела ничего подобного.

Она стояла так близко, что он видел легкий золотистый пушок на щеках и висках, и видел, как быстро и чудесно он переходил в темно-коричневый на линии волос. Он заговорил, чтобы себя отвлечь:

- Он сделан кланниками Орля. Они надевают их зимой на охоту.

- Орль, - повторила она, словно пытаясь лучше запомнить.

- Это самый западный из присягнувших кланов. - Его голос звучал в собственных ушах деревянно, но он, казалось, не мог перестать говорить, - его земли граничат со Скарпом и Черным Градом, и его воины ходят на охоту далеко, до Буревого рубежа.

- Буревой рубеж. Я слышала о нем. - Она снова улыбнулась, и он не мог понять, то ли она констатировала факт, то ли мягко издевалась над ним. Ее грудь была под платьем полной и круглой. Талия была стянута так, что ее можно было обхватить ладонями.

Райфу безумно хотелось схватить и прижать ее к своей груди. Испугавшись, что он в самом деле может так сделать, Райф шагнул назад.

Она шагнула за ним.

- Твой плащ. - Когда она отдала его ему обратно, ее пальцы коснулись его запястья.

Райф резко вдохнул. У него не было опыта общения с женщинами. Могло ли быть, что она ожидала, чтобы он прикоснулся к ней в ответ?

Маллиа Аргола смотрела на него зелено-коричневыми глазами. Она была старше него, возможно, на четыре-пять лет.

- Дай мне твою руку, - сказала ему она.

Перебрасывание орлийского плаща на сгиб левой руки, казалось, отняло целую вечность. Он был уверен, что она посчитает его недотепой. Когда он, наконец закончил, он протянул ей правую руку и удивился, что она не дрожит.

Она крепко взяла ее, заставив пальцы подняться, и вынудив его подойти ближе. Подняв ее к лицу, она изучала ее линии и мозоли лучника. Он почувствовал ее дыхание, увлажнившее его кожу. Она медленно поднесла его ладонь к губам и поцеловала.

Ему угрожало безумие. Он хотел ее и мог почувствовать ее сердце. Так или иначе в его голове пересеклись две вещи, и единственное, что он знал наверняка, было то, что находясь рядом с ней достаточно долго, он причинит ей вред. Он не мог определить разницу между желанием убить ее и просто желанием. Страшась потерять разум, он выдернул свою руку.

В этот последний миг контакта он ощутил, как ее зубы захватили основание его большого пальца.

- Сделано, - спокойно сказала она ему. Ее глаза блеснули, возможно, торжествующе -- но чем бы это ни было, моргнув, она это скрыла. - Зуб и рука. В моей стране это значит, что мы будем больше, чем просто друзьями.

Он отвернулся от нее, смешавшийся и едва способный соображать. В жилах бурлила кровь. Орлийский плащ скатился на пол.

- Мне нужно идти, - сказала она, ее голос донесся от входа в пещеру. - Мой брат приглашает тебя сегодня вечером.

С этим Маллиа Аргола ушла.

Райф приказал себе не оглядываться. Он мерил шагами дальнюю часть пещеры, и вскоре натолкнулся на низкий потолок. Выискивая вокруг что-нибудь мало-мальски пригодное, он натолкнулся взглядом на заржавленное копье. Забросив его на плечо, он рванул к кинтане. Острие копья было тупым и ржавым, и, чтобы пробить железную пластину, потребовалось огромное усилие. Райф вогнал острие в нагрудный щиток Йелмы, выдернул его, и затем пробил еще раз.

- Боги! Парень, что ты делаешь? - спросил он, ставя лампу на пол пещеры.

Райф остановился. Его трясло, и он был весь покрыт потом. Один из его пальцев был в крови -- он порезал его зазубренным краем пластины.

Мертворожденный подошел и отвел копье в сторону. Положив руку Райфу на плечо, он решительно его развернул.

- Иди, отдохни немного.

Райф позволил отвести себя к спальному матрасу. Когда Мертворожденный вручил ему чашку, он выпил. Это была не вода. Он сказал себе, что просто полежит какое-то время, чтобы унять буханье в голове. Солнце садилось, и пещеру залил яркий розовый свет.

Он грезил об Аш. Она плыла на осколке льдины, оторвавшейся от ледника. Он стоял на берегу, и сначала течение понесло ее к нему, и наступил миг, когда они, если бы оба протянули руки, то могли бы соприкоснуться. Он позвал ее по имени и потянулся к ней, его рука коснулась места, которое она только что занимала. Но Аш Марка на него больше не смотрела, и течение относило ее прочь.

Сначала он решил, что звон был частью его нового сна. Мерные удары в колокол доносились издалека, и ему было ясно, как всегда бывает понятно в снах, что звук шел от того места, куда он идти не хотел. Он бросился в противоположном направлении, сказав себе, что звук стихнет, если он скроется достаточно быстро. Он побежал сначала трусцой, затем ускорился. Кто-то позвал его по имени.

- Райф. Лучше быть наверху. Крот бьет тревогу.

Открыв глаза, Райф увидел, что было темным-темно. Лампа на шесте, которую принес Мертворожденный раньше, была в пещере единственным источником света. Мертворожденный сидел рядом с ним на корточках. Зуб на его шее дергался.

- Тревога, - повторил он, его ореховые глаза блеснули, как граненые драгоценные камни. - Снаружи что-то происходит.

Шум стоял дикий. Время от времени раздавались грохочущие удары закаленного и сырого металла, и нагоняли страх. Райф никогда не слышал ничего подобного -- гудение металлических пластин и трезвон колоколов, скрежет зазубренного металла, скребущего по камню, трезвон железной пластины, бьющей в другую железную пластину, как литавры, и грохот сотен горшков, словно женщины Увечных вышли на свои выступы и пытались отбиться от темноты.

Мертворожденный, выпрямившись, затягивал свою перевязь. На ней висели два меча, небольшой молоток и нож.

- Я лучше пойду. Подтягивайся, когда сможешь.

Райф опустил ноги на пол.

Кивнув на Йелму, когда проходил мимо, Мертворожденный сказал:

- Выглядит так, словно случился взрыв.

- Мертвый,- спросил Райф, - а меч?

- В ногах постели, старина. В ногах постели.

Меч Клятвопреступника был завернут в длинный кусок марли и лежал в конце матраса. Двинувшись на коленях вперед, Райф рванул ткань и открыл лезвие. Поверхность была отполирована настолько хорошо, что отразила лицо, как зеркало. Проведя ногтем по краю, он оценил его заточку. Кожу срезало, но не появилось ни капли крови. Хорошо. Острие было как алмаз, твердый и блестящий, и единственный недостаток, отступление от совершенства, которое он заметил, это небольшое скручивание структуры стали, где искореженный метал был удален и откован заново, как было.

Райф вытащил заимствованный у Мертворожденного меч из тюленьих ножен, и заменил его на меч Клятвопреступника. Кристалл горного хрусталя, установленный в его навершии, вспыхнул, когда он проходил через пещеру. Когда он застегнул у горла отремонтированный орлийский плащ, то ощутил стыд за то, что произошло раньше с Маллиа Аргола. Он не понимал себя сам.

Захватив по дороге наружу шест с фонарем, Райф Севранс направился в ту сторону, откуда доносился самый сильный шум.

Ночь была ясная, и светили звезды. Снег отсвечивал синим. Луны еще не поднялась, но Райф посчитал, что она должна появиться. Он передвигался быстро, перепрыгнув с уступа Мертворожденного на уступ выше, а затем вверх по веревочной лестнице на более длинный уступ, ведущий на восток. Другие шли тоже. Увечные с застывшими лицами и побелевшими костяшками пальцев, стиснувших косы, топоры с каменными лезвиями, заостренные и обожженные в костре деревянные шесты, крестообразные алебарды, раздвоенные копья, мечи и ножи. Яростное бренчание тревоги подействовало на их тела как наркотик, заставив руки трястись, а жилы на шее натянуться, как тетива. Лязг металла вдребезги разносил мысли Райфа. Он больше не мог охватывать происходящее целиком, и был не способен сформулировать и удержать в голове план действий. Вместо этого он думал отдельными толчками. Нужно подняться по этой лестнице. Следует избегать подъемника лифта. Людей слишком много -- прочь с моего пути.

Он выхватил меч. На уступе на коленях стояли две женщины, нагревая у скалы котлы, и выкрикивая его имя. Голые, с неприлично деформированной или утраченной плотью, они шипели, когда он пристально на них смотрел. Они постепенно начали отбивать на скале новый ритм.

- Дюжина Зверей. Дюжина Зверей. Дюжина Зверей.

Он повернулся к ним спиной. Увечные уступили ему дорогу, когда он приземлился на самом низком из трех огромных уступов, которые протянулись через весь город.

Поднявшись на валун, он попытался увидеть путь впереди. По снегу двигались вооруженные люди. Костер охраны освещал вход в пещеру с бассейном, но пламя было вялым и нуждалось в подпитке. Слепец, бьющий по обрывку металлического листа связкой дров, попал в ритм с ведьмами сверху, и теперь колотил с ними в такт. Дюжина Зверей. Дюжина Зверей. Дюжина Зверей.

Райф крикнул кому-то, любому, кому угодно, "Подбросьте дров в огонь". Люди смотрели на него и не двигались. Возможно, их мысли разбегались, как его собственные, и хотя они слышали его голос, смысл сказанного доходил до них с опозданием.

Райф спрыгнул ниже. Ров лежал под ним, как разрыв во времени и пространстве, как щель абсолютной темноты в ночи, нарисованной синим снегом и звездами. Он чувствовал сердца, двигающиеся глубоко в недрах земли, где скалы истончались и переставали быть; теневая плоть с неумолимой силой продавливала барьер, разделявший миры. Сглотнув слюну, Райф поднялся на следующий ярус. Он услышал сражение раньше, чем увидел его; услышал глухие звуки ударов и неожиданные вдохи, скрежет мечей и сдавленный ропот перепуганных людей. Его разум выбирал звуки из лязга, как драгоценные камни из песка. Райф протискивался сквозь толпу. Его имя бежало впереди него, и тревога, пробитая на среднем уровне обода, звенела во всеуслышание: Дюжина Зверей. Дюжина Зверей. Дюжина Зверей.

Глаз выхватил темноту над головами людей. Что-то ударило. Вскрикнул ребенок. Райф руками расталкивал людей с дороги. Линден Мади, Мертворожденный, Танцор Юстафа, охранники Траггиса Крота, и другие сражающиеся Увечные мужчины дрались в свободном кругу с теневой тварью. Она была одиннадцати футов высотой и двигалась как змея, кусаясь и оплетая, бросаясь в атаку головой вперед. Не вооруженная ничем, кроме крепких черных когтей, как у грифов, она была не из тех, кто способен владеть мечом.

Райф вспомнил Шатан Маэра, определив это создание ступенькой ниже в уровне творения. Тварь двигалась как жидкий выстрел силы. Удар ее хвоста отправил Линдена Мади на колени. Нырнув головой вниз, она отхватила ему обе ноги. Кровь фонтаном брызнула на снег. Толпа отступила. Один из приятелей Крота засадил копьем в шкуру чудовища. И не смог вытащить его обратно. Потеряв равновесие от своего собственного неудачного рывка, он отшатнулся, хватаясь правой рукой за воздух. Теневое создание прыгнуло вперед и разодрало его своими когтями, располосовав кожу, ребра и гениталии.

Копье охранника торчало сзади в шее чудовища, где покачивалось вперед и назад, как камертон. Темная субстанция теневой крови дымком выходила из раны. Из пасти существа вырвалась очередь пронзительных взвизгов, когда оно развернулось на пол-оборота и набросилось на ближайшего Увечного. Последовал тошнотворный хруст позвонков, как при заламывании пальцев, когда существо откусило человеческую голову.

Райф посмотрел сквозь толпу на Мертворожденного, который медленно двигался вперед, описывая мечом на каждом шаге защитный полукруг. Их взгляды встретились, и они заключили соглашение. Райф попытался встретиться глазами с Юстафой, но Танцор слегка фыркнул и отвернулся. Его мечелом был убран, а его место занял ятаган с круто изогнутым лезвием.

Мертворожденный сделал свой ход, выдернув молоток из-за пояса и метнув его в затылок теневой твари. Существо резко повернулось. Мертворожденный, готовый к этому, уже отскочил. Райф бросился на темную чешуйчатую спину существа, подскочив, чтобы достать сердце мечом Клятвопреступника. Теневая плоть с шипением раскрылась. Есть, острие скользнуло внутрь.

А затем лезвие подвело.

Не выдержала структура. Райф почувствовал разрушение, и попытался мышечным усилием протолкнуть меч, но тот уже не мог двигаться вперед. Просто согнулся. Отпустив рукоять, он пнул ногой шкуру существа и отскочил назад. Он почти сделал это, но когда он метнулся в сторону с разворотом, он ощутил толчок воздуха, неизбежный перед массивным, таранящим ударом. Это протолкнуло его внутрь толпы. Тень существа упала на него, и он решил, что его жизнь уже кончена, но что-то произошло -- что именно, он не понял и позже -- и тварь развернулась и пошла прочь.

Сквозь мутную пелену Райф видел ноги людей. Он чуял запах снега. От него воняло газом. Он смутно понимал, что за спиной у него что-то происходит, какое-то перемещение массы и теней.

Боль в левом плече длилась бесконечно.

- Дай мне твой меч.

Эти слова, казалось, были сказаны не им, но он должен был произнести их, потому что звероподобного вида Увечный поднял его на ноги и протянул ему оружие. Лезвие оказалось ужасающе тяжелым. Оно было выковано, как железная полоса. У мужчины был деформирован позвоночник -- из его шеи выпирала дополнительная кость.

- Да обретешь ты скорость Бога, - с чувством произнес он.

Райф ему не ответил. Он повернулся к просвету и увидел смертоносное поле разорванных и выпотрошенных окровавленных тел. Снег был запятнан черным. Из шкуры теневой твари торчала дюжина копий, и отверстия, проделанные ими, испускали дым. Взгляд Райфа заметался по противоположной стороне площадки в поисках Мертворожденного. Когда он услышал шелест дубленой кожи килта, он позволил себе выдохнуть, и пошел вперед.

Дюжина Зверей. Дюжина Зверей. Дюжина Зверей. Металл и камень тысячей ударов выбивали его имя.

Существо завизжало. Конец хвоста отсутствовал, снесенный острым клинком. Его глаза горели холодной ненавистью.

Райф с Мертворожденным исполняли танец. Оба понимали замыслы друг друга, не нуждаясь в обмене взглядами. Когда он приготовился, Мертворожденный бросился на тварь сзади и воткнул свой меч глубоко в обрубок хвоста. Ночь разорвал нездешний вопль. Райфа ударило по барабанным перепонкам. Существо резко, как хлыст, обернулось. Райф рванулся вперед, и пока тело летело в воздухе, его взгляд искал, искал. Он приземлился, как демон, на спину твари, и загнал уродливый, не-пригодный-ни-на-что-кроме-битья меч в рану, оставленную клинком Клятвопреступника. Шкура и мышцы были уже разрезаны. Одолженный меч был надежным. Все, что ему нужно было сделать -- это пробить им сердце.

Клинок скользнул в мышцы. Райф толкал его глубже, загоняя кулак в разрез на шкуре чудовища. Оно дернулось. Райф изо всех сил повернул лезвие, вырезая сердцевину, как у яблока. Воздух ворвался в его легкие, как в вакуум, созданный разрушающимся сердцем, создавая противоположную ударную волну. Райф легко вытащил свой кулак из шкуры. Он был покрыт маслянистой чернотой. Оставив меч на месте, он спрыгнул и отбежал.

Тварь проиграла. Райф не думал, что еще какое-то слово могло это описать лучше. В какой-то момент она поднялась, полная сил и мощи, а в следующий растеклась по уступу. Кончено.

Кровавые снежные хлопья взметнулись вверх с ее падением, и сейчас плыли по воздуху, когда Райф шел к Мертворожденному. Верзила Увечный бросился вперед и поймал его в могучие объятия. Райф позволил себя поддержать. В ушах звенело. По плечу волнами перекатывалась боль. Зубы по-дурацки лязгали. Мертвое тело существа дернулось и зашипело, уменьшаясь в размерах.

Наконец наступила тишина. Сигнал тревоги затих и остановился. Увечные, похоже, почувствовали какое-то облегчение. Никто не подходил к туше существа, но люди начали собираться вокруг чего-то небольшого, небрежно лежавшего на уступе. Тело? В толпе раздавались шепот и назойливые голоса.

- Он спас тебе жизнь, - сказал Мертворожденный Райфу на ухо.

Райф от него отшатнулся. Ему нужно было пространство, чтобы вдохнуть.

- Кто?

- Крот.

На миг Райф встал поустойчивее, и затем посмотрел на тело. Неаккуратная черная фигура выглядела слишком небольшой, чтобы быть мужчиной. О боги.

Мертворожденный размазал пот с висков по волосам.

- Как только ты упал на спину, тварь была на тебе. Никто ничего не мог сделать. Я пошел вперед, - он покачал головой. - Недостаточно быстро.

- А Траггис Крот успел.

- Да. Появился ниоткуда, как молния. Это было прекрасное зрелище. Смахнул хвост твари своим ножом, переключил внимание от тебя на себя самого. Это выглядело так, словно у него и мысли не было о собственной безопасности. Ты не смог бы подобраться к твари так близко, и не быть... - Мертворожденный вздрогнул. - Разорванным.

Райф оставил его и направился к телу. Когда он двигался сквозь толпу, то чувствовал запах крови. Возможно, часть ее была его собственной. Люди расступались перед ним, и он шел по этому пространству. Его сильно трясло, но никакой боли он больше не чувствовал.

Траггис Крот лежал в снежном сугробе рядом со скальной стеной. Он еще не умер. То, что осталось от тела, было влажным и подергивалось; Райф не мог на это смотреть. Клочья темных теней гнездились на обнаженных органах. Лицо атамана разбойников осталось нетронутым. Его глаза были открыты и наблюдали за Райфом.

Райф встал на колени. Он понимал многое, что было страшным и добрым. Суть Траггиса Крота выступила наружу, и Райф удивлялся, почему он не узнал этого раньше. Они с Траггисом Кротом были похожи. Увечные были всем, что у Крота было. Они были его кланом, и целью его жизни было хранить их от зла в безопасности. Что-то близкое к чистой любви коснулось Райфа, и он знал, что то, о чем просил бы этот человек, должно быть выполнено.

Над Рвом поднималась луна, заливая серебряным светом умирающего человека и человека, который его убьет. Траггис Крот произнес несколько слов, имевших значение. Райф Севранс дал еще одну клятву.

Спокойно и без церемоний, использовав собственный длинный нож Траггиса Крота, Райф Севранс остановил сердце атамана разбойников.

Глава 29. В отсутствие вождя

Станниг Бид начал проводить встречи в покоях вождя. Ведун Скарпа, а теперь и Черного Града, давал понять, что из-за того, что не было молельни, он нуждался в месте для отдыха и размышлений, которое подобало бы его положению в клане. Рейна пыталась по этому поводу не беспокоиться, хотя на самом деле знала, что плотники Черного Града могли бы возвести и поставить каркас за неделю. Конечно, на стены потребовалась бы еще одна неделя, и для постройки использовалось бы дерево, второй по скорости обработки материал -- так как кланники были заняты. Но здание есть здание, и если Станниг Бид действительно хотел находиться в одиночестве в месте, приличествующем ведуну, ему могли бы поставить молельню в течение двадцати дней. Рейна слышала что-то некогда о Молочном с молельней из дерева, но не была уверена, что это так. Иначе она могла бы это ему противопоставить.

Бид просил, чтобы она зашла к нему днем в покои вождя. Он прислал это сообщение с одной из тех недалеких горничных, у которых была привычка виться около влиятельных людей.

-- Ведун приказал передать тебе, - начала Джейни Гайло. Рейна, оторопев, остановилась. С каких это пор ведун приказывал кланнице доставить его сообщение? Инигар Сутулый обычно использовал мальчишку, который приносил ему ужин. Если он хотел с кем-то поговорить, то покидал молельню и находил людей сам.

Рыжеволосая Джейни Гайло, как только доставила сообщение, сразу же умчалась в сторону покоев вождя, желая сообщить Станнигу Биду, что задание выполнено. Рейна была не прочь остановить ее и сказать девушке, что лучше бы она занялась на огороде морковью и луком, или ставила в лесу силки. Черному Граду нужны продукты, а не собрания. Скарпийцы были как крысы, подъедающие припасы Черного Града. Когда они появились впервые, то принесли дары -- поросят со слезящимися глазами, волглые мешки с зерном, овец, которые ходили в округе, бочки с червивыми фруктами -- но даже эти немногие порченые товары иссякли. Сотни скарпийцев находились здесь месяцами. Они ели пищу, пили пиво, жгли дрова и масло в лампах. Что вносили они на свое содержание? Анвин выходила из себя, тщась их прокормить. С каждым днем их становилось все больше. Только сегодня утром, когда Рейна подошла к временным конюшням вычистить Милашку, она заметила новые прикатившие телеги из ядовитой сосны.

Сознавая, что если она будет думать об этом дальше, то от негодования налетит на первого встретившегося ей скарпийца, Рейна успокоилась. Она работала на барабанной зерносушилке, помогая оброчным женщинам ворошить зерно. Это была тяжелая, пыльная работа - перелопачивать зерно, стоя по колено в пшене, и откидывать его, словно снег, на другое место. У некоторых женщин на лицах были льняные повязки, закрывающие нос и рот, чтобы мелкая просяная пыль не попадала в легкие. Рейна поняла, что ей следовало сделать то же самое, потому что в горле запершило, а когда она чихнула в руку, по коже разлетелись комочки зерен. Ворошить зерно было не той работой, к которой она привыкла, но после весточки от Станнига Бида ей нужно было чем-то заняться, чтобы справиться со своим раздражением.

Выходило не слишком удачно, хотя она и получила удовольствие от компании работящих женщин с ферм. Никто из них, включая ее саму, не отметил, что зерно на двенадцать футов не доходило до верхней отметки на окружающей их стене сушилки. Упоминание в разговоре трудностей Черного Града могло испортить легкий дух товарищества.

Рейна оставила женщин с их сыром и пивом. Теперь, после того, как пыль осела, они расположились на зерне, как королевы. Когда она вышла из идеального круга зернового барабана, они помахали на прощание и назвали ее "вождёвой", сокращенно от "вождёвой жены". Рейна почувствовала себя одновременно и польщенной, и обеспокоенной. Это слово стояло к слову "вождь" недопустимо близко.

Зерносушилка примыкала к северо-западной стене круглого дома, и ее главный вход, смотревший на север, находился от земли на высоте второго-третьего этажа. Выйдя в серую стылость полдня, Рейна с минуту постояла на каменной лестничной площадке и пристально посмотрела через сосновые леса Черного Града на безлесные Пустоши. Чернокаменные сосны, похожие на щетки остистые сосны и черные ели под усиливающимся ветром сбрасывали снег. Проложенные между деревьями охотничьи тропки белыми лентами вели на север. Повернув к востоку, она увидела Клин, огромный заросший лесом мыс, который поднимался на гранитных утесах. В его чаще, которая представляла собой мешанину хвойных и лиственных деревьев, снег уже сошел. Просеки были проложены десять лет назад, но новый подрост вымахал так быстро, что, только проезжая по нему, можно было сказать, где заканчивались границы вырубки.

Рейна знала тропинки в лесах -- знала, где клановые мальчишки ставят удочки у рыбных прудов и где плавают, знала тайный зеленый пруд, где девушки клана купались обнаженными и преследовались парнями, знала ложбины, где зрелые женщины ставили свои силки, и знала заросли фруктовых деревьев, где охотники в полном снаряжении могли провести день, поджидая оленей. Когда она приехала сюда из Дрегга, ей было тринадцать. Здесь прошло двадцать лет ее жизни, и, оглядываясь назад, сейчас она не могла бы назвать миг, когда перестала ощущать себя девушкой из Дрегга, а вместо этого почувствовала себя женщиной Черного Града. Не со свадьбы с Дагро, потому что она помнила, что, вдев в волосы тепличные розы, она на грудь, плотно обтянутую кружевами, опустила изящный серебряный медальон со своей долей размолотого камня Дрегга. Может быть, позднее, когда она утвердилась в своей роли жены вождя, втянулась в ритм упорной работы, и завоевала уважение? Хотя нет, если быть честной, ее все еще тянуло назад, часть ее оставалась там. Когда состарюсь и овдовею, то вернусь домой в Дрегг, говорила она себе раньше, и эта мысль приносила ей успокоение. Даже когда на юг из Пустых Земель пришло известие о смерти Дагро, она отгородилась от гибельных вестей, сделав знак розы. Так что нет. Скорее всего, она почувствовала себя в своем сердце черноградкой, когда в мясном погребе произнесла:

Вождем буду я.

Спускаясь по ступеням, Рейна сражалась с ветром, срывавшим с нее голубую шаль. Говорили, что, раз буря закончилась, воздух потеплеет, и снег стает так быстро, что вряд ли вспомнится, что он вообще был. Люди ошиблись. Снег лежал уже пятый день и таять не собирался, а ведь наступала пора весенних посадок.

Понимая, что полдень почти наступил, как это должно было быть, Рейна решила пойти и проверить состояние дел на восточной стене. Будь она проклята, если собиралась бежать на переговоры тут же, словно была подмастерьем в первый день работы! Тропинка, обегавшая круглый дом Града с востока, была расчищена от снега Длинноголовым и его командой. Деревянные ворота огорода были распахнуты, и двое мужчин стояли на больших окруженных стеной грядках, раскапывая то ли землю, то ли снег, то ли все вместе. Рейна им помахала, и они махнули в ответ. Восточная сторона Круглого дома была тем местом, где располагалась большая часть внешних построек -- коровники, сенные амбары, пруды с угрями, хлева, сушилка для хмеля, остатки конюшен и молельни -- и по дороге к строительным лесам Рейна неожиданно встретилась со многими кланниками.

Пролом от взрыва в восточной стене стал виден, когда она подошла ближе, и застиг ее своим неожиданным появлением врасплох. Конечно, могли ли они его заделать к этому времени? Камень у Черного Града имелся в достатке. Подойдя к сооружению из лестниц и дощатых настилов, Рейна поприветствовала ближайшего человека. Сидя на корточках на верху лесов, он размешивал известковый раствор. Пальцы тоже были в растворе.

- Когда это будет закончено? - спросила она его.

- Завтра, - ответил он, разбивая раствор на квадраты, и затем его разглаживая. - Хотя уйдет неделя, прежде чем окончательно схватится, и мы сможем заняться новой палатой.

Рейна пристально посмотрела на него, затем на пролом, и задавать вопрос: Какой палатой? - смысла не имело. Теперь, когда она была ближе, она видела, что пролом обрамлен аркой строительных лесов, местами расширяющейся и опирающейся на другие части каркаса. Кайма гранитных полированных плит обрамляла этот новый проход, и когда она посмотрела на рабочего, тот смазал следующую плиту и поставил ее на место. Когда это случилось? Пять дней назад она выходила сюда и видела только дыру. Неужели она смотрела так плохо? Оставив человека заниматься своим делом, Рейна пошла искать Длинноголового.

Потребовалось время, чтобы найти главного хранителя, поскольку он выполнял одну из наиболее мрачных задач своей службы: изгнание летучих мышей. Теперь, когда лошади были размещены в коровниках, следовало очистить высокие чердаки от летучих мышей. На первый взгляд, коровы не обращали внимания на крылатых грызунов, порхающих кругом по ночам, или, по крайней мере, привыкали к ним, в то время как лошади начинали метаться и брыкаться, когда какой-нибудь маленький демон пищал рядом. Рейна подошла к лошадям, и обнаружила, что ей на удивление не хотелось карабкаться по высокой лестнице на сеновал.

- Леди, он поднялся наверх час назад, - услужливо сказал один из грумов. - Слышите запах дыма?

Рейна с сомнением кивнула. Сегодня ей было трудно понимать то, что люди ей говорили.

- Это для летучих мышей, - добавил грум, показывая, что он был смышленым парнишкой, способным понять выражение лица у жены вождя. - Они от него засыпают.

Рейна повернулась и улыбнулась ему. Он был одним из Лайсов, кузен убитого Бенрона, и можно было разглядеть семейное сходство в контурах его скул и широко расставленных глазах. - А разве это не так?

- Да, леди. - согласился он. - Несомненно, так.

Удовольствие от этого небольшого обмена оставалось с ней, когда она поднималась по лестнице и выбиралась на сеновал. Здесь был теплый воздух, и от него першило в горле так же, как и в зерносушилке. От двух латунных жаровен струйками тянулся вверх сизый дым. Длинноголовый на корточках сидел среди тюков, вытаскивая из сена одурманенных мышей. Отработанным поворотом запястий он ломал им шеи и сбрасывал их в стальную бадью. Когда Рейна шла к нему, мышь свалилась прямо перед ней, упав ей на ногу. Ее кожистые крылья еще подрагивали, в то время как крошечные красные глазки уже закатились. Мордочка походила на поросячью, заметила Рейна, обойдя ее кругом, а уши размером и формой были как устрицы.

- Это не вредно - дышать дымом? - спросила она Длинноголового.

Длинноголовый повернулся к ней лицом, и Рейна второй раз за день поняла, что ей не стоило вдыхать этот воздух. На главном хранителе была черная войлочная маска. Он покачал головой, швырнул в ведро еще одну летучую мышь, нащупал что-то в ближайшем сенном тюке и бросил это ей.

Это была маска, точно такая же, как у него, и она натянула ее на нос и рот и туго завязала.

- Паслен. Он заставит тебя спать, - объяснил хранитель, войлок приглушал его голос.

Рейна подошла и опустилась рядом с ним на колени, пытаясь не замечать в ведре дохлых мышей.

- Они пойдут скарпийцам, - равнодушно сказал хранитель. - Они едят их.

Через ткань платья сено кололо ей колени.

- Правда, что они хотели забрать лошадей?

Длинноголовый кивнул. Черная маска делала его длинное бледное лицо еще бледнее и длиннее. Под ногтями больших пальцев подсыхала мышиная кровь.

- Они приходили ко мне, смотрели, не отменю ли я погребение. Говорили, что это пустая трата превосходного мяса.

Когда градский камень взорвался, погибла дюжина лошадей, и еще пять пришлось прирезать из-за ранений. Рейна устроила им погребение. До нее доходили слухи, что скарпийцы хотели забрать их туши, но она им не поверила. Одно дело - забить лошадей, выращенных на мясо, но есть верховых -- для Черного Града шло вразрез со всеми обычаями. Теперь она была довольна, что все туши телегами отвезли в Клин - зная прошлое Скарпа, она не положилась бы, что они не разроют могилы.

Еще одна мышь свалилась со стропил над головой, когда Рейна наклонилась к хранителю.

- Что происходит с восточной стеной? Я полагала, ее уже укрепили. - Ее голос, искаженный маской, проглатывал свистящие звуки.

Прежде чем ответить, Длинноголовый оглянулся, проверяя обширное задымленное пространство под крышей.

- Десять дней назад Бид остановил работу. Сказал, что нет смысла заделывать пролом, в то время как он собирается строить молельню и пристройку для размещения скарпийцев снаружи восточного зала.

Рейна стянула маску и втянула отравленный воздух.

- Он ведун. У него нет прав руководить работами в этом доме. - Тебе стоило сказать ему прямо, куда засунуть его проекты.

Длинноголовый, защищаясь, поднял руку с распухшими суставами.

- Он сказал, что что обсудил это перед отъездом с Мейсом Черным Градом. Говорит, что вождь дал добро.

Почувствовав, что голову начинает обносить, Рейна сдвинула маску на место.

- Почему ты не пришел ко мне?

Главный хранитель втянул в себя воздух и затем дал ему выйти.

- Он сказал не тревожить тебя этим, что ты и так достаточно нагружена делами... - Длинноголовый помедлил, не желая продолжать рассказ. Он сильно нахмурился, и его прорвало.

- Говорил, что ты можешь начать поднимать шум и лезть куда не надо.

Рейна откинулась назад, позволив ляжкам утонуть в сене. Однажды Дагро рассказал ей о временах, когда Иль-Глэйв осадил Баннен. Горожане поставили палатки в прямой видимости круглого дома Баннена, а затем десять дней обустраивались, проводя турниры и устраивая редкие ленивые приступы. Все это время их копатели вели подземный ход под круглый дом. Одна из палаток скрывала его начало, и когда горожане были готовы, они устроили в проходе взрыв и обрушили западную стену Баннена. Это называлось подкопом, минированием, и именно это устроил ей Станниг Бид.

Чтобы не упрекать Длинноголового, она просто сказала:

- Я никогда не бываю настолько занята, чтобы не послушать, что творится в этом доме.

Главный хранитель Черного Града стянул маску. Без нее он выглядел старше и серьезнее.

- Я тебя слышу.

Она понадеялась, что это было обещанием придти к ней, когда Станниг Бид попробует силой навязать одну из своих интриг. Рывком поднявшись на ноги, она с ним попрощалась. Когда она спускалась по лестнице через сеновал в новые разгороженные стойла, то ощутила легкое головокружение, разболтанность суставов и ухудшение зрения. На последних перекладинах лестницы парнишка Лайсов предложил ей в помощь свою руку.

- Прибыл вестник из Ганмиддиша, - сообщил он ей, переполненный известиями. - Ведун встречается с ним на главном дворе.

Рейна знала, что разочаровала парнишку отсутствием реакции, но она не позволила ни одной мышце шевельнуться на своем лице. Станниг Бид превысил свои полномочия. В отсутствие вождя вестников принимал старший воин. То есть Орвин Шенк, а никак не скарпийский ведун.

Рейна покинула превращенный в конюшню коровник и направилась в круглый дом. С ночи Огня Менгира Станниг Бид неуклонно заявлял права на все новые привилегии в клане. Словно он держался в тени, пока не был успешно завершен хитрый ход по установке половины скарпийского священного камня в сердце Черного Града. Теперь он стал градским ведуном. Распоряжался камнем он. Пришло время показать зубы.

Рейне все еще находила в косах опаленные пряди. Пропал кусочек левой брови, испепеленный пламенем изо рва, а металлизированные вставки на ее мохеровом платье почернели. Она не считала, что Каменные Боги пришли в ту ночь, но зрелище, достойное их присутствия, устроено было. После того, как с камня было снято покрывало, люди в толпе заметили знамения -- ряд зеленых огней, упавших с небес, неожиданно возникший необъяснимый запах битума, струйка дыма, поднимавшаяся от Огня Менгира, раздваивалась так, словно шла не сквозь просверленное отверстие, и звук далекого барабанного боя с севера, казалось, донесся откуда-то из-за горизонта. Подстроенность многих из них, исключая, возможно, раздвоение дыма, были тщательно подготовлены Станнигом Бидом, чтобы внушить толпе трепет. Он работал истово, чтобы установить новый градский священный камень, а следовательно, упрочить и свои собственные позиции.

Как поняла Рейна позже, для большинства кланников было облегчением, когда все неясности со священным камнем закончились. Церемония прошла. Были призваны боги. Станниг Бид проделал достойную работу. Только вчера на кухне Рейна слышала, как Шила Коббин говорила другой женщине:

- Это время мы оставили позади.

Рейна с ней почти согласилась. Но она после освящения трижды приходила на главный двор, и каждый раз она трогала камень, лишенный богов. Даже когда прежний священный камень умирал, невозможно было прикоснуться к его поверхности кончиками пальцев, не ощутив в ответ исходящую древнюю необъятную силу. Даже когда боги едва присутствовали там, их можно было почувствовать.

Прямо сейчас, когда она прошла под лесами новой галереей к восточному залу, она могла почувствовать притяжение заряженных металлов, в которых они запечатлелись, когда уходили. Ее девичий помощник отошел от кожаного корсажа ниже талии и метнулся к стене. Она опустила на него руку, выровняв нож длиной в фут по своему бедру. Боги оставили Черный Град, и вопреки всем потугам Станнига Бида назад они не вернулись.

Она сделала ошибку в ночь Огня Менгира, представив, что он заинтересован, как и она сама -- без сомнения, во время церемонии он тревожился -- но сейчас она понимала, что беспокойство было больше связано с его желанием, чтобы церемония прошла хорошо, и чтобы толпа была должным образом потрясена сногсшибательным представлением, чем какой-либо настоящей заботой о состоянии душ черноградцев. Станниг Бид мог называть себя ведуном, но Рейна не верила, что он был божьим человеком.

Йелма Скарп, наверное, веселится в обгорелых стенах дома Скарпа. Она то ли избавилась от конкурента своему главенству, то ли заслала доверенного агента в Черный Град на время, пока отсутствует его вождь.

Оказавшись в прихожей, Рейна направилась к дверям. Почему решила пройти через дом, вместо того, чтобы обойти его, она не могла объяснить ничем, кроме смутного ощущения, что ей не хотелось, чтобы Станниг Бид видел, как она идет по открытому пространству. Одна из вдов клана поздоровалась с ней с большой лестницы, но Рейна взмахом руки ее отстранила. Она видела сейчас небольшую группу на главном дворе, и это должно было успокоить ее мысли об Орвине Шенке, чья светлая лысая голова виднелась среди других, темных, но тут неожиданно возникло новое беспокойство.

Весть из Ганмиддиша. Две тысячи черноградцев на войне. Дошло ли войско до Волчьей? А что с тремя сотнями черноградцев, защищавших Ворота Краба?

Она собиралась руководить, успокоенная, но ее члены под действием паслена все еще болтались слишком свободно, а поле зрения не совсем направилось, и все, что она хотела -- это услышать новости.

- Орвин, - позвала она, зная, что может рассчитывать на него, чтобы найти способ это сделать.

Старейшина рода Шенков на звук своего имени поднял голову. Его светло-голубые глаза фокусировались медленнее обычного, и ему потребовалось время, чтобы понять, кто говорит.

- Рейна, - сказал он, делая шаг в сторону от скопления людей. Тогда она поняла, что новости были плохими. Голос его был слабым и сокрушенным. На нижней губе висела капелька слюны. Подойдя к нему, Рейна протянула руку. Орвин Шенк потерял трех сыновей. Битти, Чеда и Джорри. Пожалуйста, Боги, пусть он больше никого не теряет. Пожилой топорщик не почувствовал своей рукой прикосновение Рейны. Он дрожал, и рука его была холодной. Большая серебряная пряжка на его ремне, обычно блестящая и отполированная, была захватана пальцами.

Рейна быстро отметила, кто там был. Корби Миз, престарелый однорукий Гат Мэрдок, Брог Видди, мастер кузнец, который когда-то был дхунитом, Уллик Скарп, брат Урии и племянник скарпийского вождя, Ракер Фокс, тоже скарпиец, и Станниг Бид. Остальные люди небольшими группами болтались близ них, размахивая руками, слегка сжатыми в кулаки, и бросая взгляды на Корби Миза, Рейну и Станнига Бида.

Клановый ведун был в одежде, украшенной воробьиными прьями, с черным ремнем. На шею он надел серебряный обруч. Свиные шкуры исчезли. Он произнес ее имя, и на приветствие это не походило.

Она не обратила на него внимания.

- Что случилось? - спросила она Корби Миза.

Огромный молотобоец с вмятиной на голове прежде чем заговорить, сначала посмотрел на ведуна.

- Войско из Спира захватило Ганмиддиш. Затем они были сами разгромлены Бладдом. Между двумя нападениями все черноградцы на Воротах Краба были разбиты.

Нет. Холодные иглы пробежали по ногам в лоно и желудок. Мал Шенк. Ужасный жребий. Рори Клит. Бык-Молот? Бык-Молот был там? Дюжины других.

Дрей Севранс.

Рейна Черный Град держалась очень спокойно. Она уже не касалась Орвина Шенка. На нее смотрели все. Она чувствовала за глазами давление крови.

- Где Мейс?

- Он с двумя тысячами стоит на Банненском Поле и планирует вернуть потерянное обратно.

Она сказала себе, что не разочарована тем, что ее муж еще жив.

- А кланники Краба?

- Никто не выжил. Вождь Краба погиб.

Краб Ганмиддиш мертв.

- Кто стал новым вождем?

С каким-то шипением Станниг Бид втянул в себя воздух. Словно доведенный до негодования такими простыми вопросами, на которые отвечал ей он.

- Нового вождя также назвали Крабом.

Тогда выбор у нее был - она могла взорваться в ответ: Не говори мне того, что я и так знаю. Кем был этот человек до того, как объявил себя вождем и взял имя Краба? Вместо этого она вспомнила о погибших кланниках, и из уважения к ним промолчала.

От нее исходила тишина, как выдох после вдоха, как дым Длинноголового, навевающий сон, и передавалась все дальше от человека к человеку. Через несколько секунд затихли все, стоящие во дворе, и тишина прошла через главные двери в дом. Толпившиеся у входа люди замерли. Станниг Бид наблюдал за происходящим ничего не выражающими холодными глазами.

Он мой враг, поняла тогда Рейна. Некоторым образом он был даже хуже Мейса. По крайней мере, ее муж не претендовал на ту власть, которая была у нее в доме Черного Града. Мейс был воином и вождем, пусть жена заботится о доме и очаге. Станниг Бид был другим. Он не мог руководить людьми на полях битв. Его власть существовала только внутри стен клана, и это делало его с Рейной соперниками.

Она разглядела все это в той тишине, а затем позволила ей рассеяться. Снова пойдет снег, решила она, глядя на облака. Да, пусть будет снег.

Дрей Севранс погиб. Именно он принес ей последний знак внимания Дагро, шкуру бурого медведя, которую снимал Дагро перед тем, как погибнуть. "Леди, - сказал Дрей, стоя в дверях ее личных покоев, - я отделал ее для вас". Во все последовавшие за этим страшные дни это проявление рыцарства оставалось с ней. Потерянная, после тех событий в Старом лесу она прижимала медвежью шкуру к животу и груди темными тоскливыми ночами. Если бы у нее для утешения не было этой шкуры, она могла уйти вслед за погибшим, туда, где разум подстерегали ловушки бесчувственности и безумия. С тех пор Дрей приносил ей небольшие сувениры каждый раз, когда он возвращался в круглый дом, небольшие вещицы, которые он выиграл или выменял -- кусочек янтаря, достаточно тонкий, чтобы его просверлить и сделать подвеску, пару норочьих шкурок, из которых можно выкроить перчатки, расшитый нахрапник для Милашки. Дрей Севранс вручал ей эти подарки без слов или особых церемоний, и она понимала, что для него она представляет нечто стоящее того, чтобы возвращаться в клан.

Рейна глубоко вздохнула, нарушая тишину, которую создала сама.

- Орвин, - сказала она. - Заходи в дом.

Она развернула и повела его легким касанием руки. Его опухшие, артритные пальцы вцепились в рукав ее платья, схватив его вместе с ее кожей, похоже, не осознавая, что он делает. Или она сама напросилась на боль. Корби Миз выступил из группы, собираясь идти за ними, но Станниг Бид вопросом его остановил:

- Что с женщинами и детьми Ганмиддиша?

Рейна почувствовала эти слова, как камни, наваленные ей на спину. Этот вопрос должна была задать ты, вождёва жена. Позор тебе, что не поинтересовалась судьбой невинных.

Корби ответил, что большая часть женщин и детей была отправлена в Баннен либо Крозер. В день нападения за Воротами Краба оставались немногие.

Рейна слушала, пока оставалась в пределах слышимости. Когда она вела Орвина в круглый дом, его пальцы продолжали стискивать ее руку. В доме на ступенях лестницы ждала Анвин Птаха, и Рейна была настолько счастлива увидеть ее простое, милое лицо, что дурацкие слезы сами подступили к глазам.

- Молчите, - сказала Анвин обоим, и Рейне, и Орвину, когда они приблизились. И хотя никто из них не издал ни звука, они поняли, что имела в виду хозяйка клана. Я о вас позабочусь.

Они втроем поднялись по широким каменным ступеням к большому очагу и миновали гранитный дверной проем. Когда они вошли в большое круглое помещение воинского зала, кланники перед ними вытянулись.

- Добавьте дров в огонь, - приказала Анвин, и три человека поднялись выполнять ее указание. Один из них был скарпийцем, заметила Рейна. Волосы молодого человека отливали зеленью, что бывало, когда скарпийская черная краска начинала выцветать.

Анвин оживилась и энергично кивнула, и дело завертелось. Были принесены одеяла, поднята из хранилища ее старка двадцатилетней выдержки, послано за зятем Орвина Джебом Оннакром. Люди, не связанные с Орвином Шенком узами дружбы или родства, были отосланы. Вскоре в зале стало теплее, и он было заполнено только мужчинами и женщинами Черного Града. Обширное, с высокими сводами пространство с каменными скамьями, расходящимися кругами от центра, с очагом, расположенным посередине, размером с лошадь, возможно, никогда не видело столь малую группу, стоящую в его стенах. Берта Шенк, единственная оставшаяся в живых дочь Орвина, сидела за своим отцом, и Анвин их обоих накрыла одним одеялом. Орвин онемел. Он не произнес ни единого слова с тех пор, как произнес имя Рейны на главном дворе. Когда Анвин протянула ему стопку старки, он взял ее у нее, но не выпил. Рейна села за Джебом. Рука горела, и она знала, что наутро у нее будет жуткий синяк.

- Вот, - сказала Анвин, передавая ей деревянный стаканчик чуть больше наперстка, наполненный старкой. - Выпей.

Рейна выполнила, опрокинув золотистую жидкость в горло тем жестом, которым клановая хозяйка обычно поднимала руки в приветствии. Двадцатилетнюю старку не глотают залпом. Ее пьют мелкими глоточками и смакуют. Рейна получила удовольствие от ожога, с которым напиток скатился в желудок.

Дрей Севранс мертв.

Она смотрела на огонь. В комнате сейчас все затихли, все движения были подчинены этой подавленности. Открылась половинка двойных дверей, и вошел Корби Миз. Быстро оценив настроение, он нашел, где сесть, не рядом, но так, чтобы видеть Орвина Шенка, и прочно уселся на скамью. Следом пришел Гат Мэрдок, и хотя Рейна никогда не испытывала большой любви к старому раздражительному мечнику, она не могла сегодня к нему придраться. Молча, без лишней суеты, он выбрал место где-то сзади. Подходили другие кланники и кланницы, и в течение следующего часа тем, кто сначала был удален из большого очага, позволили вернуться.

Рейна ощущала, что ею движет мощная незримая сила. Доброта, решила она позднее. Все смотрели на огонь. Анвин двигалась между скамьями, как нянюшка, разнося одеяла, воду и старку. Никто не плакал, хотя потери понесли многие. Было понятно, что утрата Орвина Шенка была величайшей, и отдавали дань его горю, уважая его молчание и проявление чувств. Даже ребятишки, которым позже позволили здесь появиться, хранили в Очаге тишину.

Трудно сказать, как долго они сидели и горевали всем кланом. Огонь поддерживался, а никаких окон в Большом Очаге, чтоб впустить свет, не было. Когда Рейна почувствовала, что кто-то сел рядом с ней на скамью с другой стороны от Джеба Оннакра, она оглянулась, готовая поздороваться молчаливым кивком. Она собиралась продолжать оплакивание весь вечер и находиться здесь, пока оно не закончится.

Рядом с ней села Джейни Гайло.

- Тебя хочет видеть ведун, - прошептала она. - Он ожидает тебя в покоях вождя.

Та часть самообладания, что поддерживалось уважением ее товарищей по клану, пошла на дно. Рейна холодно посмотрела на девушку. Та встала. Показав Анвин жестом, что у нее все в порядке и волноваться не стоит, Рейна Черный Град покинула Большой Очаг. Джейни Гайло, в платье из миленькой оранжевой с синим клетки, вышла из помещения за ней.

- Не надо, - Рейна поймала момент, когда дверь за ними закрылась, - делать ошибку, провожая меня до покоев вождя.

Девушка тут же шагнула назад.

- Да, леди, - промямлила она, когда Рейна повернулась и оставила ее стоять на верхней площадке лестницы. Факелы на стенах были зажжены, а главный вход закрыт. В прихожей все было тихо, и несколько скарпийских воинов, стоя группами, пили пиво, отводили взгляды в каком-то подобии уважения, когда она проходила мимо. Они тоже должны были потерять людей, поняла она. Это заставило ее задуматься, где же стояло войско Черного Града и Скарпа в тот вечер. Собирались ли они отбить Ворота Краба? Располагались ли они лагерем в одном из тех еловых лесов к северо-востоку от Ганмиддиша, утонувших в снегу на три фута?

К покоям вождя вели узкие ступени, недавно очищенные от паутины и пыли, и Длинноголовый или кто-то из его команды даже поставил деревянные перила вдоль сложного участка, где ступени стали неровными. Рейна воздержалась от их использования. Она не была здесь несколько месяцев и теперь не хотела находиться здесь.

Дверь была приоткрыта, и она не стала стучать, просто толкнула ее назад и вошла в покои. Станниг Бид сидел за большим куском гранита, известным как Пирамида Вождей, и изучал карту. У дальней стены лежал коврик, накрытый одеялами, и Рейна с изумлением поняла, что теперь он здесь и спит.

Когда она прошла вперед, Бид свернул свиток, но ее глаза оказались быстрее его пальцев, и она успела увидеть карту Черного Града и соседних кланов.

- Проходи, - сказал он, сдвигая свиток в сторону.

Должно быть, в молодости он занимался молотом, решила Рейна, потому что у него были мощные плечи, и от шеи спускались вниз две сильные мышцы. Татуировки на веках зажили, но кто бы ни накалывал их, делал работу наспех, и заполненные краской проколы напоминали птичьи следы.

- Ты знаешь, почему я тебя вызвал?

Гадать она не хотела.

- Что ты хочешь?

Он встал и подошел к единственной в небольшом овальном покое лампе, и прикрутил фитиль. Стало темнее.

- Твое поведение не подобает жене кланового вождя. Люди заметили твою самоуверенность и обратили на это мое внимание. Рейна Черный Град зарывается, говорят они. Она принимает решения там, где у нее нет прав решать. Я пытался не обращать на это внимания, если бы ты посетила меня в полдень, как я просил, я бы просто напомнил тебе о твоем месте. Но после скандала, устроенного на главном дворе, я должен принять меры. Я ведун, и за благополучие клана отвечаю я. В то время как войска Черного Града находятся далеко, я устроил для вновь размещенных во вдовьих стенах переезд на освободившиеся квартиры присягнувших кланников. Таким образом вдовий очаг будет освобожден для вдов. После того, как ты покинешь мои покои, ты заберешь свои вещи туда, и с этого вечера твоя деятельность будет ограничена заботой о погибших и больных.

- Как ты смеешь!

Станниг Бид ответил на холод в ее голосе, придвинувшись ближе:

- Никогда больще не перебивай личные переговоры воинов.

- Ты не воин.

Удар был настолько тяжелым и сбивающим с ног, что Рейна пошатнулась. На секунду она потеряла сознание, и очнулась рухнувшей у двери.

Над ней, тяжело дыша, стоял Станниг Бид. Он отвел назад руку, чтобы ударить ее еще раз, но звук шагов, раздавшийся на лестнице за дверью, остановил его на полпути.

Высокий девичий голос Джейни Гайло спросил:

- Её Надменность соизволила придти? Я передала ей ваше сообщение, но вы же знаете, что она за тварь.

- Вставай, - зашипел на Рейну Станниг Бид. А затем добавил для Джейни Гайло, которая только что завернула за угол. - Рейна убита горем, помоги ей подняться на ноги.

Рыжие брови девушки поползли вверх, а щеки порозовели. Она застыла на мгновение, вбирая в себя картину лежащей на полу жены вождя с растрепанными косами и юбками, а затем бросилась вперед, чтобы помочь.

- Леди, позвольте...

- Тихо, - сказала ей Рейна, глядя в холодно поблескивающие глаза Станнига Бида. - Я и сама могу себе помочь.

Они смотрели, как она поднялась на ноги. Потрясенная, с отпечатком ладони, пылавшим на ее щеке, Рейна спаслась бегством.

Глава 30. Трое мужчин и свинья

Река называлась Пьяной Мышью, и текла среди теснин сквозь напрочь заросшие невысоким кустарником долины в Горьких и Каменных холмах. На ее отмелях ловили рыбу цапли, и лоси прокладывали тропы вдоль каменистых берегов, когда приходили пощипать нежную сочную травку и напиться. По берегу ходили медведи, в поисках сонной рыбы ломали намерзший за ночь лед в бобровых прудах.

Вчера Эффи с Чедом играли в запруды, что значило, что каждый раз при виде бобровой плотины надо было кричать "Блин"! Первое время казалось чрезвычайно забавным ругаться просто так, но вдоль реки оказалось столько запруд, что за несколько часов игра приелась, и Чед начал повторять это слово так часто, что его бубнеж напоминал жужжание мух. Блинблинблинблинблин. Она потыкала его в спину, чтоб перестал, что, разумеется, его только раззадорило. Затем ей пришло в голову отвлечь его другой игрой, но она ничего не могла подобрать -- она понимала это сама -- плотины затмевали все, и единственное, что она смогла придумать, было: "Медведь -- голый". Чед при этом захихикал, и ей сразу захотелось взять свои слова обратно. "Голый" было не тем словом, которое стоило использовать рядом с одиннадцатилетним мальчиком. Тогда она этого не знала. Но поняла сейчас.

- Выдра, - ответил на это Чед Лаймхауз, поворачивая к ней свою жирную шею. - Голая!

Эффи со злостью на него посмотрела. Никакой выдры не было. Ей второй день приходилось мириться с тем, что он называл любых животных и объявлял их голыми. Когда их компания средь бела дня шла на веслах по узкому участку Пьяной Мыши, Эффи надеялась, что Уокер заставит его замолчать, но Серый кланник остался безучастным. Его большие навыкате глаза смотрели только вперед, на дорогу.

Они хорошо проводили время, заметила Эффи. Русло здесь было глубоким, а течение медленным. Хорошие условия для гребли, подумала она, с удовольствием используя словарный запас и знания, полученные в путешествии с Уокером Стоуном и его весьма-весьма необычным папашей, которого звали то ли Дарроу, то ли как-то еще.

Ей дали, наконец, поработать веслами, и она очень удивилась, насколько тяжело это было, и как долго ей пришлось отдыхать после короткой серии гребков. Сразу же возникла боль за плечами и в предплечьях, и как только она появилась, то грызла уже без остановки. Уокер сказал, что она привыкнет, если будет грести каждый день. Эффи поймала его на слове, и нашла правильное сочетание ритма между короткой греблей и последующим длительным отдыхом. Сейчас шел уже третий день, а боль стала только противнее.

По крайней мере, она не имитировала греблю, как Чед, которого можно было видеть поворачивающим весло даже сейчас, как только оно входит в воду, чтобы больше скользить, чем толкать. Папаша Уокера должен был понять, что придумал Чед. Сидя в конце лодки, он мог держать в поле зрения всех трех -- Уокера, Чеда и ее -- но он никогда ничего не делал, чтобы пресечь лентяйские хитрости Чеда, а у того хватало благоразумия никогда не оглядываться и не ловить его взгляд. Эффи решила, что у нее, должно быть, благоразумия меньше, потому что иногда она, похоже, не могла не развернуться на своем сиденье, чтобы поглядеть на крошечного старика. Всякий раз, без исключений, он был к этому готов, злобно, с чувством превосходства глядя в ответ.

Той ночью, когда Уокер вытащил ее из воды, старик сказал ей свое имя. Или ей почудилось, что он это сделал. Его имя скрывалось в ее памяти, как блоха в складках одежды, и она сказала себе, что, раз она ждала достаточно долго, то удачный случай представится. Она прекрасно знала, что Дарроу не проговорится ни при каких условиях. Чед как-то догадался, и теперь она пришла к мысли, что он мог просто нечаянно услышать, как Уокер говорил своему отцу что-то созвучное этому имени.

- Голая, - сказал Чед без всякой на то причины. - Как медведь.

Эффи смотрела, как его плечи прыгали вверх и вниз от еле сдерживаемого восторга. Этого было достаточно, чтобы отвратить от мальчишек на всю жизнь.

Гребля снова призвала ее, и она взяла с колен деревянное весло и погрузила его глубоко в бурую воду. Ей удавалось обрызгать Чеда только при первом гребке, но никак не на следующих. Для этого гребля была слишком серьезным делом.

Шел спокойный, но холодный день, и небо было везде одинаково светлым. Пьяная Мышь проходила через ряд каньонов и сильно изрезанных берегов, тоненькие, серебристые водопады впадали в нее на каждой излучине. Утесы были сложены из красного песчаника, покрытого впадинами и трещинами, заросшего черноплодной рябиной, черной березой и диким виноградом. Они покинули главное русло Волчьей три дня назад, после длительной стоянки, где Эффи приходила в себя после того, как чуть не утонула. Она и не сомневалась, что они уже прошли земли Дхуна и находятся на территориях, подконтрольных Бладду.

Как поняла Эффи, они направлялись на юго-восток. Горькие Холмы медленно понижались к югу. Их склоны, каменистые и зазубренные, пятнал свежий снег, а окраины темнели от болиголова, они отбрасывали длинные тени на реку, когда сбрасывали растаявший снег в ее глубины. Самую восточную часть Горьких Холмов горожане называли Каменными Холмами, и Эффи должна была признать, что это весьма точное название. Когда она отдыхала от одной гребли до другой, она вообразила себе в дальней стороне город. Утреннюю Звезду. Не имея никакого представления о городах, она вообразила его себе как огромное сборище круглых домов, со множеством пристроек и несколькими башнями. Люди были бы одеты в лен и шелк, а не в шерсть и кожу, и голоса их были бы высокими и подобны звукам флейт.

Впереди и на север располагались присягнувшие Бладду кланы -- Полу-Бладд, Хаддо, Фриз, Отлер и Серый. Чед утверждал, что они могли увидеть только круглый дом Отлера, до которого отсюда было несколько дней пути на восток, но Эффи считала, что он мог ошибаться. Полу-Бладд граничил с Утренней Звездой, и в зависимости от того, на каком участке реки они находились, они могли бы увидеть ее, если бы холмы где-нибудь расступились.

Эффи ощущала Пьяную Мышь иначе, чем Волчью, более старой и потаенной. Прошлой ночью за лагерем она видела между деревьями уходящую рысь. Дикая прекрасная кошка со встопорщенными кисточками ушей и серо-голубой шкуркой казалось, не принадлежала миру кланов. Эффи попыталась объяснить это Чеду, который как бы между прочим сообщил ей, что это самка, и он, на удивление, с ней согласился. "Их мех носят суллы", - сказал он. Иногда он все же говорил совершенно правильные вещи. В кланах не носили рысий мех, потому что не умели рысей ловить или охотиться на них. Эти умения принадлежали исключительно суллам.

Решив, что гребла она уже достаточно долго, Эффи стряхнула воду со своего весла и уложила его на планшир. Руки освободились, она потянулась к амулету.

Это было то, что она делала всегда, эти проверки между делом, такое быстрое движение вверх, чтобы понять, как обстоят ее собственные дела. Бестолочь. Тупица. Нормальный человек к этому времени должен уже привыкнуть, что амулета нет, сожран щукой, которая не простая щука, а нечто большее, потерян в Волчьей навеки и навсегда.

Она пыталась заставить их пойти за ним -- закинуть сети, нырять в реку, построить запруду -- и к чести Уокера Стоуна он не отвергал ее мольбы сразу. "Его нет, - сказал он ей жестко. - Даже если я донырну до него, как я узнаю его среди тысяч других камней?"

Она не рассказывала ему про щуку. Она прожила месяц на Холодном озере с Безумной Бинни, и понимала, как важно выглядеть разумной. Слова Щука проглотила мой амулет звучат почти как Моя овца знает, как летать для того, чтобы получить поддержку окружающих. Вместо этого она привлекла Чеда Лаймхауза исследовать побережье и устанавливать там лески. Чувство вины заставило его не задавать про лески слишком много вопросов -- если бы его не вырвало, лодка никогда бы не перевернулась -- и целых два дня он трудился в поте лица над поисками амулета Эффи. На третий день она почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы присоединиться к его поискам, и зашла по бедра в спокойную ныне воду, но ее восстановившееся здоровье сработало против нее. Когда Уокер увидел, как она бьет Чеда за установку лески в неправильном месте, он решил, что она достаточно здорова, чтобы продолжить плавание, и к полудню они уже шли по реке.

Она не испытывала к Уокеру из-за этой спешки никакой неприязни. Он спас ей жизнь, и хотя она знала, что он совершил этот поступок, потому что она каким-то образом имела для него ценность -- как золото -- это не меняло самого факта, что ее жизнь была спасена. Эффи очень нежно любила свою жизнь. Она не была одной из тех неразумных девчонок, которые без необходимости подвергают свою жизнь опасности, преодолевая верхом высокие изгороди, или опускают свою голову под воду и считают, кто дольше сможет задержать дыхание. Влезать на деревья и высокие скалы, раскачиваться на мосту, гулять по крышам и нырять в пруд, и даже слишком легко одеваться в холод -- ничего такого Эффи себе не позволяла. Конечно, она привыкла спать с шенковыми псами, но даже если бы они рвали людям горло, рядом с ней они были сущими ягнятами.

После того, как она чуть не утонула, Уокер несколько изменил к ней свое отношение, и она в ответ стала относиться к нему чуть иначе. Она понимала теперь, что в похищении и путешествии не было ничего личного. Уокер Стоун делал свою работу. Она с Чедом были грузом, и все, что человеку от груза было нужно-- это просто чтобы его было легко перевозить. Если она не мешала перевозке, что, по ее разумению, было равносильно быстрой посадке в лодку каждым утром, Уокер был доволен. Свобода была побочным результатом образа действий. Они с Чедом могли делать на стоянке что угодно -- пока оставались на виду. Теперь они могли разговаривать в лодке -- пока в воздухе не было дыма костра. Многого от них не ожидали -- их даже не заставляли грести -- и это значило, что они могли спокойно получать удовольствие от реки и ее видов. И если не обращать внимания на старого чокнутого Уокера Старшего и забыть, что тебя везут на восток против твоей воли, путешествие получалось неплохим. Она даже начала думать, что быть хорошей - это ее долг Уокеру, как за спасение ее жизни,так и вообще за то, что ее существование стало представлять какую-то ценность.

Именно это понимание, что она обязана вести себя хорошо, было тем, что заставило все измениться. Уокер распознал в ней этот сдвиг, который выразился, в первую очередь, в той быстроте, с которой она откликалась на его просьбы, в ее решимости показать ему, что она хороший гребец, и он некоторым образом откликнулся. Только сегодня утром он бросил ей мешочек с сушеным пряным горошком. Без слов, едва предупредив об необходимости подставить руку и поймать белый мешок, запущенный ей в грудь. Острые горошки были непривычны на вкус, десны от них покалывало, и ей потребовалось время, чтобы понять -- это было угощением. Когда она распознала их особенность, они показались ей вкуснее.

Она теперь чувствовала, что, если бы Уокер имел инструмент с нужным приспособлением, чтоб выбить штифты на ее ножных оковах, он бы освободил ее.

"Камешек сорвался. Камень непростой. Каково, девчушка, быть совсем одной?"

Эффи развернулась на сиденье и пристально посмотрела на папашу Уокера. Он сидел на корме, спокойно водя веслом в воде. Рот был закрыт, а зеленые глаза от враждебности посверкивали. На нем была бурая мохнатая куртка из шкуры выдры, которую он обычно надевал, но сегодня он натолкал кучу плауна в одну из завязанных складок.

- Я знаю, что ты говорил, - сказала она ему.

Он посмотрел на нее и задвигал ртом как рыба. Когда он высунул свой старый розоватый язык, губы смочила слюна.

Ей стало противно, она повернулась лицом вперед.

"Вот такие штуки от зловредной щуки?"

Назад она не повернулась. Вдруг озябнув, она решила погреться еще одним циклом гребли. Холмы взбитого снега шапками покрывали утесы и ущелья, а речная вода была такая вязкая, что скоро должна была замерзнуть. Чед на своем сиденье заснул и похрапывал. Эффи своим веслом зацепила его спину в лодке. Его разбудили ударившие о борт лодки плывущие стволы, он помотал головой, как собака стряхивает воду. Через пять минут он уже спал снова.

Эффи пыталась не вспоминать о своем амулете, но Уокеров папаша достал ее до печенок. Камешек сорвался. Потерять амулет считалось страшным несчастьем, приговором. Инигар Сутулый рассказывал леденящие кровь истории про тех кланников, которые имели несчастье потерять свои амулеты. Джон Марроу случайно уронил свой амулет-белку в колодец в восточной части Клина. На следующий день на него налетели дхуниты, как поведала история, и пока он отбивался от их молотов, произошло что-то ужасное с его мужскими частями. Эффи считала, что они могли поморозиться. Затем был рассказ про маленькую Мэвис Горнли, которая потеряла свой амулет, когда ехала в дом Баннена на свадьбу со своим женихом, бравым банненским мечником с остро заточенными зубами. Мэвис спешилась, пошла обратно по своим следам и стала внимательно рассматривать все отпечатки копыт своего коня. Она так сосредоточилась на поисках следов, что не заметила огромного черного медведя, который выскочил из леса и оторвал ей голову.

Единственным способом уцелеть было спешно вернуться домой к клановому ведуну и умолять его заменить пропавший амулет. Это было явно непростым делом, и могло занять несколько месяцев. Все это время человек оставался незащищенным, и ему рекомендовалось наружу не высовываться.

Хорошо, подумала Эффи, взглянув вверх на потрескавшиеся красные стены ущелья и заросли болиголова по ту сторону. Я ровным счетом ничего не могу с этим поделать.

Некоторым образом эти истории ее мало волновали. Она не верила в невезение. С потерей камня ей стало не по себе. До его пропажи она не представляла, насколько сильно полагалась на этот кусок гранита в форме уха. Дядя Ангус однажды рассказал ей, почему летучие мыши способны летать в темноте. "Они слушают свои крики, отраженные от деревьев и стен". - "Но они же не издают звуков" - ответила она. "Не те, которые ты могла бы услышать" - возразил он. С тех пор она не раз вспоминала этот разговор, ей казалось, что ее амулет немного напоминал уши летучих мышей -- способный обнаруживать звуки, которые никто больше не слышал. Вибрации, вызванные изменениями. Колебания воздуха. Конечно, когда выражаешь это словами, звучит несколько... пугающе, но Эффи знала то, что она знала. И зная это, она скучала по камню. Это было хуже всего -- отсутствие уверенности, предупреждений об опасности. Теперь, если несчастье может случиться, она узнает об этом одновременно со всеми остальными.

Это было как потерять какое-то чувство, или орган чувств. Или зуб. Там была дыра, новая и непривычная, и она продолжала с недоверием ее ощупывать.

Заметив, что она гребет с одной стороны слишком долго, Эффи перенесла весло направо. Становилось холоднее, и в воздухе стал виден пар от дыхания. Ей показалось, что она заметила резкий черный дымок от горящих сосновых иголок, и поискала над линией деревьев дым от костра. Она ничего не нашла, но папаша Уокера Стоуна решил не рисковать и направил лодку ближе к берегу.

Изогнутый нос лодки скользил по стоячей воде, и на какое-то время был слышен только приглушенный плеск весел, входящих в воду. Тишина, как ни странно, разбудила Чеда, он рванулся с сиденья вперед, и ему пришлось цепляться, чтобы не упасть.

- Смотри-ка, мы собираемся на берег, - сказал он Эффи, оглянувшись кругом.

- Молчи, - предупредил Уокер, налегая на весло. Стены ущелья к ним приблизились, и Эффи могла видеть утесы под водой. Вдоль реки тянулись красные ели и березы, их ветви задевали поверхность воды. Эффи не понимала, как можно здесь выбраться на берег. Скалы были слишком высокими, и места, чтобы втащить лодку, не было. Она решила, что Уокер, наверное, хотел использовать скалы как прикрытие, пройдя рядом с ними, чтобы нельзя было увидеть лодку сверху. Понятно, что задавать вопросы было бесполезно. Пряный горошек и откровенность были слишком разными вещами.

Используя весло как рычаг, Уокер обходил скалы с легкостью. Когда они обошли речной берег, Эффи увидела, что стена ущелья опускается, и лес клиньями подходит к берегу. Подточенные рекой скалы упали вперед, и пласты песчаника лежали, наполовину погрузившись в воду, рассыпаясь песком цвета ржавчины. Уокер делал длинные, глубокие гребки, и лодка обогнула уступы быстро. И он, и его папаша, казалось, хорошо знали этот участок реки и возможные здесь препятствия, еще до того, как добирались до них. Как раз когда они отплывали от берега, чтобы обойти заросшие ивами отмели, в тридцати футах впереди них что-то упало в реку. Эффи присматривала за своими гребками, и не успела уловить, что это было, но всплеск она увидела. Большую воронку на воде. Уокер повернулся и кивнул на отца. Глаза человека из Серого клана были выпучены, но он больше казался недовольным, чем испуганным. Эффи приметила, что еще до того, как опустилось его весло в воду для следующего гребка, его правая рука выскользнула, чтобы проверить свои двойные ножи.

Когда они миновали отмели, то направились к ближайшему месту высадки. Как только Уокер с отцом подвели лодку параллельно одной из упавших плит песчаника, Чед оглянулся на Эффи, высоко подняв брови. Эффи легонько пожала плечами. Ее амулет здесь бы пригодился.

Уокер привязал швартовы к отростку корня, который больше не был частью дерева, и затем перекинул надутый воздухом мех через борт, чтобы тот работал амортизатором при ударах о скалы.

- Вы, двое. - сказал он, переводя взгляд с Эффи на Чеда. - Оставайтесь здесь. Держите рты на замке и не пытайтесь что-нибудь сделать. - Его глаза подрагивали, как жир на животе, пока он ждал, чтобы они кивнули. Довольный, он дал своему отцу рукой сигнал, выдернул из-под сиденья в лодке свой заплечный мешок и выбрался на уступ.

Уравновесив крен лодки, Эффи проверила расстояние до берега. Скальная стена, которая открылась, когда рухнул выступ, была темной и влажно-красной. Деревья еще не пробрались в эти трещины, но ползучая лоза уже спустилась сюда из леса. Утес раскалывали два оврага. По самому большому бежала талая вода, которая пенилась над большими валунами из песчаника. Второй казался путем, ведущим вверх. К нему и направился Уокер, по дороге перепрыгнув трещину в уступе. Через несколько секунд он скрылся из виду.

Чед, Эффи и папаша Уокера сидели в лодке и ждали. Эффи поставила ноги в ботинках на спинку чедова сиденья, чтобы схлынула застоявшаяся кровь. Едва Чед обернулся поворчать насчет них, над головой раздались мужские голоса. Кто-то крикнул: "Оружие на камень!". В наступившей тишине Эффи представила, как Уокер достает свои двойные ножи, лягушку и саламандру, и аккуратно складывает их в назначенное место. Ее взгляд проследил путь Уокера по узкому, извилистому оврагу.

Внезапно с места ближе к берегу раздался грубый смех. По камню ударил металл. Что-то завизжало. Низким гортанным голосом была отдана команда, и вскоре раздался звук шагов, топающих по кустарнику и каменной крошке. У нее за спиной папаша Уокера легонько забарабанил пальцами по плоскости своего весла. Когда звук шагов стал громче и ближе, Эффи стало ясно, что это Уокер спускается по оврагу обратно. Кто-то держал в руках копье или палку, которая на каждом шагу скребла по песчанику. То, что она увидела дальше, было трудно понять. В поле зрения появилась черная с розовым свинья. Она была взнуздана, как лошадь, с каким-то ремнем между зубами, и кто-то вел ее на поводке. Свиные глазки были маленькие и сердитые, ее волосатые жеваные уши свисали по сторонам, как шоры. Влажно фыркая, она рылась носом в осоке и корневищах тростника на дне оврага. Мужчина, державший поводок, появился в поле зрения после. Он был безобразен почти так же, как и его свинья. Его переломанный нос выглядел так, словно в нем были суставы. Здоровенный, но склонный к полноте, он был одет в полосатый красный с золотом плащ и мохнатые брюки из ослиной кожи, которые были слишком узкими. Из оружия у него было копье с двумя остриями, которое он держал прямо, как вилы. Слабая железная цепь, непохожая на цепи молотов, связывала передний конец копья и кожаный ремешок на запястье.

Следом шел Уокер, и еще двое мужчин замыкали шествие. Они оба были вооружены зловеще выглядящими копьями с четырьмя остриями. На меньшем был плащ, украшенный радужными дисками, которые переливались, как кожа рыб. Эффи не могла определить, были ли они кланниками.

- Что у нас здесь, мой поросеночек? - спросил человек с переломанным носом, оглядывая лодку. - Живой инвентарь, судя по всему. Хороший и здоровый.

Уокер прошел вперед. Он держался непринужденно, и Эффи видела, что его ножи высоко выдвинуты из ножен. Вокруг их рукояток проступала смола. Незнакомцы, должно быть, залили ею лезвия, чтобы ими нельзя было пользоваться.

- Это мои, Яйцезубый. Я уже заплатил за них сбор.

Свинья перепрыгнула через плиту песчаника поисследовать лодку. За ней последовал Яйцезубый.

- Это было до того, как у меня была настоящая возможность взглянуть на них. - Его светлые, почти бесцветные глаза уставились на Эффи. Он облизнул губы. Свинья завизжала. Дотянувшись до лодки, она толкнула ее влажным, обсыпанным пятачком рядом с рукой Чеда. Чед отшатнулся, и лодка закрутилась. Папаша Уокера быстро ее уравновесил. Успокоил.

Яйцезубый посмотрел на него.

- Добрый день тебе, - Эффи наклонилась вперед, подумав "Вот оно, имя уокерова папаши" -- старик.

Папаша Уокера ничего не ответил. Свинья к нему не подходила, заметила Эффи.

- А что у нас здесь? - Яйцезубый ткнул ее подбородок пятой своего копья, заставляя ее поднять голову. - О, небольшой шрам! Зашито хорошо!

Эффи подавила желание прикоснуться к щеке. Она забыла про этот шрам. Его никто не упоминал с того дня, когда Лайда Лунная вытащила из него нити. Нож Катти Мосс вошел глубоко, но Лайда объяснила, как ей повезло, что ламповщица не задела ни одну лежащую под кожей мышцу. Когда Лайда подняла зеркало и показала Эффи свою работу, Эффи, помнится, подумала тогда "И это все?" Она ожидала чего-то более... внушительного.

Не зная, что делать, она спокойно смотрела на Яйцезубого. Его нос был покрыт разорванными сосудами, а на левой ноздре виднелся след от укуса какого-то насекомого.

- Хладнокровна как молоко, - отметил он, бросив замечание своим людям сзади. - Красивые волосы. Человек может сделать хорошие деньги, на таком скальпе.

Эффи нахмурилась. Почему он пытался ее спровоцировать? Свинья, закончив изучение Чеда, повернула розовую плоскую морду к ней. Она не хотела иметь со свиньей ничего общего и хлопнула в ладоши прямо перед ее мордой. С громким ворчанием свинья закрыла свои черные крошечные глазки и бросилась к ее горлу. Яйцезуб щелкнул поводком, заарканив свинью на полпути. Последовало возмущенное верещанье. Чед заткнул уши пальцами.

Под прикрытием шума папаша Уокера частично склонился в лодке вперед и прошептал Эффи в ухо:

- Чтобы мерзавцы отстали, притворись немой.

Яйцезубый перекрутил поводок так, что металл врезался в уголки свинячьей пасти. Глаза твари выпучились, и она жалобно захрипела. Через несколько секунд Яйцезубый поводок ослабил.

- По дороге к Проклятому клану, а? - сказал он, все еще обращаясь к Эффи. - Знаешь, что они там с детками делают?

Эффи чуть не сказала "Нет".

- Скармливают их болоту, - с гадким смешком пояснил Яйцезубый.

Из горла Чеда вырвался тихий сдавленный звук.

- Вешают камень на грудь и топят, - добавил Яйцезубый, переключаясь с Эффи на Чеда. - Через неделю вытаскивают и доедают то, что не захотели есть рыбы.

Чед потерял сознание. Только что он сидел прямо, словно чуть впереди своего сиденья, а в следующий миг он завалился, падая прямо на нос лодки. Что-то хрустнуло. Лодка бешено закачалась. Чтобы не сползти вперед, Эффи уперлась пятками в палубу.

Яйцезубый и его люди покатились со смеху. Тот, что был в чешуйчатом плаще, хлопал себя по боку. Свинья насмешливо улыбалась Эффи. Папаша Уокера вытянул руку, чтобы снять спазм. В пятнадцати футах от них, на уступе из песчаника, Уокер следил за рукой отца. Эффи почувствовала, как ее рот начало покалывать.

- Я говорил тебе, что эти двое так себе, - сказал, просмеявшись, Уокер. - Толстяк и немая. У вас за них золотая монета -- большего они не стоят.

Яйцезубый постукивал своим раздвоенным копьем по скале. Казалось, он раздумывал. Свинья нашла кучку утиного дерьма и его облизывала.

- Она не немая, - наконец заявил Яйцезубый, глядя на Эффи в упор.

Последовала долгое молчание, а затем Уокер тихо сказал:

- Иди, посмотри сам.

Все время, пока Яйцезубый стучал своим копьем, во рту Эффи нарастало ощущение онемения и покалывания. Казалось, будто ее кололи в это время дюжины игл, только совсем без боли, одно только непонятное покалывание. К тому времени, когда Чед сполз с носа лодки и тяжело сел на место, онемение пошло вглубь, и теперь она больше не узнавала картину вспухших гребней, которые стали внутренней частью ее рта.

Подозревая ловушку, Яйцезубый дал сигнал своим людям. Опустив острия своих копий, они срезали мех с уокеровой куртки из выдры. Яйцезубый шагнул вперед и аккуратно перенес двойное острие копья на верхнюю челюсть Эффи.

- Открой, - сказал он.

Эффи открыла рот. Нечто темнее и плотнее воздуха задымилось наружу.

Яйцезубый наклонился к ней. Заглянул внутрь. Нахмурился. Все молчали, даже свинья. У Яйцезубого отвисла челюсть.

- Милостивые Боги. У нее даже зубов нет, не говоря уже о языке. - Вздрогнув от впечатления, он отвел копье.

Эффи закрыла рот. Глубина ощущений начала проходить. Сиденье папаши Уокера за ее спиной скрипнуло.

- Проезжайте, много вас тут! - приказал Яйцезубый, мощно ударив копьем о камни. - Поганые уроды.

Уокер, не теряя времени, прыгнул в лодку и отчалил. Не потрудившись отдать швартов, он оставил его тянуться сзади в воде. Безотчетно Эффи поняла, что должна больше направлять веслом, чем грести, и она глубоко погрузила весло с правого борта, уводя лодку дальше от берега. Точно перед ней Чед греб изо всех сил. Сразу за ней на планширах висел папаша Уокера Стоуна, выжатый как лимон.

Чед и Уокер сразу взяли хороший темп, и трое мужчин со свиньей вскоре остались на северном берегу далеко позади. Когда лодка, наконец, обогнула излучину и они вышли из виду, Чед повернулся к Эффи. Квадратные рубцы на его лбу отмечали место, которым он ударился об палубу.

- Пираты без судов, - сообщил он с облегчением и удовлетворением.

Эффи решила, что сейчас не лучшее время напоминать ему, что Яйцезубый рассказывал о Сером клане.

Плывя по Пьяной Мыши на восток, она изо всех сил старалась почувствовать себя спасенной.

Глава 31. Путешествие начинается

- Дай мне еще один день, - попросил чужеземец Томас Аргола. - Не уходи утром.

Они стояли в его пещере, единственной в городе, где была навешена дверь, и Райф держал руку на задвижке, не давая двери закрыться.

- Нет, - ответил он. - Я выхожу завтра. Расскажи мне, что тебе известно.

Райф вспомнил этот разговор сейчас, когда они с Адди Ганом направлялись вдоль Рва на восток. Они путешествовали большую часть дня, и движение по скалам проходило тяжело. Каменные осыпи, груды валунов, отвесные и неожиданные спуски следовало проходить осторожно. Добавлял неудобства слой снега на земле, он скрывал трещины и свободно лежащие камни, но, по крайней мере, не было льда. Сквозь снежную белизну пробивался бурьян. Заросли черной осоки вбирали солнечное тепло, превращая окружающий их снег в слякоть. Воздух был чист и пах камнем, но Адди предупредил, что будет пасмурно. "Воздух сухой. Земля влажная. С темнотой поднимется туман". Казалось, для небольшого светловолосого горца не существовало тайн на этой земле, и Райф без вопросов принимал его слова на веру. Хотя это не означало, что они будут останавливаться. Если ты дал слово покойнику, то остановишься только для сна.

Взбираясь на изрезанную трещинами гранитную полку, Райф оглянулся посмотреть, не нужно ли помочь Адди. На горце был бурый шерстяной плащ, он нес свой дубовый посох и отмахнулся от Райфа, словно тот был надоедливой мухой.

- Лазил по скалам еще до того, как ты родился, парень. И частенько тягал на себе овец. Единственно, когда мне понадобится твоя помощь -- это помешивать бобы, пока я завариваю чай.

А ведь он шутит только наполовину, понял Райф, и мрачно кивнул:

- Прости, Адди.

Адди Ган пробурчал что-то вроде "Хорошо, что мы разобрались с этим" перед основательным подъемом на уступ.

Гранит здесь был непрочным, с прожилками более мягкого известняка. На поверхности известняк, оставаясь незащищенным, выветривался и создал на поверхности впадины, заполненные таюшим снегом. Полка выдавалась над Рвом, и они оба остановились, чтобы посмотреть на юг. Снег в клановых землях таял быстрее, и большая часть холмов стояли голыми. Перепревший, за зиму истлевший до черноты травяной покров заставлял северные склоны казаться выжженными. Райфа заинтересовало, о чем думал Адди, когда стоял здесь и вспоминал свою бывшую родину. Колодезь, прежний клан горца, скорее всего, лежал к югу отсюда.

- Ягнятам будут нужны кошары в этом году, - тихо пробормотал горец сам себе. Повернувшись к Райфу, он добавил:

- Ладно, парень. Если мы заберемся на мыс до темноты, утром старт пройдет легче.

Райф дал прокладывать путь Адди Гану.

Они вышли из города у Рва на восходе, в тот самый миг, когда над ободом на востоке появилось солнце. Приготовления прошли накануне вечером, многие -- пока Райф спал. Нападение теневой твари выжало из него все силы и способность восстановиться, и он проспал большую часть ночи и добрую половину следующего дня. Когда днем он поднялся, то сообщил Мертворожденному, что собирается делать. "Мне нужны припасы для путешествия, - сказал ему Райф. - Соберите все вместе, что сможете. Мне нужно встретиться с чужеземцем".

Мертворожденный был сбит с толку и обижен.

- Ты имел в виду, припасы для нас двоих? - спросил он. В это утро он побрил лицо, и щетина, которая обычно торчала из шрамов на его лице, была аккуратно срезана. - Я пойду вместе с тобой.

Райф покачал головой.

- Ты нужен мне здесь, чтобы руководить Увечными.

Не существовало ничего, способного перевесить тот непреложный факт, что Траггис Крот мертв, и Мертворожденный это знал.

- Но они хотят тебя, - сказал он.

- Не меня. Это ты убил тварь прямо на их глазах. Это ты дал упокоиться Кроту.

- Я знаю, чего они хотят, - продолжил Райф. - Скажи им, что придется подождать. - Сказал он твердо, потому что должен был это сделать, потому что откладывать это было нельзя. Сколько он знал Мертворожденного, Увечный выражал недовольство руководством Траггиса Крота, и жаждал занять его место. Сейчас это место было свободно, и пришло время Мертворожденному это место занять и руководить. У него был такой вид, словно он чувствовал себя попавшим в ловушку, но Райф не обращал на это внимания. Мертворожденный мог считать себя счастливчиком -- это была его первая ловушка.

- Больше некому, - сказал ему Райф. - Тебя уважают Увечные. Ты лучший охотник, лучший на мечах. И Взятого я свалил не один. Если бы ты не отвлек его, я никогда не подобрался бы достаточно близко, чтобы попасть в нужное место мечом.

Они скрестили взгляды, воздух между ними загудел от напряжения. Райф глядел не мигая. Как и Мертворожденный.

- Хорошо, - взорвался Мертворожденный, отшатнувшись назад, словно его оттолкнули на самом деле. - Если это так и есть, так тому и быть. Я буду защищать их, пока тебя нет. Но я скажу всем и каждому, что ты вернешься.

В голосе Мертворожденного Райф услышал и предупреждение, и мольбу. Это его тронуло, но он этого не показал.

- Делай, что потребуется.

Мертворожденный подождал, не будет ли сказано что-то еще, а когда понял, что не будет, с силой провел руками по волосам и лицу.

- О Боги, Райф. Мы живем в аду. Как нам выжить?

- Убивайте всех в сердце.

Вслед за этим Райф ушел от Мертворожденного. У него было ощущение, что, если он останется дольше, то скажет что-нибудь, мешающее его цели. А его целью было уйти. Следующая встреча с Томасом Арголой за дверью в его пещере проходила не легче.

Его впустила Маллиа Аргола. Солнечный свет лился ей прямо на лицо, делая ее кожу золотой, и Райф в первый раз задал себе вопрос, чего не хватало у нее? В каком смысле Маллиа Аргола была не целой?

Для этого вопроса у него не было времени.

- Оставь нас, - попросил он. - Погуляй.

Она собиралась скрыться в пещере, в полумраке за занавесью с драконами и грушами, откуда она смогла бы наблюдать за ними и слушать, но быстро поняла, что он этого не позволит. Она посмотрела на него зелено-карими глазами, и он ощутил стыд за свое поведение с ней в пещере Мертворожденного. Если этот стыд и отразился на его лице, она этого не показала, просто сказала: "Я вернусь, когда ты уйдешь". Когда она проходила мимо, то слегка коснулась его руки.

Такой неожиданный показ понимания и доброжелательности его смутил, и ему потребовалось время, чтобы перестроиться.

Это случилось, когда Аргола пытался закрыть двери. Райф помешал ему, протянув руку и заслонив пространство вокруг дверного проема. Он не собирался это делать, но, казалось, не мог остановиться. Томаус Арголе лучше всего работалось вдали от людей в закрытых помещениях. Райф Севранс решил, что будет проводить этот допрос при свете.

- Когда ты рассказал Траггису Кроту о мече? - Чужеземец нервно посмотрел на открытую дверь. Солнечный свет, который наполнял кожу его сестры золотом, заставлял его собственную выглядеть желтой.

- Вечером, после нашего разговора я ходил его посмотреть. Он... был нашим вождем.

Райфу послышалось волнение в голосе Арголы, и это его оттолкнуло.

- Ты рассказал ему все?

- Мне кажется, я никогда не обещал, что не стану этого делать.

Не расплачивался ли ты за это? - задался вопросом Райф, обведя взглядом потрепанные сокровища, хранящиеся в пещере. Шелковые ковры и медные чаши. Занавеси. Это был не тот вопрос, который имел значение, понял он. Человек, чтобы жить, должен использовать те умения, которые у него есть.

Райф пытался вспомнить все, что было сказано в этой пещере четыре дня назад, и спросил:

- Что ты рассказал ему обо мне?

Аргола пожал плечами.

- Он многое уже подозревал.

- Это не ответ.

- Закрой дверь.

- Нет.

Чужеземец резко вздохнул. Попятившись, он нашел себе такое место, где солнечный свет на него не падал.

- Я сказал Кроту, что для Братьев Рва - ты единственная надежда. Больше никто не сможет остановить Взятых, когда они прорвутся толпой. Никто. Посмотри, что случилось следующей ночью. Ты оказался единственным, кто знал, что делать, единственным, кто смог остановить его.

- Кто-нибудь другой мог бы пронзить лезвием его сердце.

- В самом деле? - взорвался Аргола. -Ты сам с этим едва справился!

В последовавшей за этим тишине Райф прислонился к внутренней стороне двери. Его плечо запульсировало, и он чувствовал себя едва в состоянии справиться с жестокими истинами, обрушенными на него чужеземцем. Он пришел сюда за знаниями и, если быть честным, за шансом выпустить гнев. Ему казалось, что Томас Аргола этого заслуживает. Он был тем, кто дергает за ниточки. Он был тем, кто вложил в Траггиса Крота его второе предсмертное требование:

"Поклянись мне, что ты достанешь меч, который сможет остановить их. Поклянись, что ты принесешь его назад и защитишь мой народ. Поклянись в этом".

Райф поклялся. Человек умер. Человек, который спас ему жизнь.

Последние слова, сказанные Траггисом Кротом, были между ним и его богами, и Райф никогда их не повторит.

Сейчас его интересовал только один вопрос: бросился бы Траггис Крот вперед, чтобы ударить тварь, если бы двумя вечерами ранее Томас Аргола не сказал ему, что Райф Двенадцать Зверей был единственной надеждой для Рва? Считал ли Траггис Крот, что жизнь Райфа дороже его собственной?

Райф смотрел на чужеземца. Томас Аргола с предводителем Увечных обращался так же умело, как он управился с Райфом в ночь после Черной Ямы. Какая цель была у чужеземца? Понимал ли он, что его манипуляции уже принесли смерть?

В любом случае Траггис Крот умирал. Райфу нужно было добиться любой ценой, чтобы эти слова не прозвучали. Если бы Томас Аргола когда-либо произнес их, он его убил бы.

Райф внезапно почувствовал усталость и сказал:

- Я ухожу на рассвете. Расскажи мне, что ты узнал про Красный Лед.

Аргола запротестовал, требуя больше времени, но из всех людей именно он должен был знать, что в точке максимального напряжении контроль уже невозможен. Райф догадался, что нечто обнаружил, ибо помнил слова Маллиа: "Мой брат приглашает тебя сегодня вечером".

В конце концов, Томас Аргола смог рассказать ему совсем немного. Он был одним из немногих людей во Рву, кто умел читать и писать, и ему удалось собрать много пергаментов, захваченных Увечными в набегах. Они не видели в них никакой ценности и охотно продавали, хотя было известно, что все рукописи, содержащие карты, должны были поступать к Кроту.Аргола немногое нашел, изучая свою коллекцию, а для исследования коллекции Крота требовалось время. Мысль, что чужеземец перероет и приберет имущество Траггиса Крота, была Райфу очень неприятна, и он надеялся, что Мертворожденный этого не допустит.

- Если ты решил отправиться завтра, то это все, что я могу тебе посоветовать, - сказал, наконец, Аргола. - Написано, что озеро Красного Льда существует на границе четырех миров, и чтобы пробиться к нему, нужно находиться во всех четырех мирах одновременно.

Райф был разочарован. Слова звучали бессмысленно, предназначенные только, чтобы запутать.

- Ты говорил, на востоке.

Улыбка Арголы была снисходительной.

- Да, это так.

Райф повернулся и ушел. Он никак не попрощался с Томасом. Аргола знал то ли больше, то ли меньше, чем утверждал, и Райф не мог решить, что было хуже: знать больше и не поделиться, или сделать вид, что не знаешь?

Когда он вернулся в пещеру Мертворожденного, его приветствовали Увечные, и у Райфа не было другого выбора, кроме как не обращать на них внимания. Признав их клич - 'Двенадцать Зверей!', - он рискует подорвать позиции Мертворожденного. Райф Севранс еще не был готов объявить себя Хозяином Рва. Эта неблагодарная работа досталась Мертворожденному, и Райф знал, что лучшим способом поддержать Мертворожденного было бы исчезнуть с глаз Увечных. И не будет риска, что кто-нибудь назовет его "вождем".

Когда Райф взбирался на верхний уступ, он поискал глазами Маллиа, но сестры Арголы нигде не было видно.

Вернувшись в пещеру Мертворожденного, он съел небольшую порцию копченого мяса и лепешку, которые были ему оставлены, развел костерок у входа в пещеру, лег на матрас и заснул. Ему приснился черный червь, живущий у него в плече, прогрызающий себе дорогу сквозь его тело.

На следующее утро Мертворожденный разбудил его еще в темень до рассвета.

- Снаружи ждет Адди, - сказал он, протягивая ему чашку воды.

Райфу потребовалось время, чтобы понять его сообщение. Он чуть не поперхнулся.

- Нет.

Мертворожденный был к этому готов.

- Тогда скажи ему сам. Он устроился тут пять часов назад. Что я говорю -- не слушает. Может, тебя послушает?

Актер из Увечного получился плохой, подумал Райф, потому что все время, пока Мертворожденный говорил, он ни разу не посмотрел Райфу в глаза. Это заставило освежить в памяти перемены в Арголе.

- Я тут ни при чем, - продолжал Мертворожденный, вынужденный прервать молчание. - Просто проговорился, когда ты уходишь. Ничего не подсказывал.

Райф поднялся и вышел на уступ. Он заметил, что у грудь Йелмы теперь обозначили два железных котелка.

- Ты не можешь пойти со мной, - он заявил это Адди раньше, чем горец успел вставить хоть одно слово. - Ты немолод, и будешь меня тормозить.

Адди Ган сидел на складном стуле спиной к огню и входу в пещеру, и не попытался повернуться при появлении Райфа.

- Необычное путешествие на восток, - произнес он, глядя сквозь темноту Рва. - Заразился желанием увидеть деревья -- настоящие, а не эти прутики тоньщиной со струйку мочи. Мне скоро уходить. Представь, когда это случится, никто не попытается остановить меня, это свободный мир и вообще человек волен идти, куда захочет.

Райф дышал тихо и глубоко. Ему пришло в голову, что все, что нужно сделать, чтобы узнать решимость человека -- это взглянуть на его затылок.

- Адди, я не знаю, куда я иду. Как я могу позволить кому-то сопровождать меня, когда я сам не знаю опасностей или сколько времени я буду идти? Траггис Крот получил смертельный удар, чтобы спасти мою жизнь. На моих плечах грузом висит его смерть. Не ставь меня в положение, когда возможна еще и твоя.

Горец продолжал смотреть вперед. Время шло. Пламя потрескивало и шипело, когда пропитанные смолой ивовые сучья попадали в огонь. Адди Ган в конечном счете встал и повернулся к Райфу лицом.

- Я слышу тебя, парень, - сказал он, - но тебе не приходило в голову, что кто-то может думать то же самое насчет тебя самого? Братья Рва не хотели бы нести груз твоей смерти.

Райф склонил голову, опечаленный и пораженный. Он нуждался в этом, хоть этого и не осознавал -- чтобы кто-то разделил с ним его клятву.

- Мы пойдем налегке, без пони.

Адди понимающе кивнул:

- Я так и думал.

Трудно было поверить, что этот разговор проходил менее полусуток назад. Казалось, что он уже относится к прошлому, к городу, который остался позади. Оглянись на запад, и его уже не видно. Даже дыма от тростниковых костров.

Адди, прокладывая путь, использовал время наилучшим образом. Он чуял дорогу среди скал как горный козел. Райфу оставалось только идти следом, радуясь, что на какое-то время он решал только куда поставить ногу. Они поднимались, небо становилось все синее, а воздух слегка изменялся. Ров под ними выглядел затененным желобом, более узким, чем около города Увечных.

Обсуждение того, использовать или нет тайный мост для перехода на земли кланов, было коротким. Райф был против, и горец с его выбором согласился.

- Это добавит пару дней к путешествию, - сказал он Райфу, так что недопонимания не было. - Тропа на севере скалистая, и нам придется оставить ее позади. На третий или четвертый день она начнет выравниваться.

Для Райфа это была та цена, которую стоило платить. Он предпочитал ходить по земле, которую кланы своей не считали.

Адди был немногословен, так что подъем проходил в тишине. Иногда горец насвистывал несколько нот какой-нибудь старой пастушьей песни, а в другие разы выдергивал из снега головки высохшей травы и жевал их. Он шел обычным неспешным шагом, и на Райфа не оглядывался. Он только очень часто останавливался проверить своей палкой глубину снега.

Даже не смотря на то, что начало темнеть, они продвигались хорошо, и преодолели ступенчатую, изрезанную трещинами скалу как раз тогда, когда начал подниматься туман. Райф вздрогнул, под тюленьей шкурой пот студил ему тело. В продолжение последней четверти часа они двигались на северо-восток от Рва, и когда передохнули на вершине скалы, он обернулся и увидел, что расщелина в земле заполнилась облаками.

- Быстро идет, - заметил Адди, проследив его взгляд, - долго шагать мы не сможем.

После него ведущим стал Райф. Останавливаться он не хотел. Пока его разум был занят ходьбой, ему не нужно было вспоминать предсмертный взгляд Траггиса Крота.

"Поклянись в этом".

В исчезающих тенях незаметно пролетел час, унесенный туманом. Острова облаков поднимались из Рва и медленно кружились. Камни под ногами заблестели, сугробы покрылись скользким льдом. Райфу приходилось наклонять голову, чтобы увидеть свои ноги, а потом он вообще перестал их видеть. Какое-то время назад солнце зашло, но свет остался, необычный, мерцающий и белый. Он слышал за собой мерный шорох мягких подошв Адди. Тот больше не насвистывал.

- Парень. - Голос Адди проткнул туман, как стрела. - Я выбрал здесь.

Эти слова несли предопределенность, которой Райф не ожидал. Они не означали "Я". Они означали "Мы". У Райфа не было возражений, и он проследил шаги Адди сквозь туман. Значит, горец предполагал куда-то прийти.

Они с Мертворожденным, вероятно, охотились в этих скалах, понял Райф, преследовали чернохвостых оленей и диких коз. Через трещину между скалами Адди проскользнул к нише в обрывистой стене. Это не было пещерой, над головой проплывали облака, но какую-то защиту от тумана она давала. Адди занялся устройством лагеря. Тут было темнее, чем на открытом пространстве, но не так мрачно, как могло бы быть. Райф заинтересовался, не взошла ли луна.

Он обошел небольшую прогалину, взбираясь на гранитные плиты и проскакивая между валунами. Когда он наткнулся на высохший куст шалфея, тянувшегося из впадины в камнях, то вытащил его на растопку. Корни у того оказались на удивление цепкими.

Путешествовать налегке означало -- без палаток, только с подстилками и одеялами. Каждый нес личную воду и припасы, и хотя они не собирались сходить с тропы для охоты, но держали ухо востро. Адди хранил свои припасы в комплекте небольших мешочков из выдубленной кожи, закрепленных на теле, что помогало распределить вес. Это означало, что кое-что ему пришлось распаковать, и Райф с улыбкой наблюдал, как горец сражался с подмышечным узлом.

Райф не предложил помочь, но озаботился разведением огня. Из небольшого опыта совместных с Адди походов и охот он вынес, что горец был страстным любителем чая. Сухой шалфей занялся быстро, и пахнуло зимними праздниками и фаршированной с пряными травами дичью. Райф положил в центр пламени плоский камень и отправился на поиски ивы. Ему пришлось протискиваться через щель в скале, чтобы отыскать ее, и к его возвращению вода для чая уже вскипела.

- Когда топлива в обрез, лучше взять воду из запасов, чем топить снег, - объяснил он, заметив удивление Райфа. - Если она весь день у тебя в подмышке, она будет теплой и подходящей.

Ответить на это было нечем, и он подбросил ивовые ветки в огонь.

- Чаю? - спросил его Адди, когда травы заварились.

Неожиданно для себя Райф согласился.

Они пили чай из оловянных чашек, тесно придвинувшись к огню. Адди разложил на камне полоски копченого мяса, чтобы согреть, и сейчас опускал в котелок с остатками чая два сморщенных яблока. Было приятно сидеть здесь и впитывать эти запахи и жар костра, несмотря на полную вымотанность.

И подальше от преисподней Рва.

- Я копчу его с жирком сверху, - сказал Адди чуть погодя. - Хранится меньше, зато вкуснее.

Райф согласился. В свое время он участвовал во многих больших охотах, и знал толк в неспешных лагерных разговорах-посиделках. Когда мясо было съедено, он спросил:

- Есть ли там луна?

Адди взглянул на валы тумана.

- Есть.

Сваренные в чае, яблоки разбухли, и перед едой их пришлось остужать. Райф размял свое в чашке до состояния пюре. На вкус оно было медовым и терпким. Ранее он собирался задать горцу несколько вопросов, но теперь решил молчать. С его места Ров нельзя было увидеть или как-то ощутить, и ему показалось немалым благословением - провести вечер свободным от того груза, который он нес, и тех клятв, которые он дал. Когда Адди поднялся и произнес "я иду спать", это показалось хорошей мыслью. Не потрудившись подыскать плоский участок скалы для сна, Райф вытянул одеяла из своего свертка и соорудил лежанку у костра.

Сон был неглубоким. Набрав ивовых веток для костра, он по дороге обратно воткнул несколько штук в каменную щель, и теперь слушал их шелест. Никто не приходил. Адди похрапывал. Туман стал рассеиваться, луна заходила и просвечивала сквозь дымку. Ноющая боль в плече не давала спать на спине, и он перевернулся на бок. Под шелест ивы пришел сон без сновидений.

Когда на рассвете он проснулся, Адди был уже на ногах. У горца было две чашки крепкого чая -- утренний вариант был темнее и гуще. Сегодня у него был вкус яблок.

- Вскипятил остатки с прошлого вечера, - сказал Адди хмуро, заглянув в котелок. - Есть хорошие и плохие стороны.

Райф взял чашку и выбрался через трещину на скалу. Сквозь остатки туманной дымки сияло серебром встающее солнце. Омытые этим светом, клановые земли -- их холмы, долины, леса - были окрашены разными оттенками серого. Сотней футов ниже пролетела пара ласточек. Райф выпил чай. Представляя его необходимым лекарством. Потом он размял плечо, облегчился и вернулся в лагерь.

Адди уже потушил огонь и укладывался. Он сидел на каменном седле и смазывал куском козьего жира прицел своего лука. Компактно вырезанное из цельного куска тиса, оружие горца было на фут короче настоящего длинного лука.

- Ты собираешься? - спросил он, заворачивая остатки жира в небольшой кусок вощеной кожи.

Райф сложил одеяла и бурдюк.

- Да.

Они позавтракали на ходу, двигаясь на восток. Адди свернул полоски копченого мяса вместе с козьим сыром, и они держали их в руках, как свертки. Повел горец, поддерживая все тот же неторопливый темп, что и вечером накануне. Райф был сначала этим раздосадован, но позже он понял, что Адди держал такой темп, чтобы им не приходилось останавливаться на отдых. Примерно через час после того, как они вышли из лагеря, они были атакованы парой птичек, небольших серо-коричневых созданий, которые кидались им на головы. Адди произнес "яйца", и махнул Райфу идти вперед, пока он исследует подножие скалы в поисках гнезда.

Райф наткнулся на тропу, которая привела его к краю Рва. Трещина в земле была здесь, возможно, шириной четыре сотни футов, почти вполовину меньше, чем в городе. Если он смотрел прямо вниз, то различал под собой ярусы скал, похожие на гигантские ступени. Тающий снег создавал игольно-тонкие водопады, льющиеся в пропасть тонкими струйками. Глядя на них, Райф подумал, а насколько на самом деле глубок Ров? Что происходит с водой?

- Глянь на эту красоту, - сказал Адди, подойдя к нему у края. Он нес гнездо, сплетенное из сосновых иголок и прутиков ивы. Оно было чуть больше его кулака. В середине лежало пять крапчато-бурых яичек. - Бери одно.

Райф запрокинул голову и расколол яйцо прямо в рот. Недавно отложенное, оно было густое как сливки. Когда он допил, скорлупки бросил в пропасть.

- Насколько там глубоко, Адди?

Горец взял одно яйцо себе, а остальные три теперь укладывал в нагрудный мешочек, бережно располагая их среди комочков сыра.

- Не могу сказать, парень. Это вроде как тайна, огромная, как Великая Глушь. - Он взглянул на Райфа. - По крайней мере, некоторые из душ, кто попадал в Глушь, возвращались.

- Никто еще не пытался слазить вниз и посмотреть?

Адди фыркнул:

- Покажи мне веревку такой длины, чтобы спустить человека в ад. Ты упадешь. И падаешь все время. Вот и все.

Райф вспомнил о теле Траггиса Крота и вздрогнул. Сегодня в полдень Увечные должны опустить его в Ров. Мертворожденный будет тем, кто прикоснется пламенем к веревке. Тело атамана разбойников будет раскачиваться, подвешенное над пропастью, пока пламя не прожжет волокна каната, и тогда оно стремительно полетит вглубь.

Я не буду перерезать тебе горло, сказал ему тогда Райф. Вместо этого ему пришлось пронзить его сердце.

Райф опустил глаза на ножны из тюленьей кожи, где сейчас хранился двухфутовый нож Траггиса Крота. Мертворожденный пытался одолжить ему другой меч -- хороший полутораручник с двойной гардой -- но Райф отказался. Меч рыцаря-Клятвопреступника изменил ему, и теперь он не стал бы доверять другому мечу.

До тех пор, пока...

Эту мысль Райф отложил на потом. Нож Крота был опасно заточен с обеих сторон, сделанный из крепкой воришской стали. Он подойдет.

- Снег пойдет снова, - заявил Адди, глядя на восток. - Я слышу его запах. - Он замолчал, и Райф представил, что он беспокоится о ягнятах, которым предстоит родиться в снегопад. - Лучше уходить, - сказал он через какое-то время.

- Адди. - Райф помешал горцу вернуться на тропу.

Кивнув на Ров, он спросил:

- Как далеко отсюда он смыкается?

В серых глазах горца мелькнуло удивление.

- Он нигде не смыкается, полностью -- нигде. К северу от Бладда он сужается так, что люди могут его пересечь, но он всегда здесь, черная трещина, бегущая сквозь леса отсюда до Ночного Моря.

Райф прикоснулся к амулету. Сжимая в руке жесткий вороний клюв, вместе с Адди Ганом он продолжал двигаться на восток.

Глава 32. Прядь волос

- Срежь мне прядь твоих волос, - попросил ее Лан Звездопад. - Я сохраню ее. На удачу.

Аш встала у озера на колени, зачерпнула холодной зеленоватой воды и плеснула в лицо. От холода она вздрогнула, и, чтобы согреться, провела ладонями по лицу. Она тут же решила скинуть одежду и броситься в воду. Аш вспомнила, что каждую зиму в Крепости Масок кучка стареющих баронов разбивала лед в фонтане Лордов-Бастардов и резвилась -- для этого было бы сложно подобрать другое слово -- в замерзающей воде. Они с Катой однажды наблюдали за ними, безудержно хихикая над расплывшимися, уже какими-то дряблыми обнаженными телами. Ката назвала их 'безумными старыми лысухами', и Аш согласилась с ней, считая это точной оценкой. Теперь она думала, что поняла тот порыв. В том, чтобы наперекор зиме раздеться, было что-то от безрассудной свободы. И на это, разумеется, от Землепроходца последовала бы хоть какая-нибудь реакция.

- Твои волосы, - снова сказал он ей, голосом тихим, но настойчивым. - Если ты позволишь, я срежу их у тебя сам.

Аш повернулась к нему. Верх ее платья и ее волосы были мокрыми и прилипли к коже. Снег тут был глубок, и ноги в сапожках глубоко провалились. Снег еще не шел, но в воздухе уже висело его предчувствие, и солнце пропало за тучами несколько часов назад. Они стояли в лесу из гигантских белых елей, обросших длинными прядями лишайника, как перьями, и неприветливых кедров, чьи стволы бугрились толстой корой. Через снег пробивались острые мечи папоротника и лакричника, после долгой зимы бурые и жилистые.

Скалы вокруг озера обросли мхом и серебристым лишайником, как и деревья с северной и западной стороны. Само озеро было небольшим и темно-зеленым. Большая часть воды была свободна ото льда, и Аш подумала, не подпитывают ли его подземные источники.

Она не знала, как быть с просьбой Лана. Она ей в какой-то мере льстила. Это походило на то, как воители в героических поэмах выпрашивали у своих тайных возлюбленных что-нибудь на память, прежде чем отправиться в битву и ужасно и внезапно погибнуть. Аш помнила, как читала такие стихи Кате, и они обе согласились, что это было как-то глупо. А затем надо было каким-то образом их воскрешать. Потому что насколько стихи были глупыми, настолько же они были привлекательными, как мечта. Не подвергалось никакому сомнению, что леди, у которой попросили такой подарок, должна считать себя счастливицей. Но все-таки это было не совсем то. Лан Звездопад никак не подтверждал днем то, что произошло между ними в палатке ночью, и не заявлял о своей бесконечной к ней любви. Она все еще не была уверена даже в том, что нравится ему. Даже сейчас, когда его взгляд упал на выпуклости ее груди, обтянутые мокрым платьем, он смотрел настолько же заинтересованно, насколько неодобрительно. Ей казалось, что Лан Звездопад считал Аш Марку ниже себя. И единственный раз, когда все изменилось, или казалось, что изменилось, было в палатке во время их близости.

Может быть, что-то для него менялось. Может быть, его просьба невольно показывала увеличение внимания. Взгляд Землепроходца был ровен, а глаза нечеловечески ярки, словно отражали свечение снега.

Аш сняла с ремня девичий помощник. Лан внимательно наблюдал, как она отделила у лица прядь влажных волос. Она срезала ее, проведя лезвием у самой кожи. Прядка получилась длиной в два фута и толщиной с ее мизинец, и она подумала, сколько всего в ней может быть пепельно-серебристых волосков. Она слегка связала их и протянула ему.

Он принял их с низким официальным поклоном, и на миг она вспомнила тот случай, когда ее приветствовали Арк Жилорез и Маль Несогласный перед селением Ледяных Ловцов. Они легли в снег ниц, распростершись перед Простирающей Руки. Она тревожно ждала отклика Землепроходца.

Лан Звездопад поднес узел волос к губам.

- За такой подарок следует дать выкуп. - Слова казались искренними, и Аш испытала облегчение. Он осторожно смотал прядь и спрятал в мешочек с оружейными принадлежностями. Когда он вынул из ножен свой кровопускательный нож, она очень удивилась -- она принимала его слова за любезность.

Нож был сделан просто, но красиво, как и все сулльские ножи для отворения крови. Рукоятка и лезвие были выкованы из одного куска металла. Лезвие было закалено и отпущено, и было темнее рукояти. У него было одно ребро, а под поверхностью металл переливался зелеными и синими кольцами побежалости. Лан использовал ту же самую руку, которую обжег при их первой встрече, сделав надрез на дюйм ниже покрытого коркой черного шрама. Почти сразу хлынула кровь, и Землепроходец поработал кулаком, пока красная струя не покатилась по руке вниз и не потекла в снег. Она в первый раз увидела, чтобы он отворял кровь, и задала себе вопрос, почему он не сделал этого тем вечером у Быстрой? Почему обжегся так сильно, что даже сейчас, спустя десять дней, ожог не закрылся кожей и сочился сукровицей? Неужели березовый путь требовал такой высокой платы?

Аш подняла с берега озера свой рысий плащ и стряхнула с него снег. Температура падала, и в промокшем платье становилось зябко. Она не могла больше видеть обнаженную руку Лана, этот вид слишком сильно приводил ее в замешательство. Она только представила его руку меж своих ног, и это заставило ее вспыхнуть. Она никогда не думала, что одним-единственным пальцем, скользящим по влажной коже, можно принести такое наслаждение. Каждый вечер, когда они разбивали лагерь, был для нее заполнен нерассуждающей жаждой. Часть ее понимала, что заниматься этим не мудро, что она не знает Лана Звездопада и она сомневалась, доверяет ли она ему, но ее тело не считалось с ее сомнениями. Ее будоражило, когда он приближался к ней для мелочей вроде как помочь сесть на лошадь и спешиться, или протягивал руку, когда она перебиралась через бревна и ручьи. Ее тело томилось в ожидании малейших случайных прикосновений. Она чувствовала себя разочарованной, если ожидаемый контакт не происходил, и загоралась и чувствовала неудовлетворенность, если он все-таки случался. Лан должен был быть в курсе ее взвинченного и непонятного состояния, но он относился ней довольно холодно, и никаким образом не был признателен за то, что произошло накануне ночью. Стыдился ли он своих ласк? А она? Все это неимоверно ее запутывало. И как раз когда она решила, будто, наконец, поняла, что он никак не связывал их дневное путешествие с их ночами в палатке из волчьих шкур, он пришел и попросил у нее прядь волос. При свете дня, за час или два до заката.

Аш крепко сжала рот и резко нахмурилась, так, что над переносицей сошлись брови. В порыве она решила оставить Землепроходца на месте с лошадьми и прогуляться вокруг озера. Пока она ходила, то ощутила приятное возбуждение между ног. Она нахмурилась сильнее.

По поверхности озера в видимом беспорядке плавало множество прозрачных льдин. Какие-то медленно кружились, разворачиваясь по своим осям, как колеса, другие плыли прямо. Одна треугольная льдина независимо плыла в противоположном направлении. На другой стороне озера она увидела большую, очень спокойную голубую цаплю, и где-то в глубине леса хрипло кричал сыч. Деревья вокруг береговой линии выглядели более стройными, потому что росли друг от друга на расстоянии, и между ними лежали промоины в снегу и звериные тропы. Аш не думала, что ей когда-либо приходется бывать в более таинственном месте. Ели были настолько большими, что, казалось, принадлежали другому, большему миру. Означало ли это, что она приблизилась к Сердцу суллов?

Они покинули путь берез через два дня после того, как Лан отнял ее девственность. Шел снег, и лес притих. Великолепный черный жеребец, который всегда шел без привязи рядом со своим хозяином, вдруг сорвался в галоп и помчался вперед. Лан не сделал ни единого движения, чтобы остановить или догнать его, а через миг и Аш почувствовала, что ее мерин потянул повод.

- Отпусти его, - подсказал ей Землепроходец. Так она и сделала.

Хвост и уши мерина от возбуждения прянули вверх, и он стрелой понесся за жеребцом меж деревьев. Аш посмотрела, как исчезает конь, а затем спросила:

- Ты расскажешь мне, что знаешь ты и кони, и не знаю я? - Она собиралась бросить замечание между прочим, но сама услышала в голосе обиду.

Лан ответил:

- Когда березовый путь заканчивается, кони всегда узнают это первыми.

Аш, успокоенная, притихла. Через какое-то время ей показалось, что она слышит звук текущей воды. Через несколько минут она различила шелест вечнозеленой хвои, колышушейся под легким ветром. Впереди не виделось ничего, кроме берез и взвихренного снега. Глядя на неподвижное золотистое лицо Лана Звездопада, она хотела, чтобы он заговорил с ней, объяснил, как кони узнали, что лес меняется, признался, что тоже испытывает облегчение от того, что путь берез подходит к концу, вызвал ее на скачки, чтобы посмотреть, кто вырвется вперед. Хоть что-нибудь. Вместо этого он полностью развернулся лицом вперед, глядел перед собой и весь день держал один и тот же темп.

Когда она не смогла больше этого выносить, она бросилась бежать. Она видела отпечатки копыт обоих коней, засыпаемые свежим снегом, и двигалась точно по ним, ступая в лунки ногами. Она думала, что Лан последует за ней, и на какое-то время была разочарована, когда не услышала за спиной звук его шагов. Дыхания скоро стало не хватать, впрочем, и шальная радость от бега стала заканчиваться, и ей показалось, что лучшей идеей было бы просто убежать подальше. И не возвращаться. Березы закончились так неожиданно, что по ним можно было провести границу мелом. Ряды голубых елей стояли против берез укрепленным лагерем. Две армии деревьев разделяла ничейная полоса сорняков футов пятнадцати шириной. Мерин Аш был настолько взбудоражен, что даже не мог ничего проглотить, только носился в поисках новой еды с торчащими из пасти стебельками. Даже задиристый жеребец был в приподнятом настроении; прежде чем унестись по полосе ничейной земли, словно по скаковой дорожке, он обошел сзади вырвавшуюся вперед Аш.

Аш, довольная, улыбалась. Она запыхалась, и в рысьем плаще ей стало так жарко, что она испугалась, что может упасть в обморок. Скинув его, она выбежала на середину ничейной полосы и рухнула в снег. Ее тепло моментально растопило свежий снег, и она почувствовала, как платье на спине ставится мокрым. Она собралась встать, но тут подошел мерин и начал касаться губами ее лица, и все это было так забавно и -- хорошо -- что она просто лежала, брыкаясь и хохоча.

По снегу захрустели шаги, и в поле зрения возник Лан Звездопад. Он принес ее плащ.

- Бери, - сказал он, протягивая ее к ней. - Мы должны идти.

Это произошло четыре дня назад. С того момента путешествие стало тяжелее -- путь берез был равнинным и обходился без холмов, скал, поваленных деревьев или водоемов, которые нужно было бы огибать -- но нравилось оно Аш больше. К березам она испытывала отвращение -- и ко всем деревьям, на них похожим. Она не могла представить другие варианты, но березы не могли быть единственными деревьями, которые вырастают прямыми и стройными, как прутья.

Было замечательно видеть фиолетовые, голубые и серебристые сосны. От ароматов смолы у нее первый день кружилась голова. Если бы она была с Арком Жилорезом и Малем Несогласным, она наверняка не смогла бы удержаться от разговора. Слишком много вопросов нужно было бы задать и слишком многие необычные вещи обсудить. Почему деревья были такими огромными? Что оставило странные направленные в сторону следы на снегу? Почему вокруг солнца и луны появлялись ореолы? Что за руины виднелись вдали?

Пока они ехали на восток, по лесу разносились звуки капели и талой воды. Кричали дневные совы, а иногда Аш слышались низкие вопли больших снежных котов. До сих пор они не пересекались с какими-либо другими суллами, хотя Аш видела их следы -- отпечатки копыт на тропе, метки, расчищенные поляны, снег с прожилками крови. Когда она это замечала, у нее внутри все замирало. Здесь суллы жили и охотились. Вчера на горизонте с юга она видела ниточку синего дыма и подумала, что они могут направляться к ней, но Лан свернул на северо-восток.

Аш жалела, что не уделяла большего внимания картам своего приемного отца. У нее были лишь самые смутные предположения, где лежали Облачные Земли. По слухам, чужеземцы не знали расположения Срединных Огней, но карты приемного отца содержали приблизительные очертания береговых линий, рек и места сторожевых башен. Глубокие воды Внутреннего залива, где Восточная Быстрая и Великая Сумрачная Река впадали в Ночное Море, не могли быть далеко отсюда, но она не была в этом уверена. Как только они с Ланом ушли с пути берез, она решила, что они отправятся на юг, по той простой причине, что на пожухлых картах ее отца легенда "Здесь суллы наиболее жестоки" всегда была написана на участке земли, пограничном с Каменными полями Транс Вора. Каменные поля лежали далеко к югу от Быстрой, она отлично это знала.

Высматривая что-то впереди в воде, Аш проложила свой путь ближе к берегу. Когда она пошла вдоль берега, тонкие пластинки льда, устилавшие гравий, захрустели под ее ногами. Температура воздуха упала, и озеро начало парить. В воздухе проплыло несколько снежных хлопьев, когда она наклонилась над водой взглянуть в ее глубины. Уступ здесь был сильно размыт, и случайные потоки натащили в чашеобразное углубление груды звериных костей. Черепа, челюсти, грудные клетки, тазовые кости, лопатки и части позвоночников образовали под водой могильник. Все они были блестящими и ярко-зелеными. Аш моргнула. Один череп казался человеческим.

Повернув прочь от берега, она направилась обратно к Лану Звездопаду и лошадям. Чувство, что она больше не находится на территории, принадлежащей человеческому роду, странно стеснило ей грудь. У нее было ощущение, что если бы она присмотрелась здесь к чему-нибудь повнимательнее -- звериным следам, снегу, упавшим деревьям -- тайны были бы раскрыты. Эта земля была древней. Деревья ее были старыми, и озера ее могли заставить кости позеленеть. В стороне она снова заметила следы на снегу, странные разрозненные изогнутые линии, ведущие от озера к деревьям.

- Что это там за следы? - спросила она Лана Звездопада с некоторым принуждением, когда вернулась. Было бы глупо находиться здесь и быть не в состоянии задать элементарные вопросы.

Землепроходец сидел на сложенных шкурах палатки, занимаясь текущим ремонтом стрел. Он засунул их в жесткий роговой футляр, как только она подошла. Хотя он не мог видеть следы, которые она имела в виду, он ответил:

- Здесь кормятся лунные змеи. Они передвигаются таким образом, чтобы меньше соприкасаться со снегом.

Его ответ погасил ее раздражение. Она поняла, что была настроена на противостояние, сама не зная, почему. Начал падать мелкий снег, она запахнула плащ на груди и спросила потеплевшим голосом:

- Они большие?

- Самки вырастают до тридцати футов. - Землепроходец встал. - В полнолуние они собираются ковеном для охоты и питания.

Она удивилась, насколько свободно Лан отвечал на ее вопросы. Это было необычно, но она решила этим воспользоваться:

- А озеро? Почему в нем зеленые кости?

Он пожал плечами:

- Этот сулл не знает.

- Как далеко мы от Серединных Огней?

Челюсти Землепроходца сжались, и золотистая кожа обтянула щеки. Резким рывком он подтянул чехол палатки.

- Мы едем туда. Серединные Огни будут гореть, пока мы не приедем.

Аш смотрела на плоский прямоугольник снега, оставшийся за чехлом. Она не двигалась, пока Лан нагружал жеребца и закидывал свой блестящий длинный лук за плечи.

- В этих местах небезопасно путешествовать в одиночку, - сказал он, садясь на коня. - Кроме пути берез другой защиты нет.

Он никогда не называл ее по имени. Даже когда ночью входил в нее и брал в рот ее язык. Он не причинял ей вреда и безопасно провел ее по пути берез, но она не знала, как ей с ним быть. Его настроение изменялось слишком быстро. Только час назад он попросил прядь ее волос. Теперь он то ли пугал ее, то ли угрожал ей -- она не могла сказать точно.

- Все Землепроходцы должны возвращаться в Серединные Огни.

И это было еще одним изменением. Его голос был чопорным, но она поняла, что он сказал это, чтобы смягчить свои прежние слова. Ей хотелось, чтобы все не было таким запутанным. Как мог он давать ей столько наслаждения ночью, будучи с ней таким холодным весь день?

Она дала падающему снегу закружиться и засверкать между ними. Через какое-то время решила, что больше ей нечего ему сказать, и пошла садиться на коня.

Становилось поздно, и серое небо медленно становилось синим. Снег притягивал и отражал свет, поблескивая на лесной почве, еловых лапах и ветвях кедров. Жеребец повел галопом, и мерину, чтобы не отстать, пришлось напрячься. Лан Звездопад ехал без усилий, с расслабленной спиной, его пальцы еле касались поводьев. Когда он передвинулся в седле, его длинный меч и лук, повешенные за спину крест-накрест, ударились друг о друга, отбивая такт.

Аш нравилось ехать верхом. Она низко пригнулась к шее мерина и наслаждалась теплом лошадиного тела у своей груди, когда мчалась за Землепроходцем. Рысий мех метался над крупом коня, и за спиной развевались волосы, отяжелев от тающего снега.

Она заметила перемещение настолько исподволь, что поначалу оно едва замечалось. В ее представлении между деревьями было что-то неуловимо черное. Когда снег поредел, ей пришло в голову, что это чернота шла ей на перехват. У нее похолодело под ложечкой. Укоротив поводья, она полностью сосредоточилась на предмете, который приближался к ней с юга

И мгновенно поняла, что это был маэр дан. Это лишило ее сил, как воздух засасывается мощным пожаром. Когда она перевела на него взгляд, она почувствовала, что ее глаза вытаращились.

- Лан, - позвала она. Землепроходец находился невдалеке от нее и не снижал скорости, с легкостью прокладывая дорогу между огромной елью и кедром, которые росли вокруг пня как моллюски на скале. Он ее не слышал, так что она позвала громче. - Лан! - Произносить его имя было непривычно.

Землепроходец обернулся и посмотрел на нее. Того, что он увидел на ее лице, ему оказалось достаточно, чтобы остановить жеребца крутым разворотом. На деревья полетели комья грязи и снега. Она встретилась с Ланом взглядами, и с удивлением увидела в его глазах вопрос. Он был суллом. Она почему-то предполагала, что он должен был знать.

- С юга что-то приближается, - прошептала она, с мокрых волос по позвоночнику потекли ледяные струйки. - Маэр дан.

Теневая плоть. Лан продолжал на нее смотреть, его зрачки расширились. Она вспомнила, как Маль Несогласный в такой момент обнажил меч, с лицом суровым и страшным, его глаза пылали, как холодные голубые звезды на дальнем небесном краю. Ей вспомнилось ощущение не то чтобы безопасности, но защищенности. Если что-то и хотело до нее добраться, то ему надо было сначала миновать Несогласного с его большим мечом. Лан Звездопад потянулся за луком.

- Стой, - потребовал он, голос напрягся.

Свет, отражаясь от снега, оттенял впадины щек и провал под челюстью. Текучим движением он вытянул первую стрелу. В ее стальном наконечнике было высверлено отверстие, заметила она, но не представляла, для чего.

Аш достала свое собственное оружие -- нож-серп на цепи с гирькой.

- Вот так! - крикнула она, пинком отправляя мерина вперед. Будь она проклята, если она останется на месте.

Существо текло сквозь деревья как жидкость. Оно ускорилось, и у нее появилось ощущение могучих мышц, согласованно работающих, каждая на своем месте. Что-то завыло на одной длинной ноте, что заставило вибрировать металл у нее в руке. Аш увидела сверкающую вспышку тьмы в глубине теней, отброшенных древними соснами. Оно было огромным, и никак не человеком. Даже близко.

Оно двигалось на четырех конечностях, у него были мощные плечи и небольшая, пугающе прилизанная голова. Аш вспомнила гиен и бородачей-ягнятников, питающихся падалью, которые зарывались своими головами целиком в поедаемую плоть. Подушечки лап когтями просто пропарывали снег.

Аш провела неловкую подгонку поводьев, собрав их в одной руке так, чтобы можно было свободно раскрутить цепь. Мерин прянул ушами назад, но удержал направление. Существо передвигалось со скоростью большой кошки, его бедренные кости перекатывались упругой волной. Его вой бил Аш по ушам. Она осторожно, как учил ее Арк, подняла нож-серп над головой. Гирька с перидотами подпрыгнула как раз у ее ягодицы, прежде чем она раскрутила цепь.

Тварь направлялась не к ней, поняла она, когда цепь набрала скорость и начала шелестеть. Она неслась прямо к Лану Звездопаду. Землепроходец следовал за Аш, снижая скорость; она слышала шумное дыхание его жеребца, и звон металла в упряжи. Возможно, он целился из лука. Она не оглядывалась.

Сжав мерина бедрами, она изменила направление. Цепь крутилась так быстро, что стала невидимой. Перидоты на гирьке сливались в воздухе в зеленый круг. Насколько она оценила расстояние и время, тварь приближалась. Ее вытянутые челюсти разошлись, обнажив частые ряды скошенных зубов.

Аш привстала в стременах и метнула гирьку вперед. Тварь прыгнула, ее мускулистые задние лапы послали тело вперед, как пружины. Ошеломленная такой быстротой, она поняла, что ее бросок не долетит. Плечо пронзила острая боль от рывка, когда гирька достигла конца цепи. Она с треском лязгнула. Цепь в середине закрутилась, и гирька понеслась обратно к Аш. Девушка сильным движением запястья отправила рывок обратно по цепи, отводя гирьку в сторону от себя и лошади. Закончив с этим, она ощутила ряд мягких отзвуков.

Твак. Твак. Твак.

Одна за другой были выпущены три стрелы. Как только ударила первая, тварь упала, рухнув в снег с глухим стуком. Ее плоть начала шипеть, а две оставшиеся стрелы ударили в крупный мышечный гребень на ее плече. Тварь покрылась рябью. Контур ее тела расплывался, словно она теряла форму. Воздух потрескивал как пластина ломающегося льда. Аш вдохнула его и пожалела, что сделала это. Воздух был совершенно пустым, без всего того, в чем нуждались ее легкие.

Из внутренностей твари исходило тихое шипение. На мгновение все стихло, а затем тело теневой твари начало распадаться, и во все стороны волной хлынул полумрак. Ударная волна прошла по лицу Аш и взъерошила мех ее плаща. Она была холодной, но иначе, чем снег, покрыв ее кожу материей другого мира. От него покалывало кожу. Как раз когда она изо всех сил пыталась разобраться в ощущениях, вещество истаяло в ничто, перестало существовать.

Дрожа, она повернула лошадь. Лан Звездопад стоял в стременах, держа в руках длинный ушастый лук. Его грудь резко вздымалась и опадала, как насос. Он держал в руке наготове неиспользованную четвертую стрелу. Когда Аш посмотрела на него, он сел обратно в седло и подобрал поводья с конской шеи. Забросив лук за спину, он сказал ей:

- Было глупо подходить так близко. - Его голос был тихим и слабым, и ей было приятно услышать в нем страх. Это заставило ее относиться к нему лучше.

- Это был хороший выстрел. Первый. Должно быть, попал в сердце.

На краткий миг его глаза потеряли всякое выражение, затем он кивнул:

- У этого сулла была надежная стрела.

Аш усмехнулась его скромности. Она путешествовала с Райфом Севрансом, и знала все о цене и трудности поражения сердца.

- Бывает, - сказала она, придвинувшись к нему. - Давай поставим лагерь от этого места подальше.

Лан Звездопад убрал неиспользованную стрелу в футляр и на самом деле позволил Аш проявить инициативу. Мерин запыхался, его шея была скользкой от пота, так что она сказала ему теплые слова и пустила легким шагом. На изуродованные останки твари в снегу она не оглянулась.

Как только они нашли место подальше от туши, они разбили лагерь. Аш выбрала поляну среди кедров -- возносящиеся башнями ели заставляли ее чувствовать себя ничтожной. Пока Лан разжигал костер и готовил еду, она полностью вычистила щеткой обоих коней. В то время как она расчесывала жеребцу длинный шелковистый хвост, тот держался совершенно спокойно. Когда она закончила, он привел ее в восторг, предоставив для осмотра правую переднюю ногу. Она проверила ее и в копыте нашла кусок застрявшей сосновой шишки. Она выковыряла ее, используя свой нож для кровопусканий.

Когда она подняла голову, то увидела, что Лан Звездопад пристально смотрит на нее через пламя. Она улыбнулась, и хотя он не улыбнулся ей в ответ, ей мнилось, что она увидела, как смягчилось его лицо. В свете костра его кожа казалась по-настоящему золотой.

Он поставил палатку из волчьих шкур. Лицо Аш при ее виде вспыхнуло. Когда она пила, то расплескала воду из чашки. Страх ушел из мышц, но сухожилия еще гудели. Пока она поглощала свой немудреный ужин из вяленой конины и сухих лепешек, она пыталась успокоиться. Ей стало понятно, что с лошадьми она чувствовала себя лучше. Не так нервно.

Лан застрелил в сердце существо, выбравшееся из Провала, и так или иначе это означало, что оценивала она его неправильно. Сейчас казалось более похожим на правду то, что он был тем, кем объявлял себя - Землепроходцем. Почему она сомневалась в нем, когда он доставал лук? Что она знала о суллах и о том, как они борются с Измененными? Маль Несогласный был мощного сложения, несокрушимым, как гранитная стена и страшным в бою, но она сомневалась, что даже он смог бы отделаться от этого отвратительного проглота более умело, чем Лан Звездопад. Одна стрела, выстрел издалека. Сама она свалить это существо не смогла бы. Оно было слишком сильным и быстрым, чтобы его можно было удержать цепью. Оно стащило бы ее со спины лошади. У Простирающей Руки, казалось, не было физической мощи. Она могла лишь выслеживать созданий Провала, и только.

Она отрывисто взглянула на север и задалась вопросом, где же этой ночью отдыхает Несогласный? Именно теперь ей захотелось поговорить с ним.

Аш держала руки над огнем, давая жару согреть ладони. Кедровые поленья были источены ходами, и пламя оказывалось внутри еще до того, как они загорались. Снег идти перестал, но в воздухе пыльцой клубились кристаллы льда. Лан Звездопад протянул руки и взял руки Аш в свои.

- Заходи.

Он подвел ее к палатке из волчьих шкур, где он уже выложил одной кучей одеяла и меха. На коже Аш приглушенно вспыхивали красные и золотые отблески костра. Она шагнула из плаща, расстегнула ремень и через голову стянула платье. Она чувствовала запах своего пота, соленый и душно сладкий. В животе ощущалась пустота, и, когда Лан прикоснулся к нему, мышцы дрогнули. Его рука надавила под грудью, выталкивая ее вверх так, что он смог сомкнуть губы вокруг небольшого плотного соска. Его другая рука скользнула между ее ног. Аш ахнула. Потеряв опору, она качнулась назад, и Лан схватил ее за бедра и потянул ее на пол. Когда она легла на мех, он стянул с нее сапожки. Он был обнажен, и его член выступал из тела. Когда он снял оба ее сапога, он опустил голову меж ее бедер и поцеловал ее лоно. Аш, удивленная, напряглась. Она медленно расслабилась, когда теплой волной по животу и бедрам прокатился жар. Его язык, влажный и мягкий, скользил вперед и назад. Вскоре нежного давления стало недостаточно, и Аш отстранилась от лица Лана. Его язык в ответ затвердел. Она едва верила, что что-нибудь могло быть так хорошо.

Ей было непонятно, почему она все время видела теневую тварь, продирающуюся между деревьев. Язык Лана двигался по складкам нежной кожи, и она перестала дышать, когда его ритм стал более настойчивым. Одна стрела в сердце. Такая небольшая, плотная головка -- и остановила нечто крупное, где мышц было больше, чем у лошади.

Когда его язык в нее вошел, Аш сжала мех. Сильное давление заполнило ее чрево. Она не хотела, чтобы он останавливался.

Не просыпайся, прозвучал во тьме голос.

Когда мышцы бедер и живота сократились, она поняла, что не видела стрелу, вошедшую первой.

Глава 33. Поле Могил и Мечей

На одолженной лошади Вайло Бладд ехал на север, к Полю Могил и Мечей. За ним следовали Мого Солт, второй сын Кавдо, и Хэмми Фаа. Поднялся ветер и зашумел, расталкивая по небу высокие и низкие облака. Ночной морозец сделал тающий снег рассыпчатым, и сейчас он приятно похрустывал, когда на него наступали. Вайло сидел на горячем угольно-черном жеребце с длинной, красиво изваянной головой. Когда он вонзил ему в бока пятки и отпустил поводья, конь на полном скаку рванулся по склону долины вверх.

Боги, как было хорошо не думать! Просто ехать. И плевать, что твои уши застыли как лед, а копчик наполовину отбит. Он слишком надолго засел в черных заплесневелых стенах форта. Слишком много сырости, слишком много шепотков и страха перед тем, что должно произойти. Здесь стоял отряд в сто семьдесят бладдийцев. Когда они превратились в перепуганных девиц? Мы - Бладд, хотелось выкрикнуть Вайло в это утро. Мы созданы не для того, чтобы сидеть и ждать.

Поднявшись на мыс, который возвышался над долиной, Вайло осадил коня. Прямо перед ним лежало Поле Могил и Мечей, и он ощутил, как уходит из груди только родившееся легкое дыхание. Здесь лежали мертвые члены клана. Их следовало почтить. Дальше он пустил коня шагом по высохшим стеблям вереска, райграсу и снегу. От шеи жеребца шел пар. Вайло услышал запах конского пота и застывшей грязи. Подобравшись так близко, что на ближайшем клинке стала видна ржавчина, он спешился. Его ноги пробили в снегу безупречно четкие отпечатки.

Решив довериться жеребцу, Собачий Вождь оставил его стоять свободно, без привязи. Может, он сквозь снег учует что-нибудь вкусное. Он знал, что вслед за ним останавливали своих коней Хэмми и Мого. Чуть дальше по нетронутой белизне быстрой рысью спешил полуволк.

С мечами так и было, как рассказал Клафф Сухая Корка -- они или упали, или падали. Вайло насчитал всего одиннадцать тех, что стояли вертикально и почти вдвое больше тех, что пронзали снег под странными углами. Еще дюжины должны были лежать вне видимости. Еще можно было разглядеть могильные холмы, вернее, насыпи из камней, сделанные вокруг тел. Вайло не знал, то ли в Дхуне предпочитали своих мертвецов скорее обкладывать камнем, чем хоронить, то ли эти люди погибли зимой, и земля слишком промерзла, чтобы ее долбить. От этих курганов его кинуло в дрожь сильнее, чем от мечей, потому что увидеть их он не ожидал. Сохраняя формы человеческого тела, только больше в три раза, от свежего снега они еще словно раздулись. К середине поля тянулась цепочка лисьих следов, и Вайло пошел по ним, держа левую руку на рожке с пудрой священного камня. У ближнего меча он остановился. Обернув свой новый соболиный плащ вокруг ног, он опустился в снег на колени. Кончик меча уцелел, но клинок был изъеден ржавчиной, и лезвия просто не было. Когда-то он был длинным мечом, решил Вайло, вероятно, вместе с рукояткой достигал почти шести футов. Им должен был владеть кто-то умелый и сильный. Наклонившись вперед, он коснулся изъеденного лезвия и удивился, ощутив, как жестко меч был закреплен на месте. Вайло думал, что его мог наклонить малейший нажим, а теперь он поражался людям, которые возвели эти курганы и установили на них мечи. Неужели они заливали цемент в грудную клетку воинов и втыкали рукоятку меж ребер? Чего они боялись? Что тут произошло, чтобы водрузить здесь эти мечи?

Опершись рукой на колено, Собачий вождь поднялся на ноги. Два снежных овала слетели с меха плаща. Краем глаза он видел полуволка, призраком бродящего по границе курганов. Услышав приближающие шаги, он обернулся.

Хэмми Фаа и белоголовый Мого Солт шли вперед, чтобы засвидетельствовать свое уважение мертвым. Оба молчали. Здесь все были воинами. Мого был слишком молод, чтобы поседеть, и Вайло задался вопросом, замечал ли он это раньше? Они были не у всех мужчин в роду Солт -- у Кавдо волосы были жесткие и темные -- но белые волосы считались характерной чертой семейства.

- Ну, - сказал им Вайло, когда прошло несколько минут. - Пойдем дальше взглянуть на Ров.

Они сели на лошадей и двигались на север, пока земля не перестала подниматься. Вайло наслаждался взрывчатым характером своего коня, ему нравилось, что с ним приходилось бороться. Он вспомнил про Собачьего Коня, своего верхового коня в течение почти десяти лет, и задумался, что сталось с ним после того, как тот вырвался из горящей дхунской конюшни. Он любил этого коня, подозревал, что вряд ли кто еще так мог, и надеялся, что того не пустили на мясо. Уж точно, ни один дхунит не смог бы с ним справиться.

Заставив жеребца резко затормозить, так, что того занесло, Вайло прищурился и вгляделся в даль. Его старые, проверенные временем глаза были уже не те, что раньше, так что пришлось немного подождать, чтобы Ров стал ему ясно виден. Сам провал видно не было, только поднимающиеся на другой его стороне скалы, да длинные, тянущиеся до горизонта тени говорили, что чего-то недостает.

- Вот это зрелище, - произнес он, когда следом подъехали Хэмми с Мого. - Но здесь никто не согреет человеческое сердце.

Хэмми привстал в стременах и свистнул. Его, как и Вайло, снабдили в крепости новым плащом и чужой лошадью. Плащ был темно-бордовым, отделанным куницей, и предназначался для кого-то повыше Хэмми. У коня были большие ноздри и мощная шея.

- Я был там шесть дней назад, - сказал Мого. - В высоту войдет круглый дом целиком, и вы вряд ли сможете потом его найти.

Наступило молчание, пока Хэмми и Собачий Вождь обдумывали это обстоятельство.

- Где живут Увечные? - спросил Хэмми.

- К востоку отсюда. Иногда от них виден дым.

Хэмми над этим задумался.

- Как же они перебираются для своих набегов?

Мого насупился, и его белые брови сошлись на лбу.

- Па говорил мне, что мост есть, только не присягнувшие кланники видеть его не могут.

Кавдо Солт был мертв, убитый в Ганмиддише несколько месяцев назад, так что Вайло ничего не возразил этому мнению. Собачий Вождь не верил в вещи вроде моста, видимого лишь избранным. Он верил в хитрости и уловки, и считал, что они играли немалую роль в способности Увечных пробираться во владения кланов.

- Знаете, что я думаю? - спросил он. И Мого, и Хэмми серьезно покачали головами. Собачий Вождь принял свой самый серьезный вид. - Даже если дам вам пять минут форы, я все равно обойду вас на обратной дороге в форт!

Хэмми, который знал, как действуют такие вещи, рванул с места. Мого Солт, которому уже было двадцать шесть, а опыт общения с вождем у него был невелик, просто сидел в седле и выглядел смущенным.

- Давай, - подбодрил его Вайло, вполне любезно. - Наперегонки.

Парень схватил мысль достаточно быстро. Когда Вайло услышал перестук конских копыт, он, наконец, почувствовал себя свободным. К западу от себя он заметил полуволка, треплющего клочок лисьей шкуры. Повернув жеребца к югу, он посмотрел на Медные Холмы. Вайло рассчитывал, что сможет увидеть проломленный купол крепостной дозорной башни, но не был в этом уверен.

Что здесь делали бладдийцы? И почему они оставались?

Здесь был Дхун, а к тому же забытый Богами угол. Как скоро Робби Дан Дхун приехал на север, чтобы вернуть его? А потом? Как скоро какие-то чудовища, разбуженные для второй кормежки, убили Дерека Бланта с его людьми? Вайло никак не мог выбросить из головы зрелище каменных курганов. Люди мертвы и обложены камнем, но по-прежнему в строю.

Они похоронены на севере, не на юге, чтобы защищать от нападений кланов-соперников. Оправдывали ли Увечные хоть когда-нибудь такое проявление страха и показной смелости? Вайло думал, что нет. Увечные были изгоями, отбросами. Уродами. С приличным арбалетом их можно положить с десяток спокойно.

Вайло вдохнул ртом ледяной воздух, не заботясь о своих зубах. Ему здесь не нравилось, и он сам себе удивился, что так долго может здесь еще оставаться. Ударом ноги послав коня вперед, он помчался на юг.

Едва он спустился по склону в долину, на неожиданно выглянуло солнце, и его скудное тепло подняло настроение. Ему следовало помнить, что лучше быть здесь, чем нигде. Лучше управлять заплесневевшим фортом, чем не управлять ничем. Низко пригнувшись к конской шее, Вайло изменил направление так, чтобы ему не нужно было проезжать через Поле Могил и Мечей. Таким образом могло даже получиться быстрее, он всегда предпочитая по камням и промоинам, скрытым под снегом, не ездить. Местность для коня была еще новой, на его знание местности полагаться было нельзя. Запах полуволка жеребцу не нравился, вне всяких сомнений, и Вайло пожалел, что он не обучил собаку бегать за своими конями -- таким образом от них можно было бы добиться хорошей скорости.

Надежда догнать Хэмми и Мого уменьшилась, когда он обнаружил себя не на той стороне подтаявшего ручья, который бежал по дну долины. Ясное дело, Вайло упрекнул себя, что ему нужно держаться за бывалым человеком. Мого Солт жил здесь дольше всех, его маршрут должен быть лучшим. Раздражение заставило Вайло принудить коня прыгать, и жеребец на подъеме споткнулся, запаниковал и попытался его сбросить. Собачий Вождь хмуро вцепился, стиснул коленями конские бока, костяшки пальцев на поводьях побелели. Ему пришло в голову, что он мог закончить гонку, просто пустив коня обратно и поздравив победителя -- но это показалось ему мелким для себя поступком. Отказавшись теперь от борьбы, он лишит Хэмми или Мого удовольствия победить вождя.

Взволнованный, с застарелой ноющей болью в сердце, Вайло поскакал обратно в форт. На удивление, победил Хэмми Фаа. Эти большие ноздри означали больше воздуха, что делало лошадь быстрее. Мужчины набросились на него с рассказами. У Хэмми перекосилось седло, а конь потерял подкову. Мого пошел первым, угодил в выбоину, и тоже чуть не сорвал подкову. Вайло побурчал на них, сказав, что на полпути он вскипятил себе чашку чая. Хэмми засиял, его щеки вспыхнули, как они краснели только у мужчин рода Фаа.

- В форт, - приказал Вайло. - И ребятишкам об этом не рассказывайте. - Когда он произнес это, то взглянул вверх на боевую террасу в форме барабана, которая тянулась над северными помещениями крепости. На ней стоял Клафф Сухая Корка, разговаривая с кем-то, кого Вайло знал и узнал.

От неожиданность Вайло оторопел. Он считал себя находящимся тут на краю земли, но собеседником Клаффа оказался его третий сын.

В этот миг ему с трудом удалось сохранить самообладание. Придя в замешательство, он скептически нахмурил брови на копыто с потерянной подковой, объяснил Мого, что лучше бы тот вместо железа топил конское дерьмо, и направил свою небольшую группу на тропу, ведущую к западному входу.

Укрепление не могло больше похвалиться действующими конюшнями, и все лошади содержались на нижнем этаже западной палаты. Кто-то выполнил порядочную работу, разгородив пространство на стойла и клети, и Вайло видел, что из остатков медных листов были сделаны кормушки. Он заставил себя расседлать и вычистить жеребца. Хэмми понял, что что-то произошло, и взял обязанности по дальнейшему уходу на себя. Вайло согласился.

- Для человека на незнакомой лошади, - сказал он ему, - ты был неплох.

Хэмми сжал губы, кивнул, а затем сказал:

- Вождь.

С этим словом Вайло и поднялся по лестнице в северное крыло. Большие двойные двери были открыты, и ветер снаружи задувал внутрь. На скамейках сидели бладдийцы, прислонившись к стенам, притворяясь, что смазывают мечи, подновляют швы, счищают ржавчину с кольчуг. Один мужчина с тряпкой, смоченной в щелоке, по-настоящему сражался с плесенью на стенах -- влияние Нан в гарнизоне все возрастало. Когда он проходил через помещение на боевую террасу, все притихли.

Клафф Сухая Корка и Гангарик Полу-Бладд были единственными людьми на балконе. Они стояли рядом с каменным ограждением, подальше от середины, чтобы избежать взглядов бладдийцев из комнаты. Ни один не говорил. Расстояние между ними было несколько великовато, чтобы предположить спокойный разговор. Они повернулись к нему, как только он вошел. Гангарик, казалось, почувствовал облегчение.

- Отец, - сказал он. - Это было долгое время.

Вайло сжал руку сына, и с удивлением почувствовал в ответ такое же пожатие.

- Сын.

Гангарик Полу-Бладд стал топорщиком и полубладдийцем в память об их прадеде, Траго, и носил превосходный темно-красный плащ с тяжелым воротником из шкур древесной крысы, по обычаю порубежного клана. Мощный боевой топор уютно устроился за его спиной. Липовая рукоять поднималась над левым плечом -- так выхватывать его было удобнее. Свирепое, в форме устричной раковины, лезвие закрывала замазанная кровью рукавица. Таким был знак воинского братства в Полу-Бладде, вспомнил Вайло: Надевать должно то, что обагрено собственной кровью.

- Ты приехал из дома Бладда?

Крупная голова Гангарика осталась непокрытой, и небрежно, полосами выбритые волосы говорили о его тревоге.

- Я тринадцать дней в седле. Меня задержал снег.

Вайло расстегнул плотный боевой соболий плащ. Его следовало проветрить от вони запаниковавшего коня. Разложив плащ на ограде, он спросил:

- Какие новости?

Это был вопрос, которого Гангарик ждал, тот, на который Клафф Сухая Корка получал, несомненно, лишь холодный ответ: "Я ожидаю возвращения своего отца".

О своих сыновьях Вайло знал все.

- Пенго владеет Ганмиддишем, - сообщил Гангарик. - Он одержал верх над войском Спира, и сейчас находится под прицелом Черного Града, Баннена и Скарпа.

Милостивая матерь всех бастардов! Эти новости были настолько поразительными, что Вайло лишился дара речи. Пенго, его никчемный второй сын, во главе одного из лучших призов в клановых землях? Как это получилось? Сколько ударов судьбы и грязных побегов из западни ему пришлось перенести, чтоб получить такой подарок судьбы? Ганмиддиш отбит у горожан? Обретя голос, он спросил:

- Так Спир разгромил Черный Град и Ганмиддиш?

- Да. Пенго подошел к концу сражения. Черный Град был разбит, и горожане овладевали Воротами Краба. Затем горожане разделили свое войско. Половина держала ворота, половина ушла.

Становилось все непонятнее.

- С чего бы горожане так идиотски тупили?

Гангарик пожал плечами. Кожа на лице и шее у него была выдублена морозом, и бугрилась выступающими венами.

- Та половина, что отхлынула, пересекла реку и отправилась назад в Спир Венис. Те, кого проводил Пенго, направились на запад.

Вайло кивнул, раздумывая. Запад -- это хорошо. Запад в стороне от союзных с Бладдом кланов. Повернувшись спиной к сыну, Собачий Вождь посмотрел на север через серую, заметенную снегом долину. Поле Могил и Мечей увидеть отсюда было невозможно, и он был рад этому. Доволен еще и тем, что сотни бладдийских мужчин и женщин, которых Пенго увел из Дхуна недели назад, нашли себе пристанище. И ущерба пока не случилось.

- Ганмиддиш может защищаться небольшим отрядом, пока ворота остаются закрытыми. - Это произнес Клафф Сухая Корка, эти его слова были первыми с того момента, как появился Вайло.

Гангарик ему возразил. Выбросив руку в пространство, отделяющее его от Сухой Кости, он крикнул:

- Запертые ворота! Какими же бладдийцами мы будем, если спрячемся за запертыми дверьми, как испуганные девчонки?

- Живыми, - спокойно ответил Вайло, обернувшись. Его удивило, насколько близко слова его третьего сына оказались эхом его собственных мыслей в этот день. Спрятаться. Сидеть и выжидать. Жалобы были почти те же. Чтобы отвлечь его, он спросил:

- Что с Визи?

Прежде чем заговорить, Гангарик бросил вызывающий взгляд на Сухую Корку.

- Визи терпит. Ганро был причинен ущерб, когда напал Скиннер Дхун, и он не был возмещен. Траго держит дом. Дан Дхун уже провел одну атаку.

Мы клан, который создает королей. Это был девиз Визи и, конечно, Робби Дан Дхун захочет отобрать дом Визи для клана Дхун. Можно провозгласить себя королем и без Визи, но им нельзя стать, пока вождь Визи не помажет тебе плечи и не возложит на твою голову некую заново сделанную корону. Как припоминал Вайло, прежняя дхунская корона была перекована в черноградский меч.

Вайло прислонился к каменной ограде террасы. Его спина и ноги после скачки болели, и ему была нужна опора. Ганро был его шестым сыном. Траго пятым. Они оба находились в Визи месяцами, хотя Ганро находился там дольше и был главным. Вайло считал, что его шестой сын должен на самом деле заболеть, чтобы отделиться от своего старшего брата. Или хуже, Траго мог захватить власть. Вайло взглянул на Гангарика. Родственные отношения сыновей между собой были тем, что он до конца так и не понимал. Кто-то вступал в союзы. Кто-то нет. Гангарик и Траго были близки с детства, и оба женились на девушках из Полу-Бладда.

Все жены были теперь мертвы, убиты черноградцами на дороге Бладда, но эти черные мысли предполагались для другого дня.

- Ты собираешься двигаться на юг в Визи? - спросил Вайло. Это даже не походило на вопрос.

- Да. Траго нужна поддержка. - Гангарик сжал челюсти. Он многозначительно посмотрел назад, на неказистый, покрытый дурацкой крышей форт. А потом усмехнулся. - Мы -- Бладд. Мы должны сражаться.

Боги, помогите мне его не прибить. Вайло заскрежетал своими оставшимися семнадцатью зубами. Прямо перед ним, высокий и неподвижный, стоял Клафф Сухая Корка, с косами до пояса, колышущимися под ветерком, и непроницаемым выражением лица. Взгляд на приемного сына успокоил Вайло, он взял паузу, нашел на поясном ремне кисет и вытащил кусочек жвачки. Жвачка была старой, и плесень до нее уже добралась, но он размял ее во рту и сглотнул горечь.

Что ему здесь нужно? Глядя на упорное, бунтарское лицо Гангарика, Вайло решил, что ему нужно больше информации. Он сплюнул жвачку через ограду.

- Как Кварро сидит в доме Бладда?

Вайло сам посылал Гангарика поддержать его старшего брата, Кварро, после того, как Робби Дхун поджег Священную Рощу и снес сортир, который все считали построенным из обломков прежнего дхунского священного камня. Если Вайло помнил правильно, Гангарик ехать не хотел, а настаивал на отправке команды поддержки из топорщиков. Здесь ли сегодня эти люди? Наверное. Гангарик был не из тех, кто поедет сотни лиг через недружественные места в одиночку.

Гангарик подопнул ногой валяющийся каменный обломок. Неудобно. Он перевел дыхание, прежде чем заговорить, взглянул на Сухую Кость, затем выдохнул и промолчал. Наконец он выпалил:

- Я предпочел бы разговаривать наедине.

- Говори, или я сломаю тебе руку, в которой держишь топор.

Долго никто не шевелился. Зрачки в небесно-голубых глазах Гангарика потемнели и увеличились. Все сыновья Вайло росли в страхе перед отцом. Вопрос был в том, прошел ли этот страх? Мне пятьдесят три, думал Вайло. Смогу ли я побить своего сына?

Это был тот вопрос, на который он не должен был отвечать. Передернувшись, Гангарик выкрикнул:

- Тогда так. Раз уж ты заставляешь меня сказать. Дом Бладда превратился в вонючий отстойник. Кварро обленился и разжирел -- целыми днями пьет пиво и проводит время с порубежными шлюхами. Называет себя вождем, хотя в ответ так его зовут немногие.

Он со своими дружками отсиживается в доме. Люди в отряде Дан Дхуна в Колодезе рвутся в бой. Что делает Кварро? Решает выкопать ловушку для травли медведя. Гребаную медвежью яму. Суллы крадутся по наших восточным границам, порубежники грабят наши фермы, Король Чертополоха стучит в нашу дверь, а он роет яму на медведя! - Гангарика трясло так сильно, что липовая рукоять топора ходила над его плечом как отпущенная тетива. - Что-то надо делать, прежде чем все это пойдет в ад. Я не собираюсь туда возвращаться. Там воняет хуже, чем здесь.

Выдохнув и вдохнув, Вайло попытался вспомнить, почему он продолжил заводить сыновей после своего первенца. Ангарад немало помучилась, и фиолетовое мяукающее создание, которое появилось через три дня, казалось, не стоило таких усилий и риска. Кварро -- так она решила назвать его в честь далекого прадеда, который меньше кварты пива за раз не выпивал, или подражал кваканью лягушек так, что отзывались они ему оглушительным хором. Вайло его не любил. Он понял это сразу же. Маленьким Кварро визжал так, словно с него сдирали кожу, и поносил, как больная собака. Что было тяжело понять , так это почему он, Вайло Бладд, пошел дальше и произвел еще шестерых. Несомненно, ему следовало остановиться на двоих. Тогда бы Гангарик Полу-Бладд, ранее Бладд, не стоял бы там, осмеливаясь обвинять отца в бездействии.

- Приехал ли в Визи Скуннер Бон? - Вопросы показались лучшим способом справиться с чувствами. Стрельба ими приносила какое-то облегчение.

- Бон, - повторил Гангарик с раздражающей фамильярностью и собственничеством. - Старожилы в Бладде по-прежнему. Что из этого?

Скуннер Бон был обученным в Отлере клобучником, несколькими годами старше Вайло Бладда. "Старожил" оскорбляло их обоих.

- Ничего. Сколько с тобой людей?

- В целом с топорами дюжина. - Снова этот ехидный взгляд на Сухую Кость, с особым прицелом на его меч. Тяжеловесы -- топорщики или молотобойцы -- не скрывали своего презрения к узким клинкам. Вайло спрашивал себя, видел ли Гангарик хоть когда-нибудь, как Сухая Кость сносит человеку голову? Требовался всего один взмах. Скорее поэтически он называл это "луна на воде".

Уловив, что мысли сбились, Вайло смерил боевую террасу шагами. Та капелька солнца, что сверкала ранее, уже пропала, вытесненная заговором туч. Он догадывался, что должно похолодать, но не чувствовал холода.

- Ты говоришь, отряд Дан Дхуна стоит в Колодезе? А сам он там же?

- Нет. Отрядом руководит заместитель, Дуглас Огер.

Это значит, что Робби Дхун двинется брать Визи. И возможно, Ганмиддиш.

- Где стоят войска Черного Града?

- Они движутся к юго-востоку от Баннена.

Это была, если подумать, довольно устойчивая очередь. Почти каждый вождь в клановых землях -- включая его самого и Сухую Корку - за последние семь месяцев овладевал землями Ганмиддиша. Сейчас это был Бладд, Черный Град жаждал их вернуть, и Дан Дхуна невозможно было сбросить со счетов. Три северных исполина, один небольшой, но исключительно удобно расположенный круглый дом -- кто-то будет разбит.

- У Краба новый вождь. Он разместился в Крозере.

Политическая жизнь в клановых землях могла быть делом крайне запутанным, сделал вывод Вайло. Крозер был необычным самодостаточным сообществом, которому хватало мудрости избегать борьбы других людей.

- Женат на одной из дочерей вождя? - рискнул предположить Вайло.

Гангарик даже хмыкнул.

- Мы это предполагаем.

Вайло усмехнулся в ответ. Лицо Клаффа Сухой Корки остался невозмутимым.

- На сколько ты останешься? - спросил Вайло своего третьего сына.

- Сегодня и завтра, если позволишь.

Было, вероятно, несусветной глупостью удовлетвориться колебаниями в голосе Гангарика. Возможно, это означало, что с возрастом он стал мягче. Как раз когда он собирался дать сыну позволение остаться так долго, как он и его люди считают нужным, заговорил Клафф Сухая Корка.

- Говоришь, на наших границах суллы. Чем они заняты?

Вайло ощутил бегущий вверх по спине холодок. У него в мыслях не было что-либо спрашивать о суллах.

Гангарик посмотрел на неродного брата с некоторым недоверием, его глаза сузились, когда он пытался найти в вопросе подвох.

- Они находятся в движении. Используют наши тропы, пересекают наши земли где хотят. Адский Город наводнен ими, старыми суллами. Они покидают Срединные Огни и направляются на север.

Когда Гангарик заговорил, поднялся ветер, мощно задул им в лицо, разбиваясь о стены форта. Один из толстых медных листов на крыше загудел, когда под него залетел ветер. Звук молотом ударил по мыслям Вайло, заставив вспомнить о том, что рассказал ему Сухая Кость в башне. Ужасные, похожие на правду вещи.

"Суллы не люди, - рассказывал тридцать пять лет назад ночью Оккиш Бык Вайло, после того, как они встретились с сулльским войском в лесах к востоку от Кедровой Пущи. - Помни это, и ты будешь знать нечто важное". В то время это казалось более чем необычным заявлением, и Вайло подумал, что Оккиш -- это Оккиш, загадочный как никто другой. Ему тогда следовало понимать лучше. В те разы, когда Оккиш Бык говорил наименее понятные вещи, были случаями, когда он произносил самую суровую правду.

Тишина, наступившая, когда отзвучали слова Гангарика, приобретала значение. Собачий Вождь знал, что именно он должен ее прервать -- у Гангарика был вид человека, летящего в пропасть и не уверенного, что из нее удастся выбраться, а Сухая Кость не стал бы говорить ничего не значащие слова -- но он нашел это до странности трудным. Сердечность была ему недоступна. Перед его мысленным взором стояла картина Поля Могил и Мечей.

Погибшие Дерек Блант и его люди.

Сухая Кость стоял у окна, выходящего на север, продолжая наблюдение.

Вайло перевел взгляд со своего кровного сына на сына, которого он выбрал, и понял, что вскоре ему придется сделать выбор. Гангарик не дал бы верхом крюк в сотню миль в сторону со своего пути ради милой встречи с Па.

- Ну, - сказал Вайло обоим своим сыновьям, - Давайте зайдем и поедим у Нан. Этой ночью мы все будем бладдийцами.

Гангарик заглянул отцу в глаза, а затем склонил голову с галантностью, впитанной в Полу-Бладде.

- Как пожелаешь. - Вайло представил, что он рассматривает свою команду из одиннадцати человек.

Сухая Кость заметил это, голова поднята, ноздри шевелились, словно втягивали холодный воздух.

- Отец, - сказал он спокойно, - передай Нан мое почтение. Этот воин ночью должен стоять на страже.

Старая боль в сердце Вайло стала глубже. Конечно, Сухой не мог есть вместе с Гангариком -- этот мужчина неосторожно помянул порубежных шлюх. Клафф Сухая Корка попрощался коротким кивком с Гангариком и прошел в форт.

Он забрал с собой нечто существенное. Вайло ощущал эту потерю, но не мог выразить словами, что это было.

Гангарик, казалось, с его уходом почувствовал облегчение.

- Забыл сказать тебе, - сказал он, проходя вперед, чтобы проводить отца внутрь, - ты снова стал дедом. У жены Пенго появился ребенок.

Шанна. Пенго обрюхатил ее еще до того, как его первая жена была убита, но Вайло это заботило мало.

- Он здоров? - спросил он, позволяя сыну провести его сквозь двойные двери.

- Да. Она высасывала так много, что они прозвали ее Молочай.

Вайло засмеялся, хотя по правде то, что он чувствовал, было страхом. Страхом за Сухого, страхом за новую внучку, страхом за весь Бладд. Молочай. Совершенно неожиданно он вспомнил причину, по которой хотел еще детей. Он надеялся на девочку.

Глава 34. Йиселл Без Ножа

На третий день картина начала меняться. Склоны к югу от Рва становились зеленее, по мере того, как травы и вереск сменялись каменными соснами, голубыми кедрами и болиголовом. Горы и холмы превращались в долины, заросшие лесом пригорки, скальные гребни и обрывы. С северной стороны Рва начиналась скалистая местность, и остроконечные глыбы горной породы высились над карликовыми соснами и пушистыми черными елями. Ров теперь был около пятидесяти футов шириной, и если бы они захотели, то могли бы спуститься в него и перебраться в клановые земли. Провал был забит валунами размером с амбар, целыми мертвыми деревьями, с корнями и сучьями. Среди камней вили гнезда семейства куропаток, и камнеломка с вшивицей ковром разрастались на мятых стенах Рва. Райфу было интересно, что было под обломками и валунами. По-прежнему ли Ров вел в бездну?

- Отсюда начинаются земли Бладда, - сказал Адди, мотнув подбородком к югу. - Видишь на гребне посадки большой красной сосны, это их знак. На юг и восток отсюда - все ихнее.

Райфа эти деревья поразили. В море черного, зеленого и синего их ржаво-красные стволы выделялись как предупреждение. На вершине самой высокой сосны свила гнездо пара орлов, соорудив вокруг макушки черное кольцо.

- Как далеко Облачные Земли? - спросил Райф, разминая внезапный спазм боли в левом плече.

Невысокий белоголовый горец пожал плечами.

- От дороги зависит.

Для Адди Гана ответ был непривычно уклончивым, и Райф задумался, не достигли ли они предела его познаний. Горец был родом из союзного Дхуну клана и, возможно, он избегал пасти своих овец на территориях, подвластных Бладду. Райф оглядел Адди. Горец закрыл уши повязкой из кроличьего меха, это выглядело так, будто его перевязали. Нос и губы блестели от козьего жира.

- Лучше пойти, - объяснил он. - Стоять слишком холодно.

Райф шел за ним по оленьей тропе, петляющей среди скал и съежившихся сосен. Снег был неглубок, он весь заледенел и под ногами не проваливался. Температура воздуха последние два дня продолжала падать - с тех пор как выпал свежий снег - и даже в середине дня воздух оставался ниже точки замерзания. Тюленьи шкуры Ледяных Ловцов помогали Райфу сохранять тепло. Еще раньше он намазал уши, нос и губы смазкой для лука, и полагал, что вид у него от этого непривлекательный. Смазка для лука при застывании темнела.

Над головой было темно-сапфировое небо. В вышине с севера тянулись ряды зубчатых облаков. На поверхности земли сверкал лед, покрывал сосновые шишки, побеги осоки и подошвы известняковых утесов. Они шли по тропе с самого рассвета, и останавливались только глотнуть из бурдюка воды и помочиться. Шел четвертый день путешествия, и Райф заметил, что получает удовольствие от незамысловатой определенности походной жизни. Было приятно каждый вечер ложиться спать с ломотой в костях, и испытывать удовлетворение, забравшись на высокий уступ и увидев, сколько пройдено за день. Холод не слишком его беспокоил. Оба -- и он, и Адди -- из северных кланов, к весенним заморозкам были привычны.

Адди оказался отличным спутником, способным развести костер, освежевать зайца, найти проточную воду, разнюхать свежие яйца, идти охотничьей тропой, и готовить. У него было чутье на кратчайший путь. Природные ступени, ведущие по склону вверх, русла высохших ручьев, перекрывающие овраги сваленные деревья -- горец замечал детали, ускользавшие от внимания Райфа. Каждый вечер с того дня, когда они оставили город, Адди подбирал защищенное место для стоянки, и каждый день он находил что-то для добавки к рациону. Прошлым вечером он сбил коричневого жирного кролика, а сегодня это были яйца. Райф был благодарен ему за соседство. Они мало говорили между собой, но молчание бывает разным -- лучше, когда есть с кем его разделить.

На следующий день они решили идти на восток дальше, а затем постепенно повернуть от Рва на север. Адди сказал, что на севере со скалами будет полегче, и карабкаться им придется меньше. Он не задавал Райфу вопросов о цели путешествия, и это казалось немалым благом. В прежней жизни Адди Ган пас стадо овец в горной местности, и оставался на одном месте только во время весеннего окота. Он был человеком, которому не нужно было знать заранее, где он проведет следующую ночь.

Райф не слишком много думал про Красный Лед. Томас Аргола сказал -- на восток. Все, что было, но этого оказалось вполне достаточно. Это все упрощало. Они будут двигаться более или менее на восток, меняя направление в зависимости от местности, и смотреть, что им встретится. Если Таллал из Братьев Агнца был прав, и великая битва произошла в Долине Холодных Туманов, тогда какое-нибудь свидетельство этому где-то должно остаться.

Бросив взгляд на север, Райф спросил себя, где теперь находятся Братья Агнца. Не сносит ли их в Глуши к востоку?

- Впереди какой-то дым. Голос Адди, казалось, донесся откуда-то издалека. Последовала пауза, пока горец просчитывал варианты. - Мы можем свернуть к северу сейчас. Скалы выглядят малость занозисто, но если взять ноги в руки, мы живенько выберемся.

Райф не видел и не чуял дыма, но в словах Адди он не сомневался. Ожидая указаний, горец замедлил шаги. На его бровях от дыхания осел иней, застыл на невидимых ранее волосках, выкрасив их белым.

- Самое время выменять немного чая.

Удивленный этим, Райф решил разобраться с мыслями. Он полагал, что Адди чувствует то же, что и он, и намерен избегать встреч с чужаками. Тем не менее, без бесед с людьми разве хоть что-нибудь узнаешь? Не подталкивал ли Адди его мягко дальше, вперед, заставляя держать клятву? Райф медленно выдохнул. Может, Адди просто хотел чая.

- Если это бладдийцы, мы не можем останавливаться.

Теперь пришлось удивляться Адди. Горец призадумался, нахмурившись так сильно, что с бровей посыпался иней. Должно быть, он хотел знать причину райфовой осторожности.

- Это было бы сложно, - наконец признался он. - Я распознаю следы зверей, а не дым. Что один людской костер, что другой - пахнут для меня одинаково. К тому времени, когда мы подойдем достаточно близко, чтобы видеть, кто там, может стать слишком поздно.

Райф, благодарный за отсутствие вопросов, кивнул. Он не мог объяснить Адди, что произошло на дороге Бладда, и как он оказался проклят за это и в Черном Граде, и в Бладде. Проклят в Черном Граде за побег с поля боя. Проклят в Бладде за убийство внуков Собачьего Вождя.

- Если это кланники, не называй мое имя.

Иней продолжал сыпаться с аддиных бровей.

- Было бы проще повернуть к северу.

Райф усмехнулся, как безумный.

- Давай сходим за чаем.

По тропе недавно прошел олень-- на снегу лежал помет -- и пока они двигались на восток, Райф отвлекся на охоту за крупной добычей. В какой-то момент он заметил движение по самому дну Рва молодого самца оленя, пасущегося на камнеломке, но решил не стрелять. На разделку большого животного ушло бы порядочно времени. Кроме того, он не хотел больше крови.

Он как раз почувствовал запах дыма.

Пусть это будут не кланники.

Палатки располагались к северу от Рва. Их было две, установленных тандемом, торцом к торцу. Палатки были покрыты шкурами белого зубра под цвет снега. Райф узнал их внешний вид, место уплотнения материала по линии крыши и придавленный камнями низ, чтобы предотвратить сквозняки. Будь осторожен в своих желаниях, упрекнул он себя. Это не было палатками кланников. Это принадлежало суллам.

Стоянка располагалась на уступе, нависшем над ущельем, и Райф понял, что опорные шесты палатки должны быть вбиты в скалу. Кустарник сзади палаток был вырублен на расстоянии двадцати футов. Загон для лошадей, возведенный из лосиных костей, вмещал, по меньшей мере, одну лошадь, и Райф видел ее прекрасно вылепленную голову, высунувшуюся поверх ветрозащитной стены. Когда они с Адди подошли ближе, в небе высоко над ними раздался крик. Над ними прошел кругом глянцевый серый кречет, взмахнул крыльями, и затем снизился к палаткам. Два кожаных ремешка с подвешенными серебряными дисками закачались под его ногами. Путы.

- Я предупреждал тебя, что с того момента, как придем, уходить будет уже поздно, - заметил Адди. Райфу в его голосе послышались нотки страха.

Когда они пришли на уступ, одна из створок палатки открылась, и вышел мужчина в одежде из рысьего меха. На мгновение Райф решил, что это мог быть Землепроходец Арк Жилорез, и его сердце екнуло. Аш. Здесь. Но затем голова человека развернулась вверх, выявив другой рисунок скул и черт лица, и Райф почувствовал себя дураком из-за того, что позволил себе эту надежду.

Сулльский воин прошел в центр уступа и ждал. Он был высоким и поджарым, с длинной шеей, длинноруким и длинноногим. Его скулы казались ограненными подобно алмазам, а кожа была цвета ртути. Меча он не достал. Он в нем не нуждался. Солидная двухфутовая рукоять, поднимавшаяся над его правым плечом, предупреждала вполне убедительно. Он наблюдал за Райфом невозмутимыми серыми глазами, едва удостоив взглядом горца.

Подойдя достаточно близко, чтобы различить на шее человека шрамы от кровопускания, Райф произнес:

- Таро а'забо, - Приветствую, мой друг.

У Адди Гана приоткрылся рот. Сулльский воин прищурился так сильно, что его глаза могли бы принадлежать волку.

- Таро, ксанани, - ответил он. - Приветствую, странник.

Двое пристально смотрели друг на друга. Райф смутно представлял запущенность своей одежды и оружия, смазку на носу и ушах, слой мягкой ткани на кончике своих ножен, сыромятные ремешки, стянувшие сзади его волосы. Но взгляд воина едва остановился на них. Он посмотрел только на три вещи: орлийский плащ, сулльский лук и глаза Райфа.

- Хакси'ма, - наконец сказал он.

Услышав это слово, Райф помрачнел. Кланник. Возможно, в другой жизни он будет им еще раз.

Он помотал головой.

- Нидж, - сказал он, исчерпав свой запас сулльских слов. - Мы Братья Рва.

Переход на Всеобщий заставил сулльского воина почувствовать себя непринужденнее, словно это уменьшило угрозу, а он ослабил эту тяжесть, позволив пяткам опуститься на скалу.

- Я Адди Ган, - сказал Адди, встав рядом с Райфом. - А это мой друг Олений Охотник. Я желаю тебе отличного дня и надеюсь, что мы сможем устроить небольшой обмен.

Сколько всего этот горец знает? - удивился Райф.

Достаточно того, что он не использовал ни одного из многих имен Райфа. Адди ждал, подбородок вверх, постукивая ногой, брови как смерзшаяся ежевика.

У сулльского воина сразу же дрогнул рот, а после он с идеальной естественной грацией выполнил поклон.

- Я -- Илли Хребтолом, и я приглашаю вас в лагерь Йиселл Без Ножа. Проходите под кров. Четверть луны встает этой ночью. - Он не ждал ответа, просто повернулся и направился по уступу к дальней палатке.

Райф и Адди переглянулись.

- Бьюсь об заклад, у них будут отличные травы для чая, - сказал горец.

В загоне три лошади, поправил себя Райф, когда медленно шел за сулльским воином и Адди. Цепочка свежих следов тянулась на северо-восток, снег по краям рассыпчатый, не сглаженный, как на других давнишних следах. Значит, вдали еще один. Очаг был устроен в середине уступа, и заостренные перекладины, закрепленные между камнями, держали медвежью тушу, освежеванную и обескровленную. Райф вздрогнул, пожалев, что они с Адди не пошли на север.

В палатке стояла одуряющая жара, и Райф сразу почувствовал прилив крови к голове. Единственным желанием было скинуть плащ и тюленью шкуру и плеснуть на лицо и шею холодной воды, но здесь для этого было не место. Здесь ему приходилось терпеть и плавиться.

Йиселл Без Ножа поднялась со своего места на молитвенном коврике цвета индиго, где сидела со скрещенными ногами. Она была высокой и стройной, с длинными руками и тонкой талией. Ее кожа была настолько бледной, что казалась голубой. Черные как ночь волосы были забраны назад, показывая безупречные черты лица, словно высеченного из камня. Ей могло быть больше шестидесяти или меньше тридцати, столь мало выдавала возраст гладкая голубая кожа. Кречет, который инспектировал их ранее, сидел на замшевой перчатке на ее руке. Его когти не были притуплены, и оставили на раструбе ряд из шести почти ножевых отметин. Птица следила за Райфом холодными черными глазами с кольцом желтой кожи вокруг. Крапчатые перышки на его груди, предостерегая, встопорщились. Хребтолом назвал Йиселл Без Ножа их имена, и она сквозь зубы повторила их. Райф отозвался на имя "Олений Охотник" и поклонился.

Она смотрела на него с оттенком недоверия. Ее платье было сшито из отбеленных свинцом шкур новорожденных телят. Материал был выделан настолько тонко, что он мог увидеть очертания каждой груди.

- Преломите со мной хлеб, - пригласила, указав свободной рукой, что им следует сесть.

Райф и Адди сели на шелковые ковры. Под ними был голый камень. С одной стороны, серебряная жаровня с горным маслом, таким чистым, что сгорало без дыма, давая свет и тепло. С другой -- тонкий шелковый коврик и насест для птицы на высоте плеча. Четырех человек палатка едва вмещала. Райф чувствовал запах Йиселл Без Ножа, смутную терпкую чуждость суллов.

Никто не заговорил, пока она усаживала птицу и доставала из темного тамбура палатки небольшую лакированную шкатулку. Хребтолом стоял перед створкой входа, почти сразу за Райфом, что заставляло того чувствовал себя под наблюдением. Йиселл сняла свою рукавицу, открыв правую руку, едва заметно отличавшуюся от ее левой. Ногти сидели глубже, пальцы были длиннее и немного перепончатыми. Райф задал себе вопрос, не это ли послужило причиной ее имени.

Опустившись на колени напротив него и Адди, она поставила шкатулку на землю, открыла ее и достала пластинку высушенного хлебца. Положив хлебец на левую ладонь, она надавила странной правой, поделив его на кусочки,. Она предложила их сначала Адди, затем Райфу, потом сулльскому воину.

- Луна, что дарит нам урожай, да пребудет вечно, -сказала она, и положила крупицу себе на язык.

Райф попытался проглотить. Хлеб впрок не пошел, и Райфу пришлось с застрявшим в горле куском ждать, пока тот размякнет. Воды Йиселл Без Ножа не предложила. Поднявшись, она бросила оставшиеся крошки в огонь. Они затрещали, как железные опилки.

- Что привело вас на восток? - спросила она Адди.

- Охота, - ответил он.

- Она скудная. Возможно, вам стоит повернуть назад.

От жара пламени на коже Райфа пропал пот. Сзади себя он слышал, как у Хребтолома поскрипывает перевязь меча.

- Леди, - сказал Адди, - вам, кажется, было не трудно найти того отличного медведя, которого разделывают у вашего очага.

Кречет пронзительно крикнул, перейдя боком с одного конца насеста на другой. Йиселл Без Ножа закрыла крышку шкатулки.

- Твой друг ранен, - сказала она Адди. - Чем дальше вы уйдете, тем больший путь назад ты проделаешь в одиночестве.

Хлеб застрял в горле Райфа комком цемента. С другой стороны Адди стирал с кончика носа каплю влаги, давая себе время подумать. Интересно, подумал Райф, это растаявший иней с бровей или пот?

- Я присматриваю за другом. Вы не должны о нем тревожиться.

- Вы знаете, как заставить биться остановившееся сердце?

Адди встал.

- Леди, овчар всегда сумеет распознать волка, я благодарю вас за хлеб, но слушать больше не стану. Райф. - В миг, когда он произносил слово "Райф", он поперхнулся. Глаза Йиселл Без Ножа сверкнули. Взгляд метнулся к Райфу.

- Пойдем, парень, - торопливо сказал Адди. Райф встал. Сокол издал подозрительно грубый звук.

Йиселл смотрела прямо на Райфа, ее взгляд пронзал мерцание, поднимавшееся над аметистовым пламенем, и одними губами произнесла слова "Мор Дракка". Его сулльское имя.

- Проводи их до границы нашей стоянки, - приказала она Хребтолому. - Они никогда не найдут Миш'ал Нидж.

Выйти из пекла было облегчением. Обжигающий холод моментально вернул Райфа к жизни, и он не мог вспомнить ни одного слова, сказанного в палатке. Илли Хребтолом вел их на север, не на восток, через уступ, к лесу из карликовых елей и скал. Сулльский воин не разговаривал. Когда он достиг некой границы, которую счел удовлетворительной, он остановился. Слитным завораживающим движением он выхватил свой меч. Шесть футов небесной стали рассекли ледяные кристаллы, висящие в воздухе. Раздался звук, похожий на треск северного сияния. Адди и Райф выхватили свои клинки, Адди -- свой охотничий с толстым лезвием, а Райф -- длинный нож Крота.

Если сулльский воин собирался их убить, то, по крайней мере, для одного из них уже было бы поздно. Вместо этого Илли Хребтолом использовал свой прекрасный смертоносный меч с поперечным перекрестьем, широким, как плечи ребенка, и с навершием, как луна в третьей четверти, чтобы указать им путь к северу.

Они поняли послание. Адди прокладывал путь, пристально высматривая тропу, которой не было. Хвойные деревья создавали сплошной ковер высотой до пояса, и они пробирались через него, как сквозь воду, натыкаясь на замерзшие ветки и колючки игл. Сосновые иголки прилипали к плащу, брюкам и сапогам, приклеиваясь соком и льдом. Ни он, ни Адди не говорили. Они достаточно хорошо знали друг друга, чтобы принять начальный план -- пройти на противоположную сторону кряжа, где они исчезнут из поля зрения или доступности для сулльского воина, а затем остановятся и все обсудят.

Пока они пробирались через хвойный лес, небольшое белое солнце клонилось к западу. Один раз видели кречета, бесшумно проплывшего высоко над ними, прежде чем повернуть к югу вдоль Рва в поисках теплых восходящих потоков. Тени удлинялись, и воздух бодрил. Райф пил воду из меха большими глотками. Он слышал дыхание Адди. Местность начала подниматься, и шли они с трудом. На каждом шагу приходилось уклоняться от острых ветвей, способных ободрать кожу. Все перебивал резкий запах соснового сока, и Райфу казалось, что он чувствует, как этот запах проникает внутрь его черепной коробки, как какое-то снадобье.

Ко времени, когда они достигли вершины гребня, свет начал меркнуть. Никто не оглядывался, когда они карабкались по известняку. Подол орлийского плаща на два фута почернел от иголок. У Адди шерстяному плащу с капюшоном пришлось еще хуже. По каменистому обрыву они спускались с ноющими мышцами, а хриплые выдохи походили на небольшие белые взрывы. Становилось слишком темно, чтобы ясно видеть, что лежит к северу, но у Райфа осталось впечатление темных лесов, разбросанных по горбатым гребням.

- Мы должны остановиться, - сказал он спокойно, поняв, что не может больше разглядеть путь вперед.

- Чуток дальше, - настоятельно сказал Адди. - Поставим лагерь где-нибудь у подножия.

Горец использовал свой посох, чтобы ощупывать дорогу. Райф шел следом, измотанный физически, но наполненный беспокойной внутренней энергией. Ему хотелось схватить Адди за руку и закричать:

- Хватит!

Наконец после некоторого замешательства, разведав местность, горец с лагерем определился. Он был не слишком доволен местом, и ногами выкатил несколько обломков, да притоптал какие-то низенькие деревца. Пока они шли, Райф подбирал для костра шишки и ветки, и теперь он сел на корточки под выступом известняка и разводил легкий костер. Сосновые ветви горели желтым пламенем, с треском и густым дымом. У Адди не было настроения заниматься чаем, и он без всяких церемоний вывалил в котелок остатки своей травы. Когда вода закипела, он выложил бекасиные яйца, которые нашел раньше, вместе с узкими лентами копченого мяса. Прослойки жира, придававшие мясу вид мрамора, начинали зеленеть.

- Ешь, - сказал он, свирепо глядя серыми глазами.

Они достали одеяла и молча ели, не сняв перчаток. Когда они закончили, Адди собрал яичную скорлупу и побросал в огонь. Он ожидает, догадался Райф.

Держа горячую оловянную кружку под подбородком так, что пар поднимался по лицу, Райф сказал:

- Прости, Адди.

Тишина. Горец вытянул палочку из кучки дров и начал соскребать с подошвы сапога сосновые иглы. Какое-то время он этим занимался. Наконец он произнес:

- Когда совсем чужие люди знают о моем попутчике больше, чем я, я гляжусь дураком. Я не люблю быть дураком.

Соглашаясь с упреком, Райф кивнул.

- Что ты хочешь узнать?

- Нет, - парировал Адди. - Ты расскажешь мне, что мне нужно знать. Я не собираюсь играть в вопросы и ответы. Я слишком устал и сердит. - Расстроенный клейкостью сосновых игл, он выбросил палку.

Райф поперхнулся жиденьким чаем. Сулльский хлебец больше не сидел в его горле, но место, где он там застревал, саднило.

- Первое. Она была права -- я ранен. В плечевой мышце за сердцем что-то застряло. Оно сидит там, беспокоя, уже какое-то время. Когда на уступе меня атаковала тварь, я думаю, его когти протолкнули это глубже. - Там. Он рассказал Адди то, в чем не был готов признаться даже самому себе. Даже когда он просто рассказывал, он чувствовал кончик когтя Шатан Маэра. Крупинку самой черной тени, нависшую над его сердцем.

- Мы можем это убрать? - спросил Адди.

Райф покачал головой.

- Я показывал это чужеземцу. Он ответил, что это должен делать тот, чье мастерство подобно сулльскому.

Адди задумался над этим утверждением.

- Это часть ... . - Договорить ему не удалось.

- Коготь одной из теневых тварей.

Рука горца повисла над тем местом, где когда-то он хранил свою долю священного порошка.

- Да. Да, - сказал он тихо. С вернувшейся сердечностью он добавил:

- Ну, ты, знамо дело, не получишь там от ее милости никакой помощи. Она, скорее, протолкнет его до конца.

Райф заставил себя улыбнуться. Чай остыл, и теперь металл тянул тепло из его ладоней сквозь перчатки. Он отставил его.

- Суллы меня не любят. Они называют меня "Мор Дракка", Свидетель Смерти. В их хрониках написано, что однажды человек, носящий такое имя, принесет им гибель. Они боятся, что этот человек -- я. До того, как я пришел к Увечным, я путешествовал по Буревому Рубежу с... подругой. Она была ранена, и два суллийских Землепроходца вмешались, чтобы спасти ей жизнь. Они хорошо ухаживали за ней, помогли ей, но меня они едва выносили. Потом мы с ними разделились, и встретились снова позже, на земле Ледовых Ловцов. Меня кто-то подпоил. Когда я утром проснулся, моей подруги не было. Ее забрали суллы.

Он позволил вырваться длинному вздоху. Он месяцами держал в себе историю того, что случилось с Аш, и рассказать ее было своего рода избавлением. Береги себя, предупредила она, когда пойло его свалило. Почему она не сказала больше?

С другой стороны костра Адди Ган медленно и с полным пониманием кивнул.

- Не потерянная любовь разделила тебя и суллов. - Из костра выпрыгнула сосновая шишка, и горец носком сапога закатил ее обратно. Ее мгновенно охватило жаркое пламя. - Но им ты нужен, не так ли? Что ты сделал с тварью на уступе, поразил в сердце, вот им бы так делать. Только ты делаешь это иначе. Лучше.

Горец следит за своими овцами, понял Райф. Ни одна мелочь не ускользнет от него. Не зная, что ответить, Райф просто смотрел на Адди.

Адди смотрел в ответ. Он кивнул еще.

- Они не помогут тебе найти то, что ты ищешь.

- Не хотят. Я ищу меч, которым когда-то владели их короли. - Это заставило Адди прекратить кивать.

- Боги, парень. Ты идешь по скользкому пути.

- Ты идешь со мной вместе.

Горец фыркнул. Воздух вышел из ноздрей, замерз, а затем истаял туманом, когда его коснулось пламя.

- Где это место, куда мы идем?

Мы. В глубине души Райф был рад слышать это.

Мы. В глубине души Райф был рад слышать это.

- Оно называется Озером из Красного Льда, и я не знаю, где это, кроме того, что лежит где-то на востоке.

- Это объясняет, почему мы нырнули на север.

- Пожалуй.

Оба мужчины усмехнулись.

- Она узнала тебя по твоему имени? - спросил Адди, задавая вопрос за вопросом.

- Я сделал ошибку, назвав Землепроходцам свое имя. Они также узнали, что я кланник из Черного Града. - Райф старался не думать о взгляде, брошенном на него Йиселл Без Ножа, когда она назвала его Мор Дракка. - Известия могут расходиться далеко. - Увидев на лице Адди беспокойство, он добавил. - Она почти догадалась, Адди. Она знала, что мое имя не Олений Охотник, знала, что я кланник и направляюсь на восток.

Адди нахмурился.

- Олений Охотник. То еще имечко.

Райф засмеялся, и через секунду Адди присоединился к нему, и они смеялись у костра так долго, раскачиваясь от хохота, что животы у них свело.

Вскоре после, завернувшись с головой в одеяла, с промасленными масками на лицах, они заснули. Среди ночи Райф проснулся подбросить дров в костер. В небе сияли звезды. Когда он проснулся в следующий раз, звезд уже не было, а с севера тянулись серые тучи. Рассвело. На вершине скалы каркал одинокий ворон.

Адди приготовил завтрак из кипятка и холодного мяса.

- Куда дальше? - спросил он, когда они поели.

Рай взглянул на облака. Сама того не желая, Йиселл Без Ножа дала им подсказку.

- Найди нам тропу на восток, - попросил Райф, вставая, - дальше на север - и мы можем угодить в Глушь.

Сбивая со снаряжения лед и сосновую хвою, они готовились свернуть лагерь и направиться в земли, подвластные суллам.

Глава 35. Ошибки

- Прошел синяк? - спросила Анвин Птаху Рейна Черный Град, повернув лицо к свету.

Хозяйка клана скрестила на груди руки и критически оглядела Рейну с головы до ног, не только кожу на щеке, где был синяк.

- Он желтый.

Рейна протянула к ней руку.

- Не говори так, Анни. К кому я могла пойти?

- Полно. Для начала - к Орвину Шенку.

- Его сын только что умер. Разве могу я взвалить на него еще один груз?

- Тогда Корби Миз.

- Он потерял друзей и товарищей. Его жена еще не оправилась после родов.

Анвин выглядела готовой взорваться. Ее лицо пылало.

- Ты не можешь позволить Станнигу Биду так легко отделаться. Ты должна выступить.

- И что мне сказать? - выкрикнула Рейна. - Ведун клана дал мне пощечину? Он будет это отрицать. Он все так преподнесет, что ловкая девчонка все видела, и подтвердит его историю, будто я упала в обморок и ударилась головой о косяк. - Когда Рейна говорила, из-за какого-то ткацкого станка ей послышался шум, но она была слишком взволнована, чтобы толком отметить этот факт. Наверное, осела педаль. - Мне не поверят. Люди начнут меня жалеть. На мое слово перестанут полагаться. Я буду унижена.

- Лучше быть униженной, чем мертвой.

Две женщины, потрясенные, смотрели друг другу в лицо. Они одни стояли во вдовьих стенах. Анвин сначала всех выгнала, а потом пошла и привела Рейну, оторвав ее от других женщин клана, снаряжавших повозку с припасами для войска.

Каменная плита под очагом в комнате, получившей от него свое название, от копоти и сажи была черной. За решеткой в глубине горел слабый огонек и грозился вскоре погаснуть, если о нем никто не позаботится. Дров было приготовлено достаточно; они лежали, наваленные грудой напротив одной из стенок очага, но за несколько часов никто не удосужился подбросить что-нибудь в огонь. Ставни были раскрыты через одну, и свет шел неровно и мрачно. Скарпийцы меньше двадцати дней занимали этот очаг -- вопреки прямому пожеланию вдов -- и за это короткое время они превратили его из самого светлого и приятного покоя в градском доме в хлев. Отпечатки рук и грязь на выкрашенных темперой стенах, выгоревшие круги на дощатом полу, где стояли их печи для стряпни, оставленные открытыми ставни, так, что внутрь нападал снег и повредил штукатурку, собачье дерьмо, остатки еды, следы копоти -- список можно было продолжить. Кто-то утащил даже большую железную подставку для свечей, которую подвешивали на цепь с потолка. В зимние месяцы женщины, занятые ткачеством и чесанием шерсти, нуждались в хорошем освещении и, чтобы помочь их глазам, Брог Видди выковал эту подставку. Неудивительно, что вдовы нехотя возвращались назад. Бид велел вернуть на свои места рабочие столы, ткацкие станки, стеллажи, пяльцы для вышивания, барабаны для кардования (чесания шерсти) и скамьи, но он не мог предписать вдовам сесть за них и работать.

Никоим образом. Рейна сжала губы. Она знала, что в какой-то момент ей придется устроить настоящую уборку, и покраску покоя заново, но прямо сейчас у нее не было сил отдавать десятки приказов, необходимых для организации этого. Прямо сейчас ей хотелось опустить голову и успокоиться.

И ей не хотелось, чтобы Анвин обращалась к ней и пыталась ее растормошить. Хозяйке клана было легче -- ее доля тягостных хлопот была меньше. Она могла отступить на кухню, и никто не проверил бы, не критиковал или бросал бы ей вызов, когда она делала свое дело. Жена вождя -- это другое. Каждый раз, когда она, Рейна Черный Град, проходила через круглый дом, ее сопровождали взгляды, оценивая каждый ее шаг, припасая ее ошибки для сплетен, критикуя, обращаясь с просьбами и шпионя.

Когда Анвин рассмотрела Рейну, ее круглое лицо разгладилось.

- Я даю тебе время до ужина, - сообщила она, - рассказать лично Орвину Шенку о том, что сделал с тобой Станниг Бид. Если за это время он не узнает, я сама встречусь с ним и сообщу ему то, что ты рассказала мне.

Рейна резко вздохнула. Анвин могла быть твердой, как кремень. У нее на кухне работали более двадцати человек, и она была способна придраться к любому. Сейчас она решила запугать меня. Почему она давит так сильно? Что заставляет ее считать, что она права? Анвин не стояла перед всем кланом и не видела, как все охотно поверили лжи. Несколько месяцев назад в Большом Очаге Мейс Черный Град сплел выдумку о том, как он и его приемная мачеха в Старом лесу поддались взаимной страсти. Пять сотен воинов проглотили эту оскорбительную ложь.

Правда. Неправда. Неужели Анвин не знала, что единственное, что имело значение в этих обстоятельствах, это кто сможет выглядеть наиболее правдоподобно? Станниг Бид был ведуном клана, имевший опыт в искусстве убеждать. Он знал бы, как заставить свои доводы выглядеть разумными. Бедная Рейна. Она была расстроена, и я предложил ей чашечку старки. Она выпила ее слишком поспешно -- вы знаете, как женщин ведет после крепкого ликера -- и когда она поднялась уходить, она горестно вскрикнула и упала в обморок у самой двери. Падая, щекой она угодила на железный болт, не так ли, Джейни?

Рейна посмотрела в темно-синие глаза Анвин и спросила себя, почему Анвин так поступает? В памяти всплыло эпизод многомесячной давности, о свертке, скользнувшем из руки Ангуса Лока за пояс Анвин в тот момент, когда никто не думал, что Рейна их видит. Это случилось в небольшом молочном сарае, в середине зимы. Рейна знала Ангуса Лока почти столь же долго, сколько жила в Черном Граде. Всегда, когда он появлялся, он все приводил в движение. "Вождем буду я" - Рейна объявила это вскоре после его прошлого отъезда. Он ей что-то рассказал, вспомнила она. Байки о том, как Мейс обошелся с оброчными кланниками -- с подробностями, которые только черноградец мог знать.

Рейна подумала, а не была ли Анвин сообщницей объездчика? Ангус не скрывал своей нелюбви к Мейсу Черному Граду и клану Скарп. Возможно, Анвин и он устали от бездействия Рейны. Возможно, они надеялись раздуть конфликт и изгнать Бида.

Или, возможно, Анвин просто тревожилась о подруге. Рейна рассматривала ее лицо.

- Не дави на меня, Анни. Неизвестно, куда это может привести.

Анвин Птаха не смягчилась. Ее руки остались сомкнутыми на груди.

- Где угодно лучше, чем здесь. Ты бы видела себя той ночью -- едва могла говорить, настолько была напугана. Ах да, это был только синяк, а синяки проходят. А как насчет следующего раза? Когда человек показывает, что способен на расправу, то останавливается на этом редко. Он запугал тебя, Рейна. Напугал тебя и заставил отступить. Если ты перейдешь черту, он проделает это снова. Станниг Бид - не клановый ведун, и это должно быть продемонстрировано. Нас много. Мы можем отправить его обратно в Скарп.

Анвин ее почти убедила, но воспоминание о том, что произошло в Большом Очаге, было слишком живо. Что Станниг Бид, что Мейс Черный Град -- языки у скарпийцев острые. В словесной битве их не переиграть. Это правда, что в доме черноградцев больше, чем скарпийцев, но кланники, чтобы отправить Бида назад, должны поверить в версию событий Рейны. Рейна не думала, что ее умения хватит, чтобы их убедить. У нее определенно не было никаких доказательств.

Анвин прочитала ответ по ее лицу.

- Вечером после ужина я пойду увидеться с Орвином Шенком.

Рейна ощутила, как глаза ей иголками закололи слезы, сама не понимая, почему. Она сказала:

- Так просто от Бида ты не избавишься.

- Не будь так уверена. - Эти слова прозвучали так яростно, словно обладали собственным весом. Рейна чувствовала, как ее разум и сердце тянутся к ним, но осталась твердой. Сказавшая их Анвин сама казалась неспособной говорить дальше. Удовлетворенно кивнув, она развернулась на каблуках и ушла.

Рейна ожидала, что сможет расслабиться. Ждала, но ощущение не приходило. Она посмотрела на вдовьи стены, на беспорядочно расставленные ткацкие станки и скамейки, на скарпийскую грязь. Я должна что-то сделать для очистки этого места. Новые вдовы заслуживают лучшего. Впрочем, она не собиралась оставаться тут долго, и вслед за Анвин направилась к двери. В голове вспыхивали отрывочные мысли. Она удивлялась, где можно использовать ну просто огромный чугунный держатель для свечей, если нет покоев с высокими потолками, где можно было бы его повесить. Ее беспокоило, что она рассталась с Анвин плохо.

Когда она спускалась по лестнице, ей пришло в голову, что самое простое, что она могла сделать -- раскрыть во Вдовьем очаге все ставни и дать войти свежему воздуху, чтобы изгнать вонь Скарпа. Что там Станниг Бид сказал ей? "Ограничь свою деятельность заботой о погибших и больных"? Рейна замедлила спуск. Он намеревался оскорбить ее незначительной работой, и она позволила себе обидеться. С каких это пор забота о вдовах погибших воинов стала обидной для нее? Не слишком ли она загордилась? Не уверенная в ответе, она решила вернуться и открыть окна настежь. Может быть, она передвинет какие-то станки на старые места. Они были сложными системами ремней и педалей, но в целом объема в них было больше, чем веса. Сильная женщина передвинуть их могла. Чувствуя, что ее мысли начинают успокаиваться, она направилась по лестнице вверх.

И встретилась с Джейни Гайло, идущей вниз. Рейна вмиг вспомнила шум за угловым станком. Маленькие мышки с ласкиными хвостами. Встав на середину каменной ступени, она заставила рыжеволосую девушку ее обойти. Рейна пристально на нее смотрела, ожидая, что девушка встретится с ней глазами, но Джейни Гайло, когда проходила мимо нее, держала свою хорошенькую головку опущенной.

О боги. Неужели она была там и слушала?

Рейна продолжала подниматься по лестнице, но уже автоматически. Что они с Анвин сказали? Вещи, случайно услышав которые, в этом клане не стерпел бы никто. Она с тревогой вошла во Вдовьи стены. Ни признака какого-либо нарушения. А будет ли? Она быстро сняла запоры со ставен и раскрыла их. Свежий воздух был холодным и спокойным, морозно-бодрящим. Подойдя к угловому станку, она остановилась. Это была одна из больших вертикальных рам, и полотно ярко-синей шерсти на основе было почти закончено. Вот где могла прятаться Джейни Гайло, за этим куском натянутой ткани.

Рейна резко отвернулась. Она не будет думать об этом больше. Какой смысл? Я пойду и оседлаю Милашку. Выберусь из этого опасного дома.

Спеша по лестнице вниз, она притворилась занятой, отмахиваясь от тех, кто окликал ее, и озабоченно хмурясь с таким видом, словно задумалась о поджаренном хлебе, маслобойке или еще каких хозяйственных делах. С момента получения новостей из Ганмиддиша многое изменилось, и люди в доме были подавлены. Мужчины по ночам выпивали. Женщины уходили от тревоги, занимаясь повседневными делами и уныло беседуя. Все ожидали дальнейших известий. До Рейны дошел слух, что Станниг Бид начал высекать из нового священного камня сердца.

Когда она пересекла странное заряженное богами пространство восточного зала, она вспомнила, что забросила работу по загрузке фургона припасами. Орвин Шенк организовал для повозки, отправляемой на юг, вооруженную охрану, а Рейну с Меррит Ганло обязали заполнить ее продуктами, пивом, одеялами и другими домашними удобствами для отправки в войска Града, стоящие лагерем на север от Ганмиддиша. Меррит будет недовольна. Старшая вдова была обеспокоена, что вряд ли Рейна делала что-то правильно в эти дни.

Рейна подозревала, что она была права. С тех пор, как Станниг Бид ударил ее, она потеряла способность мыслить ясно. Ее внимание прыгало с одной темы на другую подобно скачущему мячу, и ей не нравилось оставаться в помещениях дома одной. Она описала бы себя одним словом -- дерганая. Такой она ощущала себя впервые в жизни.

Она не остановилась полюбоваться недавно законченной аркой, которая вела из круглого дома на восток. Строительные леса у стены сейчас разбирались, чтобы использовать их при постройке молельного дома и восточной пристройки. У строительных рабочих шел обеденный перерыв, и люди сидели на глыбах камня и перевернутых бадьях из-под известки, обсасывая птичьи косточки и попивая темное пенящееся пиво. Единственным работающим оказался Длинноголовый. Главный хранитель сидел на корточках на треснувшей плите, проводя линии мелом.

- Рейна.

Она удивилась, услышав, что он позвал ее по имени, и собралась сделать вид, что не слышит. Воспоминание об их последней встрече на сеновале не было приятным. Длинноголовый признался, что позволил Станнигу Биду повлиять на себя. Ведун предостерег главного хранителя, что не стоит рассказывать Рейне о планах новых построек, она может поднять шум. И Длинноголовый это проглотил. Такое пренебрежение всеми годами, что они провели, работая вместе на благо этого дома, было своего рода предательством. Если кто и должен был добавить ей сомнений, это должен был быть Длинноголовый.

Остановившись перед ним, она осталась невозмутимой:

- У меня немного времени.

Хранитель выпрямился. Он был в своем обычном одеянии из кожаного фартука поверх грубых штанов, и коричневой шерстяной рубахи. Когда он убирал волосы с глаз, мел с пальцев перекочевал ему на лоб.

- Куда ты идешь?

Рейна посчитала вопрос неуместным.

- У меня работа в конюшне, - солгала она.

- Мне с тобой по пути.

- Очень хорошо, - согласилась она, надувшись и поняв, что неверно оценила его вопрос. Длинноголовый интересовался не тем, куда она шла или что делала. Он просто хотел поговорить с ней наедине.

Если главный хранитель и заметил ее беспокойство, он этого не показал, и вел ее между грудами бревен, обточенного камня и бадеек с раствором с вежливым вниманием, легко касаясь ее руки, чтобы не дать ей ступить в лужу смолы или серой грязи. На расстоянии тридцати футов от круглого дома снег был счищен, и только когда они достигли конца расчищенного участка, Длинноголовый заговорил.

- Ты говорила мне, что я должен рассказывать тебе, когда Станниг Бид захочет что-то сделать в доме, - начал он, не тратя времени на светскую беседу, - и думаю, что ты, возможно, была права.

Сапоги Рейны проваливались сквозь подтаявший и затем снова застывший снег, оставляя глубокие следы. Она не решалась что-либо сказать -- заговори она, и сделает ошибку -- так что она продолжала молчать и смотрела под ноги.

Огромная челюсть Длинноголового подскочила вверх, когда он покосился на облака.

- Бид просил меня подготовить твои старые покои для скарпийского вождя, Йелмы Скарп. Она приедет в следующем месяце.

У Рейны открылся рот. Из всего того, что мог рассказать ей Длинноголовый, такого она никогда бы не представила. Скарпийский вождь здесь? Это было настолько удивительно, что она не знала, что и подумать. Взглянув вверх, она увидела, что главный хранитель внимательно на нее смотрит. Она закрыла рот. Не рассмотрел ли он остатки ее синяка?

- Не годится, чтобы она останавливалась в твоих покоях, - сказал он, покачав головой. - Жена вождя должна иметь в своем клане преимущество.

Мне нет дела до моих покоев, хотела недобро заметить ему Рейна, но не стала. Она видела, что в нем возмутился черноградец.

- Когда она приедет?

Длинноголовый, казалось, почувствовал облегчение, когда она, наконец, заговорила, и поспешил ответить на ее вопрос.

- Когда погода прояснится. Бид говорит, что она не поедет, пока на земле лежит снег.

Пусть он тогда совсем замерзнет. Понимая, что Длинноголовый ждет ее мнения, она пыталась найти что-нибудь успокаивающее. И обнаружила, что ей нечего сказать. Поспешно уходя от него, она пробормотала:

- Ты должен делать, как приказывает Бид.

Рейна шла к конюшням и не оглядывалась назад. У нее не было никакого желания увидеть на лице главного хранителя разочарование.

Молодой конюший, с которым она говорила в свое прошлое посещение конюшни, помог ей оседлать Милашку. Рейна спросила его имя и узнала, что это Даггин Лай. Он был добр с гнедой кобылой, говорил с ней, ласково щелкая языком, когда затягивал подпругу на брюхе. Она была довольна, что сегодня он здесь был, потому что Милашка чувствовала - с хозяйкой что-то не то - и упрямилась. Присутствие Даггина, казалось, ее успокоило, и она ни капли не сопротивлялась.

- Я прошелся этим утром тропкой у ручья, - сказал Даггин Рейне, убеждаясь, что узда легла правильно. - Если нужна хорошая прогулка, лучше ничего не найти. Старый лес искрится от льда.

Она молча забрала у него поводья. Парнишка, наверное, большую часть дня провел наедине с лошадьми и рвался поговорить. Откуда ему было знать, что "Старый лес" было не тем местом, о котором она любила слышать? Она себя пересилила:

- Думаю, вместо него я отправлюсь на север.

Даггин Лай, которому должно было быть все шестнадцать, и в доказательство чему имел угри, взглянул на нее даже мудро:

- Когда вам нужно прочистить мозги, север лучше всего.

Рейна вывела Милашку на двор, села верхом и проехала рысью вокруг построек. Она чувствовала запах свиней из хлева и липкую сладость, идущую от коровника, где доили коров. Милашка ступала по замерзшим коровьим лепешкам и клокам сена в снегу. Она была рада оказаться снаружи, и тянула голову вверх, но уши оставались повернутыми к всаднице.

Решив, что пока ни о чем думать не будет, Рейна пустила Милашку легким галопом. Они уже миновали надворные постройки и без проблем обнаружили тропу на север. Из снега торчком выглядывало несколько обломков прежней стены, и Милашка, казалось, жаждала их перескочить, так что Рейна положилась на лошадь. К тому же на свежем воздухе, давно не сидевшая в седле, Рейна начала чувствовать себя лучше. Толчки бодрили, и она прочувствовала свой позвоночник от копчика до шеи. Из легких выбросило весь старый воздух, и взамен ей пришлось наполнить их новым, свежим. Вот что было ей нужно! Слишком долго внутри дома, слишком много слухов, слишком много призывов высказаться рвали в клочья то немногое, что от нее осталось. Когда управление кланом утомляло Дагро, он просто пропадал. Мужчина мог сделать так, пойти охотиться и убедить всех и каждого, что это стоящее дело, и вернуться обновленным. В сезон длинных зимних охот он мог отсутствовать неделями. Он делил бы палатку со старым Метом Ганло, мужем Меррит, и они вдвоем днем охотились бы, а каждый вечер напивались бы, как ослы. Там были бы глупые шутки -- штаны окунут в озеро и заморозят, ровные стрелы поменяют на ехидно пропаренные и изогнутые -- зато там бы всерьез говорили про лучший способ провялить мясо, и кто-нибудь всегда в конце-концов терялся в лесу, инициируя своего рода героические поиски со спасением, хвастаться которыми можно было бы несколько дней.

Это было отдыхом для души, понимала теперь Рейна. Дагро в этом насколько нуждался, настолько и заслуживал. Охоту он не возглавлял. Даже если у него был опыт, ему этого не хотелось. Отдавал Тему Севрансу или Мету Ганло.

Рейна ударила пятками Милашку в бока, пустив ее вскачь. Снег взлетел на высоту седла, а от молоденьких деревьев, раздавленных копытами, накатил запах сосны. Заметив охотничью тропу, бегущую по берегу Проточного, Рейна направила Милашку на северо-запад. Проточный бежал, струи кристально чистой воды свисали уступами хрупкого льда. Высокие высохшие травы теснились на берегу, и Рейна видела искры зелени там, где появлялись ростки этого года. Милашка казалась очень довольной, раздавливая их, она тянулась, даже сошла с тропы, чтобы до них добраться, что заставило Рейну рассмеяться. Бедные растения. Сначала им пришлось вытерпеть запоздалый снег и неожиданные заморозки, а теперь пришла лошадь и топчет их. Определенно лучше быть Рейной Черный Град, чем неподвижным кустом травы.

Над этим она рассмеялась еще громче. И ей стало лучше. Ее тонкий шерстяной плащ был слишком легким для такого сурового холода, и она не догадалась захватить перчатки, но это не имело значения. Рейна Черный Град когда-то была Рейной Кенрик, а девушки семьи Кенрик редко утеплялись в холода.

- Не беспокойся о ней, - сказал бы дядя Бурдо ее матери. - Пока она двигается, ей будет тепло.

Рейна и двигалась, сначала по течению, затем к северу по одной из охотничьих троп, ведущих в лес. Милашка была рада пробежке. Когда Дагро купил ее на Дхунской ярмарке молодой кобылкой, торговец лошадьми сказал, что кровь у нее "на одну шестнадцатую сулльская". Очевидно, эти цифры и решили дело. Дагро позже шутил по этому поводу, что сулльскими были одно ухо и одна нога до колена, но Рейна могла утверждать, что в глубине души он был доволен. Это означало, что все потомство Милашки будут на одну тридцать вторую сулльскими. Тем не менее он только однажды использовал ее чрево. К тому времени это была лошадь Рейны.

Когда она добралась до первой группы матерых сосен, Рейна придержала Милашку до легкой рыси. За этими деревьями лежал великий северный лес Черного Града, и для безопасного посещения нужно было быть уверенным в себе и иметь подходящее снаряжение. Шерстяной плащ без подкладки для этого не подходил. Одно дело -- легкомысленно проехать по лугам. Полностью забраться в лес -- совсем другое. Взглянув на небо, она поняла, что в течение часа стемнеет, и ей пора возвращаться. Насколько она знала, Меррит Ганло все еще кипела от злости у повозки с припасами, интересуясь, куда подевалась Рейна с битыми гусями, которых обещала принести четыре часа назад.

А еще оставалась Анвин Птаха. Когда Рейна повернула Милашку на юг, она задумалась, какое время подразумевалось под словом "ужин"? Это определенно было бы после наступления темноты. Но после чьего именно ужина? Анвин? Орвина?

Рейна подумала, что должна поторапливаться, и пустила Милашку скорой рысью. Верхний слой снега с падением температуры затвердел, и каждый удар копыта сопровождался оглушительным треском.

Было проще сначала подумать о Длинноголовом. Пять дней назад она попросила главного хранителя прийти к ней, если относительно градского дома Бид предпримет какие-нибудь новые действия. Сегодня именно это он и сделал. В ответ она была суха и небрежна, в то время как ей, возможно, следовало быть благодарной. Длинноголовый не был Биду другом. Не рассказать ей о новых постройках и молельном доме было просто ошибочным решением, Длинноголовый был Длинноголовым, он хотел, чтобы дело делалось. Он пришел к ней с надеждой, что она возьмет на себя эту проблему, чтобы он мог продолжать работать и не беспокоиться о печальных событиях, происходящих в клане. Она никак не помогла ему. Рейна, раздумывая, выпустила воздух через ноздри. Он поймал ее в неудачный момент. Завтра она его разыщет и посмотрит, не смогут ли они что-нибудь сделать. Со всеми повреждениями восточной стены, разбитыми дренажными колодцами, нарушенными подземными источниками, было бы прискорбным, но едва ли удивительным событием, если бы покои жены вождя оказались вдруг неожиданно затоплены.

Сладко улыбнувшись, Рейна похлопала по милашкиной шее. Ощутив едва заметную перемену в настроении своей всадницы, кобыла вскинула голову и выполнила какую-то замысловатую дорожку шагов, которая увела ее вперед и в сторону. Рейну всегда интересовало, кто мог ее такому научить. Быть может, это сказывалась ее сулльская кровь.

Когда они вышли на тропу вдоль Проточного, уже темнело. Рейна заставила себя подумать об Анвин, и поняла, что весь их разговор во вдовьих стенах ничуть ей не нравится. Анвин Птаха была ее самой старой и самой дорогой подругой. Даже если она хотела избавить Черный Град от Станнига Бида, это не отменяло факта ее заботы. Тем вечером, после бегства Рейны из покоев вождя, это Анвин постучалась в дверь ее каморки, Анвин потребовала ее впустить, это Анвин смотрела на рейнино горящее лицо настолько убийственным взглядом, что Рейна представила, как хозяйка клана сейчас пройдет маршем через весь круглый дом и пробьет Станнигу Биду голову. Это Анвин принесла мази и прохладную воду и на следующее утро предупредила народ, что у Рейны лихорадка, и та может пролежать в постели несколько дней.

Это Анвин Птаха, а не Рейна Черный Град, должна была наблюдать, как синяк становится фиолетово-черным.

Рейна подняла руку к щеке, прикоснувшись к участку кожи, который встретился с кулаком Станнига Бида. Небольшая чувствительность все еще сохранялось.

Он запугал тебя, Рейна.

Это правда, она была запугана. Рейна никогда не рассказывала Анвин, что случилось в Старом лесу, но клановая хозяйка, должно быть, кое-что заподозрила. Вечером после того, как прошло бракосочетание, Анвин поднесла Рейне в Большом Очаге чашу невесты. "Что сделано, то сделано, - сказала она, вручив Рейне традиционный напиток из молока, горьковато-сладкий и медовый. - Мы просто должны считать это лучшим вариантом".

Рейна вспоминала те слова, пытаясь точно вспомнить выражение на лице Анвин. Это был стоицизм и -- разочарование. Словно Анвин разочаровалась в Рейне, не сказавшей ни слова в защиту от притязаний Мейса. Знала ли она те несколько слов, которые могли остановить все это несчастье?

Увидев безопасные лампы, зажженные перед конюшней, Рейна прибавила Милашке скорости. Орвин Шенк был тем, кто наведался к ней объясниться вечером, после того, как Мейс Черный Град ее изнасиловал. Орвин был смущен, расстроен тем, что рассказал ему Мейс, стремился перенести весь беспорядок и покончил с ним, по-прежнему глубоко уважая Рейну. Если бы она, защищая себя тогда, рассказала Орвину правду, он бы ей поверил? Ответа не было. Это было другое время; черноградский вождь только что погиб, Мейс хорошо зарекомендовал себя в клане и показывал, что способен занять место Дагро. Вопрос был в другом: возьмет ли Орвин ее сторону против Станнига Бида?

Она была удивлена, насколько глупо заставил ее чувствовать себя полученный ответ. Нас много, сказала ей Анвин.

Да, - прошептала Рейна. - Нас.

Даггин Лай зажигал последние лампы, когда Рейна с Милашкой рысью въехали во двор. Ткнув горящим концом факела в мостовую, он погасил пламя.

- Забери ее у меня, хорошо? - спросила его Рейна, спешиваясь. - Я не хочу опоздать на ужин.

Шагнув вперед, чтобы взять поводья, он сказал нечто, чего Рейна не поняла:

- Поздно уже ужинать.

Посчитав это бурчанием голодного парнишки, для которого время от еды до еды тянется долго, она не обратила на его слова внимания. Стремительно промчавшись к восточной стене, она махнула рукой в быстром приветствии(?) двум мужчинам, которые расстилали полотна мешковины поверх штабелей балок и бадеек с раствором. Должно быть, они ожидали ночью снег. Всегда, когда проходишь через восточный зал, металл по соседству с телом дергался. Рейна, ожидая это, заранее положила руку на нож.

Только когда Рейна дошла до прихожей, она начала подозревать, что что-то не так. У круглого дома была своя атмосфера, она прочитывалась через то, как люди сидели и стояли, по числу горящих факелов, по дверям, оставшимся отрытыми, запахам, дыму, шуму. Стоял ранний вечер, и Рейна за несколько мгновений догадалась и затем дополнила список недостающими деталями. Ламповщик поскупился на обходах, и горела только четверть факелов. Было распахнуто слишком много дверей, и сквозняки непривычно шли навстречу друг другу. Для времени ужина, когда бренчание из кухни разносилось обычно по всему дому, заглушая даже грохот кузни, было слишком тихо.

И не было запаха еды.

На этом простом обстоятельстве мир перевернулся, перейдя от света к тьме, словно гнавшейся за Рейной.

Рейна сорвалась на бег.

Она поняла.

Люди пытались остановить ее, но она отталкивала их и шипела.

- Нет! Нет! Нет, - отметала она, не сознавая, что говорит это вслух. Когда Рейна влетела в кухню, чтобы перехватить ее, вперед вышел Корби Миз, но это не помогло. Она сама никогда не знала, как ей удалось удержать его, чтобы он не прервал ее движения вперед. Она спускалась маленькими шагами, поколебавшись только миг, когда дошла до низа. От лестницы вели два пути -- один в мясной погреб, другой -- к комнатам и кладовкам. Перед покоями Анвин стоял Орвин Шенк. Увидев ее, он замотал головой и сказал ей:

- Не ходи туда, моя милая овечка.

Но остановиться она уже не могла, а он не обладал мощью, необходимой, чтобы ее остановить, и она вошла в комнату, где Анвин Птаха лежала мертвой.

Глава 36. Медвежий капкан

Снег шел на всем их пути к востоку. В первый день его было чуть, лишь слабые отблески льдинок в воздухе перед сумерками. Днем позже было почти то же самое, но следующим утром снегопад усилился. С востока безостановочно дул непрекращающийся ветер, и согреться было трудно, но стужи, по крайней мере, не было. На четвертый день стало настолько тепло, что на земле снег таял, но падать продолжал. Пятый день выдался другим, холоднее. Снег сыпал твердыми гранулами, похожими на стекло. Райф посчитал, что правильнее их было бы назвать "льдинками". Шагать по ним было так же удобно, как ступать по каменным шарикам, и им пришлось повернуть на север в хвойный лес, чтобы этого избежать. Следующий день прошел без снегопада, но Адди предупредил, что не стоит на это сильно надеяться, так как снег либо прошел где-то неподалеку от них, либо может пойти, пока они будут спать. Он оказался прав, потому что когда утром они проснулись, устойчиво шел снег, и за ночь его набралось целых полфута.

По этой причине они разоспались. Даже странно было оказаться не в состоянии найти огонь, не говоря уже о том, чтобы разжечь его. Адди оказался стоиком.

- В следующий раз стоило бы устроить его на камнях, чтоб держали тепло. - Хорошим было то, что деревья уже не были низкорослыми, и на стоянке можно было устроить какую-то защиту от непогоды. Это значило, что обустройство стоянки занимало бы больше времени, и им пришлось бы днем останавливаться раньше, но оба согласились, что так будет достаточно удобно. Оказаться во сне заваленным снегом ничуть не лучше погребения заживо. Во льду.

Еды становилось маловато, и скудная добыча, добываемая попутно, редко была больше куропатки и линяющего зайца. Более крупных снег загнал в укрытие. Учитывая время Адди мог бы славно приготовить птицу, но он терпеть не мог ее ощипывать, и обычно ответственным за перо назначал Райфа. Райф, казалось, припоминал, что у Тема была пара остроумных способов ощипывать птиц, но, хоть убей, не мог ничего вспомнить -- хотя бы куда девать отходы. Как ни странно, сильнее всего не хватало чая. Этот ритуал -- вскипятить воду и заварить травы -- оказался тем, чего не хватало им обоим. Адди по-прежнему настаивал на кипячении воды на стоянке, и по дороге собирал разные веточки и листья в надежде изобрести новую разновидность чая. Так что бадан, козлобородник, черемуха и сухая крапива превращались в жидкие желтоватые настои с противным вкусом. Адди продолжал надеяться. Бытовало поверье, что есть растение под названием охотничий чай, которое цветет былым цветом в середине лета, и найти его можно среди скал. Напиток, получаемый из его размятых и заваренных листьев, как рассказывали, был таким восхитительным, что Адди мог говорить о нем только с придыханием:

- День, когда мы его найдем, это будет какое-то необыкновенное чаепитие, - пробормотал он не единожды.

На носу и руках Адди появились обморожения, ноги его тоже беспокоили. Каждый вечер ему приходилось сушить над огнем на палке мох сфагнум, и каждое утро он набивал гибкими стебельками носы своих сапог. Горец не начал двигаться медленнее, но Райф замечал, как он несколько раз медлил перед крутыми спусками, а затем тяжело опирался на палку. У Райфа ноги были в порядке. И Адди, и Райф надевали вторым слоем заячьи носки, которые не пропускали холода, а древние разношенные сапоги Райфа сидели как влитые, и не натирали. Когда он касался своего лица, он ощущал участки грубой и нежной кожи, и считал, что это могли быть обморожения, но пока они не болели, он про них и не вспоминал.

Что его тревожило, так это плечо. На протяжении последних семи дней он ощущал, как медленно и неуклонно в его груди прожигается дыра. Он наблюдал однажды, как Брог Видди проверял температуру порции ноздреватого металла, которую он разогревал. Своими длинными, как клешни краба, щипцами мастер кузнец скатал небольшую часть горячего красного металла в шарик, а затем вытащил его из пламени. Тут же опустил шарик на проверочную доску и смотрел, насколько быстро расплавленный металл прожжет свежую древесину. Шарик чернел и шипел, прожигая в дереве дыру и создавая вокруг себя кольцо огня. Точно так же Райф ощущал и коготь Шатан Маэра -- как кусок раскаленного металла, сжигающего его плоть.

"Ты знаешь, как заставить биться остановившееся сердце?" Это спросила Йиселл Без Ножа у Адди на стоянке суллов у Рва. Райфа преследовали эти слова, их интонация, небрежная уверенность ее голоса. Она хотела ошеломить обоих, его и Адди, и ей это удалось даже лучше, чем она рассчитывала. Пока она их не сказала, Райфу удавалось об этом не думать. Плечо ныло. С ним стало хуже с того момента, когда тварь на ободе ударила его в спину. Оно болело, иногда сильно. Такие дела. Сейчас слова вертелись в голове постоянно, и он не мог сказать, на самом ли деле ему становится хуже, или это ему только кажется. В любом случае победу одержала Йиселл Без Ножа. Она не помешала им отправиться на восток, как намеревалась, но она их напугала. Суллы в этом деле были непревзойденными мастерами.

- Давай возьмем чуточку к югу, - пробурчал Адди, удивив Райфа тем, что заговорил впервые после выхода со стоянки этим утром. - После тех ледяных валунов мы взяли лишку на север.

Райф, соглашаясь, кивнул. Они оба носили маски, грубо вырезанные из заячьих шкурок, и, так как говорить было трудно, они общались в основном знаками. Снег падал большими хлопьями, легкими и невесомыми, как пух одуванчика. Темно-серые тучи, казалось, не двигались. Снег под ногами создавал сложные слои, по очереди мягкий, зернистый, похожий на гравий и под ним ровный и твердый. Некоторые сугробы были высотой по пояс Адди, но в среднем глубина снежного покрова была от фута до полутора. Им повезло с оттепелью пару дней назад -- она помешала снегу стать слишком глубоким.

Ни Адди, ни Райф больше не представляли, где они находятся. Большей частью они по утрам определялись по встающему солнцу, выбирали на расстоянии дальний ориентир -- группу высоких деревьев, скальный гребень, пригорок, застывший пруд -- и направлялись к нему. Если они добирались к нему до темноты, они намечали что-нибудь еще, забирая на север или юг, в зависимости от того, как Адди ощущал направление. Сегодня утром Адди выбрал холм, который торчал перед пологом леса и поблескивал сине-зелеными линзами льда. Пока горец подбирал другую цель, южнее, они замедлили шаг.

Поднявшись на камень, Адди рассматривал местность впереди. Его шерстяной коричневый плащ был покрыт пятнами соснового сока, а сапоги настолько ободраны об скалы и ветки, что казались погрызенными собаками. Как всегда, не тратя времени зря, горец принял решение, а потом осторожно спустился на склон.

- Ручей. Сюда. - сказал он, указывая новое направление, уводившее их ниже под деревья.

Кедровые леса к югу создавали в долине зеленое озеро, оставляя склоны и гребни для вкраплений других деревьев. Ели и белые сосны занимали землю, не подходящую для кедров, но даже они оставляли пустой верхнюю часть склонов. Лесные пожары и болотная гниль губили следующие поколения деревьев, было множество упавших стволов и стоящих мертвых деревьев. Последние полтора дня Райф и Адди шли по северной окраине леса по козьей тропе вдоль скал, но теперь они вступили в страну деревьев.

Свет потускнел, и воздух стал холоднее. Снег под ногами был пестрым, было слышно, как он нагружал деревья: ветви скрипели и шумели, сгибаясь под тяжестью своего груза. Последние дни отсутствие хорошего ветра не принесло им ни малейшего облегчения. Некоторые сосны согнулись посередине, образуя белые горбы, похожие на мостики. Ветви слабели и ломались. Надвое переламывались целые стволы. Райф предложил ускориться. Адди побурчал, но согласился.

Было трудно точно узнать, где они находятся по отношению к Бладду. В какой-то точке леса Бладда незаметно переходили в леса, подвластные суллам, и патрулируемые ими. Владения Бладда были огромны, и их северо-восточная область была одичалой и едва населенной. Иногда Райф и Адди видели дым, но после столкновения с Йиселл Без Ножа и Хребтоломом, желания навести справки ни у кого не возникало. Райф допускал, что они все еще находятся в границах Бладда, но уверен не был. У Адди был вполне понятный страх перед движением слишком далеко на север -- в той стороне лежала Глушь, и можно было просто моргнуть, и обнаружить себя в самом ее центре, неспособным выбраться -- и стремился направлять их на восток и юго-восток.

Ров на материке, как природный разделитель клановых земель и бесплодного севера, дальше не существовал. Громадный разлом земной коры сократился до ущелья, наполненного мусором, затем до оврага, заросшего ивняком, затем просто до глубокой трещины в скале.

- Он все еще там, - сказал Адди, кивнув головой на землю, когда Райф его спросил, - но теперь его нужно высматривать. Со всем этим снегом мы могли бы стоять прямо над ним и даже не подозревать об этом.

Когда Райф вспоминал слова Адди, он не мог не смотреть под ноги. Он смотрел и сейчас, когда они пробирались через группу столетних кедров. Под ногами ничего не было, только хвоя и снег.

- Эй, приятель, - позвал Адди, сжав ему руку.

Райф удивленно посмотрел на него.

- Почти упал сейчас. - Серые глаза Адди над маской всматривались в глаза Райфа. - Может, споткнулся об корень.

За предположением стоял вопрос. Райф моргнул. Ему показалось, что он что-то пропустил. Он посмотрел под ноги, а затем... затем заговорил Адди.

- Отдохни минутку, - предложил Адди, словно тисками сжав локоть Райфа. - Водички глотни.

Принимая во внимание, что Адди держал его руку "в замке", особого выбора у Райфа не было. Его грудь чувствовала себя странно. Скованной. Закоченели все пять пальцев левой руки в перчатке из медвежьей шкуры. Когда он держал над головой мех с водой, чтобы попить, по руке к плечу прошло странное покалывание.

Адди наблюдал за ним. Райф знал, о чем горец думал. Он попытался сформулировать ответ на неизбежные вопросы, но не мог придумать ничего обнадеживающего, что не было бы ложью.

Снег сыпался на лесную подстилку, пока они молча стояли лицом друг к другу. Листья прошлогоднего папоротника протыкали почвенный покров, как железные заржавленные прутья. Наконец Адди произнес:

- Мертвецы клятв не выполняют. - Сердитый, он отправился по тропе один.

Райф стянул перчатку зубами, вывернул в локте руку и растер онемевшими пальцами плечо. Глубоко в груди ощущалась пустота. Возвращаясь по своим следам, он искал то самое место, где он смотрел вниз, выискивая Ров. Через пару минут он решил, что нашел. Его шаги были твердыми и равномерными, и все вели в одном направлении, а затем один -- только один -- пошел криво. Носок левого сапога отпечатался несколько под иным углом, чем предыдущие следы, и его внешняя кромка вдавилась клином, словно Райф оставил его в момент неожиданного поворота. Отпечаток пятки отсутствовал.

Отсутствие касания заставило Райфа похолодеть. Это было различием между жизнью и смертью.

Что чувствует убитый в сердце?

Ничего.

Разом вскочив, Райф направился по тропе за Адди.

Весь остаток дня они шли молча, останавливаясь только затем, чтобы съесть остатки вчерашней куропатки да поискать яиц в приглянувшемся подлеске. Горец взял за правило не смотреть на Райфа, хотя, если можно было следить за кем-то, не глядя на него, то именно это Адди и делал. Райф чувствовал себя непривычно. Слабым и не совсем здравым. Он продолжал видеть след неудачного шага и слышать, как Траггис Крот говорит ему: "Поклянись".

Они вышли к руслу за час до наступления темноты. Талая вода бежала в его середине, перекатываясь через камни и застрявшие сосновые шишки. Они могли бы легко ее перепрыгнуть -- не пришлось бы даже разбегаться -- но Адди настоял на подъеме вверх по течению. Снег тут лежал толще, и было больше мертвых деревьев. Райфу показалось, что он уловил слабый запах дыма, но когда он взглянул на Адди, чтобы убедиться в этом, лицо горца было непроницаемым.

- Здесь, - сказал Адди, останавливаясь через несколько минут. - Для стоянки это место не хуже любого другого.

Три больших кедра располагались тупоугольным треугольником, обращенным вершиной вплотную к берегу. Корень самого крупного дерева пересекал поток, образуя преграду, где вода замедляла течение и растекалась перед тем, как перелиться через корень и продолжить свой бег. Взгляд Адди звал Райфа придраться. Райф не стал. Присев у слива на корточки, он снял перчатки, зачерпнул ладонями воду и плеснул в лицо. Ее студеность обожгла, но это не убрало легкого звона в голове.

Той ночью он не спал. Он подозревал, что и Адди тоже отдохнул плохо, потому что горец устроил себе постель из сосновых веток, которые потрескивали каждый раз, когда он переворачивался -- а хрустели они много. За утренней кружкой кипятка оба легко завелись. Адди попросил Райфа наполнить бурдюки проточной водой, и когда Райф не так быстро, как тому хотелось, бросился выполнять задание, горец вспылил. Райф уронил меха в снег и ушел помочиться. Разве он был виноват, что в нем осталась частичка теневой твари, застрявшая рядом с сердцем?

К середине дня настроение Адди улучшилось. В кои-то веки не падал снег, и было похоже, что ветер может разогнать тучи. Они пересекли ручей и решили выбираться из леса. Снег начал валиться с деревьев сугробами, и мысль угодить под полтонны снега им совсем не улыбалась. Время от времени Адди устремлялся от тропы в сторону, проверяя в поисках гнезд лесную подстилку, сугробы и груды камней.

- Райф. Взгляни-ка сюда.

Пока Адди исследовал место вокруг недавно упавшего кедра, Райф ушел вперед, и ему пришлось возвращаться. Он обнаружил горца пристально рассматривающим один из склонившихся до земли кедров, и держащим свою палку над зеленью, как копье. Только когда он встал с ним рядом, то увидел чугунные зубастые челюсти пружинного капкана, поставленного на медведя.

- Чуть не наступил на пластину. Он был закрыт ветвями. - Адди покачал головой. - Принеси мне сук. Я хочу его разрядить.

Райф отломал одну из толстых нижних ветвей упавшего кедра, а затем наблюдал, как Адди ткнул ее в контактную пластину. Раздался треск. Когда дуги схлопнулись, сук разлетелся в щепки.

- Уроды, - тихо сказал Адди. - Двух овец в таких вот капканах потерял. Покачав головой, он поднял свой дорожный посох и обернулся к Райфу. - По крайней мере, теперь мы знаем, что можем пойти на запах дыма.

- Это не суллы?

- Они не стали бы портить большую охоту капканами. Судя по ним, это и не кланники, хотя наверняка неизвестно. Можно устроить обмен. Что я могу сказать, что люди, которые это устроили -- а поставлено-то недавно, смотри, между катушками и снега-то нет -- это трусы и разгильдяи. И я в любой день променяю их на суллов.

Райф открыл рот, чтобы заговорить, но Адди остановил его, подняв свою палку:

-- Нет. Нам нужны лекарства для того... для той штуки в твоей спине. И, да помогут мне Боги, я собираюсь выменять хоть немного чая.

Райфу не хватило духа сказать ему, что лекарства тут вряд ли помогут.

У Адди ушло немного времени, чтобы отыскать охотничью тропу, и среди деревьев они пошли по ней на юг и немного к западу. Кубик выплюнутой жвачки, огрызок яблока, рваный кусок бахромчатой кожи -- горец по пути должным образом заметил все. Они шли по следу почти час, когда стало ясно, что они уже близко. Запах древесного дыма стал таким сильным, что его вкус можно было ощутить на языке, а по лесу разносился звук раскалываемых чурбаков.

Адди хотел продолжать идти по тропе, но Райф его остановил:

- Давай подойдем к стоянке с тыла.

- Как-то не по-соседски, - заметил Адди, таким образом соглашаясь.

Стоянка звероловов состояла из объемного шатра на каркасе в форме знака А, крытого обработанными шкурами лося, двух больших раздвижных рам для крупной добычи, штабеля бревен и расколотых колод, места для очага с висящим костровым железом и коптилен, двух пересекающихся обрубков стволов, которые, похоже, использовались как сиденья, разных мешков с провиантом, свисающих с ближайшего кедра, и колоды для разделки добычи, снег на которой был пропитан кровью. Мужчина, рубивший бревна небольшим топором на четвертушки, был высоким и стройным. Кожа у него была цвета красной глины.

-- Порубежник, -- прошептал Адди. -- Бедные родственники суллов.

Они сидели на корточках в небольшой рощице молоденьких кедров где-то в сотне футов от лагеря. Райф внимательно наблюдал за дровосеком, убеждаясь, что ритм его действий не меняется, и он полностью занят работой. Райф задался вопросом о расположении лошадей и вьючных животных, но потом решил, что шатер был достаточно велик, чтобы вместить и скот.

-- В Адском городе за медвежьи шкуры дают кругленькую сумму, - зашептал Адди, - а желчные пузыри пользуются спросом у торговцев с юга.

Райф кивнул, едва его выслушав. Теперь он был полностью уверен, что лесоруб не подозревает об их присутствии. Это было хорошо. Это значило, что он не разделяет убеждений чистокровных суллов.

-- Он, похоже, не один, - тихо сказал Райф.

- Да. Может быть, его друзья обходят ловушки? Пойдем? - Райф почувствовал в плече внезапный укол, но пренебрег им.

- Веди.

Чтобы замаскировать факт, что подкрадывались к стоянке порубежников, они вернулись на тропу и, создавая порядочно шума, потопали через оставшиеся деревья и снег. Адди громко заговорил, рассказывая какую-то историю, как он напился в печном доме и спалил себе почти все волосы. Внезапно посереди рассказа он остановился и поздоровался:

- Друг! Доброго тебе дня!

Лесоруб колоть дрова перестал, но свой топор еще держал. У него были запавшие щеки и морщинистая кожа вокруг рта. Кончики обоих ушей пострадали от обморожения. Как перед ним Илли Хребтолом, он изучал плащ и лук Райфа. Адди поднял руки, по пути тычком локтя показав Райфу, чтоб делал так же. Райф быстро показал мужчине свои пустые ладони.

- Торговля, - громко объявил Адди, потирая большим пальцем остальные. - Честный обмен товарами.

Наконец мужчина прореагировал. Постучав свободной рукой по лезвию топора, он сказал:

- Дерево. Вон там. - Он подождал, пока они найдут его своими взглядами. - Высокий мужчина. Воткни меч. Потом говорить торговля.

У него был сильный акцент, а команды на Всеобщем неполными, но Райф понял его достаточно хорошо. Оставив Адди, Райф подошел к дереву и вынул длинный нож Траггиса Крота. Вогнал острие в кору легким ударом. На уровне глаз. Развернувшись на пятке, он встретился взглядом с порубежником.

- Сделано, - заявил Адди.

Порубежник не позвал их в тепло палатки, а указал им на сиденья из обрубков бревен около костра. Адди был задет таким отсутствием гостеприимства, но Райфу это показалось предпочтительнее. Он таким образом мог присматривать за своим клинком. Когда порубежник снимал с крюка висящий над очагом котелок, Райф услышал рев, донесящийся из шатра. Возможно, осел или мул. После того, как накрытый горшок оказался у ног порубежника, он проворно бросил в огонь три железные чашки размером с большой палец. Через несколько секунд он выудил их оттуда одну за другой зазубренной палкой. Когда он разлил в них бульон, тот шипел и разбрызгивался, раздражая запахом мяса и пряных трав. Порубежник перевел взгляд с Адди на Райфа, в то время как чашки остывали.

Догадавшись, что он ждет от них некой ответной вежливости, Райф произнес:

- Мы благодарны за гостеприимство вашего очага.

Этого было достаточно. Порубежник кивнул, поставил чашки внутрь большей, кожаной, и передал их Адди и Райфу. По обычаю таких неожиданных встреч гости пили первыми. Что бы это ни было -- бульон, чай, пиво -- оно было приятным и пряным. Адди свою выпил быстро, а затем изучил осадок.

- Торговля, - сказал порубежник.

Прошел миг, в который Райф понял, что на обмен ему предложить нечего. Орлийский плащ. Сулльский лук. Стеклянная молния. Длинный нож Траггиса Крота. Чтобы заполучить из этого хоть что-нибудь, человеку придется его убить. Впрочем, Адди оказался лучше подготовлен к этому, и вытянул из-за пояса один из своих запасных заячьих носков. Одного взмаха оказалось достаточно, чтобы монеты звякнули.

Порубежник ждал. Он был одет в перекроенную оленью шкуру, сшитую грубыми черными стежками, и верхнюю тунику из черной кудрявой овчины, которая была настолько жесткой, что стояла колом. Он не был молод, несколько сосудов в глазах лопнуло, а волосы на лице поседели. Сулльская кровь проявлялась глубокими впадинами под скулами и легким металлическим блеском красной кожи.

- Наперстянка, - назвал Адди, произнося слова очень отчетливо. - Ландыш. Пустырник. Ракитник.

Он спрашивал лекарства для сердца, понял Райф. Прежде, чем травы для чая. Кланники, когда изгнали Адди Гана, потеряли хорошего человека. На словах "наперстянка" и "дрок" порубежник тут же кивнул, но два других отклик не вызвали. Он похлопал по груди, показав, что представляет применение этих трав, и сказал:

- Флайлеси. - Кивок в сторону деревьев подсказывал, что это могло быть имя его спутника, ставящего капканы.

Адди кивнул в ответ. Они поладили легко и быстро. Подняв свою чашку в чаше, горец произнес:

- Сварено отлично.

Как ни странно, порубежник улыбнулся. У него были крупные зубы, пожелтевшие у корней. Он дал сулльские названия некоторых трав, и за несколько минут оживленного диалога эти двое подобрали им эквиваленты на Всеобщем. Райф, пока разглядывал стоянку, разобрал названия "зимолюбка" и "цикорий". На разделочной колоде кого-то недавно свежевали, и ошметки жира с неотделенной щетиной все еще лежали на покрасневшем снегу. На соседнем пне лежала полоса стали, тонкая, как проволока для резки сыра. Разделочный нож, и Райф подумал, что он может иметь форму полумесяцев, выжженных на его рукояти.

Райф, выросший в Черном Граде, с порубежниками не сталкивался -- Черный Град находился далеко к западу от сулльских Облачных Земель, и эти два народа встречались или торговали редко. Поэтому ему было известно немногое. Он знал, что многие порубежники добывали себе средства существования в лесу -- силки, охота, лесозаготовки -- но кроме этого, у него были самые смутные представления о том, кто они такие. Они жили на сулльской территории и кровь в их жилах частью была сулльской, но чистые суллы, казалось к ним скорее терпимыми, чем доброжелательными.

Почувствовав, что плечо заныло, Райф встал. Пока он не подходил к дереву, где хранился длинный нож Траггиса Крота, порубежник не должен был возражать против разминки мышц в пределах лагеря. Разделочный нож тоже лучше обходить. Пространства оставалось немного, но он смог бросить взгляд на штабель бревен и изучить большие шкуры, растянутые на стойках. Он слышал, как разговор за его спиной смолкал, когда внимание порубежника переключалось на чужака, гуляющего рядом с его пожитками. Быстро раздался голос Адди с вопросом, гарантированно его отвлекший:

- Что вы добываете ловушками?

Разговор продолжился, Райф подошел к раздвижным стойкам. Огромная, с серебристой спиной шкура гризли с еще не отрезанной головой была растянута колышками через всю раму. Из полостей черепа глаза и мозг были удалены, но розовая плоть ноздрей еще держалась.

"Поклянись мне, что ты достанешь меч, который сможет остановить их. Поклянись, что ты принесешь его назад и защитишь мой народ. Поклянись в этом".

Райф вздрогнул. В последний миг деревянный нос Траггиса Крота свалился. Воздух втягивался через дыру на лице.

Обернувшись, он спросил порубежника:

- Ты слышал о Красном Льде?

Оба мужчины смаковали бульон по второму разу, и оба отставили свои чашки и посмотрели на него. Адди нахмурился, как бы говоря: "Полегче, дружище". Порубежник притих, его глаза застыли, как у человека, который задумался. Размышляя.

Всех отвлек шум с южной стороны лагеря, скрип древесной коры, которую тащат по снегу. Райф посмотрел в ту сторону и увидел старика, ведущего к лагерю белого коня. Прекрасного, с густой гривой, сулльского коня.

А затем мир стал черным.

Глава 37. Подаренный конь

Далхаузи Селко изучал меч Брима, глядя на водную сталь клинка с прищуром, будто это был текст, который он разгадывал. Он повернул лезвие на другую сторону, словно перелистнул страницу:

- Здесь был поврежден. Видишь? - Далхаузи взглянул на Брима. - Хотя поправлено ювелирно. Выглядит как работа Брога Видди, должно быть, до того, как он потерял голову из-за некой градской девицы, и покинул Дхун. -- Брим никогда не слышал о Броге Видди, и Далхаузи по его лицу это понял. - Раньше, во времена твоего отца, был в Дхуне такой кузнец. Самый молодой кузнец в клановых землях, известный своей работой с водной сталью. Понятно, в Черном Граде нет такого качественного материала. Говорят, что Видди проводит свои дни, изготовляя кастрюли.

Щелкнув указательным пальцем где-то посередине клинка, Далхаузи заставил сталь загудеть.

- Без сомнения, это хорошее оружие. Может быть, через год я разрешу тебе им пользоваться. - С этими словами мастер-мечник из Молочного убрал клинок в пустые деревянные ножны у себя на поясе.

Брим уставился на ножны со слегка приоткрытым ртом. Далхаузи поднял брови, предлагая ему высказать все возражения разом, чтобы дальше оба смогли заняться своими делами. На мастере был короткий плащ из полированной кожи цвета ореха, и очень плотные шерстяные брюки, заправленные в черные сапоги. Песок в песочных часах, свисавших с цепи вокруг его шеи, был неподвижен. Время занятия закончилось.

Они стояли в Маслобойном зале, который был основным помещением второго этажа в Молочном доме. Потолки на высоте пятнадцати футов были увешаны изделиями из железа -- журавлями, клетями, лебедками, мясными крюками и сетками. Дополнительные запасы -- сено, мешки с зерном, расколотые на четвертушки колоды, бочки с маслом, копченые бычьи бока - были уложены на хранение высоко под сводом. Около двух стен штабелями лежали колья, свободно соединенные кожаными ремнями. Очумелый Енох рассказал, что, если на Молочный когда-нибудь нападут, и скот придется загнать в дом, то их используют как временные перегородки для размещения крупного скота. Ящики; рулоны войлока; огромная сетка, битком набитая силками и ловушками, похожими на железные морские звезды; полки, заполненные коробками и свитками; а у стен напротив даже лежала полностью собранная баллиста. Значительный участок в центре зала было свободен и использовался для учебных боев, званых обедов, военных переговоров и других мероприятий. Пол из молочного камня был покрыт утоптанным речным песком, а четыре окна в глубине внешней стены, увенчанных изображением белого лиса, впускали в зал неяркий северный свет.

Далхаузи на тренировке хорошо нагрузил Брима, прежде чем отправил его за личным мечом. Брим до сей поры сражался искусно сделанным железным чоппером - тренировочным мечом с затупленными кромками - который вручил ему мастер в самый первый день. Когда Брим возвращался в Общий зал с мэбовым мечом из водной стали, он рассчитывал, что сейчас будет им пользоваться. Но никак не то, что Далхаузи Селко его заберет.

- Что ты ждешь, Кормак? Мы закончили. Завтра на рассвете на корт.

Его прогоняли. Брим посмотрел на заячью головку на мече Мэба, выглядывающую сейчас из жестких ножен Далхаузи. Владеть этим мечом значило для него многое. И хотя он не сильно этому мечу, полученному от брата Робби как прощальный подарок, радовался, он не мог так просто, без борьбы, от него отказаться.

- Он мой.

- Да, - согласился Далхаузи, встав на колени, чтобы завернуть свой меч в войлочную муфту. - Я никогда не говорил другого.

Казалось, было в этих словах что-то, чего Брим понять не мог. Для человека, забирающего среди бела дня чужое оружие, Далхаузи выглядел в высшей степени невозмутимо.

- Иди, - сказал он.

Брим рассматривал варианты. Ни один хорошим не казался. На тренировке он сильно вспотел и получил столько ударов по голове, что едва ли был уверен в своей способности разумно мыслить. Он знал, что не стоит вступать в борьбу с мастером боя, пока не будешь вполне уверен, что сможешь его одолеть. Кроме того, нужно было учитывать Милларда Флага. Старший молочник ждал его в коровнике, и после вчерашнего разноса Брим посчитал, что опаздывать не стоит.

Когда он повернулся, чтобы уйти, Далхаузи добавил:

- Держаться на ногах ты стал лучше, но тебе следует поработать над блокировкой. Завтра пройдешь пятьдесят циклов.

Брим кивнул. Циклом назывался тренировочный комплекс, в котором нужно пройти полный круг, вращая мечом в разных направлениях. Пятьдесят циклов займет порядочно времени.

Пол Бэрмиш вошел в Маслобойный зал, когда Брим выходил из него. Седой воин в татуировках доставал меч в предвкушении схватки. Они с Далхаузи частенько проводили спарринги, поддерживая свою форму, и обычно собиралась небольшая толпа, чтобы посмотреть, как они отрабатывают приемы и связки.

- Привет, Кормак, - проходя мимо, поздоровался он.

Брим с признательностью кивнул и направился по лестнице вниз. Кормак. Он уже привыкал к этому имени, и оно больше не заставало его врасплох. Брим Кормак, сын Мэба -- его знали здесь именно так. В доме довольно многие знали, что он брат Робби Дан Дхуна, но кроме нескольких горничных, которые его этим дразнили, и Натэниэла Шейрака, помощника ведуна, который, похоже, считал, что это дает Бриму несправедливое преимущество, никто никогда об этом не упоминал. Мэб Кормак был известен и пользовался уважением как превосходный мечник, и как раз его-то имя и называли, когда толковали о родне Брима. Это было непривычно, но и приятно. В Дхуне его то и дело сравнивали с Робби: кожу считали слишком темной, плечи слишком узкими, а рост недостаточным. Каждый раз, когда его представляли кому-то как брата Робби, он видел в чужих глазах разочарование. В Молочном он был просто еще одним новиком, от которого ждали, что он будет часами работать, держаться от неприятностей подальше и не отставать на тренировках с оружием.

Появилось еще кое-что, чего Брим не ожидал: повседневное приятие. После того, как на берегах Молочной он произнес Первую Клятву, Враэна Молочный Камень, в рубашке с подолом, плывущим по воде, сказала ему: "Теперь на год ты кланник Молочного". Брим только сейчас начинал понимать всю силу этих слов.

Спустившись на первый этаж, Брим решил не соблазняться приманками кухни, и вместо нее направился к главному входу. Вчера Миллард Флаг поймал его заливающим свежее молоко в чан, который не был выдержан в кипятке сколько следовало. Карой за столь грубое нарушение законов коровника было то, что старший молочник любил называть "приятным дежурством". Оно представляло собой в основном работу вилами, и от человека потом так мерзко пахло, что ему после этого следовало чиститься, валяясь в снегу. Кроме того, на переработке молока обычно ему перепадала еда. Сыр, творог, йогурт - в большинстве случаев что-то молочное выпросить было можно.

За ночь на пару дюймов нападал снег, и Очумелый Енох с Пчелкой Визом привычно дежурили с лопатами, расчищая от снега передний двор. Енох ему помахал, и Брим собирался расспросить новика о странном поступке Далхаузи с мечом, но решил, что не успевает это сделать.

Подняв от холода плечи, он помчался вниз по ступеням Молочного дома. Прямо перед ним паромщик перевозил через реку человека с конем. Шкура гнедого лоснилась так, что казалась покрытой лаком. Его владелец, который стоя разговаривал с паромщиком, пока тот наматывал канат, был в длинном пальто пшеничного цвета для верховой езды, перехваченном по поясу ремнем. В руке он держал что-то темное; это могли быть перчатки или небольшой сверток. В то время как Брим его разглядывал, незнакомец посмотрел на него. Это казалось намеренным поступком, словно незнакомец знал, что Брим там был, но медлил взглянуть на него, пока он не приготовился. У него были желто-зеленые глаза.

Брим развернулся. Вдоль Молочной тянул резкий восточный ветер, и это заставило его задрожать. Коровники и сыроварня были расположены на задах круглого дома, поэтому, чтобы сохранить остатки тепла, он перешел на бег. До полудня было еще два часа, а солнце было маленьким и бледным, как костяная фишка.

Пока он приближался к сыроварне, снег, выпавший прошлой ночью, скрипел под его ногами. Для твердой почвы под ногами придется поработать лопатой, потому что коров, которые ждут телят, надо выгуливать, и Брим подумал, что мог как раз бы этим заняться. Было время между дойками, и мысли доярок были заняты едой, где на первом месте располагалась сушеная вишня и жидкий мед, который они себе сварили на ужин. Все они клялись, что молока никогда не пьют.

- Брими, - завопили они разом, дразня его. Их было пять, одетых в жесткие белые фартуки поверх голубых платьев, с изящными чепчиками, которые надевались в пику Милларду Флагу. Старший молочник предпочел бы что-то более объемное. - Брими.

Это приветствие каждым утром непременно приводило к двум следствиям -- девушки безудержно хихикали над собственной остротой, а лицо Брима заливала краска. Он не мог понять, почему это происходит снова и снова, хотя продолжалось уже около месяца.

Как только он снял с колышка за дверью лопату для снега, то сразу же покинул помещение. Темой утренней тренировки с Далхаузи были способы блокировки ударов, направленных в голову и грудь, и по ребрам Бриму попало хорошо. Он решил, что блокировать ему удавалось один удар из десяти. Далхаузи был быстр, и умел нападать несчетным множеством разнообразнейших способов. Они казались похожими, но когда достигали цели, то ощущались по-разному. Брим перестал волноваться о синяках, и поступал теперь с ними так же, как Очумелый Енох, Пчелка Виз и Загребущий Тротти: они смазывали их свиным салом и хвастались ими. Похоже, помогало.

Свежий снег был рыхлым, глубиной только в четверть фута, и расчистка двора не заставила ребра болеть сильнее. Когда он заканчивал, подошел Миллард Флаг и сообщил, что для него есть работа с подъемом тяжестей в молочной комнате.

- В кипяток, и дюжину раз считать до десяти, - сказал он и погрозил пальцем.

Это было число секунд, которые нужно было отсчитать перед тем, как вытащить мешалки и стальные ведра из бака с горячей водой, чтобы использовать их снова. Накануне Брим перестал считать на восьмидесяти четырех.

Молочная комната была большой и шумной. Рабочие столы размещались рядами, и оба прохода с двойными дверьми -- передний и задний -- оставались открытыми весь день. Две молочницы снимали сливки с новых ведер, а третья процеживала молоко через проволочное сито. Миллард Флаг со своим учеником, Маленьким Колем, наклоняли один из больших чанов с сыром, чтобы слить рассол. Бриму было сказано унести различные предметы -- две запечатанные маслобойки, несколько лотков со свежим маслом, завернутых в ткань, и стопку сыров в жестяных формах -- вниз, в холодный склад, который находился прямо под молочной комнатой. После он должен пойти наружу и подбросить дров в бойлер.

Брим в третий раз спускался по древним каменным ступеням, когда его позвал Миллард. Руки были заняты подносом с маслом, и Брим крикнул, что через минуту поднимется. Холодный склад был темным, с низкими потолками, пористыми каменными стенами и побеленным полом. В нем пахло жирной сырой землей. Ни одна молочница не любила здесь бывать, и они обычно посылали за Бримом или Маленьким Колем, если им было нужно что-то принести снизу.

Когда Брим ставил лоток в одну из глубоких стенных ниш, он услышал на лестнице звук чьих-то шагов.

- Я вижу, у тебя здесь много работы, - сказала Враэна Молочный Камень, спускаясь по последним ступеням и входя в холодный склад. Тонкие серебряные цепочки поблескивали на ее шее и запястьях, когда она обходила помещение. - Не верится, что я не спускалась вниз с того времени, когда я была девочкой. Я представляла его большим и более... неприятным. Брат рассказал мне однажды, что здесь забивали коров. Однажды вечером он закрыл меня здесь на задвижку. И не вернулся. Старый молочник Виндл Хенч нашел меня здесь на следующее утро. Вероятно, я сидела там, где сейчас стоишь ты, и спокойно ела кусок сыра.

Брим мог в это поверить. Вытирая руки о штаны, он сказал:

- Леди.

Казалось, происходящее ее развлекало. Ее платье было сшито из гладкой синей шерсти, и плащ на ней был простой и подходящий к нему. За корсаж заправлена пара перчаток, а на носы кожаных коричневых сапожек налипли комки снега. Брим, кажется, припоминал, как Мэб однажды говорил ему, что сапоги носятся дольше, если давать снегу растаять.

- Прошлым вечером из Дхуна прибыл вестник, -- сказала она, явно не торопясь возвращаться наверх. - Робби шлет привет.

С мышцами груди у Брима произошло нечто странное.

- Он знает, что я здесь? - Он услышал в своем голосе надежду, и был этим удивлен. Он не знал, что она у него была.

- Ах, да, - ответила Враэна, очень внимательно глядя на него. - Я уверена, что он знал, что ты благополучно добрался и дал Первую Клятву.

Брим понял, что она вывела его из-под власти брата. В течение одного года Робби Дан Дхун никак не мог претендовать на Брима Кормака. Трудно было представить выражение лица Робби, когда он получил это известие. У него, должно быть, появилось моментальное ощущение чего-то плохого. Они были братьями. У них были общие завтраки, одеяла, насморк, наказания, тайны, плащи, сапоги. Брим был уверен, что это должно было что-то значить.

- Он прислал какое-нибудь сообщение?

- Нет. - Голос вождя Молочного был ровен. После того, как она дала Бриму этот ответ, она оказала Бриму любезность, пройдя к правой стене и проверив ряд фляг, которые там стояли.

Он послал привет, напомнил себе Брим. Действительно ли это само по себе хорошее известие? Он вздохнул, пытаясь избавиться от тяжести в груди.

- Хотя кое-кто шлет тебе весточку, - сказала Враэна, глядя на Брима искоса. - Гай Морлок явно хочет получить своего коня обратно.

Брим повесил голову. Что он мог на это ответить?

- Я посоветовала ему отправиться в ад. Конь официально забран Молочным - я, как вождь, могу так поступить - так что теперь я дарю жеребца тебе без всяких условий. - Она улыбнулась, и это было настолько неожиданно и мило, что в помещении стало теплее. - Я думаю, что кличка у него совершенно ужасающая, вроде Гирдлеглум (Кольцо Мрака -- прим. перев.) или Гилдерхенд (Длань Гилдера -- прим. перев.). Гай Морлок всегда был самодовольным дерьмецом.

- Гейберил, - уточнил Брим.

Они вдвоем рассмеялись. Так как Враэна Молочный Камень была вождем и это знала, она подняла крышку одного из чанов и потыкала пальцем созревающий сыр. Если бы это сделал кто-то из сыроварни, он получил бы неделю "приятных дежурств".

- Итак, - продолжила она, вытирая палец об одну из сырных оберток, - я полагаю, наш мастер-мечник забрал твой меч.

Бриму еле удавалось за ней поспевать:

- Да, леди.

- Действительно, это твой выбор в ближайшее время. - Видя его замешательство, она объяснила: - В Молочном, когда мастер-мечник забирает меч, это значит, что он берет тебя в ученики. Далхаузи считает, что с твоей реакцией ты можешь стать первоклассным мечником.

Это было так неожиданно. Бриму пришлось повторить в уме слова вождя одно за другим. Он казался себе куском охлаждаемого металла, который она, чтобы закалить, погружала то в горячую, то в холодную воду. Далхаузи хочет взять его в ученики? За все недели тренировок, что тот с ним занимался, Брим слышал от мастера похвалу только два раза, и один из них был сегодня. Держаться на ногах ты стал лучше.

- Разумеется, - сказала Враэна, готовясь уйти, - обучение на мастера меча - это занятие, которое ежедневно будет отнимать большую часть дня. Так же, как и обучение будущего ведуна. - Снова окунула в кипяток. Вождь Молочного, оценивая, испытующе смотрела на него. - Так что ты должен выбрать, кем ты хочешь стать.

Помахав на прощание рукой, Враэна Молочный Камень поднялась по лестнице и ушла.

Брим чувствовал, что за те недолгие минуты, что Враэна была здесь, он прожил целую жизнь. Ему пришлось какое-то время постоять, чтобы просто дать этому волнению успокоиться. Теперь Брим Кормак обладал воистину прекрасным и едва ли нужным жеребцом. Его брал в ученики Далхаузи.

А его старший брат знал, что он присягнул Молочному. Робби знал, но не послал ему даже записки с поздравлением. Он занят, строго сказал себе Брим. Он должен охранять земли целого клана. Бриму неожиданно захотелось оказаться снаружи, на свету. Он поправил крышку чана, которую Враэна не поставила на место, и направился по ступеням вверх. Ведун или мастер меча. Он знал, что ему повезло иметь такой выбор. Тем не менее, счастливым он себя не чувствовал, только запутавшимся. Не было ли желание чего-то большего неблагодарностью?

Молочницы были теперь заняты взбиванием масла, и постоянный стук и хлюпанье поршней соревновались с шумом, с которыми Миллард Флаг и Маленький Коль складывали фляги у дальней стены. Старший молочник посмотрел на Брима, когда тот вышел из холодной комнаты, с вопросом на маленьком сморщенном лице. Брим не обратил на это внимания. Ему надо было избавиться от шума. Он знал, что должен был подбросить дров в бойлер, который находился с внешней стороны сыроварни, чтобы жар от огня не мешал взбивать масло, но прошел мимо печи дальше.

На молочном дворе было тихо, исключая полудюжину коров, которые гуляли по свежерасчищенной земле и растаскивали охапку сена. Молочница, присматривавшая за ними, согревалась горячим камнем, завернутым в одеяло и прижатым к груди. Она с интересом разглядывала Брима, когда он проходил мимо. Только минутой раньше вождь посетила сыроварню, а сейчас оттуда вышел Брим Кормак. На второй дойке молочницам будет о чем посудачить.

Брим по солнцу определили время. До полудня осталось немного. Днем в молельне его будет ждать Друз Огмор, и неизвестно, насколько тот его задержит - обычно, пока совсем не стемнеет. Огмор последнее время учил его тщательно анализировать и оценивать каменную крошку, которая отлетала от камня, когда работал резец. Использовалась последовательность круглых сит, и когда крошка была разделена на кучки по размеру частиц, самые крупные кусочки нужно было разбирать вручную. Сколы камней, кусочки мела, комки пирита, окаменелости, катышки затвердевшего сланцевого масла - все нужно было отделить и оценить. Эта оценка была трудным делом, тренирующим глаз замечать частички, необычные на вид, чтобы отложить их в сторону для особого использования. Брим слишком осторожничал, откладывая осколки. Затруднение было в том, что, если на любой камешек смотреть слишком долго, он начинал казаться особенным. Оттенки, прожилки и искорки были всегда.

Самую мелкую пыль, которая собиралась на дне после просеивания, использовать было проще всего. Она раскладывалась по небольшим мешочкам и отправлялась фермерам для применения на полях. Следующая ступень могла быть использована в круглом доме -- небольшая часть песка, рассыпанного по полу Сливочного зала, была от священного камня -- а еще было принято освящать песком все заново разжигаемые очаги. На уровень выше ситуация с песком начинала усложняться. Кусочки священного камня, не крупнее тыквенного семечка, нужно было сортировать вручную. Огмор мог делать это одним движением, проводя плоской ладонью над осколками, когда они лежали на проволочной сетке. Действие поворачивало кусочки другой стороной, и именно этот поворот, обнажение второй стороны Огмору оказывалось достаточно, чтобы отобрать что-то стоящее. "Серьезные кусочки вспыхивают, как алмазы, - не единожды говорил он Бриму. - Когда глаз наметан, замечаешь их сразу".

Брим считал, ему не хватает опыта. Позавчера он выбрал из третьего разбора все сверкающие кусочки - это заняло у него более двух часов - и все только для того, чтобы появился Огмор и опрокинул все обратно в сито.

- Нет. Нет. Нет, - крикнул он. - Все сверкающие камни - не ценные, и не все ценные камни сверкают. - Брим был совершенно сбит с толку.

Огмор выбрал с сита камешек.

- Этот, - сказал он, держа его между большим и указательным пальцами так, чтобы Брим мог на него взглянуть, - это то, что мы ищем. Видишь, как направления расколов сходятся в противовес прожилкам?

Брим кивнул. Это была крошечная штучка, но если сильно прищуриться, можно было легко понять, где на плоскости в слабом месте этот кусочек от священного камня откололся. Как кусок мяса, отрезанный поперек волокон.

- Вот где находятся боги. Там. Они не связаны законами природы. Я обтесываю одним образом, используя линии расколов, чтобы помочь работе, и боги согласны со мной, что делать нужно так, и остаются в камне бездеятельными. Хотя время от времени они меняют природный ход вещей - боги работают именно так. Эти действия, давление, и есть то, что мы ищем в каменных осколках. Это дает нам доказательство того, что боги искусны. И напоминают нам, что мы испытываем их терпение. Если они решили, что могут разъединить весь камень - посмотри на Градский камень, разрушен полностью. Именно поэтому мы должны проверять, что отслаивается от камня. Бдительность -- вот первая и величайшая обязанность всех клановых ведунов, и начинается она с анализа пыли.

Принять такое было сложно. Это было интересно, но недостаточно. Бриму хотелось учиться вещам более важным, чем пыль. Откуда пришли Каменные Боги? Существуют ли они так же давно, как и боги суллов? Что случится, если суллы решат вернуть себе земли кланов? Не начнут ли эти две группы богов между собой войну?

Огмор не обманывался на его счет - он знал, когда ученик невнимателен.

- Иди, - холодно сказал он после того, как Брим сделал ряд ошибок. - Возможно, завтра ты поймешь лучше.

Сейчас, подходя к молельне, Брим не был уверен, что считает необходимым посвятить остаток своих дней анализу крошечных каменных осколков. Все это казалось мелочью.

Он продолжал думать о Робби, понимая, что этого делать не стоит, но все равно продолжал. Это было как ноющий зуб, ты не можешь удержаться от того, чтобы его не ощупывать. Почему Робби не послал записку? Неужели он больше не считает Брима родственником?

- Брим Кормак.

Брим, пораженный, поднял глаза. Он шагал по неубранному снегу как раз у западной стороны молельни, и не думал, что кто-то здесь появится.

Из тени от северной стены молельни вышел человек с желто-зелеными глазами, который ранее переправлялся на пароме через реку. Он был старше, чем это виделось издали, но годы изменили его иначе, чем других. Лицо скорее затвердело, чем постарело. На смену полноте вышли кости, а многолетнее пребывание на морозе и солнце плотно натянуло кожу на всей переносице и челюсти. Когда он шел к Бриму, его долгополое пальто для верховой езды оставляло на снегу стремительные линии.

- Я Хью Маллин, - сказал он голосом, которым редко удается пренебречь. Я объездчик. И друг Ангуса Лока.

Брим хорошо помнил визит Ангуса Лока в Дхун. Тем не менее, он не ожидал, что незнакомцу будет о нем известно. Разве что сам Ангус Лок рассказал этому человеку об их встрече?

- Пойдем со мной, - предложил Хью Маллин, подразумевая под этими словами многое.

Объездчик прокладывал путь на северо-запад в сторону леса. Брим увидел, что он все еще держал в руках тот же предмет, что и во время переправы. Это был кусок медвежьей шкуры. Сплюснутая шапка.

Дверь-в-двери молельни была закрыта, и Брим проводил ее долгим взглядом, прежде чем последовал за объездчиком под прикрытие деревьев.

Леса к северу от Молочного были непроходимой ловушкой-чащобой из разросшейся лозы, дубов, вязов, болиголова, лип и чернокаменной сосны. Корни, побеги лозы и терновника таились под снегом, как ловушки, готовые дать подножку и уколоть. У Брима мелькнула мысль остановиться и заправить брюки в сапоги, но Хью Маллин целенаправленно шел вперед и пропал бы из вида за несколько мгновений. Объездчик не оглядывался, чтобы проверять продвижение Брима.

Он должен быть вооружен, принял во внимание Брим, но все оружие, которое у него было, скрывало пальто. Был ли он представлен Враэне Молочный Камень или старшему воину Харальду Маулу? Брим решил, что если бы объездчик хотел появиться тайно, он приехал бы с севера и не пересекал бы реку. Сколько времени он прождал за молельней? В голове Брима мысли метались, и он понял, что вспоминает слова Галки Танди. Ястреб и паук - вот как мастер меча охарактеризовал объездчика Ангуса Лока.

Добравшись до поляны, где побеги лиственных пород сражались за территорию с крошечными, прекрасно сформированными сосенками, Хью Маллин замедлил шаг и совсем остановился.

- Раньше она использовалась в день Альбана, чтобы здесь держать древнюю стражу от теней, - сказал он, шапкой смахивая снег с упавшего ствола. - Дважды в год, в самый длинный и самый короткий день. Складывали пирамиду из дров в двадцать футов вышиной, и на закате ее поджигали. С целью отогнать тени и прочее зло. Можно сказать, что теневая стража не проводилась с тех пор, как место брата заняла Враэна, а тени возвращаются только сейчас.

Хью Маллин сел на бревно. Его лицо от мороза загорело, но губы остались бледными. Темные седеющие волосы были тонко сплетены и собраны сзади воинским узлом. Такая работа занимала у искусного плетельщика целый день, но, однажды выполненная, она не требовала рук в течение полугода.

- Как же лес? - спросил Брим; это были первые слова, которые он произнес. - От такого сильного огня он мог вспыхнуть.

- В том-то и проблема, - спокойно ответил Маллин, останавливая взгляд своих желтых глаз на Бриме. - Если бороться с тенями всерьез, то все имеет свою цену.

Брим ощутил, как на него понеслась вселенная. Он думал, что она рванулась раньше, в холодном складе, но, оглядываясь теперь назад, он понял, что это был лишь первый толчок, необходимый, чтобы привести в движение заклинившее колесо. Этого человека ему показывал Священный камень Молочного: медвежья шапка, развилка пути.

- Тебя заметили, Брим Кормак, сын Мэба. Объездчики пять лет наблюдали за тобой. Мы обратили на тебя внимание на тренировочном корте и в писцовом зале Дхуна. Мы задавали вопросы о тебе другим, и ответы нас устроили. Была замечена твоя роль в падении Скиннера Дхуна. Мы знаем про твои действия ночью, когда на склоне холма к востоку от Дхуна был встречен Вайло Бладд. Мы видим многое, о чем не знают другие, и мы ищем других, похожих на нас. - Небольшая, многозначительная пауза. - И этот поиск привел меня к тебе.

Брим сглотнул. Кто рассказал этому человеку про встречу с Вайло Бладдом? Гай Морлок? Джоди Сарсон? Собачий Вождь? И откуда Маллину известно, что Брим посетил Скиннера Дхуна месяцы назад в Старом Круге Гнаша? Знал ли он, что Брим смотрел в тот день в голубые дхунские глаза Скиннера, и лгал? Взглянув на суровое, составленное из углов лицо объездчика, ответ Брим получил. Да, Хью Маллин знал. Он знал и находил это приемлемым.

Странное напряжение, которое сжало Бриму грудь в холодной комнате, овладело им снова. Что здесь происходит? Почему он ощущает опасность?

- Мы - Братство Долгого Дозора, Фаги, и мы стоим на страже Последних уже в течении четырех тысяч лет. Мы стоим дозором здесь и во множестве других мест, в городах и клановых землях, в пустынях и на морях. Темные войска собираются вместе, и мы наготове стоим у ворот. Нас стоит мало против многих, и в то время как остальные на этом континенте ведут войны, захватывают крепости, убивают, плодятся, бездействуют, мы идем незаметно и надзираем за тьмой и теми мужчинами и женщинами, которые ее укрывают. - Хью Маллин изменил позу, показав простой меч, лежавший в стальных ножнах с замысловатой гравировкой. - Наш образ действий мало заметен, а задания, за которые мы беремся, редко бывают приятными. Мы знаем правду, но не всегда ее говорим. Враг нас опережает, и, чтобы его уничтожить, мы должны действовать. Мы не служим какому-то одному человеку или народу, и дом наш - в седле, на звериных тропах, проселочных и речных дорогах. Как действует тьма, так приходится делать и нам.

- Мы - Фаги, и мы знаем имена созданий в Провале, и нам страшно. Мир находится на грани, и первым вопросом, который я задам тебе, Брим Кормак, будет такой: как долго он сможет оставаться там без поддержки?

Оторвав взгляд от Брима, объездчик начал обходить поляну по кривой окружности.

Брим посмотрел в небо. К Друзу Огмору он опаздывал уже почти на час. Каждый день с того момента, когда ведун попросил его подумать о том, чтобы стать его учеником, Брим приходил в молельню с мыслью, что именно сегодня Огмор спросит его о принятом решении. Теперь и Далхаузи Селко захотел сделать из него мастера меча, и для сына мечника это кое-что значило. Брим потерял счет случаям, когда ему заявляли, что он был слишком мал для молота, топора и большого двуручного меча, столь излюбленных дхунитами. Здесь, в Молочном, предпочитали небольшие боевые мечи. И Далхаузи верил, что с течением времени Брим сможет владеть этим оружием мастерски.

Это уже был богатый выбор. Он пришел сюда ни с чем, а теперь владел конем. В Дхуне, сохраняя родство с Робби, он не обладал никакой ценностью. Теперь у него было два варианта на выбор, два пути, как заслужить признание в этом клане.

Брим слышал шум качающихся деревьев, затихающего болиголова, а старые дубы скрипели, как распахивающиеся двери. Листья на вязах распустились слишком рано, и их повредил мороз.

Не придумав никакого ответа, который от него требовался, Брим хранил молчание. Казалось, весь мир стал четче. Он мог видеть, как светится снег изнутри и снаружи, видеть синеву и зелень, которые ждали в нем, как память воды. Тени стали темнее и опаснее, притаившись за деревьями сжатыми пружинами. Когда он увидел свои следы, проявившие землю так же хорошо, как хвою, он оценил камни. Ничего блестящего или необычного. Ничего, что противоречило бы их сути.

Когда окружность Хью Маллина привела его обратно к Бриму, он сказал:

- Ты уже догадался, каким будет второй вопрос, но я задам его в любом случае. Формальности работают на результат. - Объездчик остановился в трех футах от Брима и пронзил его таким острым взглядом, что тот показался Бриму чем-то материальным, прошедшим сквозь его голову. - Я, Хью Маллин из Братства Долгого Дозора, прошу тебя, Брима Кормака сына Мэба, покинуть со мной этой ночью клановые земли и начать учиться, как объездчик Фагов.

Я не могу. Тем не менее, он был запредельно взволнован. Хью Маллина трясло. Как и Брима.

- Вы обучаете истории?

- Знание -- это сила.

Это означало "да". Брим сглотнул.

- Я дал Молочному клятву.

- Разорви ее. Боги мертвы, и что осталось тут разрушить, судить уже не нам.

Но камни! Огмор говорил, что в камне можно увидеть присутствие богов. Близкий к панике, Брим вспомнил, что в молельне ждет Огмор, о тренировках Далхаузи в Общем зале с мечом Мэба, о Враэне Молочный Камень, стоящей в воде и произносящей "ты теперь на год Молочанин".

- Мой меч?

- Мечи убивают. Было бы лезвие острое, а так - что один, что другой.

Брим втянул в себя большую порцию воздуха. Снег ослеплял его, настолько он был наполнен светом. Ему не следовало сюда приходить, это была ошибка. Следовало пройти мимо Хью Маллина и открыть дверцу в двери.

Враэна Молочный Камень знала, внезапно понял Брим. Она пришла передать поздравление Робби, и подарить ему коня Гая Морлока только после того, как переправился объездчик.

Но Далхаузи не знал. Как и Друз Огмор.

А как же Робби?

Он послал какую-нибудь весточку?

Нет.

Глубоко в груди Брима сжались мышцы. Ястреб и паук, знания и меч - это все, что он хотел. Почти. Встретив желто-зеленый взгляд Хью Маллина, он дал объездчику ответ и разорвал Первую Клятву.

С наступлением темноты Брим Кормак начал новую жизнь.

Глава 38. Зараженное сердце

Райфа Севранса разбудил мул, губами касавшийся его уха. Приглядевшись спросонья, он увидел ряд крупных зубов и гребень розовых десен. Влажные губы его щекотали, и слабый ток воздуха принес из пасти чудовищно неприятный запах. Райф подумал, что неплохо было бы отодвинуться, попытался пошевелиться, но почему-то перекатиться с живота на спину не смог. Островки боли - они ощущались именно так, как сгустки боли, маячившие над общим уровнем - выплыли из тумана сна. Левое плечо пульсировало. Средняя часть левой руки, но не верхняя, была такой чувствительной, что вес одеяла, лежащего на ней, казался невыносимым.

Он находился в палатке, и над головой сквозь неровное полотно проступали пятна света. Мул сделал несколько шагов, захрустел разрезанными на четвертушки луковицами, лежащими на деревянной доске. Второе животное стояло от мула в стороне -- белая лошадь с длинным, похожим на фонтан хвостом. Ее карие с голубым глаза смотрели на Райфа с интересом и осторожностью.

Снаружи палатки раздались голоса, и Райф с облегчением услышал, как Адди Ган совершенно внятно произнес:

- Я думаю, мы видели границу снега.

Райф прохрипел имя Адди. Даже мул не поднял глаз. Одеяло, натянутое до подбородка, казалось наждачной бумагой, и он пытался столкнуть его вниз движениями правого плеча. С его спиной было что-то не так. Там что-то было. Как нарост.

- Адди, - крикнул он. - Адди!

- Эй, парень, - отозвался из-за палатки горец. - Я тебя слышу. Иду.

Раздались шаги. Когда мул повернулся взглянуть, кто это там входит в палатку, из его пасти вывалился недоеденный лук. В поле зрения появился Адди. Его глаза были серыми и очень веселыми. Быстро присев у подушки Райфа на корточки, горец сказал:

- Как хорошо видеть тебя... проснувшимся.

- Как хорошо проснуться.

Адди Ган, казалось, нашел в этом какую-то мудрость.

- Да, - мягко согласился он. - В самом деле.

Горец оставил его, чтобы быстро набрать воды из оловянной фляги, обтянутой мышиной шкуркой.

- Как ты думаешь, сможешь подняться, чтобы попить? - нахмурившись, спросил он Райфа от фляги, и вернулся обратно. Райф попытался перевернуться на спину.

- Нет, - сказал Адди в полном замешательстве, убирая флягу и кидаясь вперед. - Ты не можешь опираться на спину. Там кое-что есть.

- Что такое? - в его голосе Райф услышал панику, и добился от своего позвоночника какого-то движения.

- Твое сердце заражено. - Встав на колени, Адди помог Райфу выполнить неполный перекат на бок, а затем обхватил его вокруг головы, и с усилием перевел в сидячее положение.

- Я надеюсь, со своими овцами ты обращался нежнее, - сказал Райф, ошеломленный болью и красными пятнами, плывущими перед глазами. Теперь он это чувствовал, нечто, торчащее из его спины, крепко присосавшееся к его коже. Выворачивая голову насколько возможно, он увидел что-то движущееся там, где должен был быть только воздух. Рука Райфа пошла вверх, чтобы это смахнуть, но рука горца оказалась быстрее.

Перехватив кисть Райфа так жестко, что ее тряхнуло, горец объяснил:

- Это пиявки, и сейчас это единственное, что сохраняет тебя живым. Тот обломок тени проталкивается к твоему сердцу, и эти пиявки, благослови боги их маленькие черные души, высасывают его обратно.

О боги... Райф расслабил напряженное запястье, и Адди ослабил захват. Он подумал, что его может стошнить.

- Что их там удерживает?

Адди пожал плечами.

- Они наедаются и отваливаются. Старина Флолисс следующую ставит на то же самое место. Он налепил вокруг раны пластырь, так что расползтись и найти другое место они не смогут. Одежду тебе пришлось разрезать, чтобы можно было прикрепить пластырь; я тебе сейчас рассказываю, потому что зеркало принести не могу. - Адди остановился, чтобы дать ему время усвоить сказанное. Взгляд его был открытым и твердым. - Вот. Пей воду. Радуйся, что жив.

Райф, проверяя себя, взял фляжку левой рукой. Мышцы заныли так, будто он целый день рубил дрова. И всю ночь. Понимая, что Адди ждет от него какого-то отклика, знака, что с Райфом Севрансом все в порядке, он сказал:

- Вкусная вода.

Этого оказалось достаточно, чтобы рассеять сомнения Адди Гана, и Райф увидел почти физическое облегчение горца, смягчение напряженной линии плеч.

- Старина Флолисс добавляет к ней щепотку соды. Кто бы придумал так делать? - Он показался искренне пораженным. - Эти п'рубежники полны всяких хитростей.

Райф в первый раз понял, что акцент Адди усиливался, когда тот был утомлен или расслаблен.

- Сколько я был без сознания?

- Три дня.

Райф понял, как был обеспокоен его друг.

- Прости, Адди.

Махнув рукой, горец поднялся на ноги.

- Человеку вряд ли стоит извиняться за то, что он свалился замертво. И даже если бы он так сделал, надо быть тупым как орех, чтобы его принять. - Глаза его снова ожили.

В глубине палатки сулльская лошадь влажно всхрапнула и откинула прекрасную удлиненную голову назад.

- Спокойнее, красавица, - сказал Адди своим особым - "овечьим" - голосом. Он подошел и мягко щелкнул ее по носу. Животное ткнулось в него мордой, успокаиваясь.

- Что произошло? - спросил Райф.

Адди вздохнул.

- Ты упал. Ноги подкосились совсем рядом с сушилкой. Мы с Хордо вскочили и побежали к тебе.

Никто из нас не знал, черт возьми, что делать. Я приложил ухо к груди... Ты умирал. Совершенно точно. Вот тогда-то старина Флолисс там и появляется. Не спеша - он не той породы - он как-то быстро оказывается рядом, начинает нажимать на твои ребра, словно они - меха. Все это время он говорит по-сулльски, приказывая Хордо принести то одно, то другое, на Всеобщем говорит мне перестать свет мешать его работе. Сядь, говорит он мне. Я посмотрю парня. Следом, что я помню -- ноги у тебя начинают дергаться, из горла раздается хрип, словно ты задыхаешься. Хордо несет все по лечебной части - травы, мелкие пузырьки и зелья. Флолисс вытаскивает свой охотничий нож, пластает твою тунику как оленью шкуру, в которую завернута добыча, и просит меня вскипятить воды, чтоб заварить траву. Все шло так быстро, что я едва успевал проследить, что происходит. Через минуту ты лежал голым на попоне, повернутый на живот, так что Флолисс смог увидеть следы когтей.

Адди потрепал лошадиную голову. Заметив, что нахрапник задрался, он машинально передвинул его на место.

- Флолисс спросил, что с тобой было, и я не мог отделаться намеками, так что рассказал ему все: про коготь теневой твари, застрявший в плече, и что говорила Йиселл Без Ножа про остановку твоего сердца. Слишком погано шарахнуло, чтоб выдумывать. Слишком перепугался, что, если я не скажу правды, ты тут можешь просто помереть перед этим проклятым освежеванным медведем.

Вспомнив впадины пустых глазниц на медвежьем черепе, Райф вздрогнул. Он ощутил пиявок, присосавшихся к его спине, ощутил сотни крошечных зубов, впившихся в его тело.

- Этот Флолисс - он кто?

- Просто старый охотник. Сколько-то ходил по округе, кое-что знает. Флолисс - это его не настоящее имя, похожее, как мой старый язык может выговорить. Он не спорил, особенно когда я объяснил, что оно означает (Flawless -- в переводе с англ. "безупречный", прим. перев.). Это и станет моим новым именем, сказал он. Оно его устроило. Он вскоре придет проверить на твоей, ну, ты знаешь... сзади.

Райф пытался сдержать отвращение. Вот в чем дело - они шевелились, их скользкие тельца пульсировали, когда они втягивали в себя кровь. Указав на сулльскую лошадь, он спросил:

- Это его?

Адди вопрос понял.

- Флолисс - частью сулл, уверен, намного больше, чем Хордо. Хотя не думаю, что они его сильно любят. Сдается мне, суллы не очень-то довольны, что он ставит капканы на медведей. Понизив голос, горец повернулся к Райфу - Помнишь капкан у поваленного кедра, который я в тот день разрядил? - Райф кивнул. - Флолисс рассказывал, что Хордо вчера его нашел, и убежден, что это сделали суллы.

Райф над этим задумался:

- Мы на сулльской территории?

- Где-то так. Похоже, в этой части Бладда четких границ нет.

- Помоги встать, - попросил Райф, упираясь ладонями в пол палатки.

- Тебе нельзя вставать, - запротестовал Адди, отступив назад. - Тебе надо лежать и отдыхать.

- Мне надо, - сказал Райф, перенося вес вперед и стискивая зубы, - найти Красный Лед.

- Траггис Крот умер. Какая разница, когда ты найдешь этот проклятый меч?

Опираясь всем весом на Адди, Райф ждал, пока палатка не перестанет вращаться. Он почувствовал на спине некоторое освобождение. Что-то сдвинулось. На пол упала пиявка. Краем сапога Адди отбросил ее вбок, но Райф успел увидеть нечто коричневое и сочащееся кровью, как кусок печени.

- Адди, я должен идти. Мне нужно найти меч. - Поклянись мне, что ты достанешь меч, который сможет остановить их. Поклянись в этом. - Я дал клятву. Я собираюсь ее сдержать.

Он собирался добавить еще, рассказать Адди, что он нарушал свое слово столько раз, что теперь его словам верить нельзя, теперь его судьба - взять в руки меч, называемый Утратой, и убивать существ, которых можно было уничтожить только этим клинком, и каждый день, проведенный им на подвластных суллам землях, ставил под угрозу не только его собственную жизнь, но и жизнь Адди. Но он себя остановил. В конце концов, значение имела только клятва Траггису Кроту.

Адди обучался воинскому искусству в Колодезе, но потом оставил клан из любви к пастушьей жизни. Когда Райф расспрашивал его об этом прежде, еще на Рву, горец сказал в свое оправдание только одно: я никогда не давал клятвы клану. Жизнь Адди Гана определяли эти слова.

Горец подвел Райфа к одному из палаточных шестов.

- Стой здесь, - сказал он, оставляя его рядом с неошкуренным березовым стволом. - Я приведу Флолисса.

Райф опирался на шест, в то время как невысокий белоголовый горец скользнул меж откидных створок палатки. Он подумал, что больше никогда не встретит человека лучше.

Подошел мул исследовать одеяла, на которых лежал Райф. К его носу прилип кусочек лука. Сулльская лошадь сделала несколько шагов вперед и затем остановилась. Райф задумался, видела ли она его, когда он спал.

- Больной ложится обратно в постель, - раздался голос от дальней стенки палатки. Секундой позже две небольшие коричневые ручки раздвинули полотно, и внутрь прошел человек по имени Флолисс.

Он выглядел так, словно был выкован из бронзы. Он был крошечным, и его кожа казалась вороненой. Скулы были высокими и угловатыми, и остальное лицо казалось к ним подвешенным. Глаза были поразительно синими.

- Теперь постель, - сказал он, укоризненно тыча пальцем в Райфа. - Сердце заражено.

Помотав головой, Райф угрюмо повис на шесте.

- Надолго помогут эти процедуры?

Человечек упер руки в бока. Он был одет в зеленую охотничью одежду со множеством ремней и карманов, расположенных на поясе и груди. Верхнюю часть правого уха протыкал серебряный стержень толщиной с детский палец.

- Пиявок нет. Дело стоит. Постель!

Райф понял, что ему даже неизвестно, утро сейчас или вечер. Свет, просачивавшийся через ткань, рассеивался низкими тучами. Он упрямо сказал:

- Я ухожу сегодня. Так что делайте все необходимое, - он мотнул головой назад, - чтобы какое-то время я держался на ногах.

Флолисс прошипел несколько слов по-сулльски. Они очень походили на проклятия. Вытащив из сыромятной сумки на поясе стеклянный сосуд, он сказал:

- Нужны другие пиявки. Требуется, самое малое, дюжина в день. - Когда он развязал шнур, удерживающий на месте матерчатую крышку, Райф увидел, что сосуд полон черными извивающимися червями. Пиявки. - Осталось тридцать.

Райф сделал расчет.

- Поворачивайся, - скомандовал Флолисс, вытягивая из банки длинное мокрое тельце. Треугольный рот существа был открыт, она извивалась в захвате старика, пытаясь прикрепиться к его большому пальцу.

Райф повернулся. Прижавшись лбом к стенке палатки, он ждал. Флолисс начал насвистывать. Райф почувствовал легкое прикосновение около середины спины, а затем в его кожу впились присоски.

- Спина нездоровая, - сказал порубежник, - держи в чистоте.

Райф разжал челюсти. Рассудив, что за это время его уже перевязали, он отцепился от шеста. Когда он шагнул к постели, коленям явно не хватало твердости, а ноги казались сделанными из желе.

Флолисс скрестил на груди руки и наблюдал за ним. В кулаке он по-прежнему сжимал склянку.

- Нужно идти в Адский Город, - заявил он своим резким язвительным голосом. - В Квартале Чудаков поищите целителей. Они вырежут.

Райф кивнул. Он не видел своей одежды, и вспомнил, как Адди рассказал ему, что тунику изрезали в клочья. Стеклянная молния.

- Пожитки у друга, - сказал порубежник, отгоняя мула назад, когда дело дошло до изучения склянки. - Ты знаешь, куда идти?

- Квартал Чудаков.

- Нет. Красный Лед. Тебе рассказали, куда?

Лицо Райфа осталось невозмутимым. Он не моргал.

- Мне скажешь ты.

- Красный Лед неподалеку, на севере. Медведей много. Его прячут Майджи. Не найти, если не знаешь, куда идти. Бладдийцы ездят мимо - никогда не видят. На границе. Частью бладдийской. Частью сулльской. Севернее.

Синие невозмутимые глаза живо сверкнули, когда он это произносил, и Райфу стало ясно, что есть вещи, которых он до конца не понимает. Предания и предательства, боль и негодование. Порубежник настроен против суллов, и это становилось еще одной удачей. Райф вспомнил про Йиселл Без Ножа и Хребтолома, а до них -- про Арка Жилореза и Маля Несогласного: гордых людей любить нелегко.

Что-то равнодушное в Райфе подумало: мне же лучше. И тут же переключился на другое:

- Как по-сулльски будет "облако"?

Человечек не был удивлен вопросом:

- Миш.

Райф подумал, что подходит. Они стояли друг против друга, а пиявки пытались выползти из банки, взбираясь одна на другую и свиваясь кольцами.

- Бери, - наконец сказал Флолисс, протягивая банку Райфу. - Друг знает, что делать.

Райф его не благодарил. Слишком много всего перемешалось. Банка с пиявками. Предательство соплеменников. Зараженное сердце.

Человечек вышел, кожа на затылке блеснула как металлическая полоска, когда он на выходе из шатра быстро наклонил голову. Флолисс был почти чистым суллом. И он раскрывал сулльские тайны человеку, который мог погубить его народ.

Райф поставил банку с пиявками, подобрал с пола палатки одеяло и накинул на голую грудь. Шерстяная ткань на той штуке на спине натянулась, и он понял, что с этого момента с одеждой ему придется быть осторожнее. Придется вырезать отверстие. Это вызвало у него улыбку. Мрачную.

По какой-то причине затем он подумал о Маллиа Аргола. Возможно, это было связано с тем, как старательно она чинила его орлийский плащ. Он представил изгиб от талии до бедер, и то, как ткань обоих платьев натягивалась на груди. Встряхнувшись, он глотнул из фляги воды, а затем подошел взглянуть на сулльскую лошадь.

Место животных от места людей не отделялось никакими перегородками, хотя земля здесь была покрыта сосновыми ветками. Райф представил, что когда животные загрязняли подстилку, охотники просто выметали ветки и настилали новые. Самодельные корыта были выдолблены из половинок бревна. Сулльская лошадь, когда он подошел, держала голову ровно, но ее хвост был поднят и подергивался. Райф протянул руку так, чтобы она могла ее обнюхать, и видел, как дрогнули ее чувствительные черно-розовые ноздри.

- Спокойней, девочка. - Она никак к нему не потянулась, да он и не настаивал. Через миг он дал руке опуститься.

Было время идти.

Адди пришел через несколько минут, и принес несколько свертков и два небольших мешка. Райф нашел свои сапоги и орлийский плащ в полном порядке, но его туники, брюк и нижней рубашки не было.

- Не стоило починки, - проворно сказал Адди, не вдаваясь в подробности. - Вот. Это было у Хордо. Кожа хорошая. Просто жестковаты, и все.

Райф на них едва посмотрел.

- Где маленькая коричневая коробка, которая была в моей тунике?

- Ты об этом? - спросил Адди, шаря в своем подмышечном мешке. Он вытащил коробочку, в которой лежала стеклянная молния, и вручил ее Райфу. - Я не глядел, что там.

Райф ни минуты не думал, что он стал бы. Последовала странная тишина, и Райф попытался понять - если что-то происходит, то что именно? Горец оставил мешки на полу и отошел посмотреть на что-то в другом конце шатра. Возможно, он что-то искал на одеялах.

Вдруг Райфа осенило.

- Что я тебе должен, Адди? - Все лекарства и внимание, прибежище, пиявки, одежда. Цена предательства Флолиссом суллов.

Горец пристально рассматривал кучу одеял рядом с опорным шестом.

- Ты ничего мне не должен, парень.

- Я этому не верю. - Райф был удивлен взволнованности своего голоса. Удивлен тем, насколько быстро в их отношениях это стало важным. Адди считал, что ценного у Райфа ничего нет, но сейчас он узнал, что предмет в коробочке чего-то стоит. И это его обескуражило. Райф припомнил переговоры у костра, скудный звон монет в носке Адди. - Чем ты за все это заплатил?

Наконец горец повернулся и посмотрел на него.

- Золотой слиток. Это была моя доля за налет на Черную Яму.

Ну конечно. Любое значимое предательство всегда оплачивалось золотом.

Райф вытряхнул стеклянную молнию из коробочки и посмотрел, как она вбирает в себя свет. В палатке в самом деле становилось темнее. Протянув ее к Адди, он сказал:

- Возьми ее.

Адди уже тряс головой.

- Не, парень. Что сделано, то сделано. Хорошенькая штучка. Сохрани ее.

Возразить было нечем. Райф сомкнул пальцы вокруг холодного кусочка стекла. Золотого слитка человеку хватило бы, чтобы купить кусок земли с постройками и полудюжиной овец. Горец от этого отказался. Райф сглотнул; в горле стоял комок.

- Я отдам тебе, Адди. Клянусь.

- Я не принимаю твоей клятвы, - сказал он тихо. - Не разбрасывайся словом. Не трать на горца вроде меня.

Его серые глаза встретились с глазами Райфа, и Райф понял, что в их с Адди Ганом отношениях что-то изменилось навсегда.

Свидетель смерти. Он почти забыл, что все это означало. Если бы стеклянная молния была дана Райфу Севрансу, сыну Тема, то Райф знал, что отдал бы ее три дня назад, когда Адди доставал носок. Но стеклянная молния была дана Мор Дракке, Свидетелю Смерти. И она не была подарком. Она была меткой.

Райф засунул кусочек стекла обратно в футляр и надел новую одежду. В одном из мешков он нашел свой рюкзак, стрелы, перевязь, принадлежности для ухода за оружием и длинный нож Траггиса Крота. В другом нашлись нехитрые вещи, которые сначала хотел купить Адди: лечебные травы, продукты и чай. Он на них едва взглянул. Обнаружив кусок ткани и длинный шпагат, которым завязывали банку с пиявками, Райф черных червяков закрыл. Поставив банку на пол для Адди, чтобы тот забрал, он направился к выходу.

Флолисс сидел у костра на перевернутом чурбаке, втирая в сулльский лук какую-то прозрачную жидкость. Райф тут же заметил, как лук становился ярче и синее. Серебристые инкрустации под его поверхностью переливались, как жидкая ртуть.

- Хорошая работа, - сказал Флолисс, увидев Райфа. - Стрелы летят далеко.

Райфу хотелось выхватить его из рук, но вместо этого он спросил:

- Красный Лед. Насколько он далеко?

Порубежник пожал плечами.

- Пара дней. Лук продашь?

Тогда он действительно забрал лук, выдернув его из похожих на клешни пальцев старика. В дюйме от сердца Райфа зашевелился клубок пиявок.

Когда Райф уходил со стоянки, Флолисс насвистывал.

Когда он поджидал Адди у первой группы высоких деревьев, то попытался определить, какое сейчас время дня. Солнце пряталось от взгляда за валами медленно плывущих облаков, но свет все-таки через них пробивался. Тогда время вскоре после полудня. Хорошо. Температура была около точки замерзания, и снег на земле был полон ямок. В воздухе пахло кедром и сырой землей. Райфу нестерпимо хотелось двигаться.

Второй охотник на медведей, тот, которого Адди назвал Хордо, появился из леса неподалеку от места, которое мерил шагами Райф. Он вел крепконогого жеребца, который нес на спине нечто неподвижное. Когда охотник увидел Райфа, он поднял руку в приветствии, и Райф вспомнил, что тот был по-своему доброжелательным, полным желания поговорить с Адди о травах. Райф посмотрел на него, но в ответ не махнул.

Туша, брошенная на конский круп, была трупом прекрасной белогорлой лани. Свежая кровь сочилась из раны, оставленной стрелой в спине, чуть ниже шеи. Одна из задних ног была раздроблена, и сероватый мех пятнала старая, почерневшая кровь. История, рассказанная двумя ранами, вызвала у Райфа отвращение. Человек даже не давал попавшему в капкан животному достойной быстрой смерти от правильно нацеленного клинка. Он выстрелил в нее издалека из лука.

Совершенно неожиданно Райф не выдержал и направился в лес. Адди Гану придется его догонять.

Свидетель смерти пришел в движение.

И прежде, чем он дойдет до Красного Льда, ему хотелось кого-нибудь убить.

Глава 39. Спир Венис

Марафис Глазастый искоса взглянул на всадника, который на полном скаку вырвался из медленно выступающего войска, и подумал, что убил бы его, если бы в этом был для него какой-то смысл. Приказать наемнику или одному из семерки выпустить добрый крепкий болт в затылок, прикрытый кожаной шапкой. Тот, кто сказал, что не надо убивать вестников, был глупцом высшего разбора. Убить всех посыльных и прекратить всякое сообщение -- вот мудрость выживания.

- Давай я? - спросил Тат Макелрой, шлепнув по небольшому, но опасному на вид арбалету, который, как обычно, висел на перевязи у пояса.

- Нет, - буркнул Марафис. Отсюда они были слишком близко к городу, чтобы убивать всех, кто собрался мчаться вперед с новостями и подробностями их прибытия, да и это вызвало бы немалые потери численности. Не говоря уже о пустой трате добрых, пробивающих доспехи болтов.

Известия, должно быть, уже дошли. Войско из пеших солдат, повозок и ходячих раненых двигалось со скоростью улитки. Любой старый пердун с клюкой мог их обогнать. Сообщение могло прийти еще несколько дней назад, переходя от селения к селению, от таверны к таверне, передаваемое командой профессиональных посыльных, у которых, скорее всего, были свежие лошади в каждой точке. Такие сведения в Венисе могли стоить хороших денег. Марафис навскидку мог назвать по меньшей мере шестерых, готовых платить за них золотом. Точное нахождение, состав, состояние каждой детали имущества - все имело свою цену.

Подозрительных Марафис приказывал убивать дюжинами - приглядывая за всеми, видел, как любые усилия становились все более бесполезными. Это развлечение давно приелось. Беглецы были совсем другим делом. Любой, кто втихую сбегал из войска, замышляя нажиться на тайных сведениях, был покойником. Марафис убивал таких сам. Дезертирство было явлением, которое его действительно удивляло. Из Компании Рубак еще никто не пытался так сделать, но за несколько последних ночей в их руки попало множество дезертирующих наемников. Стефан Граймс, который руководил наемным войском, сказал Марафису, что такие нарушения были частыми, когда войско подходило близко к дому, и что большая часть этих людей не хотела ничего больше, кроме как вернуться к женам и детям. Марафис вежливо его выслушал - этому он научился в совершенстве - а после неизменно дезертиров убивал. По его опыту, причины только скрывали суть. Значение имело только то, что сделано, а не почему сделано.

Это вызвало некоторый разлад, но в лицо никто, даже Стефан Граймс, ему ничего не сказал. Эндрю Пэриш, бывший мастер по оружию у Стражников Рубак, полностью его поддержал.

- Мы были брошены на поле боя, пробились в круглый дом и затем уступили его свежему войску, застряли на том берегу Волчьей и пересидели одну из злейших Господних бурь, когда-либо случавшихся в его Садах. Если наемник не может подождать еще несколько дней, чтобы попасть домой, то я не понимаю, почему нам нужно ждать, когда откроются его замыслы. - Вероломство любого рода для Пэриша было недопустимо. Он был Божьим человеком, но еще больше человеком военным.

Марафис не знал, кем он сам сейчас вообще был. Генеральным Протектором Стражников Рубак? Командующим разношерстной армии наемников, ветеранов, религиозных фанатиков, механиков без боевых машин и ходячих -- и лежачих -- раненых? Ясно было одно. Он был человеком, завершившим свои дела с кланами. Это был беспощадный мир, полный воинов с дикими глазами и коварных вождей. День, когда они переправились через Волчью и оставили все позади, был днем, когда он поклялся себе никогда туда не возвращаться.

- Объявишь остановку? - спросил Тат, сбивая его мысли. Это был хороший вопрос, и самого Марафиса он занимал весь день. Остановиться к северу от города и подойти к Спир Венису утром, отдохнувшими, или продолжать идти и прибыть к ночи? Они приближались к городку Старица в Долине Шпилей, и день заканчивался. Люди, которые были на ногах с рассвета, выдохлись. Марафис утомился, но это была не та усталость, которая позволила бы ему уснуть. Чем ближе они подходили к городу, тем более возбужденным он становился. Он не знал, что встретит у ворот, даже не мог быть уверенным, что ему дадут войти.

Переход от Волчьей к югу был тяжелым и неторопливым. Иль-Глэйв следовало обойти, что означало обход по Горьким холмам. Страна холмов была холодной и бесплодной, вылизанной резкими ветрами и мощными снегопадами. Пропитание найти было трудно, и им приходилось устраивать конные набеги. Овец в полях не было, и они нападали на фермы. Мало того. Там могли происходить изнасилования; Марафис не вникал, что там было. Ему нужно было кормить три тысячи человек, тысячу лошадей и две сотни гужевых мулов; хорошо, если изредка это удавалось.

Тяжелее всего переносилась погода. Бури следовали одна за другой; великая белая мгла, когда они были вынуждены захватывать амбары и хозяйственные постройки и устраиваться на ночлег в сене с навозом. Самая злая буря случилась, когда они уже оставили холмы и вошли в громадную пойму Черной Лохани. Эта буря проходила странно, соглашались все потом. Так оно и было. Когда она, казалось, уже прошла над головой, но передумала и двинулась по второму кругу. Ее продолжительность и лютость застигла их врасплох, и когда наступила белая мгла, все произошло настолько неожиданно и бесповоротно, что они чувствовали себя в ловушке. Это были луга, и деревьев, чтобы спрятаться, не было. Поблизости ни единой фермы, по крайней мере, в поле видимости. Ветер был так силен, что они не могли поставить палатки, и им пришлось закапываться в сугробы. Испытание настолько ужасное и непосильное, что мужчины умирали с лопатами в руках.

Пэриш в ту ночь совершил нечто потрясающее. Люди боялись, что, заснув в снегу, они больше не проснутся, и дозрели для пострижения в монахи. Он монотонно, нараспев, как десятилетним мальчишкам, рассказывал им о благочестии. Марафису это не было нужно - его яйца могли смерзнуться в ледышки - но безумным он не был. Тем не менее, он видел, что в данном случае это стоило сделать. Люди получили поддержку там, где никакой поддержки не было. И за это стоило благодарить временную пэришевскую церковь в снегу.

Они задержались на два дня. Больше всего потерь было среди лошадей. Марафис подметил некоторую связь между причудливостью лошади - длиной ног, шерстью, блеском шкуры - и ее способностью выдерживать холод. Необычные умирали быстрее. Люди и мулы выжили лучше, хотя большая часть, почти все, заработали обморожения, отморожения, помертвевшую кожу, выпадение волос и снежную слепоту. Левая нога Марафиса, когда-то сурово обмороженная, с тех пор начала болеть. Он не мог на нее опираться, и проводил все дни в седле, на своем совершенно не изящном жеребце.

Его глазницу пришлось заполнить клубком из конского волоса и жира для смазки оружия. После нескольких первых часов в сугробе это начало пахнуть. Он заметил, что люди не смотрели на него. Марафис Одноглазый и в лучшие свои времена не выглядел привлекательным. Удивительно, насколько можно забыть о том, как выглядишь. Провести несколько месяцев, представляя, что внешний вид не имеет значения, и что тебя оценивают исключительно по твоим поступкам, только чтобы его ошарашило, что это не так. Человек с отталкивающим лицом отделялся. Человека с единственным глазом на отталкивающем лице считали чудовищем.

Марафис сказал себе, что это не имеет никакого значения, и в основном это так и было, но временами, как в сугробе, он чувствовал, как глубоко внутри него накапливается обида. Эти люди, распевающие с Эндрю Пэришем свои полоумные гимны, могут все отправляться в ад.

- Хорошо, объявляй привал, когда мы подойдем к скалам, - сказал Марафис Тату Макелрою, направив своего коня в обход промоины, заполненной застывшей грязью. - Площадка там открытая. Поставим лагерь там.

Тат медленно кивнул, раздумывая. Они ехали ввосьмером в ряд по широкой грунтовой дороге, которая вела через тесно расположенные гусиные и свиные фермы. Стоял поздний полдень, воздух был холоден, прозрачен и крепко разил скотскими нечистотами.

- Не всем в команде это понравится.

Марафис неприятно усмехнулся.

- Кто против - отправляй ко мне.

Скалы были необычным кольцом свободно расположенных гранитных пиков-шпилей, которые дали название и Долине Шпилей, и Спир Венису. С их происхождением было связано немало различных легенд и суеверий, пытающихся объяснить их существование, как божественного, так и богохульного толка. Марафис за них и двух бараньих чихов не дал бы. Для него имело значение, что скалы стояли на открытом месте в стороне от дорог, ферм, городков и селений, которых к северо-востоку от города было навалом. И что землю, на которой они стояли, Крепость Масок от имени населения Спир Вениса давно называла своей. Это место не относилось ни к каким баронским владениям. Территория, по которой они теперь шли, была Белого Вепря, ею владел и ее охранял Дом Хьюсов. Гранитные шпили не только были ничейной землей, но и отмечали южную границу обширных Восточных владений и владения Высокой Травы. Раз уж Марафис со своим войском стоял там, то он находился вне земель Гаррика Хьюса. Ну, если точнее, это была земля Лизерет Хьюс, но мать с сыном были скотинами одной породы. Хозяйку Восточных владений и ее сынка Белого Вепря объединяла цель: поставить Гаррика Хьюса сто сорок вторым Правителем Вениса.

Это и превращало их в непримиримых противников Марафиса Глазастого.

Было рискованно - хотя и не слишком - двигаться по западной границе их земель, используя охраняемую Хьюсами дорогу, ведущую на юг, к городу. Их могли атаковать, однако, оценивая последние сведения, полученные Марафисом от темных плащей, это казалось маловероятным.

По-видимому, место правителя Спир Вениса все еще было предметом споров. Роланд Сторновей, его собственный тесть и приемный отец, удерживал Крепость Масок. Этот факт настолько поразил Марафиса, что, когда он впервые неделю назад услышал об этом, он расхохотался Гринслейду в лицо.

- Кому ты об этом рассказываешь? Упился в драбадан или спятил?

Гринслейд был невысоким хитрющим человечком, одетым так, чтобы походить на охотника. Кожа красноватая и обгоревшая, как у того, кто проводит весь день в лесу, добывая лисиц и ласок, вот только взгляд у него был по-городскому холодным и острым.

- Я не передаю ничего, что не подтверждается двумя источниками. Через три дня после того, как Исс пропал без вести, а рабочие продолжали разбирать завалы в поисках его останков, Роланд Сторновей вошел в крепость с небольшим отрядом кожаных курток и захватил над ней контроль.

- Ты уверен, что это не был его сын? - Роланд Сторновей был старой высохшей жердью, передвигался при помощи двух тростей. Марафис замечал, что его тесть и расчетлив, и жаден. Он не видел в нем человека, способного на такой поразительно смелый ход.

- Сын Роланда Сторновея, тоже Роланд, находится в крепости вместе с отцом. Но первым в крепость вошел отец, а не сын.

Марафис долго размышлял над этой информацией, и со всем своим опытом не мог решить, хорошо это было или плохо.

- Моя жена находится в крепости? - спросил он наконец. - Выражение "моя жена" далось ему нелегко; это заставило его сплюнуть.

Гринслейд сделал вид, что ничего не заметил.

- Она находится с отцом и братом, и родила здорового мальчика.

Милостивый Боже, становится все чуднее. Женат меньше трех месяцев, а у счастливой пары уже появился младенец. Шпион тактично избежал слова "сын". Марафис полагал, что с трудом нашел бы на севере хоть одну душу, которая поверила бы, что мальчишка был его сыном. Это был брак по расчету. Она была дорогой потаскушкой, затащившей в постель какого-то полуголодного грамотея, кажется, сына переплетчика, - и он, Марафис Глазастый, был человеком, который согласился жениться на ней, когда прятать беременность от чужих глаз стало невозможно.

Лиона, так ее звали. Марафис опасался, что с головой у нее не все ладно. Единственная ночь, которую они провели вместе как муж с женой, заставляла сомневаться в ее здравом уме. По закону он должен был переспать с ней. Так, по закону, он и сделал. На его ногах еще не отросли волосы, выдранные ею. Теперь она находилась в Крепости Масок с новорожденным сыном, который по закону и в глазах Бога был сыном Глазастого. До Марафиса никак не доходило, что это значит.

Он с Гринслейдом стоял на задах складской палатки, обычном месте для тайных встреч. Полночь давно миновала, и дыхание лазутчика отдавало крепким дешевым пивом. Он посетил пивнушку в селе, через которую войско пройдет завтра в полдень; одинокий охотник, подыскивающий компанию и бесплатный обогрев у печки. Марафис представлял, как он искусно втягивал местных фермеров и утомленных дорогой путников в разговоры. Вооруженный серебряными монетками из личного марафисова кошелька, он был в состоянии заказать им выпивку и купить их расположение.

Марафис не собирался использовать лазутчиков снова, но чем ближе он подходил к городу, тем сильнее нуждался в информации. Попервоначалу он считал, что может просто зайти в такой трактир и потребовать от людей, чтобы они рассказали ему о состоянии дел. Он был Марафисом Глазастым, Генеральным Протектором, Ножом. Он не рассчитывал на самый настоящий страх перед его разномастным войском, а в таких местах сплетни возникают сами. Когда он проходил мимо, прятались целые деревни. Когда он с Татом Макелроем обогнали передовой ряд на Диком Мосту и въехали в городок за добрых два часа до подхода войска, они нашли людей, которые в нем жили, в состоянии паники. На рыночной площади должен был состояться аукцион крупного рогатого скота, и фермеры с погонщиками колотили костлявых бычков палками, чтобы заставить их двигаться по улицам быстрее. Кузнец загораживал свою лавку металлическими стойками, а пивовар закапывал две деревянные бочки в снег возле своей пивной. Марафис позволил Тату избить торговца и искромсать обе бочки мечом. Поступок пивовара для мужчин, ушедших на войну, был оскорбительным.

На обратном пути они прихватили бычка. Странное дело, но Марафис не мог припомнить такого нездорового отношения по пути на север. Они следовали более коротким путем, тем, который вел преимущественно через поля и пастбища, но даже тогда фермеры, увидев их, не дрожали. Не придавало ли убедительный вид присутствие богато одетых блестящих баронов? Или просто все отощали и оголодали после двух добавочных месяцев зимы?

Понятно было одно: в этих местах никто с ними разговаривать не собирался. Городские и сельские жители полагали, и правильно, что Марафис Глазастый и его войско собрались их грабить.

Именно туда ездил Гринслейд со своими ребятами. Лошади у них были резвые, и проехаться ночью, чтобы выгадать полдня, имеющие критическое значение для войска, было несложной задачей. Иногда они подсказывали, что нужно отступить. В других случаях они издалека замечали дым над фермами или хижинами, и предлагали просто обойти их по полям. Они хорошо делали свою работу и находили полезную для войска информацию. Именно совет Гринслейда натолкнул Марафиса на решение двигаться по более восточному пути. Дороги оказались лучше, и сообщений о неприятностях на них было меньше.

Похоже, Белый Вепрь уже получил ряд ударов, благослови Бог его маленькое свинячье сердце. По мнению Гринслейда, войско, оставившее Крабьи Ворота, быстро распалось. Многие бароны, включая Алистера Сперлинга и Трантера Леннокса, откололись от основной части армии, рассчитывая обогнать Гаррика Хьюса и добраться в Венис раньше него. Целая группа баронов приняла участие в последовавших крысиных гонках за призом. Первым добрался Алистер Сперлинг, и лишь для того, чтобы найти все ворота опущенными и запертыми. Лизерет Хьюс стояла перед Нищенскими Воротами с двухтысячным войском, пытаясь пробиться в город. Когда эта добрая женщина заметила Сперлинга, она приказала своей дружине атаковать.

- Судя по всему, она сама приняла участие в атаке, - рассказывал Марафису Гринслейд, - верхом на коне, и вооружившись мечом покойного мужа.

Одно это встревожило Марафиса по-настоящему. Он нашел, что неожиданно просто представить себе Лизерет Хьюс вооруженной и неистово вырывающей свое зубами и когтями. Она была дочкой и внучкой Правителей города; она знала, как захватывается власть.

- Дружина Лизерет Хьюс разбила Сперлинга, - Гринслейд продолжал без запинки, уверенный в своих данных. - Его люди обессилели ; седла натерли им задницы до дыр, лошади под ними падали. Сперлинг едва успел поставить защиту. Получил копьем в живот и свалился. Лизерет времени не теряла и использовала свои силы, чтобы ударить по воротам еще раз. Вот тогда-то буря и налетела. Повторно. - Еле заметное изменение Гринслейдом интонации подчеркивало неестественность происшедшего события. Его зеленые глаза понимающе поблескивали, пока он ждал следующего вопроса. Он был лазутчиком, специалистом по хитростям и обманам. Плащ, который он носил, скрывал его от заката до рассвета. Он мог заставить человека из толпы смотреть на него, сделать огонь бездымным, заставить свой голос звучать в шумных общественных залах и площадях,не обнаруживая его источник. Марафис не хотел знать, как он все это проделывает. Он вполне усвоил урок Ганмиддиша, и его ничуть не привлекала скверна колдовства. Он был Глазастым. Не Иссом.

Он намеренно увел разговор в сторону от странностей бури:

- Что стало с Лизерет Хьюс?

- Когда ее дружина протаранила ворота, пришло известие, что ее сын находится рядом, чуть севернее. Буря после этого разбушевалась, температура упала, ветер поднял снег, но она его ждала. Тем временем Гаррик Хьюс объявил остановку. Он знал, что происходило пятью лигами южнее, у Нищенских Ворот, но считал, что его мать уйдет. Она представляла, что он будет пробиваться, и отказалась оставить ворота. Дружина начала дезертировать, и она приказала в них стрелять. Вспыхнул мощный мятеж, и в белой мгле Хьюсы начали сражаться с Хьюсами. Температура упала так сильно, что древесина в крыше ворот начала трещать и взрываться, и плитки полетели вниз, как секиры. Когда все прошло и закончилось, четыре сотни дружинников лежали мертвыми. Большинство было ранено, а затем погибли от холода. Лизерет Хьюс уцелела в сражении, но не пережила холода. Гаррик раскопал тело матери в снегу через два дня. Говорят, меч ее мужа примерз к ее руке.

Марафиса содрогнулся.

- Что с Белым Вепрем?

- Он удалился в свое поместье. Кое-кто считает, что ему нужно было поднажать, пройти последние пять лиг, чтобы встретиться с матерью, и поэтому без поддержки он проиграл. Его запал прошел, остатки дружины в унынии, а земля еще слишком мерзлая, чтобы хоронить мертвых. Говорят, он придет в себя, но будет это нескоро. - Зеленые глаза снова блеснули. - Все из-за бури.

Марафис отпустил человека, и там же и тогда же решил никогда больше не использовать его снова.

Прошло три дня, и он знал, что нарушит это решение и сегодня вечером вызовет Гринслейда в свое расположение. Информация была жизненно необходима. Если он собирается завтра идти к Морозным воротам, он должен знать, что его ждет.

Его тесть держал Крепость Масок, но еще три дня назад Роланд Сторновей правителем себя не провозгласил. Марафис не мог представить себе столь странного поворота событий. Спир Венис - без правителя целый месяц? Он не знал преданий, возможно, такое раньше случалось. Но сомнительно. Он прожил в Венисе всю свою жизнь, причем из них двадцать два - рядом с правителями, сначала Боргисом Хорго, затем Пентеро Иссом. Этот город пустоты не выносил. Что-то произошло, но он не был книжником или политиком, ему был необходим Гринслейд с его братией, чтобы помогли в этом разобраться.

- Всем привал! - рявкнул Тат Макелрой, поднявшись в стременах, и спуская приказ дальше. - Ставим лагерь! Всем привал!

Марафису было странно увидеть, что они уже прибыли в Долину Шпилей. Оказывается, пока он ехал верхом на своем громадном черном боевом жеребце, прошли часы. Солнце садилось, погружаясь в кайму красно- серебристых облаков на краю неба. Вся вонь от ферм кончилась, и воздух стал свежим и вкусным. Они подъезжали к гранитным пикам c востока, и Марафис задался вопросом, как долго он ехал в их длинной, похожей на спицы тени, и не замечал ее?

Большинство людей верили, что шпили созданы Богом, и даны жителям Спир Вениса в дар и предупреждение. Увидьте мою силу. Кое-кто утверждал, что их воздвигли древние короли-чародеи, которые погибли в Войне Крови и Теней задолго до появления города у подножия Смертельной горы. Марафис не понимал, для чего нужно объяснять эти вещи. Они здесь были, их можно увидеть, для чего нужно выдумывать небылицы и превращать их в то, чем они не были? Все, что было - это неровный круг гранитных клыков, которые вырастали прямо из скального основания в центре травянистой равнины. Некоторые достигали в высоту ста двадцати футов, остальные были ниже тридцати. Гранит был грязно-белым, с черными выбоинами и прожилками. На взгляд Марафиса, больше всего они походили на гнилые акульи зубы. Он считал, что они могли бы устрашить тех, кто никогда не видел их раньше, особенно самые высокие, у которых ребра были острыми, как зазубренные ножи, но сам он всегда находил их странно привлекательными.

И ему доставляло удовольствие этим вечером поставить здесь лагерь. Он спешился и начал отдавать приказы. Всякого, кто выглядел хотя бы слегка испуганным или полным сомнений, отправляли копать отхожие места. Марафис нашел, что это действует ничуть не хуже любого другого задания, когда приходится менять направление людских мыслей. Ощущая себя полным энергии, он забивал с наемниками стойки и ставил палатки. Проблемой было топливо для приготовления еды, потому что дрова у них закончились два дня назад, и с того момента не было возможности их добыть или стянуть. В этих краях деревьев давно уже не было, их вырубили, чтобы расчистить место под пастбища и фермы. Марафис подумал, что костер для людей лишним бы не был.

- Разрубайте маленькую повозку, - порывисто приказал он Тату Макелрою. - Не вижу причины, почему бы пленникам не войти завтра в город своими ногами? А раненых можно раскидать в две оставшиеся.

Это распоряжение оказалось поразительно популярным. Наемники и люди из Компании Рубак принялись вместе кромсать повозку на щепки. Кто-то из опытных Рубак сходил за своей доской со струнами и начал натренькивать чудовищно непристойную песню, о женщине, которая пошла в горы, и которая заканчивалась тем, как ее трахнул медведь. К хору присоединились почти все. Бочонки с пивом были открыты. Дно повозки разобрали на куски. Дело дошло до колес. Пэриш смотрел на эту нечестивую деятельность хмуро, но ему хватило ума не встревать. Он знал цену такому сбросу напряжения для людей, которые были вдали от дома слишком долго.

- Что нам делать с пленниками? - Джон Бэрден остался в лагере едва ли не последним здравомыслящим человеком. Как командир Компании Рубак, за четырех оставшихся в живых кланников отвечал он.

- Привяжи их к одному из клыков, - предложил Марафис. - Сними с них сапоги и пройдись бритвой по стопам. Легонько, только чтобы удержать от побега. Эти люди не дураки. Они поняли, что перед входом в город сегодня вечером у них последний шанс сбежать.

- Ладно, - ответил Джон Бэрден, посмотрев на южные горы и Спир Венис. Как раз отсюда можно было увидеть туманную дымку, поднимавшуюся над ледяными склонами Смертельной горы, которую создавал город. - Всегда считал, что уж войти-то нам дадут.

Марафис знал Бэрдена с того времени, как стал Стражником Рубакой. Они вместе учились у Пэриша; вытянули себя от простых братьев до капитанов, учились есть в величественных залах Крепости Масок так, чтобы баронессы от брезгливости не падали в обморок, и узнавали безжалостную правду о городе, который охраняли. Марафис лгать ему не собирался:

- Что увидим, то и увидим.

Джон Бэрден втянул воздух в плотную мощную грудь. Рубины на броши-собачнике у горла в лучах садящегося солнца сверкнули.

- Жалко, что таран пришлось продать.

Марафис зашелся лающим смехом. Хлопнув Бэрдена по плечу, он сказал:

- Граф, тебе ужасно повезло, что ты никогда не имел удовольствия встречаться с вождем Ласок воочию. С тех пор она является мне во снах и, помоги мне Боже, порой она голая.

Бэрден фыркнул.

- Пойду гляну на кланников.

Наступая на левую ногу с осторожностью, Марафис покинул лагерь и пошел среди гранитных шпилей. Тут было холоднее, воздух спокоен. Землю вокруг скал усеивали случайные клочки мусора - курильницы для благовоний, оболочки бараньих кишок, стеклянные пузырьки, пивные кружки, гниющие остатки еды. Основание самого высокого шпиля было забрызгано чем-то очень похожим на кровь. Марафис нахмурился, испытывая гадливость.

- Генеральный Протектор. - Это между каменными клыками скользнул Гринслейд. На его плаще, как обычно, было трудно удержать взгляд. Как-то он выскальзывал из поля зрения. - Ты хотел меня видеть?

Марафис оглянулся на стоянку. Зайдя глубоко в кольцо каменных шпилей, он спросил:

- Какие последние вести из города?

Гринслейд был не тем человеком, который тратит время впустую.

- Роланд Сторновей контролирует крепость по-прежнему. Как он официально объявил, место правителя он держит для своего зятя.

- Стражники?

- Были с ним с самого начала. Мне кажется, он объяснил капитанам, что, поддержав его, они поддержат тебя.

Это, разумеется, объясняло, как Роланду Сторновею так легко удалось распорядиться Крепостью Масок и городскими воротами. Для этого нужно иметь стражу на своей стороне. Марафис протянул руку и прикоснулся к ближайшему каменному шпилю. Ребро было таким острым, что могло срезать кожу.

- Что с воротами?

- Морозные и Нищенские все еще закрыты. Злые ворота остаются открытыми по расписанию каждый день. Сторновей запретил закреплять зубчатые колеса, так что ворота могут быть опущены в любой момент.

Это имело смысл.

- Кто их охраняет?

- Стражники, хотя до меня дошел слух, что Сторновей поставил своих дружинников на все ворота.

Марафис убрал руку с камня. Кожа на указательном пальце была рассечена, но крови не было. Эти сведения слабо его обрадовали. Что было Сторновею надо? Старый хрыч не был ему другом. А как проще получить доступ к власти, нежели имея правителем зятя? Сторновею никогда бы не удалось провернуть такой удачный ход без помощи Стражников Рубак. Ему пришлось получить власть именем Марафиса.

- Мой господин. С воротами можно провернуть фокус.

- Нет, - кинулся на него Марафис. Хватит с него чародейства и фокусов. Наелся досыта этой мерзости в Ганмиддише. Непонятные зеленые огни, запах тухлых яиц. Он не будет еще раз применять непонятные силы.

Гринслейд ценил Генерального Протектора и, похоже, понял его намерения.

- Как угодно. Сегодня вечером я с братьями ухожу вперед. Будем ждать вас в городе.

Еще до того, как Марафис начал формулировать ответ, Гринслейд простился, ткань плаща закрутилась вокруг него, как темная вода. Теперь, в сумерки, его фигура пропала из глаз в пять секунд.

Марафис тихо и с чувством выругался. Его нога пульсировала, а холод из глазницы, казалось, заморозил уже половину головы. Добрую половину, которая ему нужна, чтобы понять смысл происходящего в городе. Сторновей в Крепости Масок. Он не мог сложить эту головоломку.

По дороге обратно в лагерь он прошел мимо гранитного клыка, к которому были привязаны кланники. Те сидели неправильным кругом, обозначив собой стороны света. Их ноги были голыми и кровоточили, хотя и несильно. Они переживут. У Бэрдена нож был чистым. Один из них, молодой с карими глазами, в тишине заметил Марафиса. На лице у него была пара свежих синяков и скверная рана на переносице. Джон Бэрден и Тат Макелрой несколько дней назад допрашивали всех четырех человек, и кареглазый отбивался как дьявол.

Марафис напомнил себе спросить у Бэрдена, что же, по крайней мере, они выяснили. Сейчас, однако, он не желал ничего, кроме покоя в своем шатре. Кажется, Гринслейд сослужил ему невольную службу. Лазутчику удалось вымотать его так, что, пожалуй, он смог бы заснуть.

Лагерь усеивали небольшие костры, и запах горящего свиного жира с луком наполнили рот слюной. Он был рад увидеть центральный большой костер, устроенный как место сбора. Рестлинг шел полным ходом - один из Компании Рубак против одного из профессиональных наемников Стефана Граймса - ободряющие выкрики и свист были грубыми. Марафис недолго понаблюдал за ними - Рубака походил на дохлое мясо - затем нашел себе тарелку с едой и удалился в свою палатку.

Он сосредоточенно поел в темноте. Можно было не беспокоиться зажигать лампу. Прежде чем он заснул, ему пришло в голову, что в тот день, когда он сражался у Крабьих Ворот, то ощущал себя вымотанным не так сильно, как это чувствовалось сейчас. Как это Исс ухитрялся справляться со всеми этими интригами и неопределенностью?

За час до рассвета он поднялся и отдал приказ сворачивать лагерь. Тат Макелрой помог ему надеть полную броню, защелкивая крепления, стягивая ремни на скобах и пропихивая вниз стеганый поддоспешник. Марафис посмотрел на Спир Венис на юге, и на границе гор и неба заметил намек на свет. Он шел к этому мигу годами, даже десятилетиями, но никогда не думал, что это произойдет при таких обстоятельствах. Что обычно говорил Исс? "Ты не можешь предусмотреть всех странностей бытия правителя". В этих словах, казалось, заключена большая мудрость.

Через гранитные клыки сочился туман, когда Джон Бэрден, Эндрю Пэриш и Стефан Граймс выстраивали ряды. Над ними возвышались шпили, каменные стражи, на тысячи лет старше, чем город, на который шло войско. Мужчины были тихи. В парадной броне и оружии, так что большинству потребовались подставки, чтобы сесть на лошадей. Пешие солдаты - сто пятьдесят лишних, спасибо Йелме Скарп, - беспокойно топали ногами, в то время как конница нашла время, чтобы сплотить свои ряды.

Марафис ждал. Он не обнаруживал нетерпения. В ясном небе гасли звезды. В полях перекликались вороны, готовясь поживиться на объедках лагеря. Когда повозки были загружены, а ряды выровнены, Марафис отдал барабанщикам приказ начинать медленный марш. Когда удары литавр синхронизировались, он направил своего коня в центр первой линии.

- К Злым воротам, - рявкнул он. - На Юг!

По его приказу трехтысячное войско тронулось.

За первый час они прошли немного. Марафис держал поводья обеими руками и ни о чем не думал. Держа голову прямо, чтобы избежать потертостей на шее, он следил за восходом солнца. Когда они вышли на дорогу, он издалека уловил первый намек на городские стены. Короткое столкновение с воспоминанием заставило похолодеть под ложечкой. Кости не было. Бледной известняковой башни, поднимавшейся над землей на шестьсот футов, больше не существовало. Ему говорили, что она рухнула, но его вниманием завладела смерть Исса, и он не задумывался о самой высокой башне города. Ее отсутствие потрясало - обзор северного склона Смертельной горы был свободным.

Это ощутили все люди отряда. Эндрю Пэриш, ехавший двумя рядами дальше, набожно выкрикнул третьему:

- Бог принес разрушение, и мы, как мужчины, возвратим миру Его порядок.

Марафис не верил в Бога, но древние слова все равно на него подействовали. Возвратить порядок - это здорово. Вызвав барабанщиков, он приказал убыстрить темп. Теперь они на дороге, мулы и пехотинцы смогут идти в ногу.

Поселения, через которые они шли, были брошены, и все здоровые животные с полей ушли. Когда они добрались до развилки, что вела на восток к Злым воротам, Марафис свернул на нее без колебаний. Он видел железную махину Нищенских ворот, с двумя башнями-близнецами по бокам. Тат говорил, что двойные решетки были опущены и выглядели сильно помятыми. Кусок крыши над воротами рухнул, и в ней была большая проплешина без плиток. Все, как рассказывал Гринслейд.

Когда они приблизились к восточным воротам, сердце Марафиса начало колотиться. Били литавры, в сочетании с клацаньем копыт и звоном доспехов создавая волну шума. Над известняковыми стенами Спир Вениса развевались красные и серебряные флаги - их трепали горные ветры. На стенах были стражники -- можно было увидеть их головы и верхнюю часть пик. У ворот никого не было. Ни купцов, ни фермеров, ни торговцев, ни учеников. Никого. В пределах города и вне его - все должны были знать, что Марафис Глазастый пришел домой.

- Открыто? - спросил он Тата, и голос его был шальным.

Тат прищурился. Врата Гнева были выстроены из гранитных блоков размером со стойло. Эти ворота были квадратными и громоздкими, наименее элегантными из всех четырех ворот города, и их защищали две четырехугольные башни и каменная кровля. Сами ворота висели глубоко внутри прохода.

- Решетка опущена, - тихо ответил Тат.

Марафис ощутил, что состояние его тела изменилось. То, что было расслаблено, сжалось, а остальное, что было туго натянуто, самым неприятным образом ослабло.

- Продолжаем, - сказал он неожиданно спокойным голосом.

Когда первый ряд был от ворот в двухстах футах, с восточной стены грянули звуки рога. Перед глазами появились сотни людей в красных плащах. Стражники Рубаки. Его люди. Как только он глянул на них, они обнажили свои мечи в приветствии. Красная сталь на солнце вспыхнула. Чугунные решетки дрогнули, со страшным грохотом начиная движение. С острых пик решеток сорвались комья снега и грязи.

И там, ожидая на другой стороне двора, стоял его тесть Роланд Сторновей в причудливо позолоченных доспехах, которые были явно велики для его небольшого костлявого тела, в сопровождении двойной охраны. Кожаные куртки и красные плащи. Марафис до этого не представлял себе, что старый козел еще способен сидеть в седле. Увидев равнодушные слезящиеся глаза Сторновея, Марафис неожиданно понял несколько моментов.

Конечно, старик будет приветствовать его возвращение. Если он этого не станет делать, красные плащи отвернутся от него. Отвернулись бы прямо сейчас. Марафис Глазастый был их начальником семнадцать лет, а красные плащи, эти суровые бойцы, свою преданность так легко не дарят. Сторновей планировал поддерживать своего зятя, пока бедняга не помрет внезапной, но естественной на вид смертью. От яда, если Марафис не ошибался. Тогда Сторновей смог бы легко занять место как Правитель, и красные плащи были бы с ним.

Сторновей со своей тощей шеей и лысой головой, торчащей из пластин парадного панциря, очень напоминал стервятника. Он поставил прекрасный спектакль, должен был признать Марафис. Он должен был нервничать. Было хитростью - поджидать, чтобы увидеть, как приемный сын с его армией будут реагировать. Тем не менее Сторновей не нервничал. Он выглядел угрюмым и кровожадным. Марафис, сокрушаясь, втянул воздух сквозь зубы. Его разум не мог переварить всей этой двойной игры.

Тем не менее, если он в самом деле хотел стать хозяином города, выбора у него в действительности не было. Этого требовала постановка. Сторновей создал сцену, сделав ставку на то, что зять сыграет предназначенную ему роль. Спир Венис наблюдал, и Марафис знал, что выглядеть неуверенным не в его интересах. Его должны увидеть полностью все контролирующим и наделенным предвидением; нужно прикинуться, что они со старым козлом замыслили этот план вместе. Правитель и его тесть, приемный отец. Сторновей и его новый сын.

Они оба это знали. Это было нужно им обоим. Это был идеально созданный тупик.

Исс просчитал бы эту ситуацию намного быстрее, подвел итог Марафис, поднимая кулак в приветствии человеку, который почти наверняка собирался его убить.

Чтобы сохранить спокойствие, он обратился к Тату Макелрою, изображая необходимое для зрелища безразличие. Прояви удивление, и он тоже обнаружит свою неубедительность.

- Что ты узнал у заложника? - выдал он первое, что пришло в голову.

Тат, благослови его Бог, повел игру правильно, расправил плечи, и глядя перед собой, сказал:

- Молодой - главарь, по имени Дрей Севранс. Он не назвался бы сам, но я выбил это от одного из оставшихся.

- Хорошо, хорошо, - ответил Марафис, почти не слыша. Его приемный отец, тесть, ехал ему навстречу. Марафис считал Сторновея скрягой, но безвредным, и задавался вопросом, как он мог настолько ошибаться. Этот человек был холодным расчетливым интриганом.

- Добро пожаловать, - приветствовал Сторновей, в то время как Марафис проезжал в ворота. - Господин Командующий. Правитель. И сын.

Марафис вошел в Спир Венис как его сто сорок второй Правитель, вместе с человеком, который собирался стать сто сорок третьим, подставляющим ему для поцелуя холодную морщинистую щеку.

Глава 40. Проклятый клан

Ночью река, черная от дегтя, пахла иначе, крепче и духовитее. Над ее поверхностью устроили гонки букашки - черные мухи и призрачные комары-долгоножки, москиты и мокрецы. Эффи удивилась, как они выводились на снегу. С обеих сторон лодки крался туман, прижимаясь к воде, источнику своего существования. Ольхи и плакучие ивы притихли, не колеблемые ветром, и единственными звуками, за исключением плеска шестов, пробивающих поверхность воды, были гулкие крики ночной цапли, да визг диких собак далеко на севере.

Унылый и туманный пейзаж, заполненный ловушками для лодки. Проклятый Путь, как назвал его Уокер. Водная дорожка, которая вела к Серому клану. Эффи сглотнула и пыталась не думать о том, что говорил о Проклятом клане яйцезубый, пират. Безуспешно пыталась. "Знаешь, что они там с детками делают? Вешают камень на грудь и топят". Эффи начала дрожать, и никак не могла остановиться. Ей действительно следовало научиться плавать.

Уокер Стоун и его папаша брались за шесты на закате, и много раз разбивали лагерь при свете дня. До сегодняшнего дня это ее вполне устраивало, тем более что в свои почти девять лет она не припоминала, чтобы хоть раз испугалась темноты. Хотя ночью все иначе. Холодно, и запахи непривычные. И выбросить из головы слова Яйцезубого ей никак не удавалось.

"Через неделю вытаскивают и доедают то, что не захотели есть рыбы".

Водяная крыса неподалеку с тихим всплеском метнулась в реку, оставив за собой след на воде. Четвертушка луны над головой, казалось, от лодки не отставала. Прямо перед ней Чед Лаймхаус прикинулся, что засыпает. Он начал с череды притворных клевков носом и почти правдивых мощных всхрапов - он определенно взял на заметку звуки яйцезубовой свиньи. А дальше - дальше храп стал мягче, голова наклонилась вперед и он на самом деле, по-настоящему, заснул. Этот мальчишка был, несомненно, талантлив, решила Эффи. Пока она с ним не встретилась, то и не подозревала, что существует переход между притворством и реальностью, не говоря уже о том, что его можно использовать.

Размышляя о Чеде, Эффи почувствовала себя лучше. Не то чтобы она перестала бояться, разумеется, нет. Просто... меньше тревожилась.

Эффи был интересен Чед. Он узнавал о мире тем же путем,что и она. Полученное тем же самым способом, но другое знание. Та же водяная крыса. Все, что было нужно, это ткнуть Чеда в пухлое плечо и спросить - мальчик или девочка? - и Чед скажет, какого она пола. Мог рассказать ей и что-нибудь еще. Например, та крыса охотилась, спасалась бегством или просто решила освежиться. Он прекрасно находил под камнями зазимовавших черепах и саламандр, хотя почему-то с рыбой ему везло меньше. Он всегда замечал существ на берегу раньше нее - бобра среди веток, олененка за деревьями, цаплю, неподвижно стоящую в камышах.

- Вот там медвежонок, - небрежно говорил он, махнув рукой в сторону одного из берегов. Эффи оставила попытки доказать, что он ошибается, потому что даже если животное не показывалось из своего укрытия, они оба знали, что оно там было.

- Как ты узнал? - не единожды допытывалась у него Эффи.

Чед пожимал плечами так, что его шея полностью уходила в плечи.

- Незнай, - сказал он ей только сегодня утром, когда они стояли в растаявшем прудике по щиколотку в воде, ища фей-креветок. - Когда я был твоего возраста, я считал, что каждый знает, когда рядом есть животные.

Твоего возраста. Она изобразила некоторое неудовольствие по поводу столь конкретного замечания, но ответ Чеда был странно убедительным. Знаешь то, что знаешь. Именно так Эффи всегда ощущала свой амулет - когда он был там, на шее, она просто имела представление о самом важном. В этом не было ничего особенного. Без фокусов-покусов и танцев с бубнами. В нем было знание, и она могла использовать его тогда, когда только этого хотела. Это было как обнаруживать вдалеке что-то туманное - можно остановиться, взглянуть и сосредоточиться на предмете, а можно просто пройти мимо.

Эффи вытянула руку через борт и позволила ладони коснуться черной маслянистой воды. Она надеялась, что это не трясина. Яйцезубый был в этом весьма обстоятелен: если это болото, а не речная вода, их с Чедом ему скормят.

Раздраженная своей продолжающейся дрожью, она попробовала переключиться на что-то другое. Она попыталась понять, кем и чем она была без своего амулета. Эффи Севранс, дочь Тема и Мег, сестра Дрея и Райфа, носительница каменного амулета из Черного Града - таковы были ее имена и звания. Тем и Мег умерли. Дрей, возможно, тоже. Она сомневалась, что увидит Черный Град хотя бы даже через долгое время - Серый клан находился прямо в противоположной от Черного Града стороне и, возможно, на расстоянии тысячи лиг. В довершение всего ее амулет проглотила щука. Сейчас она была просто Эффи, сестра Райфа, носительницей без амулета, даже без шнурка, на котором он висел. Значило ли это, что ее познания пропали? Она не знала. Несколько дней ей казалось, что так и было.

И были дни - вот как сегодня - когда в посередине грудины что-то покалывало, как раз там, где должен был находиться ее амулет.

Это случилось тогда, когда они с Чедом ели фей-креветок. Те были крохотульками, плавающими в ледяной воде вверх-вниз. Чед сказал, что их надо есть целиком и сырыми, и так они и сделали. Вкус был как у рыбьих плавников, которые, как знала Эффи, в пищу не шли. Чед с этим не согласился и совершенно серьезно заявил, что на вкус они как рыбьи глаза. Костлявые рыбьи глаза. Это заставило обоих рассмеяться. И как раз тогда в груди у нее возникло необычное ощущение. Как будто ее в грудь ткнули пальцем. Не в смехе было дело. Только не сегодня.

Креветок после этого она больше не ела, и пошла посидеть у лодки в одиночестве. Какие-то остатки креветочных панцирей застряли у нее в горле. Теперь к ним добавились и слова Яйцезубого:

"Вешают камень на грудь и топят".

Дух, тень ее амулета, так решила она назвать это ощущение в груди. Тень амулета волновалась и предупреждала ее про сегодняшний день.

И про ночь. Эффи прихлопнула черную мушку, облюбовавшую место на ее запястье. Накрытый колпаком фонарь, закрепленный на носу лодки, создавал жутковатое пятно света. Ей захотелось грести. Делать что-нибудь нужное, утомиться и устать, чтобы отвлечься от мыслей, если это имело какой-то смысл. Хотя Уокер со своим папашей отталкивались от дна, стоя в лодке и используя для передвижения длинные шесты. Река была слишком мелкой, чтобы грести, да и вообще едва ли это было рекой.

Пьяная Мышь. Только несколькими днями раньше Эффи задумывалась над незаслуженностью такого имени. Они с Чедом заметили бобровые плотины, крупную большеголовую форель, а ширина реки достигала тридцати футов. Теперь же единственное, что удалось обнаружить, были мухи. А ширина явно стала сомнительной. Черная вода плескалась за отмелями, в полях осоки и камыша. Холмы закончились, и земля понизилась. Самыми высокими предметами вокруг оказались ольхи и бархатистые ивы, деревья, мрачно нацепившие ломкие прошлогодние листья.

Река стала слишком мелкой, чтобы грести веслами. И полностью заросшей. Вода прихотливо обходила огромные острова тростника и камышей, а затем разливалась сырыми лугами. Явных фарватеров больше не было, и Уокеру с папашей приходилось разворачивать лодку практически на месте.

Четыре дня назад они ночью миновали круглый дом клана Отлер. Уокер задул носовую лампу, а его папаша толкал лодку вперед, пока сам он творил нечто странное. Уокер сел вперед на носовое сиденье и делал шестом размашистые движения, словно подметал. Чед прошептал, что Уокер проверяет, не натянута ли над водой проволока. Эффи сначала насупилась, считая это весьма сомнительной выдумкой разыгравшейся фантазии Чеда. Ну да, растяжки над водой! Что дальше - нападение рыб? Такое странное поведение продолжалось почти час - Уокер упирался основанием шеста в свою грудь, а другим концом описывал полукружья - и в течение этого времени лучшего объяснения Эффи так и не придумала. С того раза Уокер ночью так больше никогда не делал. Это, понятно, заставило ее задуматься.

Отлеровский круглый дом был освещен огненно-красными факелами, которые, отражаясь в воде, удваивали свой свет. Было непривычно видеть круглый дом, построенный из дерева и стоящий на сваях. Дом Отлера был громадным и превосходно сделанным. Чтобы создать круглые стены, были разделаны целые ошкуренные бревна. Кедр в свете факелов блестел, как следует пропитанный маслом для защиты дерева от речной сырости и туманов. Над куполообразной крышей поднимались три башни. Лампы, горевшие в окнах и на верхних галереях всех башен, были защищены проволочной сетью, натянутой на Х-образные стойки. И башни, и круглый дом были покрыты белым свинцом, видно, чтобы уменьшить риск пожара, догадалась Эффи. Белый свинец был также добавлен в стыки между бревнами, наделяя круглый дом рядом светлых горизонтальных полос, которые яркими кольцами отражались в темной воде.

Поскольку Эффи заметила обычные деревья - дубы, кедры и вязы, росшие позади круглого дома, грунт там должен был лежать твердый. Перед круглым домом в воду протянулись ряды мостков и причалов, к которым было привязано множество небольших лодок. На башенках и самой высокой пристани вела наблюдение стража, но лодку Уокера они никак не замечали. Папаша Уокера провел лодку через заросли тростника на южном берегу, и услышать, как входит в воду шест, было невозможно.

Эффи удивлял этот переход. Уокер с папашей начали нервничать еще накануне: менялись местами, уточняли загрузку, общались скупыми жестами, похоже, предпочитая их речи. Облака едва касались луны, и тумана не было. И хорошо, и плохо. Как раз когда они заметили первые огни, у Эффи появилось неприятное ощущение, что по коже что-то ползает. Она подумала, что это могли быть мошки, только откуда бы они взялись под лифом ее платья? Потом она вспомнила тот день, когда Яйцезуб остановил их лодку, швырнув в воду большой камень. Она припомнила ощущение покалывания во рту, когда Уокеров папаша убирал ей язык и зубы, в мгновение ока то ли вообще их убрав, то ли закрыв их такой плотной тенью, что обычным взглядом их было не увидать. Как бы там ни было, Эффи была безумно рада получить их обратно.

Той ночью, когда они миновали Отлер, она подозревала, что папаша Уокера использовал один из своих трюков. Не такой основательный, как с ее зубами, но нечто - вроде помутнения, затенения или еще какого-то искажения - имело место. Как еще можно было объяснить то, что кланники Отлера, вооруженные арбалетами и просматривающие всю воду, не заметили плоскодонку с четырьмя людьми, идущую вдоль противоположного берега?

Как только они миновали круглый дом, ощущение мурашек у Эффи быстро схлынуло. Папаша Уокера отдыхал сзади, а сам Уокер вернулся к шесту. Все событие поразило Эффи своей непонятностью. Серый клан и Отлер были соседями, имели общие границы и со стороны Транс Вора защиты не имели. Можно было думать, что они должны ладить просто по необходимости, не имея выбора, видя, что оба заброшены в дальний юго-восточный угол клановых земель. И оба давали Бладду военную клятву. Так почему тогда кланники Серого не могут проплывать мимо Отлера днем?

Потому что Серый клан - необычный, глупышка. Он проклят.

Эффи вздрогнула. Почувствовав необходимость отвлечься, она легонько провела пальцем по затылку Чеда. Голова Чеда дернулась назад, а рука поднялась прогнать мошку. Эффи сморщилась, чтобы не рассмеяться и не захрюкать в итоге взамен. Прелесть ползающего пальца была в том, что она спокойно могла устроить это Чеду, а Чед с легкостью ответить тем же не мог. Это был высший класс розыгрыша, и это, пожалуй, компенсировало легендарное бедствие с называнием всех зверей "голыми"!

- Эфф, - сказал Чед тоном, которого она никак не ожидала услышать, тихим и недоумевающим, - вокруг нас полусущества.

- Ш-ш-ш, - предостерег с носа лодки Уокер.

Эффи смотрела Чеду в затылок. Ее ступни и ноги вдруг похолодели и, когда она вздрогнула, цепи на лодыжках звякнули.

- Такая в Серый ведет стезя - без жертвы-добычи попасть нельзя, - тихо зашептал в ухо папаша Уокера. - Хуже нет, ребята, чем

прослыть проклятым.

Она понадеялась, что Чед его не слышал.

Луна уже садилась, скользя за низкими ольхами. На ближайшем берегу что-то шуршало, хорошо, если ондатра или речная крыса, а то еще ненормальная ночная утка. Папаша Уокера всадил свой шест глубоко в речной ил и задержал его там на мгновение, давая Уокеру возможность сноровисто повернуть лодку. Когда основание шеста показалось из воды, Эффи увидела, что оно от смолы блестит.

Дно тут выстлано смолой и торфом, рассказал ей Чед еще раньше, на стоянке, поэтому-то вода такая черная. Можно выкопать этот осадок, поджечь, и увидишь, что он горит. Он был готов на все ради такой попытки, но потом они нашли прудик со сказочными креветками и отвлеклись. Вода в пруду была прозрачной, вспомнила она. Талая, не речная. Представить фей-креветок, или кого покрупнее их, живущих в этой мутной, кислой воде, было очень сложно.

Она страшно, страшно надеялась, что это была не трясина.

На следующий день после стычки с Яйцезубом дела начали меняться довольно быстро. Речные утесы к северу от Пьяной Мыши спустились к реке, образуя огромные курганы из валунов и камней. Холмы на юге начали понижаться, и вскоре возвышенностей совсем не стало - одна поросшая лесом холмистая равнина. После этого вся масса земли, похоже, осела. Они проплывали мимо затопленных лесов и ряда больших топких речных заводей, от которых плохо пахло. К востоку от Отлера вода начала темнеть, и всегда было трудно сказать, где заканчивается река и начинается земля. Было очевидно, что Уокер и его папаша знали местность хорошо, и места для стоянок, выбранные ими, всегда оказывались у воды на твердой земле.

Люди здесь жили - Эффи иногда замечала огоньки на берегу. Изредка они проплывали мимо других речных судов - небольших яликов и длинных одноместных лодок, которые вели изможденного вида мужчины и женщины, закутанные в вареную кожу и бобровый мех. Уокер с папашей не пытались приветствовать своих собратьев-лодочников. Эффи предполагала, что к этому времени они были уже на землях Серого клана.

Больше они с Чедом о Сером клане много не говорили. Слова Яйцезуба полностью закрыли для них эту тему. Она больше не могла спорить с безумными идеями Чеда о человеческих жертвоприношениях и кормлении болота. Она даже начинала думать, что лучше бы на них с Чедом напали пираты Яйцезуба. Можно было бы заколоть свинью.

Она была не так уверена в полусуществах. Нагнувшись вперед, она тихонько тронула Чеда за щеку.

- Что не так? - прошептала она как могла тише.

Чед покачал головой. Они оба были в курсе, что Уокеров папаша, сидя сзади, следил за каждым их движением. Теперь стало так темно, что рядом с лодкой можно было разглядеть только несколько футов воды, которые освещал носовой фонарь. Чед сделал правой рукой короткое движение, словно стряхивая судорогу. Неподалеку от лодки что-то упало в воду и, когда это случилось, Чед через плечо шепнул Эффи:

- Это как привидения.

Для своего блага Эффи решила оставаться такой же спокойной, как Чед. Она решила это вполне уверенно, кивнув себе головой. Что бы там Чед ни чувствовал, - а она верила, что нечто он ощущает - это, скорее всего, не было тайной для Уокера и его папаши. Они знали эти воды. Это владения их клана. И пока не наступила одна из тех особенных ночей, которые случаются один или два раза в год, когда всевозможным духам и мертвым существам позволено ходить по земле по причинам, Эффи неведомым, - это было обычным случаем. Это не означало, что все было правильно - Уокер греб так, как скрипач играет особенно быструю и трудную мелодию - но это означало, что каких-то причин для паники нет.

Вообще никаких.

Мы -- Серый клан, и Каменные Боги устрашились нас, и оставили нас жить. Повторение части девиза Серого клана не помогало. Она попробовала взамен черноградский. Мы - Черный Град, первый среди кланов. Мы не трусим и не скрываемся, и мы отомстим. Этот подошел лучше.

Уокер с папашей выполнили ряд резких поворотов, обойдя зигзагом островок, заросший ожикой, похожей на осоку, и увели их в сторону от основного протока. Тростник быстро начал наступать. С обеих сторон лодки он создавал забор, поднимавшийся на десять футов, местами встающий плотной стеной, и измятый и раздавленный в других местах. Он вонял, как испорченный мясной бульон. Эффи обхватила плечи руками так, что локти встретились на груди. Она не хотела, чтобы стебли ее поцарапали. Разносчики гнойников, так назвал бы их Дрей.

Уокер с папашей сидели. Уокер совсем перестал отталкиваться шестом, зато папаша начал бороздить воду веслом, осторожно поддерживая движение лодки. Проход сужался, и получалось, что лодка идет по туннелю из тростника. Головки тростника скребли по бортам, шурша и царапая, сгибаясь и ломаясь. Боль в щеке сказала Эффи, что она порезалась, и когда она подняла руку, чтобы убрать с дороги задевший ее стебель, она заметила тусклый отблеск огней, отражающихся в воде. Вид их заставил ее сглотнуть. Они были насыщенно, сверхъестественно зелеными.

Уокер проворчал что-то своему отцу, и старик вытащил весло из воды. Эффи повернулась взглянуть на него и увидела, как он сложил ладони ковшиком вокруг рта и испустил глубокий надрывный звук, как кричат журавли. (примечание переводчика - кто хочет послушать - http://moscowzoo.ru/get.asp?id=C109 ). Секунда, и потом зов вернулся с двух разных мест. Папаша Уокера усмехнулся, когда Эффи повернулась, чтобы их найти.

- Брось собаке косточку в пасть - чтоб девчонке домой попасть.

Заросли тростника неожиданно расступились, и впереди открылась водная гладь. Эффи увидела кольца зеленых огней, горящих над поверхностью воды. Уокер снова остановился, но прежде, чем он продолжил грести, он оглянулся на Эффи и Чеда. Человек проверяет свой груз, подумала Эффи. Она надеялась, что Чед больше призраков не чувствует. Позади нее Уокеров папаша начал шумно копаться в мешке. Эффи пыталась сопротивляться мыслям о том, что он достает, но, в конце концов, не выдержала и обернулась.

Ей потребовалось какое-то время, чтобы понять, что она видит. Папаша Уокера причесывал свою почти лысую голову киркой, зачесывая редкие жирные волосы назад волосок к волоску. У него был издевательский вид и победный блеск в глазах. Эффи изобразила свой лучший, самый испепеляющий взгляд - мужчина действительно был чокнутым - а потом недостающая часть головоломки встала на свое место. Воспоминание о словах Уокера, сказанных месяц назад, обожгли ее разум, как капли кислоты. "Завтра я надену тебе на ноги железную цепь. Как только она будет надета, в моем распоряжении не будет ничего, чтобы ее снять. У меня нет топора достаточно крепкого, чтобы разрубить цепь, и нет инструмента с нужным отверстием, чтобы выбить штифт".

Она ему верила. Они с Чедом им верили.

Она потеряла свою любимую вещь и чуть не умерла из-за этих цепей. А он по-прежнему их на ней оставил. По дурости она придумала, что отношения между ними честные, и после того, как Уокер вытащил ее из воды, она обязана быть хорошей девочкой. С нее не причиталось ничего. Он со своим отцом воровал детей, и если она с Чедом считали, что возможность снять с них цепи была, они попытались бы бежать. Чед Лаймхаус и Эффи Севранс это сделали бы. Господин обманщик с господином комедиантом могли придумать что-то еще.

Эффи почувствовала себя обманутой. И глупой. И неожиданно страшно испуганной. Она и Чед готовились быть скормленными болоту.

Папаша Уокера дождался появления на лице Эффи полного осознания ситуации, а затем небрежно уронил кирку в воду.

Глядя вперед, Эффи пыталась сбросить напряжение, сжимавшее грудь. Ей следовало вырвать у него кирку и дать ему в глаз. Более трезво она подумала, а рассказала бы она когда-нибудь об этом Чеду? Был ли в этом хоть какой-то смысл? Только если рыбы решат нас не есть.

Тростниковый заслон окружал открытую воду, где находился круглый дом Серого клана. Через путаницу жестких стеблей вели темные дорожки, похожие на мышиные щели. Уокер перестал толкать лодку шестом через такую расщелину, и они вышли в мелкое озеро. Огромное кольцо зеленых огней горело прямо над водой. Эффи услышала шипение болотных газов и почувствовала запах болота. Посередине озера черным бугром стоял круглый дом Серого клана. Его окружали громадные факелы, со стойками высотой в двадцать футов, их головки походили на гигантские ульи. Те же самые жуткие зеленые огни, которые колыхались над водой, горели на вершинах всех факелов.

Круглый дом находился на острове, сочащемся грязью, укрепленном камнями, птичьими скелетами, костями ондатры и плетенками из тростника. Деревянные причалы и тротуары тянулись от головного сооружения, на первых футах они опирались на сваи, а дальше свободно плавали в озере. Лестницы, сплетенные из камыша и тростника, спускались в черную воду. Плоты и другие мелководные суда были привязаны к причальным столбам. К некоторым столбам, торчащим из озера, были привязаны металлические корзины. Что в них было внутри, Эффи не видела.

Круглый дом Серого клана не был круглым - он был восьмиугольным, сделанным из загнивающих кедровых досок и болотного ила, затвердевшего до каменного состояния. Часть его выглядела подтопленной. На верхних этажах лентами шли окна, но все ставни были закрыты. Некоторые из них были заколочены. Несколько было запечатано металлическими засовами. На размякших участках деревянной кровли росли сорняки, и спутанные плети разросшегося лозняка грозили заглушить дверь дома.

- Ведра матушки-грязи! - с чувством прошептал Чед. Эффи никогда раньше не слышала такого специфического ругательства, но оно, казалось, подвело всему итог.

Мужчина и женщина, плывущие на внушительном плоту из связанных бревен, двигались лодке наперерез. Шапка из облезлого енота на голове женщины напоминала птичье гнездо. Шестом работала она одна. Мужчина сидел, скрестив ноги. На нем был ондатровый мех, выкрашенный в зеленый цвет, а кожа у него была пятнистая, как у тритона.

- Уэй-Кер, - сказал он, превращая имя в два отдельных слова и, казалось, произнося его пренебрежительно. - Каких пташек сегодня ты принес?

Уокер положил шест и дал лодке подойти к плоту.

- Мальчишка и девчонка. В самом деле славные. У мальчишки древнее умение чувствовать животных, а девчонка, - Уокер повернулся взглянуть на Эффи своими непомерно выпученными глазами. - Она смышленая. Невозможно рассказать все, что она может делать.

Эффи на него плюнула.

Когда плевок приземлился на щеке и глазе Уокера, выражение его лица не изменилось. Он моргнул, и, как только он сделал это, казалось, он забыл про Эффи Севранс, как про человека, который уже не представляет для него интереса. Подняв кулак, он начисто вытер лицо и перенес все внимание на человека в зеленых мехах.

- Она из Черного Града, - сказал ему Уокер, - а мальчишка - из Баннена.

Взгляд мужчины остановился на Эффи. Его глаза казались такой же черной смолой, как и вода.

- Поднимай их. Приходи ко мне завтра - я позабочусь, чтобы ты получил плату.

Папаша Уокера направил лодку так, что она вытянулась вдоль борта плота. Женщина в енотовой шапке положила шест и ухватила борт лодки, чтобы пристыковать лодку к плоту. Уокер повернулся к Чеду и сказал:

- Встать! - Это относилось к ним обоим, но на Эффи Севранс он больше не смотрел.

Чед и Эффи встали, их ножные цепи звякнули в унисон. Понимая, что их движения ограничены, человек в мехах скользнул на край плота и помог им зайти. Сначала Чеду. Потом Эффи. Его руки крепко обхватили Эффи в подмышках, когда она перед ним споткнулась.

- Удачное попадание, - шепнул он, направляя ее вниз на сиденье. Возможно, он ей подмигнул, но она не была в этом уверена.

Когда она и Чед благополучно оказались на борту и расселись, женщина в енотовой шапке оттолкнулась от лодки.

"Девочка-девчонка, это всем известно - Никогда не думай, что все будет честно".

Старик так запланировал попрощаться. Эффи это проигнорировала. Когда женщина развернула плот и направила его к дому Серого клана, она не взглянула ни на старика, ни на его сына.

- Я думаю, вы оба должны быть голодными, - сказал человек в зеленых мехах, бросив Эффи и Чеду обоим по яблоку. - Этот Уокер на еду скуповат.

Чед и Эффи взглянули друг на друга, а потом на яблоки. Не пытается ли человек в мехах их откармливать?

Эффи, полная подозрений, уронила свое яблоко в воду. Чед с сожалением посмотрел на свое собственное, но в итоге сделал то же самое.

Человек в мехах пожал плечами. Женщина в енотовой шапке выбросила руку и выхватила чедово яблоко из воды.

- Мы не хотим отправляться в болото, - громко и решительно сказала Эффи. - Мы готовы к бою.

Человек в зеленых мехах понимающе усмехнулся.

- Поверь мне, девочка. Если бы я собирался скормить вас болоту, щука сейчас давно бы уже обгладывала твои глаза.

Чед Лаймхаус и Эффи Севранс обменялись долгими удивленными взглядами в то время, когда плыли по черной воде озера в сторону дома Серого клана на плоту, принесшем им спасительное облегчение.

Глава 41. Рейна Черный Град

Анвин Птаху предавали упокоению по тому же обряду, что и знатных кланников. Лайда Лунная, лекарка клана, и Меррит Ганло, старшая вдова, подготавливали тело несколько дней. Мозг Анвин вынули ложкой с заточенным краем, ее чрево рассекли и раскрыли, а внутренние органы удалили. Кожа была натерта ртутным молочком и оставлена подсушиваться на всю ночь. В получившиеся полости тела и черепа уложена пластичная масса из смеси серой глины, серебряных опилок, растертого в пыль священного камня и сулемы. Ее глаза и рот были плотно закрыты и склеены прозрачной смолой. Разрез на туловище Лайда скрепила серебряной проволокой. Меррит расчесала и заплела ее длинные, до колен, волосы, скрепив их серебряным зажимом с черным янтарем, врученным ей Рейной Черный Град. Тело было обернуто несколькими слоями черных льняных бинтов, и покоилось в разрушенном восточном зале на постаменте из камня и дерева.

В то время как женщины подготавливали тело, мужчины отправились в Старый лес, чтобы подобрать и свалить липу. Было выбрано стодвадцатилетнее дерево, и к нему выстроилась шеренга из трехсот мужчин, каждый из которых хотел в свой черед ударить по стволу топором. Поваленное дерево очистили от ветвей, и упряжкой лошадей перетащили к круглому дому. Погоду признали ненадежной, так что колода была занесена в дом. Длинноголовый плотницким долотом ее выдолбил, и вчерне законченную, ее оставили еще на два дня для доводки.

Этого было маловато, потому что древесный сок все еще проступал, и с внутренних стенок, вымытых с серой, капал теперь на обнаженное тело Анвин. Хозяйку клана теперь уложили в выдолбленный ствол. Рейна дрогнула, когда увидела грязные желтые пятна на голубоватой коже мертвого тела. Она стояла на большом дворе и смотрела, как мужчины поднимали липу на ровное ложе повозки, одновременно двигаясь по командам Орвина Шенка. Огромный вес двадцатифутовой колоды вынудил некоторых старых кланников пошатнуться, но гордость заставила их расправить плечи и принять свою долю груза.

Сотни кланников и кланниц молча стояли, когда Орвин Шенк щелчком дал сигнал лошадиной упряжке двигаться, и тело Анвин Птахи повезли на восток, к Клину. Рейна одержала небольшую победу, настояв, чтобы Анвин не погребали в Старом лесу, как планировалось и считалось должным. Она добилась своего не логичными доводами, и не пользуясь той небольшой властью, оставшейся у нее как у жены вождя. Она добилась этого эмоциональным взрывом на грани истерики, случившимся у нее в Большом Очаге в присутствии множества людей.

- Нет! - выкрикнула она, когда узнала, где Станниг Бид намерен упокоить тело. - Нет! Нет! НЕТ!

После этой вспышки Станниг Бид, казалось, был рад позволить Рейне сделать так, как ей хочется. Для нее наступили тяжелые дни и, оглядываясь сейчас назад, она понимала, что тогда в значительной степени утратила над собой контроль. И не была уверена, что он восстановился.

Конечно, она сознавала достаточно, чтобы на большом дворе этим серым хмурым утром играть роль скорбящей подруги и жены вождя. Ощущая неимоверную тяжесть, она хранила молчание и благодарно кивала людям. Но помимо этого она чувствовала себя безумной и мыслящей неправильно - сумасшедшей, которая изображает здоровую.

Люди обращались с ней так, словно она была треснувшим, разваливающимся кувшином. Они были с ней осторожны и внимательны, пытаясь оградить ее от ударов. Рейна терпеть не могла такое обращение, и обычно его не выносила, но ей не хватало сил его прекратить. В нем было свое удобство, какая-то поддержка, бережная забота. Ее кормили и над ней кудахтали, защищали от известий, почти ежедневно приходивших из Ганмиддиша и Баннена, ее освободили от обязанности вести этот громадный заскрипевший дом.

Ее место заняла Меррит, возникнув из вдовьего очага, как легендарный воин на зов священного рога. Рейна не очень-то этому противилась. Меррит, по крайней мере, была из Черного Града.

- Ты разве не идешь? - спросила ее Меррит, когда повозка накренилась, переваливая с твердого камня двора на более мягкое и низкое полотно дороги. - Я пойду с тобой.

Рука старшей вдовы метнулась к локтю Рейны, но та шагнула от нее в сторону. Она не хотела, чтобы кто-то до нее дотрагивался.

- Я не пойду.

Меррит открыла рот, чтобы возразить этой последней нелепости, но затем передумала. Губы сжались в линию, она сухо кивнула, и отошла, чтобы присоединяться к шествию, которое выстраивалось позади повозки.

Рейна все еще стояла на пути движения людей. Корби Миз, плотно придерживая за талию свою хрупкую жену Саролин, проходя мимо, кивнул ей. Ни один человек не поехал бы на упокоение Анвин Птахи верхом. Они пройдут полторы лиги до Клина пешком. Там их будет ждать Станниг Бид на участке, который он счел подходящим для столь высокого назначения. Это будет лесная поляна, расчищенная от снега, или каменистый берег над ручьем, или, может быть, она будет лежать рядом с одной из троп так, что все идущие в Клин в ближайшие месяцы будут видеть ее медленно чернеющее мертвое тело и должным образом его чтить.

Черный Град своих умерших никогда не закапывал. Их оставляли гнить на открытых местах, частенько на виду у охотничьих троп, дорог, рек и озер. Ребятишки, которые играли в лесах и полях, могли наткнуться на выдолбленные липовые колоды и получить урок смерти. Не имело значения, насколько превосходно был очищен труп, насколько он был пропитан ядовитыми растворами и усыпан драгоценностями - плоть в конце концов разлагалась всегда.

Рейна вспомнила, как здесь в ее первое лето над ней довольно зло подшутили. Она подружилась с несколькими девушками клана, одной из них была Элли Хорн, и было решено, что они отправятся в Старый лес собирать лесные фиалки, которые цвели как раз в это время, чтобы принести их домой, растереть с маслом и сделать мазь. Девушки в тот день были в приподнятом настроении, их голоса звенели, перешептывания выглядели театральными и прерывались внезапными взрывами смеха. Рейна припомнила, что Элли Хорн особенно отметила ее сизое шерстяное платье. "Какое миленькое, - произнесла она, - как называется этот цвет? Мышиный? Слякотный?" - Остальные девушки дико захихикали, в то время как Элли смотрела прямо на Рейну большими, притворно-наивными глазами. Рейна помнила, как у нее тогда застыло лицо. В новой компании она чувствовала себя неуверенно, и не сказала ни слова в свою защиту. Они как раз подходили к опушке, и ей показалось, что проще пойти вперед и собирать фиалки.

Где-то через час или около того ее в лесу отыскала Элли Хорн. "Прости меня за то, что я сказала о твоем платье. Это было дурно с моей стороны". В голосе Элли была такая искренность, такая мольба в ярко-синих глазах, что Рейна моментально ей поверила. "Смотри, - продолжала Элли, подвинувшись ближе, - я только что нашла отличные, почти пурпурные фиалки, они выросли вон там, за этим поваленным бревном. Я хотела собрать их сама, но потом мне стало неудобно из-за того, что произошло, и я подумала - пусть лучше их соберет Рейна". Рейна медлила. Элли решительно кивнула в сторону старого упавшего дерева. "Давай. Ты удивишься, как приятно они пахнут".

Это был первый случай в жизни Рейны, когда она увидела мертвое тело. Она подходила к бревну с надеждой не столько на цветы, сколько на будущую дружбу Элли Хорн. Элли была самой заметной девушкой клана. Самая красивая, самая нарядная, признанная заводила. Рейна помнила, что увидела нечто черное, похожее на угли, не понимая, что она видит. Она подошла ближе, ощущая тошнотворный запах испорченного мяса, а затем распознала очертания лица. Почерневшая кожа поднималась над черепом, держась на море опарышей.

Она даже не вскрикнула. Должно быть, это разочаровало Элли Хорн и еще трех девушек, которые прятались в тени тисов. Девушки разразились нервным, лихорадочным смехом, и только потом Рейна убежала.

Это был лишь один из множества суровых уроков, полученных ею в Черном Граде. Этот клан мягкотелым не был. Его круглый дом находился севернее остальных клановых земель, и был предназначен не для того, чтобы защищать от холода или использовать яркое северное солнце. Он был создан исключительно для обороны. В главном здании было так мало окон, что даже безоблачным днем лишь в одном помещении дома можно было с уверенностью увидеть солнечный свет. Зимы здесь были долгими, а весна начиналась поздно. Рейне пришлось забыть легковесные и изящные удовольствия Дрегга - танцы, тепличные сады, вышивку купленными в городе шелками - и заменить их более приземленными. Это была радость от удачной охоты с силками на норок, от того, что тебя узнало стадо дойных коров, и чувство удовольствия от жаркого огня, спасающего от холода.

Она научилась любить Черный Град и его гордый, непреклонный образ жизни. Она даже сама стала гордой и непреклонной, и если бы из Дрегга к ней приехали друзья и родственники, она почувствовала бы свое превосходство. Мы -- первые среди кланов, напоминала бы она себе, снисходя к их легкомыслию. Это заявление оставляло Черный Град в одиночестве. Дрегг мог быть более блестящим и удачнее расположенным, но он никогда бы не стал первым.

Рейна пристально смотрела на повозку, катящуюся по пастбищу, толпу людей, идущих позади нее, и пыталась удержать в себе хоть частичку этой древней, глубоко въевшейся гордости. Ей казалось, что, если это получится, то это она сможет стать собой. Ее пугало, что она, Рейна Черный Град, отдалялась от клана.

Как много может человек утратить и при этом остаться собой? Муж, душевный покой, дорогая подруга? Что осталось? Дагро нет. Эффи нет. Теперь Анвин. Она жила в доме, полном чужаков, и кто-то из них желал ей зла. С тех пор, как умер Дагро, ее жизнью стал клан. Но клан изменился. Священный камень разрушился, и боги исчезли. Станниг Бид, прикатив половину скарпийского священного камня, призвал их обратно, но никто из богов не вошел бы в столь дурно произведенный на свет камень. Черный Град был проклят. Его вождь убил его же вождя, его ведун был человеком, который в стремлении к власти ни перед чем не останавливался, а священный камень в его сердце был мертв и беспомощен, как мертвое тело Анвин Птахи.

Тяжело вздохнув, Рейна отвернулась от шествия. Она поняла, что пристально смотрит прямо на скарпийский камень, который стоял посередине большого двора на своем потускневшем серебряном постаменте. Только недавно была закончена работа над деревянным навесом, на который повесят кожи для защиты небольшого куска гранита от снега и дождя. Губы Рейны кривились, когда она на него смотрела. Первое время она удивлялась, почему боги его просто не разрушили, если у них остался старый Градский камень. Для бога такая мелочь -- как выдох. Теперь она поняла, что богам было все равно.

Почему тогда должна я?

Закутавшись в шаль, Рейна вернулась в дом. Люди, шедшие навстречу, смотрели на нее, потом отводили взгляды. Некоторые тыкали локтем своих товарищей и обменивались шепотками. Она догадывалась, что они говорили: "Почему она не участвует в похоронной процессии Анвин Птахи и в ее укладывании?"

Потому что этот обряд будет проводить человек, который ее и убил. И если я буду вынуждена на это смотреть, представить невозможно, что я устрою.

Похоже, некоторые из этих ответов были написаны на ее лице, потому что клановые мальчишки и девчонки пугались ее вида и с ее дороги спешили уйти. Рейна почувствовала, как на лице появилась странная и горькая усмешка и, пока шла через круглый дом, не убирала ее с лица.

Горло Анвин Птахи было перерезано так глубоко, что были видны кости задней части шеи. Лайда Лунная сказала Рейне, что клановая хозяйка умерла мгновенно. И что? Это утверждение должно утешить? Ее нашла Шила Коббин, одна из стряпух.

Отсутствие Анвин замечали в течении нескольких часов, но никто особо не волновался - у клановой хозяйки, кроме кухонных забот, было немало и других обязанностей - до тех пор, пока не пришло время готовить на ужин свиные ноги. Тогда люди начали удивляться, куда она пропала? Анвин была известна своим вниманием к приготовлению свинины, а никаких инструкций относительно ее приготовления она не оставила. Один из поваров решил, что нужно слегка отварить ноги, чтобы они готовились быстрее. Другой заявил, что отваривать ноги не нужно, их же вымачивали в рассоле, а с кипячением весь вкус пропадет. Разгорелся жаркий спор, и Шила Коббин, которая слушала их у хлебных печей с растущим нетерпением, попросила прекратить шум, пока она не сходит и не приведет Анвин Птаху.

Ее крик двумя минутами позже услышал в кухне каждый. Анвин обнаружили упавшей на небольшой ящик-кровать, в котором она спала в своей клетушке под кухней. Крови натекло так много, что она просочилась сквозь одеяло, простыни и матрас на тростниковые циновки, покрывавшие каменный пол. Последний раз ее видели и слышали, когда она спускалась по лестнице от вдовьего очага и останавливалась, чтобы сказать Гату Мэрдоку, что хотела бы встретиться с ним в кладовой через четверть часа - надо было потолковать о последней партии солода, который они собирались перегонять. Видимо, Гат Мэрдок пришел в кладовую, испытывая все увеличивающееся раздражение от того, что его заставляют ждать, снял с легкого винца не одну пробу, а потом побрел в Большой Очаг перекинуться со старожилами в кости. Справедливости ради надо заметить, что позже он от этого был в ужасном расстройстве, рассказывая каждому, кто соглашался слушать, что Анвин была лучшей девушкой клана, и что он отдал бы свою единственную руку, лишь бы ее вернуть.

Рейна думала, что будет жалеть его. Она ошиблась. Этого не произошло.

В ней что-то изменилось, когда она увидела тело, и теперь вместо нее был кто-то другой. Она могла оглянуться, вспомнить прежнюю Рейну и точно знать, что та чувствовала бы и как поступила в том или ином случае, но сама она таким образом чувствовать и поступать больше не могла. Прежняя Рейна шла дорогами богов. Нынешняя даже не знала, в своем ли она уме.

Первым заметил в ней изменения Орвин Шенк. Он сжал ее в могучих медвежьих объятиях, и покачивал из стороны в сторону, когда они стояли в клетушке Анвин.

- Все хорошо, моя сладкая овечка, - все время мягко повторял он. Совершенно неожиданно она не смогла больше выдерживать мясного запаха свежей крови.

- Отпусти меня, - произнесла она.

Орвин, удивленный, остановился. Решив, что ее тон был вызван горем, он продолжил ее укачивать. Она подняла руку и жестко ударила его в бок.

- Я сказала, отпусти меня!

Он немедленно отпустил ее, и она вышла из комнаты.

Это была самая странная ночь из всех, что она помнила, проведенных в круглом доме Черного Града. Даже смерть Дагро не причинила таких разрушений, какие произвела смерть Анвин. Даже разрушение Градского камня не оставляло клан столь опустошенным и утратившим внутреннюю опору. Она всегда была сердцем клана, той, кто действовал в центре событий, отдавал приказы, подавал пиво, останавливал бессмысленные споры, следил, чтобы сыты были все. Чтобы справиться со смертью Анвин, им была нужна Анвин Птаха. Или кто-то вроде нее. Вместо этого они получили жену вождя, которая в этом несчастье оставила их наедине с горем, кухонных работников, которые занялись бы приготовлением горячей еды и принесли бы прохладное пиво, если бы кто-то догадался им приказать, вождя, который воевал где-то вдали от дома, и кланового ведуна, который провел почти весь вечер в Большом Очаге, закрывшись со старшими воинами.

Рейна видела большие дубовые двери, проход в которые перекрыли новики со скрещенными копьями, и не очень-то хотела прорываться силой. Она понимала, что за ними готовится какая-то махинация, с которой ей вскоре в ходе событий придется столкнуться.

Клобучники -- вот слово, что той длинной ночью позже явилось из Большого Очага. Черноградцы насторожились, их руки частенько опускались на рукояти мечей, когда они спускались по лестницам, взгляды метались по группам людей, которые собрались ниже, в больших сенях.

Робби Дан Дхун прислал в Черный Град тайных убийц, чтобы устроить террор и поразить клан в самое сердце. Рваный Король счел градское войско, расположенное на Банненском поле, слишком сильным, и способным помешать захвату Ганмиддиша Дхуном. Он был известен как вождь, не знакомый с угрызениями совести - смотрите, как он разделался со своим соперником и дядей Скиннером Дхуном - вот и теперь он использует грязные приемы, какие лишь и можно ожидать от такого человека. В его планах - так запугать людей, чтобы Мейс Черный Град отправил половину свой армии домой.

- Мы должны ждать новых ударов, - предупредил Станниг Бид присягнувших клану воинов. - Смерть нашей любимой Анвин - это только начало.

Эти слова были сказаны не всему клану, и Рейна услышала их лишь позже в пересказе. Корби Миз дал ей краткий отчет о том, что произошло за закрытыми дверьми.

- Рейна, - сказал он голосом, сдавленным от переполнявших его чувств. - Станниг считает, что в доме может скрываться клобучник.

Рейна на него попросту уставилась. Как это может быть, чтобы такой хороший человек, как Корби Миз, мог поверить такой лжи? Клобучник? Неужели он не помнит, что последний раз слухи о клобучниках ходили, когда будто бы они убили Шор Гормалин, и с тех пор слуху о них больше не было? Как это возможно, что и она, и молотобоец прожили все это время рядом, и получили в итоге совершенно разное представление об истине?

Она сказала ему только одно, потому что это было единственное, что было правдой совершенно точно:

- Скиннер Дхун для Робби не дядя, Робби - Кормак, назвавший себя Дхуном после того, как решил, что, если как следует поискать среди материнских предков, он докажет ее родство с дхунскими королями.

Корби сдержанно взглянул на нее.

- Станниг употребил это выражение только как образное выражение.

Она бы поспорила, что не только. Она готова была поклясться, что это не так.

Опытные воины организовали той ночью отряд с факелами, выехав из градского дома с длинными горящими головнями, помещенными в рога на копьях. Рейна понять их назначение не могла, разве что как потребность добрых людей хоть как-то противодействовать злу. Станниг Бид ехал во главе отряда, и кроме нее, больше никто не сомневался, что такое поведение для кланового ведуна уместно.

Умерла женщина, пользовавшаяся величайшим уважением в клане. Он был ведуном. Разве ему не нужно готовиться к церемонии?

Двумя днями позже, в то время как Лайда Лунная и Меррит Ганло натирали тело Анвин ртутным молочком, два скарпийца нашли мертвую Джейни Гайло. Ее горло было перерезано от уха до уха, а тело сброшено в сруб старого огородного колодца. Оно уже окоченело.

Если у Рейны и оставались какие-то сомнения, они начисто пропали. Обеих женщин убил Станниг Бид. Анвин Птаха представляла для него угрозу. Ее статус в клане был высок, она искусно использовала свое влияние, и день, когда она решила открыто выступить против него, стал ее последним днем. "Станниг Бид - не клановый ведун, и это должно быть продемонстрировано. Нас много. Мы можем отправить его обратно в Скарп". Последние слова Анвин прозвучали где-то так, несомненно переданные почти дословно хорошенькой малышкой Джейни Гайло, вскоре после того, как были сказаны.

Бедная маленькая глупышка. Вряд ли ей было больше семнадцати. Слишком юная, чтобы быть убитой за рассказанные сплетни.

Так как в круглом доме лишь два человека понимали связь между Анвин и Джейни, девичья смерть была принята за еще одно доказательство существования клобучника. Девушка рыхлила на огороде луковые грядки, гласил рассказ, когда сзади на нее набросился убийца. Он сейчас осмелел, шептали люди. Вот то, что говорили шепотом, и было правдой.

Дерзость Станнига Бида все увеличивалась. Так что же осталось делать Рейне Черный Град? У вдовьего очага в тот день были трое. Две уже мертвы. Связанные присягой кланники сбиты с толку и возбуждены, даже шорох может их заставить обнажить меч. Впервые на памяти Рейны двери клана перед оброчными кланниками оказались заперты. Тем, кто уже находился в доме, разрешили остаться в его стенах, но те фермеры, шахтеры, лесорубы, охотники, скотники, торговцы, батраки, углежоги, ткачи, дубильщики кож и мельники, которые появились у дверей, чтобы переждать опасность - имеющие на это право, как проживающие на землях Черного Града - были отправлены обратно.

Дагро Черный Град не узнал бы сейчас свой клан.

Или свою жену.

Рейна на миг замерла у подножия главной каменной лестницы и спросила себя, что ей делать. Градский дом был сейчас полупустым. Обряд похорон Анвин вывел из дома сотни людей. Ее отсутствие ощущалось в десятках мелочах. По углам сеней висели черные от копоти тенета. Редкие зажженные факелы были плохо просушены и пропитаны, и давали больше копоти, чем света. С кухни тянуло кислятиной и жиром - печи не чистились целыми днями. Список можно было продолжить, но Рейна не видела смысла дальше перечислять приметы разрухи в черноградском доме. Кто тут остался, чтобы этим заниматься? Здесь уже не было Анвин, чтобы стойко бороться с хаосом. Чтобы неотступно противостоять хаосу, Анвин здесь уже не было. Могла бы подойти Меррит Ганло, но она вся из острых углов, и будет слишком сильно раздражать людей. Анвин Птаха была глыбой.

О боги, Анни. Рейна вдохнула наполненный дымом воздух и почувствовала, как в легких оседает копоть. У скарпийца, сидевшего рядом на лестничной ступени, завтрак состоял из ржаного хлеба с зельцем. У него был ломоть из языка с мозгами, он снимал с него своим ножом тонкие стружки и кидал их в рот. Как и у многих скарпийцев, его глаза имели желтоватый оттенок. Жуя и глотая, он наблюдал за Рейной, подбивая ее на столкновение. Шесть дней назад, когда Анвин была жива, ему не позволили бы перегораживать дорогу к Большому Очагу, не говоря уже о еде на лестнице. Прежняя Рейна пришла бы в ярость, но не рискнула нарваться на вероятное унижение в том случае, если бы она позволила себе хоть какой-то выпад в сторону скарпийца. Новая Рейна ни коим образом не беспокоилась. Если у нее было желание остановить его, она бы поднялась по лестнице, выхватила зельц у него прямо из рук и вмазала им ему в лицо.

Прежняя Рейна слишком сильно беспокоилась о том, что о ней думают люди. Она хотела, чтобы ее и любили, и уважали. Она совершила ошибку, считая, что если она многое делала , как жена хорошего вождя, она в конечном итоге и сама станет хорошим вождем.

Жена вождя - не то же самое, что и сам вождь. Этот факт новой Рейне был настолько очевиден, что она удивилась, как это прежде она могла считать иначе. Доказательства были - стоило взглянуть на Мейса Черного Града, Робби Дан Дхуна, Собачьего Вождя. Невозможно управлять круглым домом, будучи славным малым. Каменные Боги были богами войны. Не домашнего очага.

Прежняя Рейна поддерживала клан, но никогда не мечтала им управлять. "Вождем буду я". Такие слова мог бы сказать ребенок, так мало понимания стояло за ними. Анвин пыталась подталкивать ее, один раз на балконе, когда они видели прибытие скарпийского священного камня из Скарпа, и еще раз во вдовьем очаге, в тот день, когда умерла Анвин. И она, Рейна Черный Град, не позволила себя подтолкнуть.

Всегда настороже. Всегда беспокоясь о своей репутации в клане.

Ее осторожность убила Анвин Птаху. Я буду унижена, крикнула она, когда Анвин пыталась заставить ее выступить против Станнига Бида. Должно быть, у нее не было мозгов.

Сейчас пустоты в голове не было, но и не было уверенности, с чем она осталась. Она вспомнила, как встречалась в лечебнице с Лайдой Лунной, когда лекарка обрабатывала тело Анвин. Лайда держала в руке стеклянную трубку, наполненную ртутью. Пока они разговаривали, металл сливался и разбегался, образуя блестящие шарики, которые перекатывались из одного конца трубки в другой. Когда Лайда поставила ее, чтобы принести кувшин воды, потребовалось меньше десяти секунд, чтобы металл собрался в тусклый ком. Лайда объяснила Рейне, что в комната должно быть холодно, чтобы тело не размякло и не начало разлагаться. Ртуть находилась в неопределенном состоянии, полужидком-полутвердом, и разницы температур между ее рукой и холодным воздухом было достаточно, чтобы перейти из одного состояния в другое.

Вот так же чувствовала себя Рейна, стоя у подножия лестницы: зависшей между двумя состояниями. Способной размякнуть до истерики в один момент, и заледенеть от гнева и презрения - в следующий.

Вот так же чувствовала себя Рейна, стоя у подножия лестницы: зависшей между двумя состояниями. Способной размякнуть до истерики в один момент, и заледенеть от гнева и презрения - в следующий...

Она уже шесть дней не спала ночами. Да и как бы она смогла? Ночью за каждым скрипом половиц мог скрываться Станниг Бид, который пришел с ней расправиться. Она осталась последней, кто знал его истинное лицо. Единственной в клане, кто понимал, насколько мало черноградский ведун думает о богах.

Шесть ночей она ложилась во вдовьих стенах с Меррит Ганло, Хэтти Заяц, Бидди Байс и полудюжиной других вдов, которые собрались вместе, чтобы восстановить Очаг после ухода скарпийцев. Рейна полагала - среди людей опасность меньше. Да только в безопасности она себя не чувствовала. И почти не спала.

Если не спишь - то в итоге и не ешь. Аппетит у нее совсем пропал, и она не помнила, когда последний раз как следует ела. Вчера утром она выпила немного молока с медом, предложенные ей юной Бидди Байс. Бидди была тихой и мягкой девушкой, но вполне способной заметить изменения в жене вождя. Она испугалась того, что это означало для нее самой и для клана, осознала Рейна, когда пальцы их встретились над чашкой с молоком.

У нее были все основания бояться.

Не зная, что делать, Рейна прошла сени и направилась к кухне. Когда она миновала вход в восточный зал, у бедра шевельнулся ее девичий заступник. Оставив его без внимания, она вошла в похожее на пещеру пространство главной кухни. Там почти ничего не происходило. Две скарпийки на хлебном столе снимали шкурку со свежепойманного кролика. Старшая женщина пришпилила его голову своим ножом к дереву, а та, что помоложе, обдирала ноги. Полированная столешница из древесины гикори пропитывалась кровью. Бедная Анвин. Всего шесть дней, как умерла, а скарпийцы не только захватили ее кухню, они еще и залили кровью ее стол для хлеба.

Борри Свид, мальчик-подметальщик, кое-как сметал рассыпанную по полу муку. Он с надеждой поднял глаза, когда вошла Рейна, но она прошла мимо, даже не поздоровавшись. У нее появилась мысль, что она может просто поспать. Станниг Бид будет отсутствовать несколько часов. Сколько-то времени уйдет на укладывание Анвин, и он не осмелится оскорбить ее память возвращением из Клина на коне. Нет. Ему придется идти пешком вместе со всеми. По-другому ему не подобает. Эти два или три часа она может чувствовать себя в безопасности. Но куда пойти?

Во вдовьих покоях будет слишком безлюдно, да и защиты никакой. В Большой Очаг открыт вход присягнувшим скарпийцам. Небезопасным казалось любое место над поверхностью земли. Она пойдет на нижние уровни - отдохнуть во тьме и тиши подземелий градского дома и разобраться, может ли она вернуть свой рассудок и снова стать собой. Это было какое-никакое, но решение. И это убережет ее от дум, что сейчас происходит с с телом Анвин.

Аккуратно обогнув место, где располагалась комнатка Анвин, Рейна прихватила безопасную лампу и двинулась по лестнице вниз. Пахнуло дохлыми мышами и затхлостью. От запаха сырой земли воздух казался густым, и дышать стало трудно. Чем ниже она спускалась, тем сырее становился под ногами камень, а тишина - глуше. Было очень покойно находиться в столь тихом и темном месте, где она точно не встретит никого, кроме мышей и подвальных крыс. Она ощутила, как усталость сковывает колени и плечи. По колебанию пламени можно было понять, что она, должно быть, дрожит. Похоже, ей стоило захватить одеяло, потому что холод тут стоял неимоверный, а для защиты от стужи у нее с собой ничего, кроме мохеровой шали, не было. Длинноголовый как-то рассказал ей, что, чем глубже спускаешься под землю, тем становится теплее. Тогда ей стоило пойти дальше, может быть, даже до тайной комнатки, где она спрятала последний кусок градского камня.

Да, она пойдет туда. Там тихо и безопасно, и еще лежали вещи Дагро, которые она оставила себе. Было бы приятно прикоснуться к ним снова.

В этот раз переход оказался намного легче, чем в прошлый раз, когда на спине лежал груз в шестьдесят фунтов. Через какое-то время она с удивлением обнаружила, что уже наклоняется под низкими потолками домового фундамента. Оставалось совсем немного - мимо опорных колонн, дренажных канав, перекрытых колодцев и древних подземелий - до Т-образного перехода, где ей нужно свернуть.

Стоячая вода была здесь заметно глубже, Рейна подтянула юбки и скривилась, когда недобрая студеная жидкость хлынула сверху в сапоги. По счастью, тайное хранилище Ярро Черного Града располагалось на пол-уровня выше прохода, и, когда она отодвинула каменные плитки, закрывавшие вход, то с удовлетворением увидела за ними сухой пол. Ощутив прилив молодых сил, в комнату она запрыгнула.

Градский камень находился там. Она сразу ощутила его присутствие. Боги в нем больше не жили, и силы в небольшом куске гранита не было, но какие-то следы ее оставались. Они наполняли пространство комнаты, легко, почти неощутимо, заставляя пульсировать сам воздух. Рейна посмотрела на него, но подходить не стала. Он лежал в углу, невзрачный камень у темной стены. На нем не было пыли, и ни один паук не осмелился навесить на него паутину.

Как-то враз, до полной невозможности думать, на нее накатила усталость. Стянув сапоги, она огляделась в поисках места, куда бы лечь. Ярро Черный Град устраивал себе небольшой склад для сокровищ, а не людей, и возле единственного ящика, который она сама принесла сюда несколько месяцев назад, тут не было ничего, чем можно было бы прикрыть каменный пол. Во всяком случае, здесь было сухо.

Свернув шаль в подобие подушки, Рейна легла и от изнеможения провалилась в сон.

Ей снились боги. Разве могло быть иначе, если опустевшее прибежище, где они прежде жили, находилось всего в десяти футах от ее головы?

Когда она проснулась, то уже знала, что должна сделать.

Пламя в безопасной лампе осело, и она забеспокоилась о времени. Сколько она проспала? Сколько масла было в корпусе лампы, когда она сняла ее с полки перед кухонной лестницей? Была ли она полной? Или наполовину пустой? Окоченевшая, с тяжелой головой, она ничего не могла знать наверняка. Вокруг все было спокойно. Она быстро поднялась и натянула сапоги. Размокшая кожа утратила форму. Ее платье по подолу пропиталось водой и плохо пахло. Она подошла к закрытому плитками входу, положила раскрытую ладонь на выемки в камне, и сдвинула ее снова. Как только она подняла ногу, чтобы выбраться наружу, то вспомнила про ящик с вещами Дагро. Поставив ногу обратно на землю, она задумалась.

Огонек лампы в любой момент мог погаснуть. Масло в резервуаре заканчивалось. По спине от испуга пробежал озноб, и, вопреки ему, а может быть, из-за него, Рейна вернулась в комнату. Несколько предметов, которые она спрятала после смерти своего мужа, лежали, покрываясь пылью, на ящике из пробкового дерева. Рейна потрогала их сверху пальцами, прикасаясь к одному за другим. Она взяла, что ей было нужно, и ушла.

Она собралась во что бы то ни стало убить Станнига Бида.

Ценой ее душевное мира была его смерть.

Расплатой за убийство Анвин была его смерть.

Ценой за место вождя Черного Града была его смерть.

На этот раз она не стала поднимать свои юбки. Она понятия не имела, какое сейчас было время суток, и неопределенность заставляла ее поторапливаться. Вода плескалась у ее ног, с каждым шагом собираясь перед ней волнами ряби. Огонечек, не потухай, попросила она лампу. Пламя уменьшилось до небольшого красного зубчика. Он давал вокруг нее слабое пятно света, едва касавшееся стен и поверхности воды. Сейчас она могла чуять запах распада Черного Града. Гнили в сердце градского дома.

Ш-ш-шш...

Рейна завертела головой по сторонам, пытаясь понять, откуда идет звук. Она только что ушла с уровня фундамента и поднялась до середины лестницы на нижней уровень подвалов. Шум донесся из правого коридора. Она не могла разглядеть сквозь темень, что там. Она протянула туда лампу, но ее свет только окрасил тьму в красный цвет. Крыса, сказала она себе, и двинулась дальше.

Вторая лестница показалась ей круче, чем помнилось, и тяжесть воды, пропитавшей платье, усилил это ощущение. Верхние, средние и нижние уровни подвалов были открыты верхнему пространству, и Рейна поняла, что ей не хватает неверных потоков рассеянного света, которые просачивались вниз при свете дня. Уже стемнело. Она проспала в хранилище весь остаток дня.

Ну и прекрасно. Теперь он, надо думать, вернулся, и не нужно быть ученым, чтобы догадаться, чем он займется после того, как клан успокоится. Станниг Бид в этом доме обнаглел, пытаясь достичь своих целей. Рейна свернула со своего обычного пути, входя в ту часть подземелий, где она до этой ночи ни разу не бывала. Теперь наглее нужно стать мне.

Тем более, что этот дом мой. Не его.

Странно, но воздух тут был не таким, как под западным крылом. Не свежее точно, но как-то подвижнее. Он скользил над поверхностью стоящей воды, поднимал рябь и взбивал пузыри пены. Проход суживался, Рейна сгорбилась и прижала свободную руку к телу. Как рассказывала Эффи, эту часть подземелий прорыли позже остальных. Рейна посчитала, что девочка была права. Края каменных блоков все еще были острыми, их углы прямыми, а между ними сетью светлых линий виднелся раствор. Кто из вождей приказал это выкопать, спрашивала она себя. Кто так беспокоился о своей голове?

Рейна вскарабкалась по короткой лестнице, свернула направо, а затем пошла вверх по пологому подъему. Сейчас она передвигалась быстро. Стоячая вода кончилась, и промокший подол юбки шлепал по скату.

На удивление, лампа все еще продолжала исправно гореть. Рейна подумала об этом, когда прошла пандус до конца, припоминая, что отвечала Эффи, когда ее спросили, как она находит дорогу в подземелье. Не знаю. Никогда не думала, что нужен свет. Просто через какое-то время и так видно. И никто к тебе не подкрадется.

Но зато можно подкрасться самой.

Рейна повернула рычажок лампы. Ее шаги становились все увереннее. И приглушеннее. Боковые ходы возникали перед ней как вереница темных картинок, и через некоторое время она смогла идти, не касаясь рукой стен. Эффи рассказала ей об этой дороге к покоям вождя в то время, когда Дагро был еще жив, но до сих пор ощущение неуместности не позволяло Рейне ею пользоваться. Это была территория Дагро, и у нее не было ни малейшего желания нарушать его уединение. Позже, когда вождем стал Мейс, ее непреодолимым желанием стало избегать любых мест, где она могла встретить своего второго мужа. Со Станнигом Бидом было иначе. Скарпийский ведун мог - и ему придется - отправляться в ад.

Рейна импульсивно поставила лампу на пол. Она в ней больше не нуждалась. Она вспомнила кое-что, сказанное старым, с жилистой шеей Гатом Мэрдоком в то утро, когда разлетелся Градский камень, а в воздухе еще висела пыль: "Градский Волк вернулся". Она в тот миг не обратила на эти слова внимания. Гат - это Гат. Известен своем умением "уводить" чужое имущество, а не великим умом. Теперь она поняла, что самое важное упустила. Эмблемой Черного Града были не скрещенные при встрече мечи. И не медведица, вскармливающая молоком своих медвежат. Это был волк-одиночка, нарисованный серебром на черном фоне. Вот этим волком и должна стать она, Рейна Черный Град.

Ее черным фоном была темнота. Она шла сквозь нее к покоям вождя. Когда она проходила под сенями, она услышала голоса и звук шагов. Стены вздрогнули от сильного грохота. Ей потребовалось какое-то время, чтобы понять, что это закрывали на ночь главные двери дома. Хорошо. Это означало, что присягнувшие клану воины уйдут сейчас в Большой Очаг отдыхать и ужинать. Кланницы с детьми разойдутся по своим комнатам, а скарпийцы затаятся, и по своему ласочьему обыкновению будут искать возможности как-нибудь нагадить.

Должно быть, похолодало, решила Рейна. Ее знобило, а ноги начинали неметь. Она на минутку остановилась и стянула сапоги. Из каждого вылилось по чашке воды. Оставив сапоги на середине прохода, она двинулась дальше.

После этого она шла бесшумно, как волк.

Эффи немногое рассказала ей о ходе, ведущем к покоям вождя, отложилось, что он пролегал под сенями, а потом уходил вниз. Рейна повернула, где требовалось, и пошла вниз по череде крутых спусков с низкими потолками. Теперь, когда она услышала, как главная дверь скользит по своим полозьям, ей стало понятно, где она находится по отношению к надземным помещениям. От понимания, что она подошла к покоям вождя, перехватило горло. Она едва могла дышать, так сильно в артериях шеи пульсировала кровь.

Когда впереди показалась полоска света, она замедлила шаги. Присев, она коснулась своего девичьего заступника, чтобы убедиться, что он с ней.

Свет шел из щели в конце уклона. Отверстие было высотой в четверть фута, и вдвое больше в длину. Когда Рейна подкралась ближе, она увидела, что проем забран тонкой латунной решеткой. Свет, выходивший из щели, был тусклым и слегка оранжевым. Сквозь прутья решетки струился дымок. Оглядевшись вокруг, Рейна попыталась понять, что это за место. Скат заканчивался в углу, где сходились две стены. Сначала она подумала, что там же заканчивается и проход, но когда ее глаза привыкли к свету, она разглядела узкий выступ, огибавший угол.

Относительно пандуса отверстие располагалось так, что ей нужно было опуститься еще ниже. Качнувшись вперед, она из наклона перекатилась на колени. Икры облепил мокрый подол юбки. Вытянув шею, чтобы дотянуться до проема, Рейна всмотрелась сквозь решетку.

Она увидела четыре деревянных столбика и пару ног. Ноги были в сандалиях, носами от нее. Вне всяких сомнений, ноги принадлежали мужчине. Они были большими, и их покрывали жесткие черные волосы. Ноготь правого мизинца крошился от запущенного грибка. Понимая, что со сменой ракурса она увидит больше, Рейна опустила голову. На глаза попал потрепанный опаленный подол церемониального одеяния Станнига Бида. Край находился где-то на высоте голени. Он сидит, решила Рейна. Это объясняло четверку деревянных столбиков -- это ножки стула. И теперь, когда она могла видеть дальше, ей стало ясно, что он сидел за Памятью Вождя, большим куском серого гранита, который градские вожди использовали в качестве стола. Пока она смотрела, сухожилия на его щиколотках расслабились, и над подошвами сандалий приподнялись пятки. Послышались царапающие звуки, и Рейна догадалась, что Станниг Бид подался вперед, чтобы писать.

Рейна использовала этот удобный случай, чтобы перевести дух. Отверстие было, похоже, частью дренажной системы, прорезанным, чтобы не допускать затопления покоев вождя. Избыток воды стекал бы на пандус. Она задумалась, приседала ли здесь Эффи, наблюдая за ногами Дагро, когда он ходил по комнате? Эти мысли сбивали с толку. Рейна припомнила себя, когда сама была восьмилетней девочкой. Нет, в круг ее интересов мужские ноги не входили.

Внезапно сухожилия на Бидовых лодыжках ожили. Пятки пошли вниз, а подол наряда спустился до щиколоток. Он вставал. Неожиданно он двинулся по комнате. Чем дальше он отходил, тем больше могла увидеть Рейна. Вскоре она смогла видеть его до уровня пояса. Руки он держал по бокам. Большие, покрытые шрамами и точно такими же жесткими волосами, что и ноги, они размахивали, когда он двигался. Он вдруг пропал из вида, заслоненный углом Памяти Вождя. Потом раздались звуки - журчание и мягкие шлепки. После смачного пуканья последовало два глухих стука.

Затем лампа была задута. Конечно, спит он сейчас тут.

Ноздри Рейны раздулись, в то время как она задержала дыхание. Она ждала и не двигалась. Шло время. Пыль улеглась. Маленькие иголочки боли впились в ее колени. На полу позади нее суетились мыши - понятно, по своим делам. Круглый дом, остывая, потрескивал, он ночью давал усадку. Все было тихо в покоях вождя. Бид спал крепко, как человек, которому некого бояться.

Когда по ее ногам пронеслась мышь, Рейна не издала ни звука. Вместо этого она начала вставать. Мыши уже забыли, что здесь была она. Время пришло.

Подъем с колен в вертикальное положение отнял минуты, которые она дала своему телу, чтобы приспособиться к изменению позы. Она сразу же, как только выпрямилась, направилась к выступу. Темнота сейчас была ее союзницей. Она ощущала ее запах и вкус. Собственные зрачки казались Рейне огромными, как колодцы.

Выступ был шириной в два с половиной фута. Дальше находился спуск непонятной глубины. Рейна несколько побаивалась выступа - если на то пошло, он был не так безопасен, как мыши - но она не позволила этому страху ее задержать. Она нашла способ перемещаться, свой ритм, который беззвучно вел ее вперед.

Выступ поворачивал под совершенно прямым углом и заканчивался через двенадцать футов. Никаких щелей, ничего, через что можно было бы посмотреть и использовать для сбора сведений. Рейне это и не было нужно. Она хорошо знала покои Дагро, точно знала, как конец выступа расположен относительно внутренних помещений. Рядом с дверью, напротив постели Бида. Поставив обе ладони на стену, она искала механизм, который позволил бы попасть внутрь. Она не знала, чего ожидать. Там, внутри, на стене не было ничего, что позволяло бы ее убирать - и уж точно не панель из плиток, которая скользила бы по направляющим.

Крошечные комочки известкового раствора рассыпались в пыль, когда она их трогала. Она начала искать на уровне груди, а затем пошла выше. Кончики пальцев скользили по камню, она шла вдоль выступа. Ничего. Она проверила выше, подняв руки над головой. Опять ничего. Почему она не догадалась расспросить Эффи подробнее? Потому что ее привела в ужас мысль о слежке за собственным мужем, вот почему. Добродетельная Рейна еще раз сама себя подвела.

Рейна продолжила поиски. Эффи, Эффи, Эффи. Такая необыкновенная и располагающая к себе девочка. Какое озорство привело ее сюда и удержало от возвращения? Это не было вредностью - не из тех была Эффи Севранс - так что это, должно быть, было простое любопытство. Она была девочкой, которая любила знать.

Оторвав от стены руки, Рейна остановилась как вкопанная. Ребенок. Эффи было пять, когда она обнаружила этот тайный ход. Крошечная малявка, едва ли в три фута ростом. Она, возможно, ничего даже и не искала - просто вела рукой по стене. Рейна присела, определяя высоту в три фута. Согнув руки в локтях, чтобы сделать их короче и дать пальцам лениво похлопывать по стене, она пошла по выступу еще раз. Бесполезно. Рейна присела еще ниже и опустила руку к самому основанию стены.

Она нашла это в футе от конца выступа. Четыре отверстия для пальцев. Одно, большое, внизу, и над ним три поменьше. В нижнее отверстие Рейна поставила большой палец, и три средних пальца в верхние. Кончики пальцев быстро прошли камень, дерево и оказались в воздухе. Эта часть стены была ничем иным, как маскировкой - облицовка камнем, посаженным на дерево. В середине была пустота. Рейна кончиками пальцев подцепила деревянный выступ и осторожно потянула. Часть стены, длиной два фута и в фут высотой, начала скользить назад на выступ. Если бы это был сплошной песчаник, то она весила бы двадцать стоунов (стоун - ок. 6,35 кг - прим. перев.). Но полая деревянная панель с облицовкой из песчаника с обеих сторон едва тянула на двадцать фунтов. И двигалась свободно. Основание панели было чем-то обито, похоже, слоем войлока или замши, что позволило сдвигать ее без усилий.

Рейна передвигала ее медленно. Края полой панели тихо пошли трещинами, отходя от цельной стены. Когда вышла вся панель, Рейна сдвинула ее на выступ вбок. Через отверстие потянуло застоявшимся дымом. С той стороны все было темно и тихо. Услышав слабое сопение от дыхания Станнига, она стала ждать. Прислушивалась. Убедившись, что дыхание было равномерным, она вытащила девичий заступник.

Волк, сказала себе она, проползая сквозь проем на животе.

Рейна знала это место. Над проемом висел старый градский стяг, на котором был изображен серебряный молот, сокрушающий Дхунский дом. Рейна, когда пробиралась в покои, задела его снизу головой. Жена какого-то вождя, прославленная своей усидчивостью, вышивала эту жуткую штуку в продолжение пяти лет. Говорили, что все элементы Дхунского дома на ней были точно выверены и передавали размеры абсолютно точно. Теперь это было клановой ценностью, хотя и не слишком большой. Рейна задумалась о месте его размещения. Было очень удачно, что нижняя часть стяга закрывала линию соединения фальшивой и настоящей стены. Ей это даже на руку. Это означало, что шанс попасть Биду на глаза был меньше.

Рейна встала. В покоях было чуть светлее, чем в проходе. От факела, горевшего на лестничной площадке, из-под двери тянулась призрачная плоскость света. После нескольких часов почти полной темноты Рейна легко видела сквозь мрак. Покои были обставлены скудно - единственный стул, Память Вождя, различное оружие, свисающее со стен и потолка. Постель Бида.

Ведун кланов Скарп и Черный Град спал на спине обнаженным. Светлое одеяло закрутилось вокруг ног. Голова склонилась набок, и рот был открыт. В отраженном свете чуть блестела струйка слюны, бежавшая к левому уху. Рейна отмечала все мелочи - руки, сложенные на животе, подергивающиеся во сне веки, густой ковер седеющих волос на лобке, кувшин с водой, стоящий у его плеча. Она ощущала в себе силу, а не страх или удальство. Холодное безрадостное удовлетворение, которое ей говорило: Он мой.

Не с таким ли чувством отправляются на войну вожди, превосходя противника числом и оружием? Без воодушевления, только с чувством, которое находится где-то между превосходством и неуважением? Не это ли испытывал Бид, когда поджидал Анвин, чтобы убить?

Нет. Рейна встряхнула головой и скользнула к Биду. Потому что я до сих пор в ярости.

Анвин Птаха была лучшим членом клана Черный Град, его крепким, надежным сердцем. Защитницей тринадцатилетней девчушки, только что приехавшей из Дрегга. Девочка, можешь оставаться у меня на кухне, и хватит об этом болтать. Это были первые слова Анвин, сказанные ей. Начало продолжавшейся более двадцати лет дружбы, которая была самой запутанной и самой долгой привязанностью в жизни Рейны.

Я подвела тебя, Анни. Моя родная. Моя любимая.

Плачут ли волки, когда убивают? Рейна так не считала. Заставила себя не мигать, и глаза остались сухими. Ее ждало дело, и она приготовилась его выполнить.

Утверждая власть.

Становясь Градским Волком.

Оставляя прежнюю Рейну позади.

Когда она была готова, то свободной рукой подняла кувшин с водой и вылила его содержимое на лицо Биду. Его глаза распахнулись, а голова дернулась вверх. Затем стремительно одно за другим произошло несколько событий. Он узнал человека, стоящего над ним на коленях, моментально понял ее намерения, почувствовал лезвие девичьего заступника, входящего в его горло, рванулся плечами вверх, не в силах победить инстинкт - стремление встать прямо перед опасностью - ощутил, как лезвие идет глубже, в панике закашлял, замахнулся своим огромным правым кулаком молотобойца на Рейну. Она получила скользящий удар по нижней челюсти. Ее зубы были крепко сжаты, и толчок передался черепу. Голова пошла вбок и назад, а шейные позвонки хрустнули. В глазах зарябило, как от камня, упавшего в воду. Но рукоять ножа она держала твердо.

Бид видел, как она его убивала.

В мужском горле были жесткие сухожилия и трубки с плотными стенками, и Рейне довелось увидеть, как их рассекает нож. Кровь толчками выплескивалась из рваного отверстия, заливая ей руку. Она была теплой, как вода в ванне. Бид терял силы. Он еще молотил руками и предплечьями, но плечи оторвать от матраса уже не мог. Его зубы обнажились. Удивление и паника ушли из глаз. Веки дрогнули, готовясь закрыться.

Поднявшись выше, Рейна налегла сильнее.

- Смотри на меня, - прошептала она. - Ты слишком долго выжидал, скарпиец. Стоило убить меня в тот же день, когда ты убил Анвин. Тебе стоило следить за своей спиной. Градский Волк вернулся, а ты даже не знал об этом.

Потом она говорила еще много разного, темные слова, которые выплескивались из нее, как яд, слова, которые сидели в ее теле в ловушке с того самого дня в Старом лесу, когда она была изнасилована своим приемным сыном. Мейсом Черным Градом. Она говорила и резала, в то время как кровь скатывалась на пол и собиралась у ее колен, а свет лампы за дверью вспыхивал и гас. Мейс, называла она умирающего. Мейс. Мейс. Мейс.

Когда его сердце начало давать перебои, она потянулась за спину и вытащила из-за пояса серебряный церемониальный нож Дагро. Может быть, она будет проклята навеки за то, что произошло дальше, потому что она взяла нож двумя руками и ударила Станнига в самое сердце. Она улыбалась.

Поднявшись, она там его и оставила - тело в покоях вождя, с ножом вождя, торчащим из груди. Она чувствовала себя бешеной и полной сил.

Освобожденной.

У нее было дело, и она его сделала. Иеронимус Бак, оброчный рудокоп, когда-то рассказывал ей, как они в шахте вскрывали пласты. "Разводим небольшой костер. Нагреваем поверхность скалы так, что она чуть ли не светится. Затем закачиваем воды из Медянки. Вода попадает на скалу, и - мать моя женщина - та разлетается напрочь. Я видел, как в один заход снесло тридцать футов.

Кровь Рейна стерла с рук, когда шла через круглый дом. Этой ночью она развела огонь под Скарпом.

Глава 42. Темная луна

- Каль Гоура, - сообщил Лан Звездопад, когда они проехали последний участок гати, проложенной через затопленные поля коричнево-черной осоки, карликовых елей и расколотого льда. - Крепость Крушения. Остались одни руины. Здесь хорошая вода. Мы остановимся на ночь.

Аш посмотрела вперед, где среди болотистой тундры поднимался одинокий мыс. Темно-серый известняк утесов, глубоко рассеченный бегущей водой и раскрошенный корнями деревьев, вел на плато, которое на первый взгляд, казалось, полностью заросло кедрами и серебристыми соснами. Когда ее взгляд прошелся по гребню, она заметила непрерывный каменный защитный вал, частично скрытый кронами деревьев. Крепостная стена казалась немного выпуклой, с юго-западной стороны она была гладкой, без амбразур, бойниц или каких-либо зубцов наверху. Три башни, все разбитые и обвалившиеся, чуть возвышались над фортом. У самой высокой не было наружной стены, и Аш видела на месте внутренних покоев квадраты мрака. В углах отливал синевой смерзшийся снег.

Аш вдрогнула. Воздух здесь, в низине, был сырым.

- Почему она называется Крепостью Крушения?

Они ехали гуськом по узкой тропе, заваленной камнями, и Лан, отвечая ей, не стал оборачиваться:

- Во времена Майджи она называлась Каль Харк'райал, Крепость Крепких Ворот. Произошло сражение, стоившее нам больших потерь, но мы были разбиты. Через тысячу лет мы вновь заняли крепость, предположив, что всему виной были ошибки наших предков в ее защите. Это оказалось ошибкой. Крепость была захвачена, и потеряны десятки тысяч жизней. Крепость разрушена. Из нее никто не спасся. После разгрома Тот, Кто Ведет, постановил, что ее название изменится так, чтобы будущие поколения это крушение никогда не забыли.

Аш собрала ладонью свои разметавшиеся волосы и заправила их за воротник плаща. Ветер, разгулявшийся на просторах полей, ударил ей прямо в лицо. Ей хотелось еще порасспрашивать Лана об этой крепости, но она решила не испытывать судьбу. Спроси его о чем-то еще - и рискуешь нарваться на холодность. А так они едут в дружелюбном молчании, и ей не приходится сталкиваться с унижением или бойкотом.

По наивности она думала, что после вечера, когда Лан выстрелом в сердце убил в лесу теневую тварь, их отношения изменятся, станут проще. Той ночью он ей казался даже нежным, овладевая ею и входя в нее, и позже, когда он пропускал ее волосы сквозь свои золотистые пальцы. Тем не менее, с тех пор он стал еще холоднее, чем обычно. Она посчитала, что такой уж у него характер, и решила, что ей это очень сильно не нравится.

Нападение произошло семь дней назад, и с этого момента их путешествие стало тяжелее. На восток, а затем к югу, через древние чащи, заросшие мхом и переплетенные лозой, по разбитым каменным дорогам, что бежали рядом с ледяными зелеными речушками и озерами с черной водой, через молочно-белые холмы с блеклыми зимними травами, мимо долины с переломанными деревьями. Они видели других людей только однажды, когда ехали по краю долины и смотрели с высоты на квадратные лиги сплющенных почерневших сосен. Долина представляла собой чашу идеально круглой формы, и деревья упали вершинами к ее краям так, словно взрыв произошел в самой ее середине. Их стволы были черными и блестящими, и некоторые разлетелись на части, как упавшие колонны. В центре долины разрабатывался открытый рудник, и Аш издалека видела фигуры мужчин и женщин, машущих кирками, и работающие механизмы. Треск и шум от их работы в замкнутом пространстве долины усиливался, отражаясь от отвесных стен долины.

Она почувствовала запах застарелой гари, шедший от деревьев.

- Что здесь произошло? - спросила она Лана.

Лан двигался вдоль гребня быстрым шагом, и с ответом не медлил:

- Это Скара'ил Икса. Яма, Созданная Богом. - Больше он ничего не рассказал.

У Аш создалось впечатление, что он хотел как можно быстрее уйти. Он не был рад людям, смотревшим на них снизу вверх, или двум вооруженным большими луками всадникам, которые стояли на страже в верхней части долины. Она подивилась, уж не нервничает ли он? Лан держал поводья более жестко, чем обычно, и беспрестанно вглядывался в просветы между деревьями.

- Куда мы едем? - спросила она его в тот день позже, когда он нагнулся над талым ручьем, чтобы наполнить водой мех. - Срединные Огни отсюда к югу. - Она не знала этого в точности, но утверждала это, словно так оно и было. - А мы направляемся на восток.

- Мы повернем на юг завтра, - ответил он.

Она решила, что, если они утром не повернут на юг, она с ним расстанется.

Этой ночью она спала не в палатке, а рядом с костром, завернулась в свои одеяла. Небо было кристально чистым, усыпанным звездами. Пока она смотрела, как поворачиваются созвездия, к ней пришли кони. Жеребец близко подошел к ней и начал обнюхивать снег в поисках травы, в то время как мерин встал над ней и дышал теплом ей в лицо. В конце концов, она просто его оттолкнула, но ей было приятно понять, что оба коня приняли ее в свою компанию.

Успокоившись и собираясь,наконец, спать, она посмотрела на волчью палатку. Ее входное полотнище раскачивалось. Аш смотрела на него, пока оно не остановилось, а затем подождала, не начнет ли оно от шального порыва ветра двигаться снова. Этого не произошло. Так что, Лан следил за ней? Или он просто услышал движение лошадей и высовывал голову, чтобы на них взглянуть? Так и не разобравшись, она заснула.

Ей снилось сумрачное неустроенное пространство, и армии существ, томящихся в нем. Дымка им досаждала, шипя, они выгибали спины, забрасывали головы назад и рвали когтями друг друга и самих себя. Находиться там было пыткой. И они хотели выйти. На грани своего восприятия она ощущала перемещение чего-то темного и бесконечно злого. Оно было спокойствием бешенства, владыкой этого хаоса. Гос-с-пожа, - предостерегало оно. - Не появляйся здесь во плоти.

Аш внезапно, как от толчка, проснулась. В яремной впадине уже собрался холодный пот и, когда она села прямо, сразу начал впитываться в одежду. На горизонте серебристой линией виднелись холмы, а меж деревьев кулички исполняли свои странные медленные парные полеты. Лошади спали; суставы неподвижны, веки подрагивают, но глаза до конца не закрыты. Аш знала, что, если она встанет, то разбудит и их.

От костра остались лишь красные дымящиеся угли. Потянувшись за палкой, чтобы поворошить их, она взглянула на палатку. Та была неподвижна. От створки шли следы к деревьям. Так он ушел? Она вспомнила колыханье полотнища прошлым вечером. За палаткой бежал ручей. Они пришли с севера. Отпечатки ног вели на юг.

Она встала. Конские уши услышали движение, и головы приподнялись. Рванув к деревьям, она нащупала свой серп. Она все еще обливалась потом, и когда моргала, видела образы из своего сна. Выпущенные когти. Скрюченные лапы. Глазницы, наполненные холодной черной субстанцией Провала. Ей пришла в голову мысль, что нужно позвать Лана и заглянуть в палатку, но она не сделала ни того, ни другого. Она кое-что понимала в следах и, как только увидела отпечатки близко, пришла к выводу, что они свежие. Окружающий снег весь заледенел, а маленькие бугорки, выдавленные пятками, были мягкими. Если бы они были оставлены накануне, они бы затвердели.

Стоянка была устроена в небольшой ложбинке на лесном склоне. Лес был смешанным, из лиственных и хвойных деревьев. Старые разросшиеся дубы дремали рядом с пирамидами фиолетового болиголова. Аш пошла меж деревьев, следуя по дорожке следов. Ей никогда не приходило в голову, что Лану может грозить опасность - она задумается об этом позже.

Когда она прокладывала путь сквозь заросли лопухов и морошки, впереди на тропе возник Землепроходец. На луке натянута тетива, и он нес мясо и держал за полосатый хвост окровавленного коати (вид енотов -- прим. перев.). Когда он ее увидел, то от удивления даже моргнул. Аш почувствовала, как лицо ей заливает краска. Все выглядело так, словно она за ним шпионила. Он молча поднял коати, чтобы показать ей. Его предплечье было вымазано кровью, похоже, от добычи. Она пристыженно повернула обратно.

Тем утром они направились на юг.

Аш смотрела на Лана Звездопада, когда он ехал по гати впереди нее. Она полагала, что знает о суллах слишком мало, чтобы оценивать его правильно. Арк Жилорез и Маль Несогласный были более общительны, но и они о многом молчали. Ни один из них не рассказал ей, что значит быть Простирающей Руки. Она вспомнила, как Арк однажды предупредил о грозящей ей опасности, если она не станет суллом. Почему так, он ей не объяснил. Возможно, они все вели себя так. Она была чужой, той, которой не следовало доверять серьезных тайн. После той ночи в подземном озере цвет ее глаз поменялся с серого на цвет полуночного неба, на темно-синий, но внешне больше не изменилось ничего. Она не походила на суллов, так что с чего ей ожидать, что Лан Звездопад примет ее как равную? Она всегда знала, что суллы считают себя выше людей.

Добравшись до конца поднимающейся тропы, Лан перевел жеребца на шаг.

Без какой-либо команды со стороны Аш ее мерин сделал то же самое. В ушах завыл ветер, когда лошади карабкались вверх по узким осыпающимся ступеням, вырезанным в обрыве. В трещинах ступенек росли чахлые былинки, а по краям сочились ледяные ручьи, оставляя разводы, зеленые от тины, да потеки известкового налета. Кони двигались медленно, осторожно ставя копыта. Аш заметила отпечатавшийся след, наполовину в снегу, наполовину в тине. Неужели сюда приехали еще и другие суллы?

Свет угасал по мере того, как они заходили в туннель, прорытый глубоко под выступами утеса. В темноте вода капала особенно звучно. Аш ощутила запах древесных корней с легкой примесью серы. В какое-то мгновение она осознала, что еще ни разу не отворяла вены, чтобы заплатить за проход -- ей было неведомо это сулльское чутье. Тем не менее, пока она шла по туннелю, что-то внутри нее решило, что сейчас подходящий момент, чтобы отворить кровь. Когда по стенам заскользил свет выхода, она увидела отметки, нанесенные на камень. Карты звездного неба, хвостатые кометы, потоки метеоров, затмения солнца и луна в различных фазах, высеченные в известняке и наполненные облачно-белым веществом, которое медленно разрушалось и зеленело. Видя эти отметины, Аш почувствовала, что наконец-то она приближается к сердцу суллов. Некогда они воевали, и проиграли здесь крупное сражение. Каль Харк'райал. Крепость Крепких Ворот.

Они вышли на круглую лестничную площадку, каменный пол которой испещряли пятна лишайника и меловые потеки. Белые нашлепки напоминали птичий помет. Прежде чем уйти под землю, ручей булькал по неровному камню стены. Лан направился вверх, и Аш пошла за ним. Теперь она снова видела небо. Облака вслед за солнцем бежали на запад.

Наконец они добрались до плато, выбравшись на плоскую площадку, зеленую от деревьев. Крепость Крушения была массивной, совершенно ровной наружной стеной, построенной из тесаного камня с облицовкой, которая была светлее известняковых утесов. Она была больше, чем представляла себе Аш, только ее крепостные валы вздымались на пятьдесят футов. Стены выгибались наружу, и для того, чтобы хоть как-то облагородить или украсить эту первозданную форму, не было сделано ничего. Земляные укрепления, созданные у ее основания, заросли лопухом, крапивой и боярышником. Из трещины в стене рос матерый кедр, его бледные корни вцепились в камень, как когти.

Лан произнес по-сулльски слово, которого она не знала, и спешился. Через лес, обходя северную сторону крепости, вела дорожка из камня. Пока они шли по ней, Аш оставалась в седле. Ветер здесь был сильным и примял мех ее плаща, раздвинув волоски на рысьей шкуре до розоватой мездры.

Когда они обогнули северный фасад, Аш увидела первую из башен и крытый аркой проход. Эта башня была из трех самой высокой, и на оставшихся верхних этажах наружных стен вообще не было. Проход были зияющей незащищенной дырой в крепостной стене. Некоторые из замковых камней вывалились, да и оставшиеся были разбиты и крошились. От резного изображения летящего ворона, венчавшего ворота, остались одни осколки. Отсутствовали концы крыльев и лапы, а голову и клюв покрывала паутина трещин. Когда Аш направила под него мерина, она почувствовала в коне какую-то неуверенность.

Стены у крепости оказались двойными, и когда она миновала вход, между внешней стеной и охватывающей ее внутренней был четко виден темный проход. Когда они въехали в разрушенную внешнюю часть крепости, стало холоднее. Все потолки и внутренние стены обвалились, и огромные кучи обломков были захвачены плющом, репейником, мхом и карликовой сосной. Посередине открытого пространства выросли крепкие кедры. Внутрь крепости вел второй, меньший проход, но около небольшой, по пояс, стены Лан остановился.

- Устроим стоянку здесь, - сказал он.

Аш соскользнула с коня. У нее было ощущение, что она очутилась в воронке. От стен разгромленного укрепления эхом отдавались все звуки. Когда она расседлала своего мерина, Лан расчистил площадку от снега. Он выглядел сбитым с толку, и не распаковывал, как обычно, свои седельные сумки. И не разводил костер. Она догадалась, что ставить лагерь было еще рано. Еще час или около того будет светло. Не было никакой необходимости торопиться. На одной из каменных куч жеребец обнаружил нечто, на его взгляд, съедобное, и занялся перемалыванием желтых стебельков. Освобожденный от груза, мерин тут же подбежал полюбопытствовать.

- Никто больше не приезжает? - спросила Аш, вспомнив о следе на ступенях.

- Нет, - ответил он. - Это Глор Йатанга. Сокрушенные Земли.

Она ждала, слушая, как звуки его голоса отражаются от стен и разлетаются на осколки, но он больше ничего не сказал. Она собиралась упомянуть о следе, но передумала. Где-то внутри подняла голову настороженность.

- Пойдем, - сказал Лан, вставая. - Я покажу тебе Тринадцать Источников.

Через второй проход она последовала за ним внутрь. Крыша там обвалилась, но некоторые внутренние стены еще стояли. Лан вел ее по узкому коридору вперед и вниз, на короткий марш каменной лестницы.

- Укрепление было построено вокруг источников, - объяснял он ей, пока они входили в полутемное помещение, похожее на пещеру, освещенное через небесные окна - небольшие прорези в стенах в форме солнца и луны, которые суллы делали, чтобы видеть небо. - За пять тысяч лет вода их не иссякла.

Воздух покоев был влажным, а пахло летучими мышами и их пометом. Разрозненные плитки в верхней части стен кое-где еще держались, а небесные окна перекрывались толстыми линзами горного хрусталя. Клубы тумана, поднимавшиеся от источников, скользили над полом из дикого камня. Источники располагались в шестиугольных бассейнах, напоминающих пчелиные соты, с тонкими рядами камня между ними. От нескольких пар шел сильнее, чем от остальных, а цвет менялся от молочно-голубого и зеленого до ржаво-желтого и розового, или до кристально-чистого сапфира и черного, как смоль.

- По вкусу и температуре двух одинаковых не будет, - сказал Лан, вытаскивая две роговые чашки из тючка на поясе. - Обычай велит попробовать двенадцать из тринадцати.

Он подготовился заранее, - поняла она, потому что обычно чашки лежали в одной из седельных сумок. Понимая, что он старается быть любезным, она взяла одну из них из его руки. - Начинаешь ты.

Он прошел к одному из источников в конце комнаты, легко держа равновесие на узких каменных перемычках.

- Этот сулл попробует воду, которая кажется противнее всех.

Аш рассмеялась, удивленная его шуткой. Проследовав его путем между краями источников, она к нему подошла. Нагнувшись, Лан зачерпнул чашку мутной воды, и выпил. Она посмотрела, как он проглотил ее, и сделала то же самое. У воды был запах серы, и во рту лопались пузырьки. Она была теплой.

- Следующий выбираешь ты, - сказал он ей.

Она выбрала самый большой. От поверхности поднимался пар, и вода оказалась горячей, прозрачной и соленой. Лан присмотрел один из соседних, ржавого цвета, и Аш поразилась его студености. Они перемещались между источниками молча, наклоняясь, втягивая в себя запах, пробуя на вкус. Счет вел Лан, и когда из тринадцати родников у них набралось по одиннадцать, он остановился:

- По обычаю, в двенадцатом ключе купаются.

Она внимательно на него посмотрела. Резко очерченное лицо было непроницаемым. Туман осел на его кожу блестящей пленкой.

- Мы выбирали очень удачно. Оба оставшихся источника - теплые. - Он потянул с плеч плащ из оленьей кожи. - Выбирай.

Аш взглянула, куда он указывал. Один из источников был прозрачным, черным, и от него поднимался парок. Второй находился в центре этих "сот", и был молочно-зеленым с шапкой пара сверху.

- Вот этот, - решила она. - Если он не слишком горячий.

Лан разделся и аккуратной кучкой оставил одежду с ремнями на каменном полу. В водоем он шагнул голым. Его тело было худым и мускулистым, покрытое пушком золотистых волос, вокруг лобка немного темневших. Аш взглянула на него и обнаружила, что вожделения не испытывает. Солнце снаружи уже садилось, и небесные окна пропускали внутрь круги янтарного света. Туман с сумраком навевали на нее дремоту и, раздеваясь, она зевала. Стянув сапоги, она добавила свою одежду к кучке Лана, и кинула сапоги сверху. Носами они врезались в его колчан, заставив стрелы рассыпаться. Несколько вылетело полностью, обнажив стальные наконечники с просверленными сквозь них отверстиями. Наконечники были вставлены в деревянные древки и прикреплены проволокой. Один из трех был обмотан чем-то еще.

- Сюда, - позвал Лан. - Этот сулл не желает вариться в одиночку.

Аш быстро повернулась и пошла присоединяться к нему. Пробираясь между источниками, она думала о стреле. Та не выглядела такой уж испорченной. В бассейн она прыгнула с громким визгом.

Вода взметнулась вверх, залила Лана и выплеснулась в соседние водоемы. Вода была потрясающе горячей, и у Аш моментально покраснела кожа. Окунувшись с головой, она намочила волосы и лицо. Лан опирался на стену скважины, широко раскинув руки. Свинцовые зажимы, которые скрепляли его косы, вступили в реакцию с солью, растворенной в воде, и стали серебристо-черными. Аш уплыла от него в сторону, собираясь устроиться с другой стороны бассейна. Выступ стенки ниже уровня жидкости давал возможность отдохнуть, и Аш сидела и нежилась в исходящей паром воде.

- Пей, - через какое-то время предложил Лан.

Ну конечно, это же был двенадцатый источник, и его воду она еще не пробовала. Наклонившись вперед, она открыла рот и дала ему наполниться сладковатой влагой. Лан следил, как она глотала.

Аш закрыла глаза.

- Становится темно, - сказала она. - Мы можем дождаться луны, чтобы идти обратно.

- Сегодня ночь темной луны.

Голос Дальнего Землепроходца доносился к ней сквозь восхитительную теплоту воды. Она откинула голову и позволила рукам и ногам всплыть на поверхность. Ее обволакивало тепло, окутывая живот, бедра, охватывая шею. Она свободно плавала, медленно поворачиваясь в воде. Сладостным отдыхом мыслей и мышц приплыл сон.

Сначала никаких ужасов не наблюдалось. Она парила во мгле, сама по себе. Что-то тихонько зашипело. Зазвенел смех, затем улетел прочь.

Гос-с-с-с-пожа.

Слово ее разбудило, и она отвернулась от него. Где-то вдалеке о скалы плескалась вода.

В темноте ощущалось тяжеловесное непостижимое присутствие чего-то, наблюдающего, коварного, ждущего. Оно существовало в тени сотни лет, и время его приближалось.

Просыпайся.

Аш глубоко вздохнула и открыла глаза. Везде было темно и тихо. Воспоминания ускользнули, и она поняла, что находится в воде. Солнце уже село, и небесные окна не давали света.

- Лан? - позвала она, не ожидая ответа. Резко махнув ногами, она толкнула себя к краю чаши. Камень под ладонью показался прохладным. Прохладным и надежным. Она немного передохнула, собираясь с силами, и вытолкнула себя из воды.

С ее тела стекала вода. Ноги казались слабыми прутиками, едва способными удержать ее вес. Она сделала неуверенный шаг в сторону входа, выискивая ровную поверхность, чтобы поставить хотя бы часть стопы. Она помнила направление к лестнице, но они с Ланом купались в одном из серединных источников, а значит, между ней и выходом должны были располагаться другие водоемы. Пригнувшись к земле, она нащупывала путь по ободу. От напряжения в коленях ноги сводило судорогами и трясло, и она опасалась, что долго так выдержать не сможет. Горячая вода вытянула из нее все силы.

Она медленно пробиралась по кромке между бассейнами. Туман клубился под ее подбородком. В воде лопались пузыри. Стояла кромешная тьма, но она поняла, что не боится ее. Она просто хотела уйти от источников. Здесь были наведены чары. Двенадцать из тринадцати источников - Лан обвел ее вокруг пальца своими рассказами и любезностью, чтобы заставить заснуть.

Наконец она пальцами рук и ног нащупала широкий каменный выступ. Рухнув на собственный зад, она тут же уселась поразмыслить. Она пришла к выводу, что страшно сглупила. После того, как она увидела, что намотано на древко Ланова наконечника стрелы, она не должна была заходить в воду. Ей следовало испугаться, а не тешиться непривычным дружелюбием.

Толстая прядь волос, подаренная ею Дальнему Землепроходцу, была разделена надвое, и половина была намотана на стрелу. И, похоже, она знала, на что пошла вторая часть.

Она и заставила взорваться создание Провала. Это не было выстрелом в сердце. Второй и третий выстрелы Лана пробили только ткани плеча. Она сделала ошибку, считая, что его первый выстрел, единственный,которого она не видела, поразил сердце твари. Она смертельно ошиблась. Лан Звездопад не был Райфом Севрансом.

Той ночью в лесу он экспериментировал, пытаясь понять, может ли девушка, на которую он наткнулся на южном берегу Быстрой, в самом деле быть той, о ком он подумал -- Простирающей Руки. Он никогда не был заинтересован в ее безопасном переходе в Срединные Огни. Единственное, что его заботило, - окажется ли она ему полезной. И он собирался изолировать ее от всех, пока не узнает наверняка.

И что теперь?

Аш поднялась встать. Ее тело остыло, и она чувствовала, что какие-то физические силы к ней вернулись. Она не будет вспоминать их любовные ласки, предательство своей плоти. Это затеяла я, резко напомнила себе она. Вина лежит на мне.

Сориентировавшись в темноте, она попыталась найти свою одежду и оружие. Не было ничего. Даже сапог или одежды. Это было тщательно спланировано, поняла она. Учтено все, вплоть до новолуния. Он мог задумать это еще с самой первой ночи, когда он принес страшную жертву обожженной плотью. Арк Жилорез и Маль Несогласный никогда не прикладывали раскаленные ножи к своим рукам - а им не раз приходилось платить весомую дань.

Обожженная плоть была платой за убийство Простирающей Руки. Одни волосы с ее головы стоили жизни пяти сотням теневых созданий.

Не приходи сюда во плоти. Эти существа сами ее предупреждали. Она была раккар дан, Простирающая Руки и Настигающая Плоть, и они любили ее, но главным образом боялись. Арк Жилорез предсказывал, что суллы за ней придут. Теперь она понимала, почему. Ее плоть разрушала маэр дан. Это была вторая грань обоюдоострого меча. Она выпускала их в мир, создавая брешь в стене Провала. Она же могла отправить их обратно.

Они никогда не нападали на нее саму. Ни теневые волки на мосту, ни пожиратель падали в лесу. Почему она до сих пор этого не понимала? Возможно, мечи из теневой стали могли бы причинить ей вред, но уж по крайней мере не плоть, сочла она.

Не ценилась ли она дороже мертвой, чем живой? Сколько теневых созданий смогут уничтожить ее кровь, зубы, волосы и ногти? Ответа она не знала. Ее могли убить Арк Жилорез с Малем Несогласным, но вместо этого они стали ее защищать. Дочь, называл ее Арк. Так не называют человека, которого хотят убить.

Аш прошла к лестнице. Руки и ноги изучали темноту, она искала бордюр, преграды, подъем ступеней. Сверху раздалось шуршание кожи - это отправлялись в полет летучие мыши. Они не задели ее, когда взлетали над лестницей, но она почувствовала движение воздуха, который всколыхнулся рядом с ее обнаженным телом. Их тихий писк вызвал у нее покалывание в ушах.

Когда она поднялась на верхнюю ступень, то заметила небольшое увеличение освещенности. Она находилась на первом этаже крепости, и теперь ее глаза могли различить неясные очертания стен. Луна появиться не могла, но звезды давали слабую голубую завесу света. Когда она взглянула вверх, то смогла увидеть прослойку облаков и созвездия, и странные, похожие на листья силуэты летучих мышей.

На свежем воздухе ее соски отвердели, а каждый волосок на теле встал дыбом. Снег под ногами не показался ей холодным, и она легко, почти беззвучно, зашагала по нему. Она двинулась по коридору меж двух высоких стен. Когда она ушибла стопу об упавший камень, то присела и выдернула из снега квадратный каменный обломок. Ее мысли были бессвязны и странно спокойны. Он постарается убить меня. Скорее всего, он наблюдает, как я иду по этому проходу. Преимущество на его стороне.

Но она была Простирающей Руки, и уже начинала понимать, кого тут стоило опасаться. Бояться следует ее, Аш Марку.

Могла ли она вызвать их, обитателей Провала? Что она может сделать, чтобы сулл ее испугался?

Взвесив в руке зажатый камень, она шагнула в открытое пространство внутреннего покоя Крепости Крушения. В черно-синей тьме все было неподвижно. За двойные стены не проникал никакой ветер. Не вился по земле туман. Снег тускло поблескивал, словно заледенел. Аш пошла напрямик к проходу, который вел во внешнюю часть. Она не собиралась стоять на месте.

Проход в стене казался черной дырой. Когда она его миновала, ее взгляд начал искать место, где Лан устраивал лагерь. Он тогда расчистил снег, и пятно темной земли сразу бросилось ей в глаза. Коней не было. Сумок не было. Лана Звездопада нигде не было видно.

Она начинала мерзнуть. Мокрые волосы схватывались ледком, и она ощущала, как тело стягивает гусиная кожа. Она медленно подошла к кругу расчищенной земли. Что-то происходило в ее животе - мышцы напрягались и успокаивались непривычным образом. Левая рука начала ощущаться потерявшей вес, словно она по-прежнему находилась в воде. Правую тянул вниз вес камня.

Из тени навстречу ей вышли два человека. Когда они вытащили двуручные мечи, по коже пробежал холодок. Во мраке они казались тенями. Она не могла разглядеть их лиц, особенностей оружия и одежды. Двое мужчин. Два меча. Это было форменное убийство.

Ни один из бойцов не был Ланом Звездопадом, она знала это совершенно точно. Он отправил других делать то, что не хотел делать сам. Вызвал ли он их в самую первую ночь? Или в другое утро, когда он вернулся в лагерь с коати?

Не важно, сказала себе Аш, чувствуя, как ее левая рука отрывается от тела и плывет вверх. Я уничтожу их всех.

Они вышли ей навстречу - пара теней, вооруженных двуручными мечами. Кромки клинков отражали свет звезд. От дыхания шел пар. Аш почувствовала в мышцах вверху правой руки напряжение, будто они боролись с тяжестью камня.

Сумерки слились с тьмой, и, шагнув вперед, она вступила в Глор Ракис. Безлюдные Земли.

Все осталось прежним. К ней шли люди с мечами, расходясь друг от друга, готовясь напасть с двух сторон. Голубым светом сияли звезды. Все так же стояла крепость. Отличия были малоуловимы, они крылись в переходах, границах, пределах, где-то на периферии, в тенях и трещинах стен. Они начали наливаться силой другого мира.

То древнее зло тоже пребывало здесь, скользя в глубине черных теней, созданных двойными стенами Крепости Крушения. Обратив на нее свое всеобъемлющее внимание, оно прошептало указание:

Протяни руки.

Аш выпустила камень. Мечи тянулись к ней. Освободившуюся от тяжести правую руку понесло вверх. В стене Провала пролом существовал, но он никогда не был достаточно большим. Им всегда хотелось большего.

Помогите мне, - приказала им она.

Когда ее правая рука встала параллельно левой, она услышала слово, произнесенное страшным голосом, внушающим ужас:

- Дочь.

В главные ворота крепости въезжал Маль Несогласный, сын суллов и избранный Дальний Землепроходец. Его длинный шестифутовый меч с вороном на оголовке был готов к действию. Рванув галопом вперед, он плавным круговым взмахом снес первому человеку голову. На живот и грудь Аш брызнула горячая кровь. Голова, подпрыгивая, подкатилась к ней и ударила ее по голени. Глаза моргали.

Несогласный развернул своего огромного вороного жеребца и ударом ног послал вперед. Его зубы были оскалены, а глаза холоднее льда. Атакуя, он бросил поводья и обеими руками обхватил рукоятку меча. Второй человек колебался, разрываясь между желанием стоять на своем и защищаться или бежать. Колебания стоили ему не только головы. Страшный клинок Маля Несогласного пропорол мышцы и внутренние органы, поделив тело пополам. Обрубки с глухим стуком рухнули в снег.

Аш услышала за стеной шум. Это по камням забарабанили копыта. Уезжал Лан. Несогласный слышал это тоже, потому что в тот миг, когда он услышал, его голова повернулась.

Не возникло даже вопроса, должен ли Маль его догонять. У нее было ощущение, что оба они с Малем видели Лана Звездопада не последний раз. Прямо сейчас трус может и подождать. Несогласный соскочил с коня и расстегнул теплый плащ из росомахи. Он тяжело дышал, и ей показалось, что она видит в его глазах блеск слез. Меч у него был измазан кровью и содержимым желудка, и перед тем, как подойти к ней, он положил его на землю.

- Дочь, - сказал он, закутывая в плащ ее обнаженное и окровавленное тело, и его голос был хриплым. - Я пришел.

Аш перед ним упала. Ее трясло, а руки горели от боли. Мир теней сейчас отступил, растаяв, как соль в воде. Что же тогда произошло, спрашивала себя она. Протянула ли она руки? Дотянулась ли она?

Маль Несогласный кротко взял ее на руки и понес через ворота.

Глава 43. Место без туч

Тем вечером после того, как они покинули стоянку звероловов, небо расчистилось, и начало холодать. Пока Райф с Адди спали, оттепель повернула вспять, и когда они утром проснулись, подтаявший снег уже застыл ледяными, похожими на стекло холмами. Адди глянул на небо и определил его как "вылизанное". Все тучи ушли, и до горизонта ни одной не было. Север неожиданно встретил их льдом.

- Молись, чтоб тучи не вернулись, - сказал Адди, согревая руки дымящейся чашкой чая. - Если в эту стынь придет тепло - будет просто жуткая буря.

- Это весна, - ответил Райф, сознавая, что его голос звучит натужно, но заставляя себя это сказать. Прошлой ночью и утром ему было нелегко разговаривать с Адди. - Можно подумать, нам кто-то обещал хорошую погоду.

Горец задумчиво нахмурил брови.

- Парень, я не очень-то уверен, что весна придет. Не в этом году.

После этого они замолчали. Сидели по разные стороны потрескивающего костра из пахучего кедра, плотно натянув на плечи одеяла, и пили горячий пряный чай.

Остатки молодого оленя, которого Райф подстрелил на закате, застыли розовыми ломтями. Он разделывал его наскоро, не снимая шкуры. Адди помог ему, но с наступлением темноты мало что можно было сделать. Никто из них не ожидал сильного мороза, и теперь большую часть мяса нужно было прибрать или выбросить. Куски получились слишком большими, чтобы нести, а поделить помельче не было возможности. Осталась печень, которую Адди нарезал кубиками, прежде чем лег спать, и остатки задней ноги, зажаренной с острыми пряными приправами порубежников. Глядя на куски замерзшего мяса с неснятой шкурой, Райф спросил себя, чем они лучше тех, кто ставит на медведей капканы. Ведь пока куски не оттают, их смогут клевать только вороны.

- Я уберу часть в небольшой мешок и подниму на дерево, - предложил Адди, показывая, что заметил взгляд Райфа. - Но сначала следует проверить этих маленьких сосунов на твоей спине.

Следующие несколько минут были неприятны обоим. Адди спал вместе с банкой пиявок, ему приходилось носить их на себе весь день - слишком велик был риск их застудить. Может быть, замерзшие пиявки и ожили бы, а может быть, и нет, но рисковать никто из них не собирался. Их осталась ровным счетом двадцать одна штука. Двадцать Адди после выкатил пальцами в снег, чтобы успокоить, произнес молитву из трех слов "помогите мне, Боги", и засунул руку в банку с черными червями. У него не было ловкости Флолисса, и он схватил пиявку за середину тельца, а не рядом с одной из ее присосок, и это означало, что ему нужно поторапливаться. К нему хотели присосаться два голодных рта. Райф Адди Гану помочь ничем не мог, кроме как задрать до плеч новую сыромятную рубаху и подставить свою спину.

Дыхание горца было говорящим - частым и хриплым от отвращения.

- Не дергайся, - предупредил он, хотя, по правде, Райф ни капельки не шевелился. - Сладчайшая матерь божья...

Когда Адди закончил, лицо его было зеленым.

- Тебе стоило бы увидеть весь этот бардак, - сказал он. - На спине полдюжины ранок, из которых сочится кровь, кожа содрана, и что-то чернеет. - Его передернуло. - Нам лучше поторопиться.

Пока Адди укладывал на хранение куски мяса - без особого смысла, не иначе, чтобы оказать уважение убитому оленю, ведь никто из них не ждал, что они снова сюда вернутся - Райф сворачивал лагерь.

Вчера они не теряли времени зря, и теперь глубоко забрались в кедровые леса, раскинувшиеся к северо-западу от стоянки порубежников. После того, как Райф подстрелил оленя, Адди попытался найти для устройства стоянки в лесу хоть какую-нибудь прогалину, но вместо этого был вынужден объявить привал в щели между стволами упавших деревьев. Древний упавший кедр, обещал для костра выдержанные сухие дрова и жаркое пламя, чтобы поджарить мясо и приготовить чай. Когда Райф забрасывал угли снегом, они еще горели.

Ему хотелось, чтобы Адди оставил при себе свое мнение по поводу его спины. Каждое сделанное им движение заставляло его ощущать уродливость - стянутость кожи там, где стоял пластырь, эти вздутия, эти ранки. Эти зубы. Прошлой ночью он спал на спине, а когда поднялся, на одеяло свалились две раздувшиеся пиявки. Они были скользкими от его крови.

- Вот, - удивив Райфа, сказал Адди. - Ешь.

Райф взял кубик мерзлой печенки и раздавил во рту. Он посасывал его в то время, когда они прокладывали путь на север среди кедров высотой со сторожевые башни. Его не слишком радовала забота Адди, но он ее оценил. Кровь, чтобы восполнить кровь.

Встающее солнце было пронзительно ярким, подсвечивая отдельные блестки льда, плавающие в воздухе, и обнаруживало красно-фиолетовые тона, которые отбрасывала на снег темная зелень кедров. Снег с себя деревья уже сбросили, и теперь вокруг стволов лежали канавки с застывшей водой. Если холода продолжатся, деревья погибнут. Внезапные морозы после оттепелей легко разрывают сосны надвое.

Райф и Адди, когда шли по подъему вверх, не разговаривали, что Райфа вполне устраивало. Ему было над чем поразмыслить. В лесу единственной звучащей птицей был дятел, и стукоток по древесной коре укорачивал и обрывал его мысли.

Красный Лед. Долина Холодных Туманов. Миш'ал Нидж. Место, куда он направлялся, имело много имен. Севернее, сказал порубежник. Можно подумать, что такой подсказки хватило бы. Томас Аргола оказался еще бесполезнее. "Озеро Красного Льда существует на границе четырех миров, и чтобы достичь его, нужно находиться во всех четырех мирах одновременно". Райф посчитал эти слова настолько расплывчатыми и напыщенными, что с тех пор про них почти не вспоминал. Они показались ему еще одной уверткой Арголы.

Но сейчас он вернулся к ним снова. И чужеземец, и порубежник упоминали границы. Флолисс говорил, что Красный Лед лежит на границе сулльских и бладдийских земель. Суллы и кланники -- это два разных отдельных мира.

Может ли Глушь считаться третьим?

Райф нагнул голову, чтобы не наткнуться на низко склонившийся изогнутый кедр. По привычке он взглянул на Адди, чтобы убедиться, что у маленького горца все в порядке. Взгляд Адди был направлен вперед на дорогу, читая следы между деревьев, просматривая все возможные пути.

Возможно, место, где встречались Бладд, Облачные Земли и Глушь, существовало? Адди говорил, что граница Бладда проходила, несомненно, здесь, на северо-востоке; а Райф собственноручно был знаком с тем, насколько неуловимыми могли быть пределы Великой Глуши. Не могли ли они здесь сдвигаться на юг? Это бы объясняло, почему озеро трудно обнаружить. Если какая-то его часть находилась в Глуши, то совсем неудивительно, что бладдийцы могли мимо него ездить. Если нет, была вероятность, что их никогда тут не увидят.

Ощутив, как одна из пиявок зашевелилась у него на спине, Райф вздрогнул и выплюнул измусоленные остатки печенки. Под орлийским плащом у него были в два слоя надеты кожаные рубахи порубежников, и ни одна из них не заправлена под ремень. Так что когда насосавшиеся пиявки отцеплялись, они в итоге падали наземь, а не собирались вокруг его талии. Как вчера. Это была, похоже, самая удивительная мудрость, которую он когда-либо встречал.

Понимая, что мысли о пиявках не доставят ему удовольствия, Райф вернулся к думам о Красном Льде. Если допустить, что слова Томаса Арголы верны, то должна существовать и четвертая граница. Суллы. Бладд. Глушь. Что было четвертым? Что-то, что он упускал? Облачные Земли простирались от Дробящихся Полей до Моря Душ, в них жили порубежники. Имело ли это какое-нибудь значение? Не вступала ли в игру граница с Порубежьем?

- Адди, - спросил он. - Где лежит граница Порубежья?

Горец пожал плечами. Он был поглощен уточнением их маршрута, ведущего их прямиком на север, в рощу из елей и седых сосен.

- Порубежье - это только название. Еще зовут Промоиной. Долину вокруг Адова города пробила Быстрая, вот откуда пришло это название. Границы как таковой нет.

Райф, разочаровавшись, кивнул.

- Мы можем как-нибудь определить, что вышли на границу суллов с Бладдом?

Адди взглянул на него. Флолисс дал горцу те же самые указания, что и Райфу, и Адди, видимо, уже обдумывал эту задачу сам.

- В этих местах узнать наверняка, на чьей земле мы стоим, можно только в том случае, когда кто-то выйдет из-за деревьев и на нас набросится. Как только это случится, посмотрим на них, и сразу узнаем.

Райф замолк. Он почувствовал себя уязвленным тоном Адди. Не оскорбил ли он горца своим вопросом? Сейчас разобраться с поведением Адди было сложно.

До полудня они три раза останавливались из-за пиявок. Одно из созданий никак не хотело держаться на спине Райфа. Пиявка выглядела еле живой. Адди вернул ее в банку, но подумали они оба об одном и том же: на потери в дороге они не рассчитывали.

В полдень у них был славный обед из жареной оленины с солеными сухарями, которые выменяли у порубежников. Мороз был настолько жгучим, что ели в перчатках. Позже они намазали кожу жиром и надели на лица маски. Когда они вышли, в долине под ними разорвало первое дерево. Дятлы замолкли, и единственным звуком остался скрип мерзлого снега под ногами Райфа и Адди.

Спустя несколько часов местность начала подниматься и пошла складками, и лесную подстилку раздвинули голые скалы. Кедры тут были не очень высокими, так что сквозь полог ветвей солнечного света для наземной зелени попадало достаточно - здесь росли птичья вишня, толокнянка и бальзамин. Райф ощущал логова зверюшек под гниющими стволами и в трещинах скал. Сердца их бились вяло и по-зимнему медленно.

О своем собственном сердце Райф старался не думать, пытаясь забыть, как просто оно его подвело. Только что билось, и - остановка. Один миг, и сердце остановилось - вот и все, что нужно, чтобы убить человека.

Он заставил себя думать о другом, и остановился на имени, которое дала Красному Льду Йиселл Без Ножа. Миш'ал Нидж. Место без туч, еще Братья Агнца называли его Долиной Холодных Туманов.

По мере того, как солнце двигалось к западу, деревьев трещало все больше. Одно сломалось прямо на дороге, ствол треснул от макушки до основания, словно его ударили огромным мечом. Внезапно выступившая смола и ветер напоили воздух запахом свежих дров, нарубленных для костра.

Когда небо потемнело, Адди начал сильнее налегать на свою палку, и Райф подумал о раннем привале. Прошли они немного; почти каждый час им приходилось останавливаться, чтобы прикладывать пиявок, а делать это быстро у Адди не получалось. У него замерзали руки, у Райфа застывала спина, и пиявки начинали засыпать. Когда Райф открыл рот, чтобы заговорить, Адди поднял свою палку:

- У скал роща красных сосен.

Знак бладдийской границы. Они направились к ней на запад, настроение у них улучшилось. Это была метка, которая могла им помочь. Деревья были посажены угловыми шеренгами по оси север-юг на протяжении всего южного склона. К тому времени, когда они подошли к ним, уже стемнело, и понять, что это красные сосны, было уже невозможно.

- Давай ставить лагерь, - сказал Адди, улыбаясь впервые за два дня. - Я думаю, это заслуживает глотка чая.

Они устроили стоянку прямо у сосен, словно опасаясь, что, если этого не сделать, то деревья растают в ночи. Свежие пиявки были поставлены, костер разожжен. Жареное мясо было выложено на камни греться.

Когда они сидели, наклонившись к обжигающему жару костра и наслаждаясь остатками чая, амулет Райфа шевельнулся. Прошло столько времени с того момента, когда жесткий, черный кусок птичьего клюва двигался, что он не вспоминал о нем неделями. Тревога в его сердце или крови расшевелило пиявок, и две из прикрепленных к нему отпали. Райф встал, положив ладонь на рукоять длинного ножа Траггиса Крота.

Адди поднялся мигом позже, и они оба вытянули луки с колчанами из кучи снаряжения, лениво громоздившейся на отломанном кедровом суку. Они поспешно стянули перчатки. Никто не разговаривал. Отношения между ними изменились. Но не в этом.

Со взглядом, направленным в сторону от огня, горец рванул кедровые ветви, сдернув сумки и одеяла в снег. Не глядя на пламя, он бросил их в огонь. Райф развернулся к северу, к склону, который едва видел. В бессветной холодной бездне звезды отсутствовали. Луны не было.

Трах!

Они оба обернулись на звук разорвавшегося дерева. На сулльской земле - они сейчас могли с уверенностью сказать, что звук раздался к востоку от красных сосен. Адди Ган и Райф Севранс направили натянутые луки в темноту. Самодельный двужильный тисовый у Адди согнулся с успокаивающим звуком натянутой тетивы. Сулльский был беззвучен.

Когда с запада донесся тихий треск, его никто не ждал. Адди обернулся и тут же выстрелил сквозь сосны из лука. Райф ощутил жуткое засасывание и сокращения измененного сердца.

А затем почувствовал, как небольшое смертоносное эхо отозвалось в нем самом. Коготь Шатан Маэра стремился домой.

Пиявки - мои друзья, бессмысленно подумал он, нащупывая взглядом фигуры во мраке. Адди установил на полочку вторую стрелу, и, когда он оттянул тетиву, Райф ощутил присутствие еще одного сердца. За гребнем на сулльской территории неподалеку, движется вперед с того места, где треснуло дерево. Он быстро прикинул. Полностью сосредоточив внимание на востоке, он понял, что существо осталось по ту сторону красных сосен от Адди Гана.

Большая опасность грозила с востока. Райф чувствовал это через свой амулет и своим измученным пробитым сердцем. Силуэт на глазах подернулся рябью, затем исчез. Он был большим, похожим на человека, и Райфу не хотелось бы оказаться с ним рядом. Еще с той ночи на Ободе он перестал доверять ближнему бою на мечах. Пусть лучше сулльский лук с закаленными наконечниками вершат свое дело.

Не подходи, шептал он себе под нос. Не подходи.

Неожиданно захрустело на западе. Адди выпусти вторую стрелу, ругнулся, поставил новую. Звук шагов ускорился, с силой дробя замерзший снег. Райф больше не мог оставаться в стороне и повернулся помочь другу.

Они оба выпустили стрелы совершенно одновременно. Единое твак прозвучало с глубиной и богатством музыкального аккорда. Наконечники сошлись в одной точке, - и ударили вместе в измененное сердце. Из теневой плоти брызнули искры. Создание не по-человечески толкнулось вверх, а потом рухнуло. В лесном воздухе раздалось еле слышное шипение.

Повернувшись на пятках на восток, Райф поставил стрелу и натянул лук. Горец отстал от него лишь на полсекунды. За их спинами дрожало пламя, отбрасывая от их ног веера пугливых теней. От горящей кучи волнами накатывали облака горько пахнущего дыма - часть их снаряжения угодила-таки в огонь.

Райф пристально изучал темноту в поисках сердец существ, похожих на людей. Его собственное сердце билось подозрительно неровно, и он чувствовал, как теневая плоть прожигает себе в нем путь, как горячий уголек в воске. Все было спокойно. Дыхание Адди оставалось шумным, но лук он держал совершенно уверенно. Над линией деревьев начала подниматься луна, ее свет упал им на лица и заскользил меж деревьев. Они оба бессознательно двинулись от лагеря. Адди принял лидерство Райфа, а Райф пошел туда, где последний раз видел Измененного.

Огонь погас. Наступившая темнота была внезапной и абсолютной. Потухшие угли стрельнули и выбросили уголек. Что-то горячее приземлилось на пятку Райфа. Они с Адди обернулись к погасшему огню. Адди выпустил стрелу в черную круговерть ночи и дыма. Райф понимал его порыв, но сам удержался. Он точно знал, сколько времени ему нужно, чтобы поставить стрелу и натянуть лук. Слишком много. Один миг, который отделил бы жизнь от смерти.

К ним мчалось существо, похожее на человека. До этого его фигуру скрывал дым. Лунный свет искривлялся на его широком ромбовидном лезвии. Райф выпустил стрелу. Он опустил лук даже раньше, чем глухо заныла тетива. Наконечник проник в сердечную мышцу, но вошел недостаточно глубоко, и существо по-прежнему неслось к ним.

- Адди. Назад! - услышал он свой крик в тот миг, когда длинный нож Траггиса Крота описывал четверть окружности от его бедра в позицию под прямым углом к груди. Райф увидел впалые, жаждущие глаза твари. Услышал, как оглушительно трещат под его тяжестью сосновые иглы, вмерзшие в лед. Клинок у того доходил до четырех футов. У Райфа - двух.

Райф прыгнул вперед, сделав ложный выпад вправо. Существо замахнулось на него мечом, как дубиной. Оно кричало визгливо, как чайка. Райф шагнул ему за спину, заставляя тварь повернуться. На него двинулась теневая сталь; сверкнуло бритвенно острое лезвие, в котором сходились хаос и гибель. Оно отвратительно пахло полным отрицанием этого мира. Райф увернулся от него, ощутив, что ему задело нижнее ребро. Дыра высасывала жизненную силу. Прыгнув вверх, Райф нацелил длинный нож Крота на жесткую пластину, где мышцы сходятся с костью. Существо рвануло свой меч назад, замахиваясь для другого удара. Его грудь окружал воздух.

Длинный нож Траггиса Крота был нечеловечески остр, острее, чем любой другой клинок, встреченный Райфом за все восемнадцать лет его жизни. Казалось, не требовалось никакого усилия, чтобы пробить теневую плоть, вообще никаких усилий, чтобы скользнуть между темными желудочками совершенно нечеловеческого сердца. Теневая сталь пошла вверх, коснулась настоящей со странным вибрирующим звуком. Но силы в ней уже не было.

Райф выдернул клинок, перекатываясь полностью на снег. Угли с сосновыми иглами затрещали, когда по ним прошелся его позвоночник. Человекообразное существо зашаталось, как подрубленное дерево перед тем, как упасть, а затем рухнуло наземь.

Наступила абсолютная тишина. Не шевелились ни Райф, ни Адди. Горец стоял на склоне над лагерем у самой высокой красной сосны. Лунный свет делал его лицо синим. Из леса, нарушая тишину, взывала неясыть: Ху-у. Ху-у. Ху-у. Адди зашевелился первым, бросившись к Райфу. Райф размышлял, как хорошо лежать на снегу, и именно это и делал.

- Д'ладно, парень, - голос Адди был жестким и злым. Он жестко ткнул пальцем, как палкой, Райфа в бок. - Вставай давай. Вставай.

Райф, моргая, смотрел на него и думал: Оставь меня в покое, старина. Я устал.

Адди Ган в покое Райфа Севранса не оставил. Он жил в горах, и умел распределять груз, чтобы переносить овец, и это-то он с Райфом и проделал. Он перекинул Райфа через плечо и понес его в сторону от лагеря. Когда он встретил гряду молоденьких однолетних елочек, он уложил на них Райфа. Два слоя сыромятной кожи были вздернуты вверх. Открыта банка с пиявками. Проклятия были произнесены, а затем Райф ощутил на спине укус свежей пиявки.

- Жди тут, - сказал Адди, расстегнул свой плащ и укрыв его сверху. - Я схожу за вещами.

Райф подождал, а потом уснул.

Адди поднимал его за ночь два раза, но Райфу удавалось принимать заботу горца, до конца не просыпаясь. Все его сны были о смерти, о том миге, который отделял этот мир от соседнего. Взмах ресниц. Такая тонкая граница. Сбой сердца.

Когда он, наконец, проснулся полностью, было светло. Он все еще лежал на елочках, свернувшись на боку. Непривычная боль в нижнем ребре чуть выше селезенки пульсировала с унылым постоянством. Он решил, что должен быть благодарным, что теневая сталь лишь коснулась кости.

Адди сидел у костра размером с лошадь, поджаривая на палке кусок печенки. Вид у него был одичалый и встрепанный. Волосы торчали сосульками во все стороны, и некоторые смерзлись. К щеке прилипли сосновые иголки. Угол одного из одеял, наброшенных на плечи, обгорел. Услышав шаги Райфа, он посмотрел и сказал:

- Куда ни кинь - всюду клин.

Похоже, Адди Ган никогда не ныл.

Райф остановился. Требовалось время, чтобы расставить по местам все многочисленные болячки и травмы. Своего рода выстроить порядок существования, иерархию боли. Когда он подходил к костру, в какой-то момент у него закружилась голова, но он себя переборол.

- Завтрак? - спросил он, останавливаясь у стены желтого пламени.

- Айя. Чай закончился. Печенка подсохла. Сухари лежат на камне.

Райф сделал глоток горячей воды и заставил себя съесть печень. Сухари лежали на камне над углями и медленно чернели.

Жар от костра шел мощный. Спустя немного Райфу пришлось отойти. Горец, должно быть, всю ночь провел на ногах, поддерживая огонь. Когда Райф обходил поспешно поставленный лагерь, лежавший примерно в ста футах над старым, он задался вопросом, что сказать Адди.

Спи, я покараулю. Прости, что беспокоил тебя своей хворью. Прости, что я в тот день у порубежников не отдал для обмена стеклянную молнию.

Все извинения безнадежно опоздали, прозрел он, ведя рукой в перчатке по сосульке, свисавшей с красной сосны. Не было у Райфа Севранса времени, чтобы сторожить Адди Гана, пока тот спит. Вернувшись к костру, он спросил:

- Сколько пиявок осталось?

Адди поднялся на ноги. Он понял, что значит этот вопрос - пора выходить - и, прикинувшись занятым, он мог уйти от необходимости отвечать. Их должно было остаться с десяток - слишком мало, чтобы терять день.

Мешок, в котором лежал чай, был утрачен в пламени прошлой ночи, вместе с одной из рукавиц Адди и некоторой запасной одеждой. Адди отрезал кончик у одного из своих носков, и обозвал это перчаткой. Райф забросал пламя снегом, который местами превращался в пар. Чтобы затушить пламя, потребовалось десять минут. Над пологом леса уже виднелось солнце - бледный диск, окруженный маревом. Они уже потеряли полтора часа светлого времени. О чем думал Адди, позволяя ему спать?

Райф в темпе двинулся на север. Даже когда посаженные красные сосны скрылись за гребнем склона, путь был ясно виден. Им следовало держаться прежнего направления. Если красные сосны отмечали точную границу между Облачными землями и Бладдом, тогда все, что им нужно было делать - это выдерживать направление, и в итоге они дошли бы до Красного Льда. Если то, что говорил порубежник, было правдой. Это должно было быть правдой. Для другого варианта событий у Райфа не было времени.

Одна граница. Четыре мира. Если они зашли далеко на север, не попадут ли они в Глушь? А если попадут, узнают ли они об этом? Райф посмотрел на заросшую лесом долину, которая лежала под ними, на башни кедров, зубья красных скал, замерзшие ручьи, птенца ястреба, кружащего в поисках добычи. Все было слишком наполнено жизнью, чтобы зваться Великой Глушью.

- Тучи собираются.

Райф видел, что Адди был прав. Над горизонтом обнаружилась темная расщелина. Чернота в серебре неба.

Они провели это утро, пересекая долину, перекусили на ходу и останавливались, только чтобы приложить пиявок. Воздух был сырым и изменчивым, и ветер начинал показывать зубы. Райф шел, закутавшись в орлийский плащ, слегка наклонившись, чтобы уменьшить нажим на рану. Адди ночью ее вычистил и перевязал. Он сказал, что по форме она походит на букву Х.

Райф обнаружил, что мыслями вернулся к тому моменту, когда погас огонь. Если его потушил Измененный, тогда это означало, что они способны на хитрости. Такое было чем-то новым и опасным. Твари, которые могут составлять планы, а также сражаться.

К тому времени, когда они добрались до северного склона долины, тучи заметно придвинулись. Резкие порывы сбивали с сосен сосульки и хрупкие ветки. Адди с Райфом шли навстречу ветру, согнувшись. Когда они натолкнулись на два больших дерева с переплетенными ветвями, то остановились, чтобы укрыться от непогоды и поставить еще одну пиявку. Сейчас они их ставили по одной за раз. Райф увидел, как немного их осталось. И не все из них шевелились.

Горцу поставить пиявку удалось не сразу, и он тыкал Райфа в спину несколько раз. Когда Адди убрал руку, его пальцы были в крови.

- Висит, - мрачно сказал он. - Боги да помогут ей остаться на месте.

Чтобы сменить тему, Райф рассказал ему о словах Томаса Арголы.

- Четыре мира? - Адди задумался, вытирая руку о плащ. - Кланники. Суллы. - Он нахмурился. - Глушь?

Райф пожал плечами.

- Что может быть четвертым?

Адди с усилием натянул носок, быстро потеряв терпение с отгадкой головоломки.

- Откуда, к дьяволу, я могу знать это, парень? Я овчар, а не ученый. Если это на земле, я бы знал. Если это сказочные миры, выдуманные Арголой, то вряд ли кому-то из нас удастся с этим разобраться.

Райф вдумался в сказанное.

- По-моему, ты меня просто оскорбил.

Адди хмыкнул.

- Ну, тогда я оскорбил и себя тоже.

По мере того, как грозовые тучи заполняли небо, быстро опускались сумерки. Райф чувствовал себя напряженным и полным энергии. В сумрачном свете бури ярко вспыхивали его воспоминания, волнуясь вместе с деревьями. Он видел последний вздох Траггиса Крота, втягивающего воздух через дыру на лице, слышал, как Йиселл Без Ножа совершенно отчетливо спрашивает: А вы знаете, как заставить биться остановившееся сердце? И ощущал запах межзвездной пустоты, мерзость теневой стали.

Скоро, обещало в нем что-то.

Скоро.

- Ну, глянь-ка сюда! - голос Адди, казалось, донесся откуда-то издалека, и Райфу пришлось выталкивать себя из призрачного мира грез, чтобы его услышать.

Горец остановился. Они достигли входа в долину, и перед ними открылась картина скал, каменистых холмов и рядов вечнозеленого леса.

Но Адди Ган глядел не вперед. Он смотрел на высохший кустик под ногами.

- Побожусь, это же охотничий чай! - Его голос был полон благоговения. Он сорвал листик, пожевал его, а затем удовлетворенно кивнул. Присев на корточки, он ухватил стебель растения у самого основания и выдернул его из снега целиком, с корнями и отростками. - Мне везет, - сказал он так, словно это само собой разумелось.

Райф что-то пробормотал. Пока Адди разжевывал траву, он смотрел на восток. Вдалеке сквозь просвет в грозовых тучах на группу холмов, густо поросших деревьями, лился солнечный свет.

Миш'ал Нидж.

Место без туч.

Считать, что граница между Бладдом и суллами будет идти точно с юга на запад, было ошибкой.

Адди спрятал кустик в походную сумку и поставил Райфу на спину последнюю шевелящуюся пиявку. Когда он направился на восток, воздух расколола первая молния.

Глава 44. Избранные Каменными Богами

Это был настоящий бладдийский закат - во всю небесную ширь от юга до севера, кипы облаков горели рубинами, солнечный диск отливал бронзой. У Вайло не было склонности к фантазиям, но он был уверен, что ощущает сияние солнца всем лицом. Это нельзя было назвать теплом, потому как холод был такой, что слюна замерзла бы меж зубами, если улыбнуться, но у него было чувство, что он мог ощущать отдельные волны света, падающие на его кожу.

Вайло через защитные валы крепости хмуро взглянул на Хэмми, подозревая, что этот приступ лирики мог случиться по его вине. Этот человек из рода Фаа только что сказал, что закат напомнил ему о Пылающей Реке.

Это предание для Бладда было священным - оно попадало в самое сердце. В нем перемешивались и страх, и гордость, даря детям образы ночных кошмаров, а зрелым членам клана -- чувство, что значит принадлежать к клану Бладд. Тем, кто впервые рассказал ему всю историю целиком, был Оккиш Бык. Должно быть, Вайло было тогда около девяти; Оккишу, выходит, примерно двадцать один. Оккиш проводил двухдневную охоту в чащобах к северу от круглого дома, и они остановились на постой в высоком, по грудь, снежном заносе. Оккиш был старшим, так что вся нудная работа доставалась им. Вайло припомнил, что один из двух его сводных братьев тоже ходил с ними. Арно. Эти два дня удались. Было удивительно рыть убежище в снегу, затем последовало второе удивление, что оно не таяло, когда зажгли огонь. Олень был добыт, благослови боги их пораженные, разрушенные злобой сердца - никто, кроме Оккиша, никак его не ограничивал и не притеснял. Даже Арно не так уж и вредничал, и был момент, когда они с Арно работали единой командой, устроив борьбу за водяной мех, забавляясь и демонстрируя качественную сыгранность в приеме и бросках этого снаряда. В этот прекрасный час существовало "мы" против "них".

С каждым из братьев было проще ладить, когда они были поодиночке, понял Вайло позже.

На вторую ночь Оккиш велел устроить костер для беседы. Кроме него самого, никто не представлял, что это такое, но семеро ребят, все не старше пятнадцати, действуя по его подсказкам, выстроили из поленьев пустотелую полусферу шести футов шириной.

- Это для света, а не тепла, - объяснил он им, когда дело было закончено. - Так во время разговора мы точно будем видеть лица друг друга.

Вайло и Арно согласились, что дело это стоящее. Оккиш зажег готовую сферу с церемониальной торжественностью, а затем вручил Вайло фляжку, чтобы пустить ее по кругу.

- Каждому по доброму глотку. - Чем бы это ни было, вкусом оно напоминало древесный лак, и заставило все, что Вайло этой ночью видел, казаться очень отчетливым в центре и расплываться по краям.

Вот в этот-то славный момент Оккиш Бык и рассказал им предание о Пылающей Реке.

- Это было во времена великого Ворского властелина, Вардвира Журавля, тысячу лет назад. Он был военачальником, внушающим страх, и выезжал на битву, надев черный крылатый шлем и держа в руках меч, названный Головорезом. Увидев этот меч, его враги дрожали. Он хотел землю, ему нравился Полу-Бладд, и в Ночь Теней он его взял. Говорят, что Вардвир в битве срубил головы ста тридцати одному кланнику Полу-Бладда до того, как приказал своим летописцам прекратить подсчет. Вардвир рассудил, что враги могут не поверить большему записанному числу. И перестанут его бояться. - Наступила пауза, во время которой взгляд Оккиша путешествовал вокруг костра переговоров, ожидая, пока все присутствующие выразят свое согласие. Вайло решительно кивнул. Сто тридцать один -- подходящее количество.

Удовлетворенный увиденным, Оккиш продолжил. Даже в те юные годы он уже владел искусством рассказчика.

- У нового вождя Бладда, Маннанглера Бладда, не было другого выбора, кроме как повести войска на юг Вардвиру навстречу. "Когда захватили клан, присягнувший Бладду, - сказал он своим людям, - то это напали на Бладд". Вардвир собрал свою рать на поле к югу от Волчьей, и ждал, когда Маннанглер переправится. Маннанглер располагался к югу от Броддика, и прибыл с множеством плотов и судов. Переправа проходила глухой ночью. На реке находилось пять сотен бладдийцев, когда она запылала. Вардвир его поджидал, и приказал пустить по реке нефть. Когда он дал сигнал, его арбалетчики выпустили тысячу стрел, покрытых фосфором. Полыхнул адский огонь. Пламя высотой с башни озарило ночь, и стало светло, как днем. Бладдийцы на реке запылали. Если они бросались в воду, то горели все равно. Некоторые вспыхивали на той стороне, и пеклись в своей броне, пока сражались. Сам Маннанглер в своих глухих металлических доспехах вскипел так, что его разорвало. Бладдийцы, которые еще ждали переправы, слышали жуткие крики своих кланников, и многие пошли в воду, зная, что тоже сгорят, но не в силах стоять рядом и видеть, как умирают их братья. Сотни бладдийцев в ту ночь расстались с жизнью, их оружие и доспехи на них расплавились, а тела рассыпались в прах.

Даже сейчас, сорок пять лет спустя, Вайло помнил тишину, наступившую после рассказа Оккиша. В ней была весомость и значительность. "Многие пошли в воду" - эти слова Вайло особенно бережно хранил в памяти. Они показывали, что значит быть бладдийцем

Или так он тогда считал.

Сейчас в этом рассказе его заинтересовали другие детали. Как Вардвиру удалось захватить Полу-Бладд настолько легко? Границы его земель проходили по Волчьей реке и Одинокой Воде, да и круглый дом Полу-Бладда легкодоступным не считался. И так или иначе, что это за "Ночь теней" такая? Сначала Вайло решил, что Оккиш собирался сказать "стен", но с тех пор он неоднократно слышал разные версии этой истории, и, хотя от рассказа к рассказу некоторые детали менялись, это слово оставалось одним и тем же. Теней.

Вайло вздрогнул.

- Хэмми, - спросил он, - вот зачем тебе понадобилось взять и напомнить мне о Пылающей Реке?

Хэмми знал, что извиниться стоило даже тогда, когда он и сам не представлял своей вины.

- Сожалею, вождь.

Вайло покачал головой.

- То-то же! Бди.

- Да. - Хэмми Фаа весь превратился во внимание. На нем был его новый темно-бордовый плащ, и Вайло видел, что за прошедшие несколько дней тот был подогнан по фигуре. Это Нан Калдайис поработала иглой. У этой женщины была выдающаяся слабость ко всякому, кто принадлежал роду Фаа.

Вспомнив про Нан Калдайис, он тут же захотел ее увидеть, и он отправился вдоль западного вала короткой тропой, которая вела к лестнице. Закат уходил в цвета багрянца, высохшей крови и черноту. С северо-востока наплывали более плотные и внушительные тучи. Старый слежавшийся снег, который лежал вокруг неделями, под ногами казался камнем. Часть крепостной стены рухнула десятки лет назад, и сейчас там была незащищенная брешь, через которую можно было выбраться наружу, на свежий воздух. Вайло задумался, почему он, будучи здесь почти тридцать дней, не отдал приказа обшить ее лесом? Нан занималась ремонтом вещей. А он-то?

На прощанье махнув Хэмми рукой, Вайло пошел по лестнице. Кто-то догадался здесь посыпать солью, и ступеньки были не столь коварны, как крепостной вал. Начинал подниматься ветер, и было слышно, как он треплет на крыше медные листы.

Навстречу Вайло вверх поднимался светловолосый мечник Большой Борро.

- Снег? - спросил Вайло, когда Борро попятился к лестничной площадке, чтобы дать проход вождю.

Борро держал зубами яблоко, и, убирая его, он чмокнул.

- Да. На восток надвигается буря.

Через Бладд. Собачий Вождь кивнул. Он заметил у Борро обычный короткий лук, прикрепленный к хитрому крюку на плечевом ремне.

- Сменяешь с дежурства Хэмми?

- Присоединяюсь к нему. Сухая Кость говорит, что по ночам, когда тучи закрывают луну, нам нужно удваивать караулы.

Вайло впервые слышал о таком приказе. Но он не дал понять это Борро.

- Не стойте на месте. Можете замерзнуть.

- Я знаю. - Большой Борро кивнул на плащ, лицевую маску и рукавицы, которые он скрутил в рыхлый сверток и прижимал к себе левой рукой. - Прихватил запасные для Хэмми. Часть ... старого запаса Дера.

Вайло встретил взгляд темно-синих глаз Маркуса Борро. Дер -- это Дерек Блант. Дерек Блант был мертв, сраженный боги знают кем. Если Собачий Вождь помнил правильно, Большой Борро и Дерек были женаты на сестрах. На хорошеньких темноволосых девушках, которые ждали их в доме Бладда.

- Дерек был отличным бойцом. Одним из лучших среди тех, кого я когда-либо видел в седле с мечом.

Широкое рыхлое лицо Борро застыло. Он был внушительным мужчиной, что в ширину, что в высоту, его желудок защищал слой плотного жира, и намечался третий подбородок.

- Тем труднее представить, как его могли схватить, когда он был верхом.

На это могло быть несколько ответов, но Вайло не пытался их использовать. Они расстались молча, обменявшись короткими понимающими кивками.

Когда Вайло зашел в укрепление, он немного согрелся. Везде горели огни, но не в западном крыле, в помещении над конюшнями. Здесь был камин - обширная черная полость размером с пивной погреб, увенчанная каменным пологом с вырезанными головками чертополоха и рыболова - но железных решеток и противней не было, и зловещая трещина в стенке вытяжной трубы, пробегавшая весь путь от каминной полки до крыши, возможно, объясняла, почему. По крайней мере, холод уничтожил часть плесени. Зеленой, если Вайло не ошибался. Черная, похоже, смогла бы выжить и на луне.

Даже без тепла от огня сколько-то человек здесь еще размещались, и неаккуратные ряды самодельных кроватей-раскладушек, тростниковых ковриков, дерюжных мешков и ременного снаряжения занимали три из пяти стен. Несколько человек спали. Кто-то занимался жаркой игрой в бабки. Маленький Эван сидел рядом с Мого Солтом, с острым интересом наблюдая, как Мого втирает желтое тунговое масло в шипы на молоте-моргенштерне Кавдо. Эван видел, что прошел его дед, но притягательность такого необычного оружия была слишком велика, и он скривился многообещающей гримасой, показав нижние зубы, имея ввиду что-то вроде "Прости, деда, не сердись, но это интереснее, чем сидеть с тобой".

Вайло взглянул на него. Держи мальчишку построже.

Для него было разочарованием увидеть, как быстро Гангарик завоевал его внука. Дядя мальца простоял в крепости всего три дня, но уже ко второму дню Эван мотался за Гангариком хвостиком. "А как это в Полу-Бладде? Едят ли они улиток? А Кварро Бладд сейчас вождь? Какой молот был у отца на Крабьих Воротах? Если мы захватили Визи, почему Деда не может быть королем? Куда ты едешь? Я смогу приехать?" Вопросы были безжалостными, и, к чести Гангарика, он отнесся к ним с терпением и некоторым тактом. У него были свои мальчишки-близнецы, Феррин и Яго, и он представлял, каково иметь дело с ребятишками. Он также понял, был уверен Вайло, какое впечатление он произвел на мальчика. Эвану было семь, и управлять им было легко. Гангарик завоевал его рассказами о доме Бладда, великолепии Пенго в сражении за Ганмиддиш, о важности владения молотом, а не мечом.

- Деда, почему ты без молота? - мальчишка вчера его даже спросил.

- Потому что я оставил его в груди дхунита, - ответил он, удивленный тем, насколько его задел этот вопрос. - И так я его и не забрал. - А случилось это потому, что твой отец, которого считают героем Ганмиддиша, бросил дом Дхуна, оставив там отряд из сорока человек. Сорока. И ты, мой внук, один из той малой горстки людей, кто выбрался оттуда живым. - Он почти произнес эти слова, слова, которые Эван, будь он постарше, мог бы и сам прочитать на дедовом лице. Как только внук ушел, его плечи поникли, исхудавшие руки обхватили впалую грудь. Гангарик со своим отрядом ушел вовремя. Они уехали верхом на юг в Визи восемь дней назад, но ущерб был уже причинен. Голова маленького Эвана была забита россказнями об отваге его отца и дядек, и он уже начал расспрашивать Нан, когда они собираются назад. Конечно, за прошлый год Эван увидел Дхуна больше, чем любых других клановых земель. Ему не было еще шести, когда он уехал из Бладда, и трудно было ожидать, что он помнит его хорошо.

Вайло вышел из западного крыла, вытащил из стенного крепления небольшой светильник и поднялся на верхний этаж укрепления. Нан устроила там светелку, и наступала та часть вечера, когда она занималась своими делами на кухне, надеясь, что оставшуюся уборку выполнят мужчины. С Нан никогда нельзя быть уверенным. Она могла остаться и заговориться с молодежью. У нее был к ним свой подход - она вселяла в них спокойствие, и им хотелось что-нибудь для нее сделать. Только сегодня утром она организовала их на набивку матрасов сухой осокой и соломой. Вайло поймал их в конюшне, где, смеясь, они наполняли чей-то один матрас колючими репьями.

- Это для Хэмми, - сияя, объявил юный Мидж Пул. Мы поспорили, как быстро он заметит.

Бедный Хэмми, подумал Вайло, махнув на них рукой. Было приятно видеть, что они занимаются чем-то беззаботно, приятно сознавать, что его собственная спутница, Нан Калдайис, приложила к этому руку.

Он собирался на днях на ней жениться. Он не был глупцом. Он знал, что из них двоих она была единственной на всех поклонников. И на все зубы.

Верхний этаж крепости был очень странно распланированным местом, заполненным крошечными комнатками со скошенными потолками, которые переходили одна в другую, как какие-то стойла. Коридоры попросту отсутствовали. В комнату можно было попасть только через другую комнату. Единственными изолированными помещениями были те, что примыкали к наружным стенам, и большинство из них протекали. Вайло искренне надеялся, что человеку, который проектировал это пространство, пришлось в нем жить. Между потрескавшейся крышей и этим похожим на темницу лабиринтом это было почти самая непродуманная, плохо построенная каменная куча, в которой он когда-либо имел несчастье остановиться. Заставляя дом Бладда выглядеть просто дворцом.

Представляясь теперь вполне приличным местом.

Собачий Вождь шагал по этажу, переходя из комнаты в комнату. Большинство их было пусто, но, если не быть внимательным, можно было удивить какого-то беднягу на ночном горшке, или до смерти напугать кого-то только что уснувшего. Вайло шумел достаточно сильно.

Визит Гангарика обеспокоил не только тем, что выбил из колеи мальчишку. Он встревожил и его самого. Бладд катился вниз, его укрепления забросили. Гангарик рассказал, что Кварро обленился и развлекается, и Вайло было легко поверить этим жалобам. Из всех семерых Кварро всегда был тем, у кого прав было больше всех. Первым родился, первым принес клятву клану, первым получил свой круглый дом -- и все это без каких-то усилий с его стороны. Единственной причиной, почему он, в конце концов, оказался в доме Бладда, была глупость его отца, который решил отправиться на запад и завоевать Дхун. Кварро никогда в жизни не приходилось чего-то добиваться или за что-то бороться. И это начинало все сильнее лишать смысла его, Вайло Бладда, пребывание в этой богами забытой заплесневелой куче посередине непонятно чего, в то время как Кварро спит со шлюхами и роет в Бладде ямы на медведя.

Было иначе, пока он считал, что там все в порядке. Безопасность бладдийского дома в руках старшего сына - это то, с чем он мог жить. Разумеется, он не станет направлять бладдийцев против бладдийцев ради притязаний на дом. Но что, если ему придется? Что, если верно все, что сказал Гангарик, и Бладд стал слабым, и об этом стало известно? Кварро не был вождем Бладда.

Собачий Вождь был.

У Большого Борро там была жена. У Мого Солта - мать и две сестры. Всевозможные Фаа и их сродственники, старшая сестра Нан с дивным именем Ирилана, Скуннер Бон, большая процветающая семья Одвина Два Медведя, который всегда считал обязательным иметь в своем имени что-то в двойном количестве, блестящая старинная семья Быков... список можно было продолжать и продолжать. Клан был там, в доме Бладда, и если Кварро не охранял его, с этим нужно было что-то делать.

Так что же его здесь держит?

Вайло взялся за дверь в светелку Нан, и когда он вступил в свет и тепло, он уже знал ответ - его держал приемный сын.

- Деда, а где полуволк? Ты говорил, что хочешь его привести. - Кача Бладд, девяти лет, властная, как военачальник, выбиралась из овчинной шкуры у камина и обратилась к нему со сложенными на груди руками. - Все другое подождет.

Это было верно. Он вспомнил, как несколько часов назад сказал внучке, что собирается сходить за полуволком, но потом пришлось повидать людей и дать нагоняй Хэмми, и где-то между заходом солнца и замечанием Хэмми о Пылающей Реке он начисто забыл о собаке.

- Он будет с Сухим, в башне. - Полуволк и Клафф Сухая Корка всегда были рядом.

Кача решительно подошла к нему.

- Тогда пойду я и приведу его.

- Не пойдешь.

Люди отмечали, что Кача, когда хмурилась, походила на деда. Он искренне надеялся, что это не так. Он считал, что вождю не пристало выглядеть настолько очаровательным.

- Сиди. Поиграй с другими собаками. Помассируй мне ноги.

Она пыталась сохранить хмурый вид, но ее добило упоминание его ног, и она разразилась хохотом.

- Скорее разотру маринованные яйца.

Это заявление лишило его дара речи. Три собаки, которые расположились у огня, даже не пошевелились. Большая черно-оранжевая сука лежала на спине, растопырив все четыре лапы, как палки, торчащие из кружки. Две другие расположились приличнее, но от одной из них плохо пахло.

- Где Нан?

Кача пожала плечами.

- Она пришла и ушла.

Вайло расстегнул плащ и подошел к огню. Нан как-то удалось превратить эту сырую комнату с единственным выходящим на юг окном, очагом дырой-в-стене и неровным полом в самое светлое место во всей крепости. Так как комната была небольшой, открытый огонь дал хороший эффект - зеленая плесень полностью исчезла, а черная, хоть и не пропала, то, по крайней мере, высохла. Нан разбросала по полу сено и застелила его поверху овечьими шкурами. Под окном стоял простой, но изящный столик, сделанный из листа меди, прибитого к раме из лисьей сосны. Когда он откуда-то появился десять дней назад, Вайло спросил о нем Нан и услышал удивительный ответ.

- Его для меня сделал Клафф. Он запомнил, что я говорила, как не люблю оставлять на ночь вещи на полу. - Нан была единственным человеком, кто когда-либо называл Сухую Кость "Клаффом".

Вайло отпихнул с дороги одну из собак и присел у камина. От жара к лицу прилила кровь. Кача поднесла ему чашку воды и стопочку старки. Алкоголь был даром Гангарика, привезенным из самого Бладда. Это была такая ценность, что Вайло представилось, что он был бы счастлив даже не пить ее, а просто раз в день открывать пробку и вдыхать запах.

- Почему ты так добра ко мне? - спросил он, прищурившись, свою внучку. - Ты ждешь, я забуду про массаж ног?

Именно тогда, когда он перекатился на шкуру и устроил настоящее представление со стаскиванием левого сапога, все три собаки сделали стойку. Двигая ушами, они прислушивались к звукам, которых не мог слышать Собачий Вождь. Вайло тотчас же поднялся на ноги. Страх завладел сердцем так быстро, словно все время ждал рядом.

Сука заворчала, ужасным низким рыком, который напоминал на звук вращения колес военной машины.

- Ко мне, - сказал он ей. Двум другим приказал:

- Охраняйте внучку. - Его голос был так страшен, что они от него отшатнулись.

Черные глаза Качи заблестели. Когда она к нему приближалась, выражение лица сменилось несколько раз:

- Деда.

- Оставайся здесь! - рявкнул он ей голосом еще более жестким, чем собакам. - Когда я выйду, закройся на задвижку, и пускай только тех, кого знаешь.

Девчачий мочевой пузырь не выдержал, и по платью, брызнув на ноги, ударила струя мочи. Кача стояла на месте, плотно поджав губы. В ее глотке начинало происходить нечто мучительное, но у него не было времени ее успокаивать.

Когда он выходил из светелки, оранжево-черная сука ткнулась головой ему в бедро. Последнее, что он видел, закрывая дверь, были две оставшиеся собаки, с двух сторон подходившие к его внучке. Прежде чем спуститься по лестнице со своей псиной, он дождался звука задвигаемого засова.

Стало совсем темно, и горело несколько факелов. Вайло оставил светильник в светелке, и в потемках ему пришлось шагать очень осторожно. Он распознавал звуки снизу - резкие выкрики, беготню и звон металла. Первым человеком, кого он заметил, спускаясь по лестнице, был рыжеволосый Мидж Пул. Молодой мечник бежал между восточным крылом и западным. Вайло его приветствовал.

У Миджа было много веснушек, некоторые даже на губах.

- Сухая Кость заметил на севере всадников. Он собирает отряд, чтобы их встретить.

На севере? В грудь Вайло мягко толкнулся страх, казалось, почти прошедший, но открывший то, чем он был на самом деле: узнаванием. На севере, кроме Рва, ничего не было. Там не было ни дхунитов, ни черноградцев, чтобы прорываться. Истинное назначение бладдийцев лежало вне обычного захвата и защиты земель и домов. Истинное назначение бладдийцев состояло в границах.

- Подожди меня, - приказал Вайло Миджу Пулу.

По пути в конюшню Вайло принял меры по обеспечению безопасности форта. Был найден Эван и в компании Мого Солта отправлен в светелку Нан. Когда Мого и Эван уже собирались уходить из помещения, Вайло их остановил.

- Молот твоего отца.

Мого понимающе кивнул и вернулся к своей постели, где лежало его снаряжение. Как и все защитники крепости в эти дни, он был мечником, но его отец, Кавдо, с молотом обходился умело, и показал Мого пару хитростей в работе с топором. И еще он оставил ему свой молот. Вайло очень не любил реквизировать чье-то оружие, но в этом случае это было не основное вооружение Мого. В ближнем бою Мого мог использовать пятифутовый меч, висевший в ножнах за его спиной.

- У меня нет подвеса или цепей, - сказал Мого, вручая своему вождю молот в форме клина.

- Меньше звона, - ответил Вайло, подмигивая своему внуку. - Я благодарю тебя, Мого Солт, сын Кавдо. Найди Нан. Присмотри за внуками.

Мого церемонно наклонил голову.

- Да, вождь.

Вайло их оставил и заторопился вниз в конюшню. По дороге он где-то потерял Миджа Пула, но сука по-прежнему держалась у ноги.

Сквозь толчею мужчин, седлающих коней, проверяющих подпруги, закрепляющих мечи он встретился взглядом с Клаффом Сухой Коркой. Как всегда, пламя синих глаз потрясало. Его энергия, то топливо, которое его питало.

- С кем мы встретимся? - спросил Вайло своего приемного сына, когда тот к нему подошел. На Сухом был красный шерстяной плащ с совиными перьями по вороту и свинцовыми грузами, вшитыми в подол. Связка опалов, которыми он сколол свои длинные, по пояс, волосы, сверкала, как венец вокруг луны.

- Девять всадников. Они едут со стороны Поля Могил и Мечей.

Девять. Вайло взглянул в черные дыры в центре Клаффовых глаз, и увидел подтверждение худших своих опасений. Он сказал:

- Нас поедет тридцать. Я не оставлю крепость без защиты. - Его звали Вайло Бладд, не Пенго.

- Да. - Клафф Сухая Корка коротко кивнул, и вышел отбирать людей. Полуволк порысил за ним.

Вайло седлал черного жеребца. Тот был норовистым и горячим; цапнул ему руку, когда он закреплял недоуздок. Позади себя он чувствовал разочарование воинов - по ворчанию, шарканью ног по сену. По захлопнутой двери.

Не спешите к собственной гибели, хотел сказать им Вайло. Если Ангус Лок был прав, они стояли у начала долгой ночи. Чтобы оказаться убитым в подступающие годы мрака, времени будет вполне достаточно.

- Бладд! - выкрикнул Вайло, вскакивая в седло. - Мы избраны Каменными Богами охранять их границы. Смерть - наша спутница. Долгая тяжкая жизнь - наша награда. - Подняв молот высоко вверх, Вайло повел отряд от западного крыла.

Позади него загремели копыта. Люди закричали:

- Бладд! Бладд! Бладд! - Кожаная сбруя скрипела и шуршала. Холодный ночной воздух щипал кожу Вайло, вздыбливая волоски и покрывая твердыми пупырышками гусиной кожи. Молот Кавдо ощущался на два фунта легче, чем следовало бы, и на фут короче. Его баланс был смещен от центра, и головка раскачивалась как качели. Вайло спросил себя, уж не предназначен ли он для метания?

Боги, ну и свежо. Снег под ногами трещал, словно в нем были заряды. Давление падало, и в воздухе было то неопределенное ощущение, которое означало, что нечто приближается. Пожалуй, Большой Борро насчет снега был прав.

Вайло направился на север, вглубь долины, с сукой у конских копыт. Местность здесь была открытой, без деревьев и высоких кустов, загораживающих обзор. Все было синим. В облаках над головой сохранялись отблески света. Сухой скакал сразу за его спиной, его мускулистый поджарый жеребец без усилий держал темп. Он еще не вытащил меч, как остальные в отряде. Когда Вайло оглянулся, чтобы взглянуть на приемного сына, он увидел кого-то, кто выглядел в точности как сулл.

- Запад Поля Могил и Мечей, - сказал тот, заметив движение в темной синеве, чего не мог видеть Вайло.

Потянув левый повод, Вайло сменил направление. Когда они выехали из-под северной стены долины вверх к мысу, повалил снег. Начали падать хлопья размером с мух.

Вайло заметил всадников, когда перевалил через вершину. Девять, как и говорил Сухой. Они ехали на черных, маслянисто блестящих лошадях, чьи тела имели зыбкие очертания, между жидким состоянием и твердым, словно они виделись через толстое мутное стекло. Люди, если их можно было назвать людьми, были вооружены клинками, которые разрушали воздух. Снежинки просто всасывались, и не оставалось ничего. Их голоса были высокими и похожими на птичий крик, который резал нервы, как ножом. Именно это место придавало вес теням бывших людей. Их лица больше не напоминали человеческие. Кожа была черной, они втягивали в себя, искаженные темной жаждой.

Вайло на ходу приготовил свой молот. Сухая Кость нагнал вождя - жеребцы пошли в ногу - и через левое плечо одним махом выхватил меч. Вайло понял, что, если всадники способны бояться, то они должны были испугаться. Клафф Сухая Корка держал в руках длинный меч - любому врагу с понятием следовало спасаться бегством.

Две шеренги встретились с тошнотворным грохотом. В последний момент жеребец Вайло встал на дыбы, его глаза побелели от страха. Эти создания, которые выглядели как кони, пахли пустотой, наполненной студеным воздухом. Останавливать движение было поздно, и Вайло, и конь были вытолкнуты вперед, в пространство, занятое созданиями иного мира. Собачьему Вождю инстинкт молотобойца подсказывал использовать созданный импульс, вложив его в удар. Молот Кавдо прошел частично над головой самого Вайло, двигаясь по дуге через кружащийся снег. Сталь врезалась в теневую плоть. Последовало мгновение неестественной податливости, когда Вайло действительно осознал, что сражается не с человеком из плоти и крови, а с чем-то иным, и навершие молота нашло точку приложения в корпусе существа. Раздался странный влажный звук. Создание, которое когда-то было Дереком Блантом, отбросило в седле в сторону.

Конь Вайло заржал. Он не понял, почему, но дернул его голову назад, чтобы ее посмотреть. Его молот, когда отскочил от теневой плоти, треснул. Металл дымился и чернел, будто его окунули в кислоту.

Длинный меч Клаффа Сухой Корки затрещал, как молния, в том месте, где только что был Вайло, входя в то, что осталось от сердца Дерека Бланта. Что-то зашипело. Вайло ощутил у затылка движение воздуха, всасываемого в отверстие. Блант упал. Его чудовищная лошадь продолжала атаку. Ее пасть была открыта, и Вайло увидел среди зубов бритвенно-острые клыки. Еще шипы были на грудном ремне и недоуздке, и Собачий Вождь понял, почему ржал его жеребец. Он был ранен.

Оглядев конскую голову, он увидел кровь, сочившуюся из колотой раны на ноздре. Это было чувствительно, но не опасно. Упершись пятками в конские бока, Вайло отвел молот назад для нового удара.

Визгливые крики теневых наездников оглушали. Снег маской облеплял лица бладдийцев. Люди кричали, атаковали, скрещивали мечи. Когда Вайло сражался, он ощущал, как кровь брызгала ему на лицо, видел людей с отсеченными конечностями и разрубленных от плеча. Один за другим вставали на дыбы кони. Он считал, что тридцать против девятерых - хорошее соотношение? Он ошибался.

Насчет молота он тоже ошибся. Он мог бить их молотом, но прикончить не мог. Один упал с лошади и продолжил сражаться пешим, его клинок из теневой стали безжалостно кромсал конскую плоть. Вайло опустил молот.

- Сухой, - позвал он человека, который никогда не бросал его на поле боя. - Достань мне этот меч.

Это был упавший меч молодого бладдийца, который никогда уже не воспользуется им снова. Хорошее скромное оружие, которое еще ни разу не встречалось с теневой плотью - его лезвие было полностью серебристым.

- Мой господин и отец, - сказал Сухой, вручая Вайло Бладду свой могучий шестифутовый меч.

- Нет, - ответил мягко Вайло. Клафф Сухая Корка держал рукой незаточенную часть лезвия, предлагая крестовину. Когда к ним понеслась вражеская лошадь, Сухой всунул меч в отцовскую руку.

Вайло схватил его и рывком выдернул. Он уже забыл все, что требовалось, чтобы держать в руках такой клинок - баланс, постановку запястья, движения рук. Он отважно послал коня вперед. Сухой должен быть защищен, пока не отыщет себе оружие.

Это был ад. Маслянисто-черные фигуры коней. Визги. Рычание полуволка и суки, когда они вились около двух единственных людей, о которых тревожились в рукопашной, раздирая теневую плоть, бросаясь к горлу и, как безумные, тряся головами. Снег был повсюду - в глазах Вайло, на лезвии его меча, застрявший в промежутках его редких зубов.

Когда один из темных всадников сделал выпад в сторону Сухого, Вайло заранее ударил мечом и повернул его в теневой плоти. Это было, возможно, самое уродливое движение, когда-либо сделанное длинным мечом, подходящее больше пошлой поножовщине, чем мечному бою, но, так или иначе, острие пошло в нужном направлении, чтобы достать сердце.

- Избранные! - крикнул Вайло, охваченный безумным весельем. - Мы - Бладд!

Сбоку подошел Сухая Корка, уже вооруженный мечом, который был короче его старого на полтора фута, и двое мужчин сквозь хаос и снег обменялись взглядами. Клафф Сухая Корка улыбался редко, не улыбался он и сейчас, но позже, когда Вайло вспоминал этот миг, ему казалось, что он видел на лице приемного сына выражение, крайне похожее на удовлетворение. Это было то, чего он хотел в жизни больше всего. Не просто бороться с тенями, но бороться с ними вместе с отцом.

Сердце Вайло сжала тихая застарелая боль. Он любил Сухого так сильно и безраздельно, что, казалось, выдержать это невозможно. Он уже принял решение.

Вайло никогда не знал, сколько времени длился этот бой. Время изменило привычный ход, был найден ритм, длинный меч освоен, люди умирали, сердца разрывались, теневая сталь уходила сквозь снег в землю. Наконец настал миг, когда все темные всадники были мертвы, и Сухая Кость остался единственным человеком, который еще сражался. Преследуя последнего чудовищного коня, он убил его на Поле Могил и Мечей.

Вайло спешился. Его ноги тряслись, как листья. Сука пришла и ткнулась в него, беспокоясь и жалуясь, с опущенным хвостом. Полуволк был на поле с Сухим. Расстегнув соболий плащ, Собачий Вождь пошел оказать помощь упавшим бладдийцам. Ему помогали в этом другие, но бладдийскому вождю выпало принять тех, чьи раны были смертельными. Он целовал людей в лоб, сметал снег с их щек, называл бладдийцами и сыновьями. Меч Клаффа Сухой Корки, его идеальная острота, была благословением. Глаза Вайло остались сухими, грудь сдавило.

Когда он закончил, обтер меч снегом и дождался Сухую Кость, чтобы присоединиться к нему. Тот, когда приблизился, спешился. Он никогда не сидел в седле, если вождь стоял. Между ними кружили хлопья снега. Полуволк начал выть.

Он знал.

И Сухая Кость знал. Его лицо не дрогнуло, но Вайло знал своего сына.

- Сухой, - сказал он. - Завтра я уезжаю в Бладд. Поехали вместе. - Прошел миг, наполненный для Вайло безрассудной надеждой, а затем Клафф Сухая Корка покачал головой.

- Не могу, отец. Я бладдиец, и я сулл. Мое место здесь. - В темноте заголосил полуволк. Этот звук разбил Вайло сердце.

Глава 45. Красный Лед

Это был глаз бури, и они шли к нему, к спокойствию в центре обширного и неустроенного царства туч. В лицо, молотя по лбу, летел град. Ветер выл, срывая с деревьев ослабленные морозами ветки, и отправлял их в полет. Они шли, наклоняясь от напора ветра вперед, натянув маски до самых глаз, прижимая руками в перчатках плащи к телу. Если бы ветер под них забрался, он легко бы сорвал одежду с плеч. Клапан Райфова рюкзака хлопал, как крылья крупной птицы на взлете.

Молния прострелила темноту сплошным частоколом. Весь север запах чем-то раскаленным. Когда с раскатом грома давление воздуха начало прыгать, Райфу заложило уши.

Он подумал, не может ли одним из определений безумца стать это - "тот, кто разговаривает с пиявками"? Он делал именно это, бормоча слова, не предназначенные ни Адди, ни себе самому. "Дай мне еще час, еще один час, еще одну ночь". Пиявка сидела на нем, хорошая добрая кусака на его спине. Паразит, питающийся его кровью.

Нападение Измененных в роще красных сосен подвинуло коготь ближе к сердцу. Тень стремилась к тени. Кое-что ощущалось по-другому; до завершающего удара (когтя) в сердце оставалось совсем мало времени. Он знал, что сердце -- это мышца. Он лучше всех людей знал это. Она сокращается ритмично, и сейчас этот ритм нарушался.

Неизвестно, когда умрешь. Возможно, это и благо, что между жизнью и смертью расстояние короткое и непредсказуемое. Если бы он упал мертвым на этом склоне, все клятвы обратились бы в ничто и стали недействительными. Но он не хотел умирать. Он не хотел оставлять мир, где существовали Дрей Севранс, Эффи Севранс и Аш Марка. Дрей, который взял тогда на большом дворе его клятвенный камень, был центром всего. Райф еще помнил последнее прикосновение брата на речном берегу к западу от Ганмиддиша. Сейчас мы расстанемся навсегда. Возьми мою долю священного камня... я не хочу отпускать тебя без защиты.

И Райф Севранс оставшегося без защиты Дрея не увидит. Если бы он нашел меч. Если бы он остался жив. Любой измененный человек или зверь, которых он убивал, уменьшал количество зла, в мире становилось угрозой меньше его семье и его клану.

Круг чистого неба теперь находился рядом. Миш'ал Нидж. Склон, ведущий к нему, был отвесным. Сквозь землю и снег проступали длинные гребни красных скал. В пространстве между ними толпились седые сосны и кедры. Ветер гнул деревья, обнажая серебристую изнанку ветвей. Адди потерял тропу. Похожее на ров русло ручья было лучшим, что он сумел найти. Воды в русле не было, только щебень и сосновые шишки, унесенные течением вниз. Когда они поднялись к истоку - толстой линзе синеющего льда, который сочился рыжей грязью, - им пришлось вернуться под деревья.

Райф потерял небо из виду. Кедровые ветви с силой хлестали по плащу и маске, и все, что он видел, были зеленые ряды сосен. Первым пошел Адди, и Райф шагал следом по мелкими легким отпечаткам ног в замерзшем снегу.

Ударила молния. В клубах пара зашипел град.

- Я вижу впереди гребень, - крикнул Адди.

Райф сосредоточился на ходьбе. Рыхлый песчаник тут бороздили трещины, а наступившие после оттепелей морозы покрыли всю поверхность скользкими дорожками. Он не станет думать про Красный Лед, пока не увидит его собственными глазами.

Горец исчез среди зелени. Райф понял, что вспоминает ночь на Ободе, когда сломался меч рыцаря-Клятвопреступника. Не в этот ли миг, когда меч согнулся, было утрачено его будущее? Если бы меч тогда выдержал, находился бы он сегодня здесь? Траггиса Крота не потрепала бы Измененная тварь, и не была бы дана еще одна клятва. По просьбе умирающего человека. Под маской из заячьей шкурки губы Райфа скривила горькая усмешка. Просьба - это не то слово. Траггис Крот требовал.

Поклянись.

Заметив, что деревья впереди начали редеть, Райф ускорил шаг. Когда он выпрямился, рана, полученная в лагере, потянула кожу на животе. Он так долго наклонялся против ветра, что она начала схватываться. Впереди Райф увидел Адди, стоящего на гребне.

Горец перестал придерживать свой плащ, и полотнище коричневой шерсти болтало как лодку. Пятью минутами раньше его сорвало бы с шеи. Но ветер не стих, в деревьях за собой Райф продолжал слышать его завывания. Это выглядело так, словно буря не могла продвинуться дальше Адди Гана. Он стоял на черте, которую она не могла перейти.

Горец не оборачивался, пока Райф не встал с ним рядом. Адди стянул маску, и мрачный отблеск урагана залил половину лица. Его подбородок двигался. Он называл имена Каменных Богов.

- Ганолис, Хаммада, Ион, Лосс, Утред, Обан, Ларранид, Мальвег, Бегатмус.

Лосс. (Loss - Утрата - прим. переводчика)

Четвертый Каменный Бог. И имя меча.

Райф посмотрел вниз в долину, окаймленную с трех сторон отвесными, поросшими лесом холмами, и барьером тумана с четвертой. Стена тумана перекрывала пространство меж холмами с севера, поднимаясь валом белой подвижной мглы, которая струилась и клубилась, изменяя состояние. Вот откуда брались туманные реки Глуши, понял Райф. Это была граница между мирами.

Райф вспомнил братьев агнца, и прикоснулся к частице стеклянной молнии, спрятанной на груди в кожаных одеждах звероловов. Они были не так уж и далеки от своей цели, как он, а, возможно, и они, себе представляли. Если он был прав, и Глушь находится за стеной тумана, с той стороны они могли быть совсем рядом.

Или так далеко, что не добрались бы сюда за миллионы лет.

Когда Райф посмотрел вниз на Красный Лед, небо на востоке озарила молния. От озера холмы круто вздымались вверх, закрывая подступ к береговой линии со всех сторон. Озеро представляло собой неправильный круг, шириной где-то в лигу, и он не смог бы точно определить на севере, где оно заканчивается и где начинается стена тумана. Его поверхность покрывал тонкий слой снежной пыли, но разглядеть настоящий цвет льда было еще можно. Он был таким, как и сказали братья агнца: цвет замерзшей крови.

Глядя не него, Райф понял побуждение Адди произнести имена старых богов. Горец не нарушал клятвы клану и, возможно, такая поддержка ему была необходима. Райф знал, что сам он рассчитывать на это не мог.

Стянув с лица маску, он отправился по склону вниз. В этой части долины лес был не столь частым, и найти дорогу было несложно. Снег на земле был более рыхлым, хрустящим. Если посмотреть прямо вверх, можно было заметить первые ночные звезды. Они казались знакомыми, но Райф после Глуши держался настороже, и больше не доверял тому, что видит. Флолисс говорил ему, что бладдийцы ездят прямо рядом с долиной, но ее не замечают. Тогда это утверждение показалось ему сомнительным. Сейчас -- нет.

Чем ближе он подходил ко льду, тем насыщеннее становился его цвет. Свет, приближаясь к земле, странно ослабевал, словно рассеивался. Райф сознавал, что на севере бушует шторм, но здесь, у него на глазах, все было спокойно.

"Ночь наступает, и тени собираются, и чтобы наблюдать, ты должен привыкнуть к темноте. Выдержи там, где живу я, Райф Двенадцать Зверей -- один с оружием в темноте -- и спроси себя, это действительно та награда, которая стоит победы, или бездонная яма, которая напрочь высосет из тебя жизнь?"

Слова Траггиса Крота, казалось, неприметно подбирались к нему из тумана, словно говорила сама Глушь. В них звучала правда, не оставляющая надежды. Имя меча обещало то же самое, и даже больше. Утрата.

Райф заставил себя забыть мрачные мысли. Он добрался в эту даль. Где-то впереди, в темных просторах Красного Льда, находился шанс выполнить клятву, данную Траггису Кроту. И найти оружие против Последних.

Наращивай себе плечи, кланник, ибо им предстоит выдержать нелегкое бремя.

Где-то в сотне футов над льдом он остановился и снял свою поклажу. Через кедры подходил Адди, и Райф его подождал. Воздух тут был холодным, от дыхания вырывались облачка белого пара. Как давно это озеро стоит замороженным? Сколько тысяч лет?

Когда горец подошел к нему, Райф сказал:

- Ты был мне хорошим другом, Адди Ган.

Адди знал, что все это значит. Когда он подошел к рюкзаку Райфа, в его глазах стояла грусть.

- Думаю, я попробую заварить чай. Удачи тебе, парень.

Их взгляды встретились. Ты помог мне с клятвой, хотел ему сказать Райф. Как Дрей. Но он промолчал и оставил горца на склоне одного, отправясь вниз к Красному Льду.

Все деревья заканчивались в тридцати футах над озером, и на голых скалах ничего не росло, так что Райф, спускаясь, был осторожен. С его телом что-то происходило. Старые раны и новые раны туго натянули кожу, как гвозди, вбитые в полотно на раме. Кончики пальцев покалывало.

Когда он приблизился к берегу, то понял, что лед потрескивает. Сначала, когда он услышал этот звук, ошибочно принял его за рокот грома. Теперь он мог сказать, что это был жалобный стон сдавленного вещества. Он осторожно соскользнул к нему со скалы.

В тот миг, когда он коснулся ногой Красного Льда, с его спины сорвалась пиявка. Ее скользкое гибкое тельце шлепнулось на ледяную поверхность озера. Она оказалась со льдом одного цвета.

О боги. Райф прошел мимо нее и сделал первые шаги по озеру. Принимая его тяжесть, лед светлел и разбегался в стороны белыми лучами. Он взглянул вниз, и под твердой темной поверхностью не увидел ничего. Успокаивая себя, он подождал вспышки молнии. Когда над восточными холмами полыхнули три штуки подряд, он попробовал определить глубину озера. Лед оказался непрозрачным, темно-красным и местами матовым. Сквозь поверхность не было видно ничего. Райф обвел озеро взглядом. Он прикинул, что на пересечение у него уйдет четверть часа.

И непонятно, на какую глубину уходит лед. Он никогда не найдет меч, если не знает точно, где тот лежит.

Волей-неволей ему приходилось считаться с обширным туманным барьером. Если он пойдет к нему, на каком расстоянии Глушь вцепится в него и не отпустит? Он уже бывал в Глуши раньше, и наверняка вынес оттуда одно: там невозможно понять, когда наступает точка невозврата. Этот путь был как смерть. Так же близко и так же непредсказуемо.

Ощущая, как боль мягко отдает в плечо, Райф двинулся через Красный Лед. Он пристально осмотрел запад, затем восток, и задал себе вопрос: не было ли проще всего найти точный центр озера? Четыре мира встречаются посередине. Мысль неплохая, но чутье ему подсказывало, что это неверно. В игре принимала участие Глушь. Даже если половина озера относилась к бладдийской земле, а вторая половина -- к сулльской, это было еще не все.

В чем он ошибался? Что было четвертым миром?

В чистом небе над долиной всходила луна, тонкий серебряный серп, окруженный голубоватым сиянием. Стало слишком темно, чтобы различать особенности туч, и было непривычно видеть звезды только над головой. Молнии и отдаленные раскаты грома оставались единственным признаком того, что над северными лесами по-прежнему резвилась буря.

Райф прошелся по всему, что ему когда-либо рассказывали о мече по имени Утрата и Красном Льде. Вышло немного. Садалак у Ледовых Ловцов был первым, кто упомянул меч, хотя и без имени. Не думал, что тебе нужен меч, чтобы стать настоящим воином? Эти слова он произнес, когда он вручал Райфу клинок Клятвопреступника. Он не говорил, где будет найден другой, лучший клинок. Таллал у братьев агнца также знал о мече. Красный Лед был для них священным местом - затопленное поле битвы, где лежали во льду тысячи их мертвецов.

Райф вздрогнул. Присев на корточки, он положил руки в перчатках на лед и поскреб поверхность. Он подумал, что, если тереть достаточно интенсивно, это может растопить верхний слой льда и сделать его прозрачным. Озеро, впрочем, оказалось слишком холодным, и там, где он скреб его поверхность, она застывала белесыми полосками. Как же оно сохранялось застывшим так долго? Даже тут, на дальнем севере, бывает лето. Как уверял Флолисс, майджи его спрятали. Похоже, он был прав, и это место хранили какие-то древние чары.

Возможно, это было как-то связано с Глушью. Потому что она, протягивая к нему свои туманные щупальца, манила его назад.

Шагну слишком далеко - и пропаду. Шагну назад - и никогда не выполню свою клятву.

Может быть, он мог просто остаться здесь, сидя на корточках на льду.

Молния прострелила небо мощным разветвленным зигзагом. Райф поднялся. Когда ноги приняли вес тела, он испытал краткий миг потери ориентации. Но не головокружения, быстро сказал он себе. Вполне обычная вещь, когда быстро встаешь на ноги.

Пальцев на левой руке он больше не чувствовал.

Не обращая на это внимания, он заставил себя подумать о другом. Что удерживает Глушь на месте, спросил он себя. Почему стена тумана просто не обрушилась на все озеро? Он всегда учитывал один момент в изменчивой неопределенности Глуши, которая переполняла эту территорию, - то, что Глушь пределов не имеет и способна по своему желанию растягиваться и сжиматься. Тем не менее, она упирается в середину Красного Льда. Почему?

Когда он приблизился к центру озера, отзвук его шагов изменился. Теперь под ним была пустота. Шаги отдавались. Он импульсивно двинул по льду каблуком. Это походило на удар ногой по стене.

"Чтобы пробиться к нему, тебе нужно находиться во всех четырех мирах одновременно". - Слова Арголы сейчас звучали насмешкой.

Кланы. Суллы. Глушь. Что еще?

Сердце Райфа пропустило удар. Он ощутил это как миг удлиненного всасывания, как что-то жесткое, придвинувшееся к мягкому, затем начало следующего толчка. Он продолжил идти... потому что ничего другого не оставалось.

Тень стремилась к тени.

Четыре мира.

Глушь удерживалась на месте.

Райф взглянул под ноги. На миг ему показалось, что он видит подо льдом что-то светлое, похожее на голову. Возможно, это была одна из потерянных душ братьев агнца. Возможно, его собственное отражение. Не имело значения. Все равно лед не разбить.

Ему нужно найти у льда слабое место.

Райфу вдруг вспомнилось то, что Адди сказал ему наутро первой стоянки после выхода из города Увечных. Небольшое дополнение, которое могло полностью лишить силы духа. Ускорив шаг, он направился к стене тумана. Теперь он мог ее ощутить, эту студеную мглу, зависшую в неопределенном состоянии между мельчайшей водяной взвесью и льдом.

Озеро расстилалось перед ним, как залитый кровью глаз. Сколько людей здесь погибло? Сколько сплетенных тел под его покровом ждали освобождения? Он считал, что сейчас видит их, эти бледные ноги и туловища, отрубленные головы и размозженные ноги, части внутренностей с вываленными серыми кольцами кишок, изогнутые дугой бедра с половыми органами, застывшими в таком виде, что напоминали раздавленные фрукты. Все глаза и рты были открыты и зияли - черные дыры во льду, где до сих пор жил ужас. Дьявольскими ордами Измененных были растерзаны тысячи. Было нетрудно закрыть глаза и представить неистовую ярость, перерубленные позвоночники, брызжущую фонтанами кровь, клинки, которые вонзились в бледные искромсанные члены. Неужто такая битва должна повториться?

Райф Севранс не мог сказать Нет.

Перед ним простирался туманный барьер, взмывающий в воздух на сотни футов. От облака отрывались завитки и плыли через озеро на юг. С них сходил верхний слой, они делились, вращаясь в исчезающих шлейфах, пока не истаивали до конца. Высосанные досуха. Райф допускал, что, если он подойдет достаточно близко к туману, он потеряется, но теперь он не был так в этом уверен. Что-то удерживало Глушь на старом месте. И он начинал думать, что знает, чем это было.

Теперь он зашел на лед далеко, и издалека холмы казались просто темными насыпями. Когда сверкнула молния, он прикинул расстояние между западным и восточным берегом, и изменил направление, чтобы оказаться между ними посередине. Суллы и кланы. Удовлетворенный, он сосредоточился на льду под ногами, и пошел к Великой Глуши.

Его левая рука теперь онемела до запястья, и иголочки смещались по руке к сердцу. Стой, сказал он чему-то. Он сам точно не знал, чему.

Трещина во льду была тонкой, как натянутый провод, линия абсолютной черноты, разрезавшая Красный Лед. Туман Глуши ее не пересекал, не мог ее перейти. Это была величайшая трещина континента.

Ров.

Он нигде не смыкается, полностью -- нигде. К северу от Бладда он сужается так, что люди могут его пересечь, но он всегда здесь, черная трещина, бегущая сквозь леса отсюда до Ночного Моря.

Райф упал перед ним на колени. К глазам подступили дурацкие слезы. Облегчение и тоска хлынули в его слабеющее сердце. Это был четвертый мир, тьма, что подстерегала под землей. Проход в Провал.

Когда он достал длинный нож Траггиса Крота, его лицо и одежду покрыла ледяная мгла. Глушь находилась от него меньше чем в футе, с северной стороны Рва, и Райф вдохнул ее в себя, когда снял перчатки и обхватил левой рукой рукоять. Он помог правой рукой онемевшим пальцам левой ухватиться покрепче, и поднял нож над головой.

За Дрея. Все и всегда за Дрея.

За клятву, за которую он поручился. И которую Райф нарушил.

В тот миг, когда Райф вогнал клинок в Красный Лед, столб молнии осветил север. В воздухе раздался свист. Лед тяжко вздохнул, когда сталь пошла вглубь трещины в волос толщиной, вниз, в застывшую кровь. Горящими запалами по льду побежали трещины. За ними последовали взрывы, выбрасывая очередями куски замерзшего вещества с кулак величиной, и раскалывая поверхность озера, словно стеклянную. В то время как разрушение разбегалось от клинка в стороны, окрестные тучи сходились. Какие бы чары ни удерживали их на расстоянии, в тот миг, когда лед был сломан, они прекратили существование, и теперь налетел ураган.

Нож уходил вглубь. Когда рукоять наткнулась на лед, нож продолжил погружение. Кисти Райфа скользили за ним, и он налег вперед, ведомый сталью вниз, насколько получалось. Озеро вокруг него разламывалось и светлело, вздымаясь огромными пластами вверх и раскалываясь на куски. Тела, до того заключенные внутри льда, выбрасывались наружу. Теперь он слышал запахи той битвы - крови и страха, конского дерьма и теневой плоти.

Гром в долине грянул, когда Траггисов нож воткнулся в дно. Морозная пыль блестела, как падающий снег. Райф посмотрел на разбитые перед ним пласты льда, и увидел контуры человека, лежащего под обломками. После того, как он извлек нож, он осознал стеснение в груди. Ему казалось очень важным не умереть до того, как он найдет меч, так что он действовал быстро, используя руки вместо лопат, чтобы раскапывать и отгребать расколотый лед.

Сначала он увидел руку, где ткани были так раздуты, что все пальцы лопнули, оставив на костяшках клочки кожи. Призрачные останки кисти все еще что-то сжимали. Черную изъеденную временем рукоять меча. Райф разрыхлил лед ножом, вклинил пальцы под пласты льда и с усилием их вырвал. Теперь он видел клинок. Его лезвие смутно поблескивало, как старая монета, а дужки крестовины поросли ржавчиной. Он лежал на скрученном вбок теле, не имевшем головы. То немногое, что осталось от человека, все еще оберегала темная металлическая броня с ребристыми шипами. Властелин воронов, так назвал его Таллал. Райф никогда не видел настолько толстого отвратительного панциря - он выглядел, как покрытый броней гроб.

Кто он был, этот воин, который прискакал на битву и собственноручно изменил ее ход? Братья агнца его имени не знали.

Райф задумывался над этим. У него сейчас было много имен, но очень немногие знали его настоящее имя, которое он делил с Эффи и Дреем. Не так ли случилось и с властелином воронов? Не начинал ли и он молодым человеком с обычным именем и обычными видами на будущее, а когда его жизнь вывернулась и омрачилась, не стали ли его называть другими именами? И не создали ли его эти новые имена?

Мор Дракка. Свидетель смерти. Двенадцать Зверей.

Райф просунул руку между кусками колотого льда и ухватил рукоятку меча. Его пальцы легли на застывшие пальцы властелина воронов и на миг с ними переплелись. В это мгновение Райф испытал многое. Он увидел Последних, тяжелую мощь, спрессованную в формы, которые человеку понять не дано. Он ощутил их совершенно неземной холод, и абсолютную невообразимость их цели. Они явились, чтобы уничтожить этот мир.

Скоро, обещали они, их холодные блистающие взоры через плоть мертвого человека встретились со взглядом Райфа.

Скоро.

Райф Севранс извлек из Красного Льда меч по имени Утрата. Он оказался тяжелее, чем представлял Райф, длинный и уродливый. Черный. Когда он понес левую руку вверх, чтобы удержать вес, плечо прострелило судорогой до самого сердца.

Теневая плоть двинулась.

Домой.

Сердце Райфа остановилось. Взмах ресниц. Дорога в неизведанное. Вспышка молнии. И его не стало.

Глава 46. Последствия

Райф позволил Адди помочь ему выйти из палатки.

- Иди, - сказал он горцу, когда они чуть отошли от стоянки. - Мне нужно отлить.

Адди насупился, словно не очень-то в это и поверил. Учитывая предмет, он едва ли мог что-то возразить.

- Вот, - сказал он, протягивая немудреный дубовый посошок, который использовал при ходьбе. - Возьми палку.

Райф взял палку.

- Только не слишком долго, - предупредил Адди перед тем, как уйти.

Вогнав конец палки в снег с сосновыми иглами лесной подстилки, Райф дождался, пока тот не ушел. Сегодня снова было тепло, и снег стал рыхлым и ноздреватым. Можно было услышать запах сырой земли, камней, и горечь гниющих листьев. Роились черные мушки и кусачие мошки. Что-то жужжало у самого уха, но он не настолько доверял себе, чтобы это смахнуть. Он нуждался в опоре сильнее, чем сам представлял. На посох падала половина его веса. Это был надежный кусок дерева, крепкий и хорошо отшлифованный. Он шатался только тогда, когда трясло его владельца; он был создан, чтобы передавать усилие.

Когда он увидел, что Адди вернулся к палатке, то перевел дыхание и оперся на палку гораздо сильнее. Адди был хорошим человеком и добрым товарищем, но Райф хотел отдохнуть от его опеки. Ему было нужно подумать.

Заметив в тени кедра камень, он решил, что это подходящее место, чтобы сесть и отдохнуть. Самым трудным в движении к нему было отрывать посох от земли. Райф двигался медленно, ощущая тяжесть своего тела и неспособность своих ног его нести. Боль в груди, ее глубина были тем, о чем он не будет думать. Беспокойства с ней и так было достаточно. На сегодня хватит.

Добираться до камня пришлось долго. Пока он переваливался с ноги на ногу, солнце поднялось в бледном чистом небе высоко, и тень куда-то запропастилась. Райф решил, что притягательность камня не изменилась. Это был крупный выступ песчаника, слоистый и меловый, и отделенный такой глубокой трещиной, что казался отдельным валуном. Да может он и был валуном. Райф спросил себя, что случилось с его головой.

Усаживаться оказалось еще более сложным испытанием, чем идти, и в этом деле он оказался еще более неуклюжим. Последовало несколько утомительных мгновений, когда он пытался помочь себе, опираясь на посох. Это не получилось, и лучшее, что он смог устроить - это едва контролируемое падение.

Не скоро с него поднимешься, понял он, устраиваясь на прохладном волглом камне. Сердце частило, торопясь и перенапрягаясь, а ноги трясло. Он не мог их остановить.

Ниже он видел лагерь, все пять палаток из осветленной кожи и загон для животных. Было очень странно видеть их в этом месте, на склоне с огромными кедрами и седыми соснами. Должно быть, чтобы поставить лагерь, им пришлось убирать поросль - судя по всему, сеянцы прошлого и позапрошлых лет. Адди нес ручное тесло, но его небольшой округлой головки для работы с деревом было недостаточно. Это значило, что у кого-то из братьев агнца был неплохой топор. Мысль, что они рубили деревья, приводила в замешательство. Они были сильными людьми, он понимал это, но они были Людьми Песка. Ни в одном рассказе Таллала деревья не упоминались.

Все выглядело так, будто никого из братьев рядом не было. С Адди, который следил за костром и стоянкой, они были вольны заниматься своими делами. Райфу следовало быть навечно благодарным горцу за то, что тот настоял, чтобы из лагеря вида на озеро не было.

- Настоял, да, - объяснил ему Адди прошлым вечером. - Сказал, что, когда ты всамделе проснешься, последнее, что захотишь увидеть -- этот треклятый Красный Лед. - Но там есть подходящая готовая прогалина, - говорит долговязый, и показывает какое-то дурацкое место над берегом. - Значит, найдем неготовую, отвечаю.

Райф улыбнулся при мысли о переговорах Адди с братьями агнца. Обе стороны действовали правильно. Стоянку устроили на противоположной стороне одного из западных холмов, окаймлявших озеро. Если бы он захотел, и либо Адди либо один из мулов его подвезли, он мог немного проехать до поросшего лесом гребня и посмотреть на Красный Лед сверху.

Он не делал этого ни разу. Адди, мудрый во многом, в этом случае превзошел сам себя. Лед медленно таял, и братья агнца выходили на него, делая то, что им нужно было сделать, чтобы освободить души своих мертвых. Останки сжигались, он знал это очень хорошо. Даже когда он был без сознания, он чувствовал запах горелого мяса.

Из его жизни выпало девять дней. Время прошло, а в его памяти не осталось ничего, кроме ночных кошмаров, чтобы это доказать. Первый случай, который можно назвать пробуждением, случился вчера утром. Он услышал крики голубых соек. Мерзкие бешеные твари, а не птицы, - как их всегда называл Тем. Райф, казалось, припомнил некий случай с участием отца, полосок копченого оленьего мяса, и пары соек. Было приятно восстанавливать происшествие - действительно ли отец сам заготавливал мясо? правда ли его отвлекла первая птица, в то время как вторая обчищала стойку у огня? в самом ли деле горел огонь? - и это его окончательно разбудило. Он принял свои воспоминания за реальность.

О нем заботился Адди, а еще Таллал. Они ухаживали за ним со своего рода смущением и трепетом, словно они были одновременно не столько изумлены, сколько встревожены его выздоровлением. Райф предполагал, что на их месте тоже мог бы себя так чувствовать. Адди суетился по мелочам, а потом ушел. Брат агнца оказался сдержаннее. И более подготовленным. Были сделано умывание и перевязка. Длинные коричневые пальцы Таллала, когда он прикасался к спине Райфа и синюшно-фиолетовому ожогу на его груди, были очень осторожны.

Райф взглянул на ожог и понял, что ему знаком этот рисунок.

- Стеклянная молния.

Таллал наклонил голову движением, больше похожим на поклон. Он был в своем капюшоне с шарфом на лице, так что были видны только темные глаза с голубоватыми белками.

- Она притянула молнию. Этот брат агнца считает, что настоящая молния, когда коснулась стеклянной, запустила остановившееся сердце.

Райф лежал, вспоминая вещи, которые он не хотел вспоминать. Мертвые пальцы, сжимающие меч. Броня, ощетинившаяся рядами безжалостных шипов. Нечеловеческие образы Последних. Чего он не мог вспомнить - это что было после того, как он достал меч изо льда.

- Ты носил молнию у самого сердца.

В самом деле? Если это и было так, то не нарочно. Она там висела по счастливой случайности.

- Стекло нас позвало, - выражение лица Таллала выглядело кротким. - Мы пришли.

Райф вспомнил туманный барьер и все, что за ним лежало.

- Как быстро?

Таллал прикоснулся ко всем черным точкам на переносице по очереди.

- Глушь - это пустыня со многими тайнами. Братья агнца знают некоторые из них. Стеклянная молния позвала нас, когда мы стелили свои коврики для Алаш, вечерней молитвы. Один из наших братьев заметил, что в тот же миг в небе появился лунный серп. Луна всю дорогу оставалась с нами, и, прежде чем она зашла, мы нашли на льду тебя и Того, Кто Знает Овец.

Адди. Мысль о горце, пошедшем его искать, когда нужно было идти через пейзаж из поднявшихся со дна замороженных мертвецов и ледяное крошево, глубоко задела Райфа. Ему никогда не узнать, с чем встретился горец, никогда не понять, чего тому стоило добраться до обожженного безжизненного тела, принадлежавшего его другу.

Райф знал, что Адди Гану он обязан. Была очень малая вероятность, что он сумеет отплатить ему тем же. С этим придется жить.

В том, что он обязан братьям агнца, Райф был уверен меньше. Они вскрыли его плечо и достали обломок когтя Шатан Маэра. Тем, кто это выполнил, был самый старший брат, не Таллал. Адди рассказал ему, что он три дня пролежал на животе, в то время как холодные нестойкие остатки теневой плоти накладывались на открытую рану. Тень тянулась к тени. Измененные тоже лежали в озере застывшими. Когда они оттаивали, их ткани быстро разлагались, испаряясь, как самое чистое горючее. Адди сказал, что братья употребляли для повязок одно-единственное тело. Они поддерживали его температуру, то выставляя под прямые солнечные лучи, то засыпая озерным льдом и закрывая сверху шкурой. Свежие повязки менялись каждый час. Горец стремился рассказать больше, но Райфу не хотелось об этом слушать. В какой-то момент пиявки начали выглядеть предпочтительнее.

- Выскочили, как хрящик, - выпалил Адди, не способный удержаться от последней подробности. - Маленькие черные штучки, вот. Блестящие, как мертвые мушки.

Райф попросил Адди уйти. Он мог воспринимать информацию, подобную этой, только малыми дозами. И терпеть не мог слово "употреблять".

Отодвигаясь подальше от скалы, Райф перенес вес верхней части тела и оперся на правую руку. Он знал, что на левую лучше не наваливаться. Она была все еще слаба, и в самые неожиданные моменты по ней пробегали судороги, так что уверенно пользоваться ею было невозможно. Таллал говорил, что со временем это пройдет.

Прохладный ветерок побежал по склону вверх, колыша темное море деревьев. На север направлялась одинокая цапля, ее тощие желтые лапы мотались из стороны в сторону, когда она взмахивала своими мощными крыльями. На западе клановые земли разворачивались рядами холмов и привольных долин. Кланники уже должны быть в лесах, потому что он видел несколько ниточек дыма, поднимавшихся над пологом леса. Теплая погода вывела на просторы охотников. Лоси будут, как цапля, двигаться на север и телиться. Выйдут из своих логовищ кабаны, вынюхивая под деревьями в сырой земле коренья. Райф подумал, что, наверное, Таллал прав - он поправится. Он уже хотел туда, вниз. Ему хотелось забраться поглубже в лес и охотиться со славным тяжелым копьем и сулльским луком.

Если бы у него не было обязательств, это он и выбрал бы делом своей жизни, понял он, праздно, от нечего делать, оглядывая долину. Если бы он не был кланником, он бы жил в лесу. Построил себе на зиму хижину, весной и летом ходил бы на маршрут, охотился, рыбачил, наблюдал за животными и природой. Плавал в водоемах с черной водой, ел сохраняющий тепло солнца шиповник и ягоды, схваченные внезапными заморозками. Надо надеяться, не сгинул бы от приготовления "не тех" грибов. Жизнь не без трудностей и борьбы. И это была бы жизнь в одиночестве.

Затем Райф подумал об Аш, тонкорукой, длинноногой, с серебристыми волосами... и в этой жизни представить ее не смог. Эти мечты ни к чему не вели.

Ни одна из них.

Вернувшись на стоянку, Адди вывел овцу из загона и начал вычесывать ее чем-то, что напоминало грудные кости енота.

- Курчавая, - назвал он ее Райфу этим утром. - Маленькая, а хорошо доится. Не ждал от таковской. - В окружении овцы, охотничьего чая и приправ братьев агнца Адди Ган чувствовал себя счастливым. Тем не менее, его внимание не было отдано овце полностью. Время от времени он украдкой поглядывал на Райфа, делая вид, что работает самодельной чесалкой. Актером он был никудышным.

Райф подставил лицо под солнечные лучи. Он чувствовал себя хорошо. Возрожденным. Теперь он жил в мире, где он дал слово и его сдержал. Приказание Траггиса Крота - его половина - было выполнено, и теперь Райф владел мечом, именуемым Утратой. Тот ожидал его в палатке. Райф не видел его с того самого дня на льду. По словам Адди, над ним следовало поработать.

- Никогда не видел ничего подобного, - таким было его единственное высказывание о форме меча. Райф чувствовал, что клинок его заинтересовал, и спросил себя, станет ли ему когда-нибудь известно имя властелина воронов и его история.

Его также интересовало - но он никогда не спросил бы - удалось ли братьям агнца освободить человеческие души. Судьба властелина воронов Райфу Севрансу была очень важна. Он боялся, что его собственная будет такой же.

Скоро, обещали ему Последние.

Солнечный жар не мог остановить холода от проникновения в поврежденные места в сердце Райфа. Они прикоснулись к нему через замерзшие пальцы властелина воронов. Он их увидел... И был замечен ими.

Теперь они его знали, знали его имя и его цель.

И где его найти.

Отталкиваясь ладонью, он напряг мышцы, чтобы встать. Он был Свидетелем Смерти, у него был меч, который нужно наточить и отшлифовать. И к нему шел Адди, чтобы помочь спуститься по склону.

Скоро.

Эпилог. Незнакомец в таверне "У погонщика Джека"

Лидди Лот снова пролила пиво. Мало того, что она заставила овчаров ждать пять минут, пока обменивалась рассказами о трудовых буднях с Бронвином Квинсом, но теперь, когда она в самом деле ухитрилась наполнить пивные кружки, четверть их содержимого выплеснулась на пол. Что с этой женщиной не так, что она даже не может ровно пройти? У нее что, одна нога короче другой?

Гуль Молер, единоличный владелец таверны "У погонщика Джека", куском желтой замши вытер пот со лба. Так быть не должно. Так просто не должно быть. Эти пивные кружки предназначались трем его лучшим посетителям: Бурдалу Раффу, Кливу Виту и Сайласу Кро. Среди овчаров они слыли заводилами, со своими денежками расставались крайне неохотно, а теперь в любой момент могли поднять шум.

Сайлас Кро, который прибыл раньше остальных и уже пропустил кружечку пива, недолив заметил первым. Сидя на стуле у стены за перевернутым пивным бочонком, этот маленький гуртовщик с узким крысиным личиком, всматриваясь в глубину только что поданной кружки, устроил настоящее представление.

- Если тебе интересно, Клив, тут чего-то не хватает.

Белобровый Клив Вит наклонился вперед и глянул с прищуром в свою пивную кружку. Через минуту он глубокомысленно объявил:

- Мы должны называть ее ЛиддиМногоПроливайка.

Бурдал Рафф и Сайлас Кро разразились хохотом, топая ногами по полу и стуча кружками об стол. Лидди стояла от них всего в нескольких футах, присматривая за греющимся котлом, и она должна была слышать, как Сайлас крикнул:

- Или так, или ЛиддиМногоБолталка. (по англ. "а lot" - второе имя Лидди - переводится как "много" - прим.перев.).

Смех грянул по второму разу, Гуль схватил со стойки ближайший кувшин с пивом и пошел в зал всех утихомиривать.

- Судари мои, - сказал он, приветствуя погонщиков. - Позвольте мне наполнить ваши чаши. - В кувшине было лучшее ячменное темное пиво, и, хотя все пили желтое пшеничное, возражать никто не стал. Бурдал Рафф уже почти прикончил свою начальную кружку, но Гуль, невзирая на это, наполнил ему емкость до краев. Бывают времена, когда придираешься к мелочам, но тут был не тот случай. Дела и так всю неделю шли неважно.

Вы только гляньте! Ранним вечером, вот как сейчас или в любой божий день, все лавки в комнате должны бы проседать под весом толстых торговцев, овчаров, батраков и молочниц. Речь должна становиться все громче, и кто-то должен бы уже петь песню о своих овечках. Вместо этого стоял тихий тоскливый гул, а временами и вообще тишина. Тишина! Занята была только треть мест - и это включая Вила Снага, который отключился, расположившись сразу на двух - и ни единого любителя пения или азартных пари и попыток произвести впечатление на дам невероятной историей о малюсенькой удочке и во-о-от такущей рыбине.

Это зрелище совсем не грело душу хозяину таверны. О, сам "Погонщик Джек" сверкал. Те небольшие безопасные лампы из олова, что он приобрел прошлой весной у конюшего тана, спокойно светили с обшитых дубовыми панелями стен, и каждая спинка скамьи, каждая половица и столешница были недавно натерты воском и сияли. Ароматы хмеля, потертой кожи и дыма в воздухе перемешивались, создавая мужской, притягательный запах. Это была хорошо отделанная таверна, с низким потолком, сумрачная и уютная, и Гулю хотелось думать, что еще кое-кому в этих краях нравится здесь ужинать. Хотелось бы только, чтобы этот кто-то поднял свою задницу и пришел этим вечером сюда.

Над Овечьим Краем шла буря. Когда Гуль прикрывал печную вьюшку, он сам услышал, как на улице воет ветер, задувая с Горьких холмов на юг. Таверна скрипела и подрагивала, и когда Бронвин Квинс открыл дверь, чтобы выйти, от напора ветра вздрогнул весь дом.

Гуль поежился. Он пытался решить, то ли ему жечь свежий уголь, то ли рискнуть топить дровами. Вязанки болотной ивы, которые Вил Снаг прислал в качестве платы за старый долг, вспыхивали и сгорали в один миг, фухх - и нету, словно корова пердела, и, похоже, стоили примерно столько же. Тем не менее, в отличие от угля, их было много, и Гулю они ничего не стоили. Гуль подумал, насупился, подошел к вязанкам, остановился... и набрал в совок уголь. Вечером отмечали начало Бдения Первой Травы, следовательно, самой священной весенней ночи, и, если человек не мог теперь дышать чистым воздухом, для всего остального года это было бы неладно.

Вдобавок, наперед не угадаешь, в какой момент дела пойдут в гору. Как по команде, дверь распахнулась, и по комнате волной пронесся свежий воздух. Когда в дверных петлях повернулись деревянные оси, пламя в печи взвилось, а дюжина клиентов уставилась на дверь.

Во входной проем брызнул ледяной дождь, блеснув оранжевым там, где на него упали отсветы печного пламени. В дверях, осматривая помещение, стояла фигура человека, закутанного от непогоды до бровей. Через секунду Сайлас Кро заголосил "закрой дверь!", но человек не обратил на него никакого внимания. Лицо незнакомца закрывал низко опущенный капюшон. Гуль отметил некие выпуклости у пояса и на бедре незнакомца, которые указывали на серьезное оружии. Начиная беспокоиться, Гуль отложил совок. Ему следовало что-то с этим делать. Его действия привлекли взгляд незнакомца, и Гуль обнаружил, что смотрит в медные глаза.

Не тратя времени зря, незнакомец закрыл дверь. В этот самый момент Лидди Лот спускалась по лестнице с подносом пивных пробок, которые всю ночь вымачивались в щелоке. Лидди опустила голову и все внимание обратила на ноги, так что в глаза бросались только ее длинные каштановые волосы. Взгляд незнакомца обрушился на нее, как удар кнута. Тут-то Гулю стало по-настоящему страшно. Нечто, увиденное им в медных глазах незнакомца, он распознал, и его опыт общения с мужчинами и женщинами за последние пятьдесят лет предупреждал, что это было худшее состояние разума из всех возможных. Безумие пополам с отчаянием.

Ощутив, что рядом с ней происходит что-то непонятное, Лидди посмотрела вверх. В тот миг, когда на ее румяное сдобное лицо упал свет, взгляд незнакомца резко ушел в сторону. Что бы он ни искал, у Лидди этого не было.

- Добро пожаловать, странник, - сказал ему Гуль, стремясь восстановить хорошее настроение, которое почти что пропало. - Ты пришел, чтобы отметить с нами Бдение Первой Травы?

Взгляд незнакомца снова остановился на Гуле. Он медленно ухватил капюшон за середину и стянул его назад. Его выдубленное непогодой морщинистое лицо рассказывало о целой жизни, проведенной на свежем воздухе. Гуль ни на миг не совершил ошибки, полагая незнакомца фермером или овцеводом. Нет. Манера мужчины стоять и смотреть - с той специфической уверенностью, которой обладали люди с боевыми навыками, - сказала Гулю, что это, должно быть, искатель приключений, наемник, или барон.

Его появление привлекло внимание всех клиентов "Погонщика Джека". Оглядев все вокруг, увидев Лотти с разинутым ртом около пивных бочонков, Бурдала Раффа, сидящего в углу, с лапищей на рукояти меча, и двух ребят Манди, меняющих места на те, что поближе к двери, Гулю неожиданно захотелось немного спокойствия. Его делом было подавать еду и пиво, а не перехватывать опасных незнакомцев. Проблема была в том, что люди возлагали на него ответственность за все. Какое бы несчастье в таверне ни произошло, - начнется ли у болезненного клиента внезапная рвота, пьяные подерутся из-за хорошенькой девушки, или молния ударит в печь - считалось, заботиться об этом должен Гуль Молер.

Так что он сделал так. Лидди сказал

наполнить всем кружки желтым пшеничным-- за счет заведения.

Кливу Виту:

- Я вижу, струны сегодня с тобой. А как насчет мелодии? Я думаю, плохое получится Бдение Первой Травы, если на нем не будет песни. - Затем, не дожидаясь ответа, Гуль пошел встречать незнакомца.

- Такой холодной ночью, как эта, человеку нужно две вещи: жаркая печь и вкусное пиво. Почту за честь, если ты разделишь со мной и то и другое. - Гуль говорил спокойно, и хотя не смог заставить себя прикоснуться к незнакомцу, но приложил все силы, чтобы проводить человека в дальнюю часть помещения, где было сумрачно и тихо.

Незнакомец позволил себя увести. От его плаща шел пар, распространяя острый запах дикого животного.

Краем глаза Гуль заметил, что бесплатное пиво попало в точку: Джон Манди смеялся с Лидди Лот, протягивая кружку за добавкой. А Клив Вит хоть и не затянул песню, но Гуль расслышал, как он защипал струны, настраивая свой инструмент.

- Садись, - сказал Гуль незнакомцу, указывая на стул и столы в углу. - Я мигом схожу за старкой.

Как только Гуль скользнул за небольшую деревянную стойку, Бурдал Рафф подошел поговорить с ним.

- Ты знаешь, кто это? - спросил великан овцевод, качнув головой в сторону незнакомца.

Гуль встал на ящик, чтобы дотянуться до своей лучшей старки, убранной подальше, на верхнюю полку.

- Нет. Никогда в жизни его видел.

- Я видел.

Это заставило Гуля обернуться.

- Где?

Бурдал-медведь поднял свои внушительные брови.

- Здесь, в Трех Деревнях. Видел, как он говорил с каким-то вооруженным человеком на Весенней Ярмарке.

- Знаешь о нем что-нибудь?

- Ты имеешь в виду что-то кроме того, что он явно еще опаснее, чем наполовину ободранный хорек?

Не будучи уверенным, что это было в самом деле вопросом, Гуль зажал бутыль со старкой под мышкой и сказал:

- Я не могу заставлять его ждать.

Бурдал с этим спорить не стал.

- Я буду за тобой присматривать.

Странное дело, Гуль, когда шел в дальний угол таверны, от этого обещания увереннее себя ничуть не почувствовал. Незнакомец снял плащ - насчет оружия трактирщик не ошибся. Вокруг бедер на свободном широком поясе, поодаль один от другого, висели три ножа, а на расстоянии вытянутой руки к стене был прислонен обнаженный пятифутовый меч.

Незнакомец смотрел, как Гуль оценивает меч.

- Вам незачем меня бояться, - тихо сказал он.

Гуль не смог подобрать ответ. Голос незнакомца был глубоким и усталым, и в нем звучали хорошо знакомые интонации. Медведь прав - этот человек был из здешних мест. Отложив две деревянные стопки, Гуль сказал:

- Меня зовут Гуиллерн Молер, я владелец этой таверны. Чем я сейчас могу тебе помочь?

Пока Гуль говорил, лицо незнакомца оставалось неподвижным, и Гуль понял, что не сообщил тому ничего нового. Наступило молчание. Гуль начал разливать старку. Печь позади него продолжала испускать черный дым, слегка отдававший сыростью. Лидди следовало подбросить в нее дров.

Во время Бдения Первой Травы принято посыпать зернами ржи первое блюдо, которое ты съешь, и вечером выпивать. Некогда Падрик Обращенный в конце зимы провел, сидя на ржаном поле, тридцать дней, ожидая появления первых ростков зелени, которые пробились бы сквозь оттаявшую землю. Каждое утро, когда он вставал, чтобы не найти ничего, кроме голой земли, он отрекался от Бога. Наконец, на тридцатый день, на закате, появились крошечные светло-зеленые точки. В этот день Падрик обрел Бога. Предания о Первых Последователях Гуля, в общем-то, не интересовали, но рассказ о Падрике всегда его волновал. Примерно так же, как спокойное достоинство мужчины, который сидел и ждал от него продолжения. Немногие стали бы просить от Бога доказательств, а потом сидеть на холоде целый месяц, чтобы их обрести. Гулю всегда казалось, что Падрик своим ожиданием доказывал это самому себе, и что Бог, возможно, не стал бы являться человеку, который ждал хотя бы одним днем меньше.

В любом случае, Гулю нравился обычай с зернами. Как раз сегодня вечером он набрал в карман фартука продолговатых, очищенных зерен ржи, лучших, какие только нашлись на рынке. Теперь он чувствовал, что не решается их использовать.

- Давай дальше. Ты меня не рассердишь.

Захваченный врасплох, Гуль уставился незнакомцу в лицо. Медные глаза на миг вспыхнули, острые, как гвозди, прежде чем тот их прикрыл.

Откуда он знает, о чем я думаю? - удивился Гуль, хотя незнакомец, быть может, видел, как он потянулся к карману фартука. Но этого не могло быть. Никто ни за кем настолько пристально не наблюдал.

В любом случае, теперь это стоило сделать. Когда он зачерпнул первые несколько зерен и разбросал их над двумя стопками, таверна наполнилась первыми звуками песни Клива Вита. Клив не был великим мыслителем и был не дурак выпить, но никто не мог отрицать, что к музыке у него талант. Ничего вычурного или запутанного, - это было бы не в его стиле. Он знал простые пастушьи песни, и играл их хорошо. Вот эта, которую Гуль узнал, была старинной колыбельной.

Спи, а утром все будет хорошо, моя доченька.

Спи, и все будет хорошо.

Незнакомец резко вытянул руку и схватил свою стопку. Не дожидаясь традиционной здравицы, он опрокинул старку в глотку. Какой-то миг он не дышал, понял Гуль, просто запрокинул голову назад и ждал. Когда ожидаемое облегчение не наступило, он поставил пустую стопку обратно на стол.

- Меня зовут Ангус Лок. И я разыскиваю свою дочь.

Как назвал его Бурдал Рафф? Наполовину ободранный хорек, вот так. Гуль перевидал много людей в разных состояниях за те тридцать лет, что занимался "Погонщиком Джеком", но этот человек был другим. Он двигался, но живым уже не был.

Гуль набрал в рот старку. Она была теплой, золотистой, и отдавала торфяным дымком, и это заставило его крепко загрустить. На миг ему захотелось рассказать сидящему перед ним незнакомцу многое - что он тоже потерял дочь, что не прошло и четырех недель, как его Десми сбежала с каким-то разбойником из Глэйва. Несмышленая упрямая девчонка. Ведь всего семнадцать. Еще у Гуля была мысль указать страннику на дверь и сказать: У меня своих проблем выше крыши. Не добавляй мне новых.

Вместо этого он произнес:

- Как я могу помочь?

Ангус Лок изучал лицо Гуля так тщательно, что Гулу показалось, что ошметки его кожи разлетаются по всему столу.

- Что ты знаешь о человеке по имени Турло Пайк?

Гуль был удивлен этим вопросом.

- Турло? Он, должно быть, с конца зимы настилает в округе крыши. Пару месяцев уже его не видел.

- Что он за человек?

Хотя Гуль обычно не отзывался о бывших посетителях плохо, он сказал незнакомцу правду:

- Он был нечестным, этот кровельщик, и несдержанным человеком. Устроил неприятности, когда я в последний раз его тут видел. Порочил репутацию моей таверны, задавал всяческие вопросы, разлил пиво.

Ангус Лок со своего места подался вперед:

- Какого рода вопросы?

Гуль пожал плечами:

- Помнится, о каких-то женщинах. Женщинах, живущих одиноко, или вроде того. Тебе на самом деле следовало бы спросить об этом Магги. Она была той, с кем он говорил.

В то время, как Гуль говорил, с лицом незнакомца что-то произошло. Его губы сжались, а мышца на щеке начала дергаться.

- Где эта Магги?

- Ушла. Пропала без следа через пару дней после Турло. С тех пор ни слуху, ни духу.

- Как было ее полное имя?

- Магги Море. Лучшая горничная таверны, которая когда-либо подавала пиво в Иль-Глэйве. - Гуль не смог удержать от похвалы, и продолжал бы нахваливать дальше, если бы в глазах Ангуса не появилось это опасное выражение отчужденности.

- Что ты знаешь об этой женщине?

Гуль открыл рот, чтобы сказать... а затем закрыл его, потому как понял, что не знает о Магги Море совершенно ни-че-го.

Ангус Лок на миг замер, словно отсутствие у Гуля слов стало для него ударом, который нужно было пережить. Гуль воспользовался возможностью наполнить стопки.

- Как давно она здесь работала?

По какой-то причине, Гуль сам не понимал, по какой, ответ он дал неохотно:

- Тринадцать дней.

Ангус Лок втянул в себя воздух. Он месяц не брился, и у него отросла борода. Волосы на голове были мягче, чем щетина на подбородке.

- Расскажи мне, как она выглядела.

На этот вопрос Гуль ответить мог. Магги Море просто однажды появилась в таверне и приступила к чистке его медной ванны. Насколько он помнил, ему нужна была помощь, она была готова помочь, и он ее сразу нанял. Это было лучшее, что он когда-либо делал. Магги Море была сокровищем, прекрасная женщина, она имела представление о ценности усердной работы. Она вычистила насосы, починила его крышу и готовила тушеную баранину так хорошо и такую густую, что язык проглотишь!

- Ну, Магги высокая, но не по-настоящему высокая. Скорее, среднего роста, как я полагаю. Но она определенно стройная - исключая плечи и бедра, которые были пухлыми. - Гуль не мог понять, почему он так косноязычен. Магги Море стояла перед его взором как наяву. Да описать ее было нелегко, вот дело в чем. Он отважно попробовал еще раз. - Она была несомненно хорошенькой, но чаще всего она выглядела просто, если вы понимаете, что я имею ввиду. И ее глаза...

- Не имеет значения. - Решительность, с которой незнакомец это произнес, заставила Гуля вздрогнуть.

- Гуль, мне нужна твоя помощь. Я не могу вытащить пробку из бочки. - рядом со столом появилась Лидди Лот. Над верхней губой у нее выступили капельки пота, и она выглядела несколько забегавшейся. Ей никогда не приходилось работать в одиночку так долго.

- Он поможет тебе позже.

Лидди и Гуль оба повернулись посмотреть на незнакомца. Лидди подняла бровь и повернулась к Гулю.

- Вперед, Лидди. Если кто-то выразит недовольство, что не дали любимое пиво, налей им бесплатно пинту какого-нибудь другого.

- Но...

- Иди, - шуганул ее Гуль.

Прежде чем заговорить, Ангус Лок дождался, чтобы она отошла дальше, где его не слышно:

- Голос женщины был особенным?

Наконец-то. Это было то, во что Гуль Молер мог вцепиться зубами:

- Да. Да. Золотой, как кленовый сироп. Заставлял кивать головой еще до того, как вопрос задан.

Ангус Лок потянулся к мечу. Это было красивое оружие, с лезвием, выкованным из узорной стали, которая рассеивала свет. Его единственная дола рассекала клинок по центру так глубоко, что он выглядел сдвоенным лезвием. Положив его на колени, Ангус провел пальцем вдоль канавки.

- Что ты знаешь о людях, которые погибли в пожаре на ферме, в дне пути отсюда к востоку?

Вот оно, понял Гуль. Причина, по которой появился этот человек. Причина, почему он пахнет как дикое животное, а в глазах нет обычной ориентации во времени и пространстве. В любое время дня он мог находиться где угодно, понял Гуль, и будет замечать это исключительно там и тогда, где что-то узнает о своей семье. Он был как часы, которые отбивают одно и то же время.

Гуль оглянулся, проверяя таверну. Клив Вит закончил играть популярную песню, и Лидди несла ему традиционную плату - порцию старки с клинышком голубого сыра. Гуля порадовало, что она вспомнила старый обычай. Бурдал Рафф сидел на своем стуле, привалясь спинкой к стене, так что тот стоял на двух задних ножках. Все еще наблюдая. У него был внушительный вид, посчитал Гуль, угрюмый, значительный и с оружием, но Гуль подумал, что против этого мужчины шансов выстоять у него было меньше, чем у кусочка масла в адском пламени.

Ангус Лок ждал. Гуль заговорил.

- Случилось около двух месяцев назад. Нехорошее дело. Семья, одни женщины, как я слышал, работали на ферме, пока их отец был в отъезде. Как все считают, их беспокоила дымовая труба - потому и позвали Турло Пайка. Эта ужасная буря прошлой зимы повредила вытяжную трубу, и дым начал идти обратно в дом. Разумеется, никто никогда не узнает наверняка, что случилось той ночью, но через день туда приезжал мировой судья из Кина. Сказал, что все выглядело так, словно, когда дом загорелся, семья оказалась внутри в ловушке, а к тому времени, когда они это поняли, выйти было уже невозможно. - Гуль не смог удержаться, и начертал у груди знак Трех Слез. Да поможет им Бог.

- Опознать тела было невозможно. Судья сказал, кости аж почернели. Он приказал, чтобы их погребли в двадцати пяти футах от дома, и официально предупредил, что до следующего распоряжения никто не должен туда ходить.

Гулю было еще что сказать, - упомянуть, какие слухи ходили о смертях, или тот факт, что судье не терпелось найти владельца фермы, но Гуль себя остановил. Пока он рассказывал, кое-то привлекло его внимание, и мысль, которая после этого возникла, заставила его замяться.

Этот человек раскопал могилы. На кончиках пальцев виднелась земля. В его медных глазах была истина.

Конечно. Как еще он мог узнать, что одна из его дочерей может быть еще жива? Он должен был видеть останки.

У Гуля запершило в горле. Что ж это за жизнь-то, а? Какая страшная, внушающая ужас жизнь!

Ангус Лок спокойно наблюдал за Гулем. Он видел взгляд Гуля на его ногти, наблюдал, как в глубине его глаз возникает понимание.

- Мою дочь зовут Касилин Лок. Мы звали ее Касси. Ей восемнадцать, для своего возраста она высокая, волосы, - тут он перевел дыхание, чтобы успокоиться, - волосы того же цвета, что у вашей горничной, и карие глаза.

- Я ее не видел. - Гуль ответил быстро, чтобы убить ложную надежду. - Также не слышал о молодой девушке, которая путешествовала бы одна.

Лок принял это без удивления. Он встал.

- Однажды ты можешь что-нибудь услышать. Если так случится, пошли весточку Геритасу Канту в Иль-Глэйв.

- Геритасу Канту в Иль-Глэйв, - повторил Гуль, желая показать мужчине, что относится к просьбе серьезно.

Убирая меч в мягкие ножны оленьей кожи, незнакомец Гуля не поблагодарил. Да Гуль этого и не ждал. Ему пришло в голову, что этот человек движется прямиком в ад.

А оттуда мало кто возвращался.

- Ферма, - сказал Гуль, чтобы его задержать. - Если в течение года судья не сможет найти владельца, он объявит ее собственностью Глэйва.

Ангус Лок набросил на себя плащ и направился к двери, его последними словами, обращенными к Гулю Молеру, было:

- Пусть они ее поберегут.

Когда он уходил, в таверне завыл ветер.

Content

Джонс Джулия Меч из красного льда

Пролог

Предыстория

Глава 1. Глушь

Глава 2. Разлом

Глава 3. Южные земли Дхуна

Глава 4. Переговоры

Глава 5. Земля Испытаний

Глава 6. Братство Агнца

Глава 7. Двадцать стоунов Глазастого

Глава 8. Повозка, запряженная двенадцатью лошадьми

Глава 9. Ворота Краба

Глава 10. Переговоры в воровском доме

Глава 11. Зов ворона

Глава 12. Вдоль Волчьей

Глава 13. Стеклянная молния

Глава 14. Медные Холмы

Глава 15. Туманные реки Глуши

Глава 16. Крадущаяся в подземелье

Глава 17. Клан, ведомый мечами

Глава 18. Путь берез

Глава 19. Охотничья добыча

Глава 20. Щука

Глава 21. Один с оружием во тьме

Глава 22. Огонь Менгира

Глава 23. Суровая правда Дхунской стены

Глава 24. Логово ласки

Глава 25. Несущий бурю

Глава 26. Чужеземцы

Глава 27. Молочанин на год

Глава 28. Ров просыпается

Глава 29. В отсутствие вождя

Глава 30. Трое мужчин и свинья

Глава 31. Путешествие начинается

Глава 32. Прядь волос

Глава 33. Поле Могил и Мечей

Глава 34. Йиселл Без Ножа

Глава 35. Ошибки

Глава 36. Медвежий капкан

Глава 37. Подаренный конь

Глава 38. Зараженное сердце

Глава 39. Спир Венис

Глава 40. Проклятый клан

Глава 41. Рейна Черный Град

Глава 42. Темная луна

Глава 43. Место без туч

Глава 44. Избранные Каменными Богами

Глава 45. Красный Лед

Глава 46. Последствия

Эпилог. Незнакомец в таверне "У погонщика Джека"