М.Х. Боросон

Девушка без лица

(Хроники даоши — 2)

Перевод: Kuromiya Ren

ПРОЛОГ

— Послушай меня, дочь. Душа твоей матери была отправлена в Сюэху Дийю, Ад Кровавого пруда.

Это было шестнадцать лет назад: в 1883 году. Тогда волосы моего отца, его брови и усы были еще черными, и он все еще казался непогрешимым для его семилетней дочери, и у него были оба глаза.

Он кипел, как печь, когда узнал о судьбе моей матери. Разве он не направлял души мертвых годами? Разве он снова и снова не рисковал жизнью, чтобы защитить людей от вторжений призраков? Он так часто рисковал своей чистотой духа, чтобы защитить живых от жуткого, чудовищного и демонического, что ощущал наказание матери несправедливостью, оскорблением.

— Четырнадцать дней после того, как душа женщины приговорена к Кровавому пруду, — сказал он мне, — ее сыновья могут попытаться спасти ее с помощью священника даоиста, как я. Если ее сыновья не справятся, они могут попробовать с даоистом снова на тридцать пятый день. Но у твоей матери нет сыновей, — он не скрывал сожаления, — и она должна страдать в том Аду сорок два дня. Только тогда ты сможешь спасти ее душу, дочь, с моей помощью. И попытка только одна. Ni buyo luan lai a.

Выражение означало: не мешай, не испорть все, не натвори глупостей.

Сорок два дня. Мы ехали к дельте Жемчужной реки эти шесть недель. Мы днями шли или ехали на паромах, по вечерам отец готовил меня к ритуалам, учил тому, что нужно сделать. Он знал все это, ведь прогнал много призраков и спас много душ, а моими главными делами до этого были уборка и шитье. Я винила себя в смерти матери, так что ответственность за ее спасение висела бременем на мне.

Те недели я думала о ней постоянно, страдающей в горячих красных водах, потому что отдала жизнь за меня. Я плакала за нее, она мне снилась, я обещала, что спасу ее душу. Но осознание, что наступит день, когда я смогу ее спасти, дало мне цель в жизни, к которой я стремилась. Это закалило меня, заточило, как оружие.

Через сорок два дня после смерти моей матери, в каменном храме возле Тайшань, отец вытащил большой лист бумаги. Как ее муж и священник-даоист, он написал слова Сюэпеньцзин, писания Кровавой чаши, чтобы прочитать во время ритуала Посюэху, Побега из Кровавого пруда. Он выполнял каждый взмах кисти с полной отдачей, как делал все свои дела. Он написал три изящных иероглифа черными чернилами внизу — мой имя, Сян Ли-лин.

— Твоя мать будет страдать веками, если ты не справишься, — сказал отец, — так что не поступай глупо, — я стояла босиком на холодных камнях и поклялась в почтительности к своей матери, а потом обмакнула кисть в алые чернила и записала дату ритуала, добавила слова, которые он подсказал: «Отплатить за боль матери».

Мой отец опустил на холодный каменный пол бумажный кораблик размером со свернувшегося кота. Он проверил мой документ, кивнул и сложил лист в большой красный конверт с золотым узором и белыми журавлями, опустил конверт на борт бумажного кораблика. Он добавил немного одежды моей матери, ее нефритовый браслет, теперь треснувший, и ее обувь на борт кораблика. Он привязал красную нить к носу кораблика и вручил мне.

Я была всего лишь семилетней девочкой, но сжала ту красную нить: это был мой священный долг. У меня был шанс помочь женщине, страдавшей из-за моего рождения, одевавшей, питавшей и заботившейся обо мне, пожертвовавшей собой, чтобы я успела убежать.

Отец построил квадрат в комнате с алтарем, границы были из бамбука и бумаги, символизировали высокие железные стены башни над настоящим Адом Кровавого пруда. В тех бамбуковых стенах я держала ту красную нить как меч, потянула кораблик за собой. Я хотела спасти душу матери. Ничто не помешало бы мне. Каменный пол был холодным под босыми ногами, пока я тянула кораблик кругами в границах бамбукового квадрата, пока мой отец холодным голосом выкрикивал заклинания из писания Сюэпеньцзин.

Он дополнял заклинания быстрым постукиванием по пустому деревянному барабану в форме рыбы. Монотонное постукивание было быстрым и уверенным, высоким и повторяющимся, очаровывающим. Мои шаги были в такт с этим стуком по деревянной рыбе. Я закрыла глаза, ощутила, как разум ускользает, попадает в священный транс, уходит в другое место, парит, как рыбы в темном море.

И, пока я тянула кораблик кругами вокруг стола, все изменилось. Бумага корабля на каменном полу изменилась, он стал настоящим кораблем. Паруса надулись от ветра, и я стояла на его палубе в другом мире. В Аду.

Босоногий ребенок плыл на настоящем корабле по жуткому морю крови. Волны из крови бились о бока корабля, ветер выл и бил по мачтам, горячий и ржавый запах крови пропитал воздух. Вонь крови и движение кровавых волн вызывали тошноту. В этом измененном мире я боялась. Отец знал, что это произойдет? Я впервые стала сомневаться, что смогу спасти маму, и уже задумывалась, что моя решимость была глупой.

Темные птицы с железными клювами полетели ко мне, но я безжалостно раздавила их тела ладонями и выбросила их клювы в море. Я всегда была такой кровожадной? Могла сломать шеи демоническим воронам без сожалений? Нет, я стала такой в день, когда моя мать погибла.

Но это был другой день. В этот день я пошла за ней. В этот день я подниму ее из мерзких алых вод, спасу женщину, кормившую меня своим телом, певшую мне на ночь и обменявшую свою жизнь на мою.

Я плыла часами, может, днями. Я старалась увидеть что-то за красным морем, и порой, когда туман рассеивался, было видно горизонт — этот горький океан был скован огромными железными стенами, тянущимися к небу. Я откуда-то знала, как управлять кораблем, плыла на нем по тем водам, где души покачивались как клецки в кровавом бульоне. Какая-то сила направляла мою руку, вела меня мимо других душ, с мольбой глядящих на меня. Я хотела бы спасти и их, спасти всех, но этот ритуал был только для спасения одной души, и был только этот шанс, и я искала в лицах плененных душ часами, пока не нашла маму.

Она плыла в воде, потея, слезы ручьями текли по корке засохшей крови на ее лице. Ее волосы задубели от крови, глаза были наполовину безумными. Мама явно поняла, что происходило, когда я потянула ее на палубу. Я вытерла кровь с ее лица, а она смотрела на меня пустым взглядом.

Моя мама мало говорила, когда была жива. Она всегда была пассивной, отделенной от мира вокруг нее. В день, когда она толкнула меня за дверь и приказала бежать, когда повернулась одна, без оружия, к демонице, отдавая жизнь, чтобы подарить мне пару минут, она стала моей героиней перед своей смертью. Теперь мне нужно было стать ее героиней.

Тело матери было в ожогах, засохших ранах. Какой монстр сделал это с ней? До этого меня вели вина, ответственность и надежда, но на этом корабле при виде синяков и порезов на теле матери, я ощущала гнев.

Она смотрела на меня, гладила мои волосы, стала говорить, но замолкла.

А что говорить? Во множестве книг об этикете для женщин не было приветствий для дочери, проплывшей по морям Ада, чтобы спасти твою душу.

А потом она заговорила. Я никогда не забуду ее слова. Это было глупо для окровавленной души, пострадавшей в Аду, но это было прекрасно.

— Ли-лин, — сказала она, наконец. — Ты поела?

Даже мертвая и после шести недель пыток мама хотела убедиться, что ее ребенок не был голоден. Она хотела, чтобы я была сыта. Я не могла представить выражения любви чище и лучше, чем эти слова, показывающие ее желание питать меня.

Что-то забралось на палубу корабля. Оно выглядело как очень высокий мужчина, но с головой льва, красной кожей и рогами оленя. Демоны луоша выглядели по-разному. В руке он держал железную дубину с острыми волчьими зубами.

— Женщина принадлежит мне, — сказал демон, — и теперь и ты моя, женское дитя, — его голос был из скрытых ножей, покрытых сухой кровью его жертв. Дым цвета старых синяков тянулся из его львиных ноздрей. Моя мама сжалась, дрожала испуганно, и ничто, кроме меня, не заслоняло ее от демона. Босая и без оружия, я не знала, как противостоять ему. Я была испуганной, бессильной, но решимость росла во мне. Я не дам ничему ранить мою маму.

Когда ее убили, я убегала, а потом поклялась, что больше не буду прятаться от монстров. Никогда.

— Ты это с ней сделал? — сказала я.

— Я сделаю с ней хуже, и с тобой, женское дитя, — сказал демон луоша. Черный дым вылетал из уголков его жуткой пасти, и он поднял свою дубину и шагнул ко мне, грозный и жестокий.

Моя мать начала умолять:

— Отпусти мою дочь, — сказала она, пытаясь проползти между мной и демоном. Снова пытаясь защитить меня от монстров.

Я этого не допущу. Я встала перед ней и повернулась к демону.

Что сделал бы мой отец? Что он сказал бы? Я пыталась выражать силу отца, заявляя:

— Я убью тебя за свою мать.

Мои руки были меньше абрикосов, но я сжала кулаки, оскалилась и проревела, как мог только ребенок. Демон подошел ближе, опасно близко, был в шаге от меня. От него воняло мокрым костром и разложением, и он поднял железную дубину с зубами, чтобы ударить меня.

И мир взорвался.

Стены в двадцать миль высотой выгнулись, посылая волны по морю крови. Мой корабль чуть не перевернулся, мы с демоном упали. Я попыталась встать, но стена снова загремела, беспокоя море. Что-то прокатилось, стуча, возле меня. Дубина демона. Я толкнула ее за борт, красное море проглотило гадкую штуку. Я подползла к матери, чтобы защитить ее от бушующих волн, и вдруг небо Ада раскрылось, одна из стен разбилась. Над звездами над Кровавым прудом, выше гор и грознее любого бога, стоял мой отец, разбивая стены Ада посохом, что доставал до небес.

Он бил по железным стенам, каждый удар посылал дрожь по морю и небу. Казалось, прошли часы, я ощущала себя крохотной, прижимала к себе душу матери, пока мой отец, больше великанов, живая легенда, бил посохом по железным стенам вокруг нас, сгибая их, оставляя вмятины снова и снова. А потом он протянул огромные руки и осторожно поднял мой корабль из моря крови.

Я открыла глаза и не увидела Ада, а мама пропала.

В комнате с алтарем был стол с четырьмя стенами вокруг него. Стены были из бумаги и бамбука, и бумага теперь была порвана, а бамбук — стал щепками. Корабль, на котором мы с мамой плыли по Кровавому пруду, снова был просто бумагой.

Пот стекал по лицу отца, его кожа стала красной от усталости.

— Надеюсь, это сработало, — сказал он.

— Надеешься, отец? Ты не видел?

На его лице мелькнули разные выражения. Сначала удивление, на миг — жалость, а потом он помрачнел.

— Думала, что увидишь мать? Мы уже не увидим мертвых, — сказал он. — Так всегда. Это природа ритуалов, живые исполняют их для мертвых. Мы устраиваем литургию, исполняем священные действа, посылаем послания во вселенную, надеясь, что нас услышат боги, ветер и вода. То, что мы делали в этой комнате, отразилось на мире, который мы не видим.

— Отец, ты не покидал эту комнату?

— Не глупи, я стоял тут и колдовал, а потом разбил бамбуковые стены. Дочь, ты это знаешь. Ты была там, тянула по кругу кораблик.

— И, — медленно сказала я, — если это сработало, что теперь будет с душой мамы?

— Она разделится надвое, — сказал он. — Ее облик и дела станут духом, и она будет обитать с семьей моего отца на земле Желтых источников, и мы сможем сжигать для нее бумажные подношения. Но часть ее души пересечет серебряный мост и встретится с богиней, Бабулей Мень. Бабуля Мень подаст твоей матери миску супа. Она выпьет его и все забудет, а потом переродится.

Я молчала и думала. Отец указал на разбитый бамбук и обрывки бумаги. Я без слов принялась убирать после ритуала.

Собирая обрывки бумаги и щепки бамбука, я ощущала потрясение. Это был не сон, я знала. Ритуал отца стал для меня настоящим, и он такого не испытывал. Он не видел этого, ни кровавого моря и железных стен, ни матери, ни демона, пытавшего ее. Отец всегда был сильным, но я понимала, что он не видел половины мира. Я видела то, чего не видел он.

На каком-то уровне уже тогда я понимала, что не должна была видеть мир таким, с неземными и странными существами. Знала, как плохо быть другой. Потому я не сказала отцу, что мой поход в иной мир был не просто символичным.

Пока я убирала, отец разбирался с вещами ритуала, разобрал алтарь согласно формулам, которые сохраняли священные предметы священными.

В тишине часть меня плакала от радости, потому что мы это сделали. Моя мама теперь была свободна, могла переродиться. Мы ее спасли.

И я плакала, потому что не смогла ее вернуть. Я ожидала, что ритуал исцелит мой сломанный мир, вернув ему прежний облик.

Но никто, даже отец, не обладал такой силой.

Я выполняла дело в той же тишине, что и отец свой священный долг, но нас разделяла широкая река. Я не надеялась понять его. Он был один в мире, из семьи осталась только я. Он протянул руку к тряпке, которой вытирал слезы с лица. Я замерла и смотрела на него, просто смотрела. Он казался таким крепким эти шесть недель, готовясь к ритуалу для спасения моей матери, а теперь это было выполнено, и он, думая, что никто не видит, тихо плакал.

Он заметил мой взгляд, взял себя в руки и сказал:

— Дым от благовоний. От дыма выступили слезы, — я промолчала, отвернулась от отца, чтобы не мешать ему горевать.

Он потерял все и даже теперь не хотел обременять меня своим горем. Глубина его действий делала меня разбитой. Я не знала, восхищалась им из-за спасения моей матери, скорби по ней или попыток скрыть боль, чтобы защитить меня.

Отец оберегал всех, живых и мертвых, но делал это в одиночестве. Он не понимал этого, но его одиночество подошло к концу, потому что я приняла решение: до конца жизни, когда отцу будет требоваться помощь, я буду ему помогать, и я защищу его, когда он будет уязвимым, позабочусь, если его ранят.

Серьезные клятвы впились в мои кости. Я знала, это было глупостью маленькой девочки. Разве я могла защитить такого сильного мужчину? Часы назад он возвышался до неба, размахивая посохом и разбивая железные стены Ада, спасая меня от монстров. Я не выжила бы там без него.

Я ощущала его одинокое присутствие своей спиной, он защищал меня от печали, словно она была демоном в его могучих руках.

Как я могла описать ему свою верность и свой восторг? Даже если бы я подобрала слова, они только смутили бы его.

Что же было правильно сказать? Долго думая, я все-таки заговорила, задала вопрос, хотя уже знала ответ:

— Отец, ты поел?

* * *

Мы с отцом отправились к Новому миру, Золотой горе, стране возможностей. На борту металлического корабля, управляемого паром с силой сотен лошадей, мчащихся галопом, мы жались как моллюски среди соотечественников. Они пересекали море в поисках работы и оплаты. Надежда вела их, каждый хотел трудиться и заработать богатства для их семей дома.

Мы оставались под палубой, переплывая Тихий океан. В тусклом свете и затхлом запахе внутри корабля люди делились историями, чтобы скоротать время. Когда наступил черед моего отца, он рассказал древнюю историю о Великом Ю, сыне Предателя Куна. Ю, хромающий и загадочный король-шаман из далеких времен убил Девятиглавое чудище.

— Великий Ю, — сказал мой отец, — подавил потоки. Он восстановил порядок, подчинил первобытный хаос мира, придав миру облик, который был когда-то. Таким мир должен был оставаться.

От его слов о мире я подумала о том, что потеряла. О мире, где у меня была мама. Таким он должен был оставаться.

Мужчина спросил:

— Какими силами обладал Великий Ю?

— Я поделюсь с вами тайной, правдой, которую знают только мудрейшие, — сказал мой отец, радуясь вниманию. — Во многих книгах и историях Великого Ю долго описывают силы короля-шамана. Люди говорят, он знал язык драконов, мог читать будущее по панцирю черепахи, вырвал бьющееся сердце короля великанов и сделал из его трупа водопад. Но эту тайну знает лишь несколько человек во всем мире, — сказал отец заговорщическим тоном, почти шепотом, и все склонились ближе, чтобы услышать. — Все истории, описывающие его силы, выдумка. Правда в том, что у Великого Ю была только одна сила. Несмотря на всю его мощь, у Великого Ю была только одна сила.

Он сделал паузу, мастерски рассказывая историю, делая вид, что захотел пить, заставляя слушателей ждать. Он пил маленькими глотками, задумчиво глядя перед собой, пока мы ждали его слова. Наконец, один из мужчин сказал:

— Что это была за сила?

— Это, — сказал он, мучая нас, — тайна, которую нельзя раскрывать непосвященным, — все застонали в каюте. Он продолжил. — Может, если будете жить со смыслом или изучать Дао, однажды поймете тайну.

Следующие несколько дней я ходила за ним, надеясь, что он расскажет больше о тайне Великого Ю. Какая сила могла сделать мир прежним? Если я решу это загадку, найду силу Ю, я смогу вернуть мир, где моя мама была еще жива? Мир, где дети из деревни все еще учились и играли, а родственники каждый вечер собирались за ужином, смеялись и праздновали, что живы.

Порой к нему подходили другие мужчины и пытались угадать.

— Это была сила повелевать природой?

— Нет, — говорил мой отец. — Медитируй, исполняй внутреннюю алхимию, выращивай позитивную энергию, и, может, однажды к тебе придет понимание.

Мы сошли на новой земле. Мир был полон современных чудес. Повозки стучали по улицам, мосты двигались, трубы направляли воду под давлением к гидрантам на углах улиц. Провода телеграфов посылали закодированные сообщения по континенту. Казалось, мы попали в будущее, в потрясающий мир изобретений и открытий.

Но никто не оставлял призраков позади. Демоны следовали за нами. Если дух древнего лиса летал с ветром, люди просили защиты у моего отца. Если призрачная дева парила шепотом в ночном воздухе в белом погребальном платье, отец находил для нее мужа, женил призраков, чтобы мертвые получили семьи, а потом смогли стать Предками.

По законам Сан-Франциско я должна была ходить в городскую школу. Там меня многому научили. Английскому, арифметике и молитве их богу, а еще науке. Я узнала, что луна была спутником, навсегда оставшимся на орбите вокруг земли, маленькая летала вокруг большого. Но луна влияла на приливы и отливы на земле, влияла на состояние людей.

Я уже знала слово «zhongli», влечение между небесными телами. Американцы звали это «gravity», притяжением. Это слово имело другое значение — серьезность. Мне нравилось, что предметы притягивались, серьезно воспринимая друг друга. Пока я росла, я была луной на орбите отца, и меня затмевала его тень.

Отец пытался исцелить то, как я видела мир, мои опасные видения, искажение моей души, позволяющее видеть то, что должны были видеть только новорожденные, умирающие и безумные, но природа инь моего зрения была упрямым изъяном, и, чтобы он не расстраивался, я годами притворялась, что он меня исцелил.

Отец взял в ученики высокого юношу в Китайском квартале. Его прыжки, казалось, перечили гравитации, и за это он получил прозвище «Ракета». Я полюбила его, а он — меня, и он женился на мне. Мы жили вместе в комнатке, пахнущей как прачечная, ужинали с моим отцом каждую ночь. То были счастливые годы, но Ракета умер. Его смерть опустошила меня, и я вернулась жить к отцу. Я снова вернулась на орбиту крупной планеты.

Притяжение, серьезность. Отец всегда держался на расстоянии, не воспринимал меня всерьез до того, как мне исполнилось двадцать три. Тогда, чтобы спасти его жизнь, я пересекла черты, что он считал священными. Мои проступки были такими серьезными, что он отрекся от меня.

Следующие несколько месяцев, хоть нас разделяла всего пара улиц, мы редко виделись. Он мог шагать по звездам, но не ко мне, а я вообще не шла. Желания, требования, страхи и надежды отца спутались с моими так, как я не понимала. Наверное, я улавливала меньше его мыслей, чем он — моих, но мы все равно существовали вместе, моя луна двигалась вокруг его земли.

Может, трагедия моего отца не отличалась от моего мужа: оба были великими людьми во времени и месте, где не было героев. Смерть моего мужа сломала меня, но на судьбу отца тоже было больно смотреть: его дом был в пепле, и теперь он жил далеко от родной страны, среди незнакомого языка, странной еды и чужой музыки, и из семьи была только дочь, слишком чудовищная, чтобы признать ее. Дни его величия тянулись за ним неровной тенью, движущейся к закату.

Если я была луной, а он — землей, то наше солнце было в прошлом. Мы кружили, пока нас тянуло из одного дня к следующему серьезностью нашей истории.

ОДИН

Китайский квартал, Сан-Франциско, 1899

Я стояла одна в морге и произносила имена мертвых. Их имена были записаны на маленьких деревянных табличках, висящих на доске, названной Залом Предков, и я читала их имена, имена их родителей и дальних предков в ритуале памяти.

Было важно воспоминать их, чтобы они знали, что их еще уважали, что им все еще поклонялись, чтобы они знали, что мы, живые, оставались навеки благодарными за то, что дали нам мертвые. Это была моя работа, и я выполню ее отлично, хоть я и работала на бандитов Си Ляня.

На этой стороне города люди платили Си Лянь для защиты. Это было жестоко: одна рука предлагала дружбу, а другая скрывала нож, но было и кое-что еще. Люди, которые платили банде огромные налоги, могли прийти в лазарет со своими ранами, у них был доступ к переводчику, прокурору, телеграфу и человеку, управляющему этим. Для похорон, изгнания демонов и ритуальных подношений мертвым банда наняла умелую жрицу-даоиста, которая порой была и телохранителем лидера банды.

Я не выбирала работу, не участвовала в их обществе и держалась в стороне от них. Но это? Эти мгновения выражения благодарности Предкам, ежедневное выражение уважения тем, кто был до меня, мне нравились, я была в этом хороша и гордилась этим.

Дверь открылась, и осторожные шаги медленно прошли в нее, следом — другие. Я оглянулась. В дверь прошел мистер Пу, белобородый счетовод в Си Ляне. Его поступь была осторожной, но его старое тело хранило пылающий ум. Умение мистера Пу с цифрами позволило многим развить бизнес, и он вел себя с наглостью того, чьи умения делали его ценным везде. Но, несмотря на наглость, он не превозносил себя.

Мистер Пу был одним из представителей Си Лянь, которыми я восхищалась. Он был на поколение старше моего начальника и его лейтенантов, и я не понимала, почему такой счетовод решил стать братом по клятве для американизированной банды Си Лянь, а не для традиционной Аншень-тонг. Как многие китайцы, мистер Пу заплетал волосы в косичку, лоб был бритым, белые длинные волосы доставали почти до поясницы. Он был в белом одеянии скорби, но все равно вел себя спокойно. Он кивнул мне и промолчал. Я пошла к нему, но успела сделать только три шага, вошли двое мужчин с доской между ними.

На доске ткань скрывала силуэт трупа. Слишком маленького для взрослого.

Мое горло сжалось. В груди болело. Жестокая реальность: порой умирали дети. Если они были им семей банды Си Лянь, их души были моей ответственностью.

При виде трупа ребенка на доске я ощущала печаль и страх, но эта душа была моим священным долгом.

Я повела их к каменному столу.

— Кладите его сюда, — сказала я, — ногами на юг.

Голос мистера Пу был тихим и напряженным:

— Это девочка.

Это меня удивило. В Китайском квартале было мало женщин.

— Кем она была, мистер Пу?

— Ее зовут Сю Анцзинь, — сказал он.

Анцзинь. Для девочек имя должно было приносить удачу, ведь означало «будь тихой». Удача ее не посетила, а тишина нашла. Но произношение могло изменить значение слова: мистер Пу произнес ее фамилию, Сю, так, что звучало как «путешествие».

— Как она умерла?

— Задохнулась, — сказал счетовод.

— Как это произошло?

— Она была еще жива, когда доктора Чжу позвали осмотреть ее. Из ее рта и носа росли цветы.

— Он попытался обрезать их?

Мистер Пу кивнул, выглядя тревожно.

— Из обрезанных стеблей текла ее кровь.

— Это было какое-то заболевание, мистер Пу?

— Доктор Чжу ни разу такого не видел.

— Доктор Вэй ее осматривал? Он опытнее.

— Доктор Вэй не работает на Си Лянь, мисс Сян. Доктор Чжу лучший у нас.

Я подумала, как она себя ощущала, задыхаясь, пока цветы росли изо рта и носа, стебли заполняли горло, и ладони тянулись оборвать их, а легкие пытались вдохнуть. От этой мысли я поежилась.

Это звучало как проклятие. Но кто навлек бы такую грязную магию на девочку? И зачем? В этом не было смысла.

— Мистер Пу, — сказала я, — я могу осмотреть те цветы?

Его губы криво изогнулись под ухоженной белой бородой.

— Я так и знал, что вы попросите, мисс Сян, — он протянул мне сверток восковой бумаги.

Я заглянула внутрь. Тонкий черно-лиловый стебель с мелкими цветами. Их блестящие синие лепестки потрясли бы меня своей красотой, но я знала, что растение убило девочку, так что видела только его жестокость. Что-то в растении казалось опасным, хоть на нем не было шипов, казалось, что оно должно быть с острыми шипами, пронзающими плоть.

Я понюхала лепестки, их запах напомнил сначала смолу сосны, потом жженый сахар, а потом и свежую кровь.

Я не успела придумать, что сказать, другой мужчина прошел в комнату. Я его знала, все знали Сю Шандяня, и всем он нравился. Люди звали его Ду Шень, «Бог игры», потому что он был невероятно удачлив за игровым столом. Удача его, говорили, была даром Предков, так что проигрыш в таких играх означал, что пора стать скромнее, а победа была знаком выдающегося человека. А никто не побеждал больше, чем мистер Сю.

Сю Шандянь был в американском костюме, и тот хорошо на нем сидел. Одежда была выглаженной, стильной. Мистер Сю был красивым, нарядным и современным, но он ни на кого не смотрел свысока, всех считал друзьями. Он говорил на китайском с плавным акцентом, которого ни у кого не было, напоминал аристократа. Когда Сю Шандянь шел по улицам, он бросал конфеты всем детям и цветы всем женщинам по пути, и сердца всех дам стучали быстрее и с трепетом. Даже белокожие женщины восхищались нарядным китайцем.

Я обычно не доверяла мужчинам, очаровывающим женщин, но репутация мистера Сю была чистой: он дарил подарки, не ожидая ничего, кроме дружбы, и он нанимал трех проституток сразу, давал им деньги, играл с ними за столом пару часов и отпускал. Все девушки мечтали, что Сю Шандянь купит их контракты и женится на них. Его победы позволяли ему вести жизнь плейбоя со всем блеском.

Но сейчас, хоть его волосы были убраны назад маслом, Сю Шандянь не улыбался. Его глаза были пустыми. Я его еще таким не видела. В обычный день его губы играли с листиком мяты, как другие мужчины держали сигары, и он понимающе и хитро ухмылялся.

Но сейчас такого не было. Он выглядел как блуждающий призрак, не знал, куда идти, как стоять, кем он был. Я посмотрела на труп на доске. Фамилия мистера Сю тоже означала путешествие. Девочка могла быть его родственницей.

— Сю Шандянь, — сказала я. — Я хочу, чтобы вы знали, что я помогу душе вашей дочери.

— Моей жены, — сказал он.

— Вашей… — я не дала себе продолжить, чтобы не пожалеть из-за слов.

Мистер Пу спас меня от неловкости, сказав:

— Его жена на бумаге, мисс Сян.

Я взглянула на счетовода. Жены, мужья и дети на бумаге существовали в документах. Законы американцев усложняли китайцам переселиться. Чтобы упростить процесс, мы порой создавали бумажные семья, воображаемые отношения. Двое мужчин в Китайском квартале могли назваться братьями без родства. Я знала бумажного отца, что был младше его сына, из-за законов возникло много таких отношений.

Младший мужчина кивнул.

— Это не просто брак между мужчиной и женщиной. Мы женаты, чтобы она могла законно иммигрировать, и чтобы у меня была удача.

— Удачу, мистер Сю?

Он посмотрел без эмоций и взял кисть и бумагу, чтобы что-то записать. После пары мгновений он протянул ко мне листок.

— Тут ее Восемь деталей, и с этим именем она родилась, — он указал на иероглифы с одной стороны. Он указал на второй ряд иероглифов. — Тут мои Восемь деталей.

Я смотрела на его записи. Сначала я не поняла, что он пытался сказать мне этим. Чтобы полностью разобраться в Восьми деталях, мне нужно было свериться с Тон Шенем, небесным альманахом, и каждая деталь представляла строку нумерологических значений, открывала подробное описание отношений человека с энергиями вселенной. Если бы у меня был альманах под рукой, я бы сорок минут потратила на чтение и собрала бы описание. Но было довольно просто понять кусочки. Каждая из Восьми деталей имела ценность инь или ян.

И все становилось на места, как части в замке: где его детали были ян, у нее были инь, и наоборот. Она дополняла его астрологически во всем, это было благоприятное соединение, вестник удачи.

— Вы были хорошей парой астрологически, — сказала я. — Инь и ян так хорошо сочетаются в одной паре из сорока шести.

— Все было куда дальше инь и ян, — сказал он. — Мужчина, выполнявший чтение, проверил и наши двенадцать звериных знаков, пять фаз и часы рождения… Он даже сравнил наши диаграммы физиогномики. Он сказал, что брак был уникальным, одним на триллион возможных, невероятно благоприятный.

— Тот мужчина был экспертом? — спросила я.

Сю Шандянь застыл. Он нахмурился, поза стала неловкой.

— Про… читавший… — сказал он, подбирая слова осторожно, — был высоко оценен.

Я смотрела на его лицо долго, но не смогла понять повод смущения.

— В Китайском квартале мало умелых чтецов Гуа Минь, — сказала я. — Вы доверяете суждениям того чтеца настолько, что можете принимать важные решения?

— Да, — сказал он и резко посмотрел на меня. — Доверяю.

Я глядела на него еще миг, пытаясь понять, что он пытался передать мне без слов. Почему он скрывал имя?

— Предсказатель, — сказал мистер Сю с акцентом, — сказал, что брак с этой девочкой наполнит мою жизнь удачей, направил меня к ней.

— Где проводили чтение?

Неловкость пропала на его лице и в теле. Этот вопрос он от меня и ждал.

— В храме на Дюпоне.

— Дюпон? — сказала я, а потом поняла. Я знала, почему мистер Сю не сдержался. Да, им читал эксперт, этот мужчина был известным, уважаемым и опытным, мастером чтения судеб, и он больше не считал меня его дочерью.

Чтению моего отца можно было доверять. Если отец сказал мистеру Сю жениться на девочке для удачи, то было бы глупо отказываться. Но тут, в морге, если бы Сю Шандянь упомянул имя моего отца, он бы унизил меня. Потому он молчал, пытаясь защитить меня от смущения.

Не многие старались бы избавить меня от унижения. Мне нравился Сю Шандянь.

Я поймала его взгляд, передавая, что поняла, что он делал, зачем, и ценила это.

В нашем обществе такие мелочи и плата за них порой становились сетями доверия, социальных связей, названных гуаньси. Чужакам они казались невидимыми, но если кто-то старался сохранить вам лицо, это имело значение. Если им отплатить добром, те люди становились союзниками, друзьями и семьей. Нюансы отношений переплетались в обществе. Сю Шандянь постарался избавить меня от позора, когда редким было бы дело до такого, и я ощущала тепло и благодарность.

— Анцзинь хотели выставить на аукцион, — сказал мистер Сю. — Предсказатель показал ее данные, сказал, что она привлечет ко мне невероятную удачу. Я купил ее, заботился о ней. Давал ей еду и одежду, отправил ее в школу. Мы играли музыку и катались вместе. Я дал ей плюшевого зайца, которого она везде носила. Она была моей женой на бумаге, а в реальности была моим талисманом, и я растил ее как свою дочь.

— Так он выиграл так много денег за столом Си Лянь, — буркнул мистер Пу.

Мистер Сю словно резко проснулся.

— Ли-лин, дух Анцзинь будет в безопасности? — с тревогой спросил он. — Она будет счастлива?

Я смотрела в глаза вдовца, обдумывая его вопросы. Хан, высшая душа, состояла из трех частей, которые двигались в разные стороны после смерти. Одна часть души отправится с именем Сю Анцзинь, одна останется с трупом, а третья, самая важная, уйдет в иной мир. Все три части ее высшей души были моей ответственностью. Я должна была почтить ее имя, отыскать идеальное место для ее трупа и доставить ее невредимой к Нито и Мамиану, солдатам с головами быков или лицами лошадей, которые сторожили врата следующего мира.

Я повернулась к Сю Шандяню и сказала:

— Я добавлю табличку с именем вашей жены на почетном месте в моем Зале предков. Я найду место на кладбище, что лучше всего ей подходит. Я исполню похороны с музыкантами и плакальщицами, и я проведу процессию по деревянному мосту тринадцать раз, чтобы отправить вашу жену невредимой в иной мир.

— Что мне делать? — сказал он.

— Вы можете поучаствовать в ее похоронах, — сказала я.

— Я не об этом, мисс Сян, — сказал он. — Что мне делать без нее?

Я долгое время стояла в потрясении.

— Вы говорили, что она — жена лишь на бумаге.

— Да, — сказал он. — Но она живет в моем доме. Жила. Будет так тихо без нее и ее музыки.

— Она играла на инструменте?

— Нет, — сказал он.

Ответ меня запутал. Я бы попросила его объяснить, но в его глазах стояли слезы, он хрипло дышал, почти плакал. Прошел долгий миг, я не могла отыскать слова, чтобы утешить бедного мужчину. Можно было подумать, что я, столько всего потеряв, научилась говорить что-то важное другим во время горя, но потеря не давала четких уроков или легких ответов. Порой жизнь казалась чередой катастроф, которые мы не могли предотвратить. Ужасное происходило, а мы продолжали существовать, жить, дышать, просыпаться, видеть мир. Я всегда ощущала себя запачканной кровью матери, мужа, словно их смерти отметили меня, и ничто не могло смыть ту кровь.

— Мистер Пу, мистер Сю, — сказала я, окинув их взглядом, — вам будет опасно проводить тут время, пока я не подготовлю ее. Но пока я не запечатаю нижние души в ее трупе, вы оба можете пострадать от болезни или неудачи.

Сю Шандянь стоял, будто в трансе. Мистер Пу прижал ладонь к спине вдовца и вывел его из комнаты. Двое принесших тело ушли следом, оставив меня с трупом.

Через миг мистер Пу подошел к двери, гладя рукой белую бороду.

— Мисс Сян, — сказал он. — Вы не считаете себя частью Си Лянь, так ведь?

— Я не член банды, мистер Пу.

— Я не о формальностях, мисс Сян. Вы не считаете себя частью этого общества, а просто выполняете условия контракта, и когда три года пройдут, у вас не будет связей. Да?

Я не хотела признаваться в этом.

— Почему вы спрашиваете, мистер Пу?

— Из-за нее, — он указал на труп. — Как и ее муж, Сю Анцзинь была под защитой банды. Если бы вы были одной из нас, ощутили бы связь с девочкой, как со своей кузиной. Но раз вы не член общества, а просто работник…

— Мистер Пу, — сказала я, — думаете, я не позабочусь о ней, потому что я не из ее группы?

— Я такого не говорил, мисс Сян, — сказал он со сталью в голосе. — Я бы хотел дать совет работнику банды Си Лянь, если она хочет узнать причину смерти этой девочки.

Я смотрела на него, и мне не нужно было кивать или говорить.

— Будьте осторожны, мисс Сян, — сказал он. — Босс не просил узнать причину, так что все действия ваши будут без поддержки банды Си Лянь. Я не могу влиять на ваши действия… хотя я могу ими восхищаться.

— Это все, мистер Пу?

— Еще одно, мисс Сян. Что бы вы ни сделали дальше, я был бы рад, если бы вы выжили. Считайте это личной услугой, — и на этом он ушел.

Я осталась в тишине со свечами и мертвой девушкой, дышала в пустоте. Лицо миссис Сю все еще был скрыто. Я отодвинула ткань и впервые увидела ее лицо.

Что можно было сказать о трупе? Я не видела девочку, пока она была живой. Она была милой? Смеялась и улыбалась? Любила пряную лапшу? Это не было ясно при виде пустого мертвого лица и неподвижного тела на столе.

Я пыталась ощутить, кем она была. Короткая жизнь, и она умерла. Может, ее родители умерли, может, продали ее, или ее похитил, а потом она как-то миновала Тихий океан и попала на аукцион. Ее купил хороший мужчина и отправил в школу. А потом в девять лет у Сю Анцзинь выросли цветы изо рта и носа и убили ее.

Моя жизнь была схожей, но и отличалась. Я потеряла маму и дом. Пересекла океан. Но прожила дальше девятого года, встретила своего мужа.

Жизнь ни у кого не была простой. У каждого из нас было лицо, судьба, слова и руки, чтобы создать себе жизнь лучше. Но слова девочки не влияли на жизнь, ведь девочек часто заставляли молчать, и ее ладони не могли создать свою судьбу.

Жизнь девочки была неплохой. Может, нет. Она не принимала решения. Она была маленьким бумажным корабликом, потерянным в море, бумажной женой, попавшей из рук одного мужчины к другому. Мой отец и Сю Шандянь решили курс ее жизни. А теперь она была мертва. Девять лет, уже мертва.

Что-то в трупе вызвало дрожь отвращения на моей коже. Я месяцами работала тут, годы провела с отцом за схожей работой, и нам попадались мертвые дети. Но это было другим, как-то отличалось от остального. Что-то в этом трупе — ощущение пустоты — вызывало дискомфорт.

Я заставила себя прижать палец ко лбу мертвой девочки. Ничего.

Я коснулась ее горла. И там ничего.

Я подвинула ее тунику и прижала ладонь к холодной коже ниже пупка, ощущая ее нижний дантян, где тело человека создавало энергию ци. Ничего.

Я сняла ее туфли и посмотрела на ее носки, известные как Бурлящие источники. И там ничего.

Не было следов, что у девочки вообще была душа.

ДВА

— Как? — вылетело слово в тихой комнате.

Вопрос звенел во мне, в моей туманной голове. Как такое было возможно? Меня мутило. Я согнулась, меня чуть не стошнило, и я ощутила кислую желчь в горле. Я не хотела портить труп, так что отошла от стола.

Я дышала быстро и прерывисто. Что произошло с ребенком? Некоторые даоши говорили, что у людей было три хана, высшие души, другие говорили, что душа была одна, но из трех частей. Я не поддерживала ни одну сторону, но было у девочки три души или одна, что-то должно было остаться в трупе или неподалеку, следы человечности, бессознательный гул. Этого не было. Его украли? Уничтожили? Как-то поймали? Я о таком никогда не слышала.

Я поджала губы, пытаясь понять, что делать. Знала ли я ритуалы, которые помогли бы мне отыскать то, чего ей не хватало? В голову пришла мысль. Ритуал Возвращения души исполнялся на похоронах и Фестивале призраков, хоть и не выполнял цели из названия. Зато тут он мог помочь. Я зажгла благовония из сандала, подняла к небу и подула вверх, поднимая дым к потолку.

Я представила иероглиф Печати золотого света, направила его к небу дыханием. А потом представила Печать ароматного облака, выдохнула в последний раз и послала и ее в небо.

И я ждала. Слушала ответ, словно бросила камень с моста и ждала, когда он ударится об воду. Я хотела ощутить ответ. Но законы природы словно нарушились: камень будто падал и падал, не достигая ничего на дне.

Цветы, что росли внутри нее, съели ее душу? Я поежилась от этой мысли. Я не могла терпеть этот ужас. Я росла с даоши, видела много трупов, и этот не отличался. Это был просто мертвый человек, предмет, и во всем этом не было смысла.

Мне нужно было взглянуть иначе. Услышать чьи-то еще мысли, увидеть другими глазами.

Или одного глаза хватило бы.

Из сумки с приборами для ритуалов я вытащила маленькую бамбуковую флейту, зовущуюся коди, и сжала обеими руками. Хоть она была всего в два дюйма длиной, когда я опустила ее между губ и подула в центральное отверстие, свист был четким и ясным. Я наиграла обеими руками мелодию.

Крохотная фигура, не больше моего пальца, вышла из-за свечи. Дух напоминал глаз человека с ручками и ножками. Он театрально поклонился.

— Как могу помочь, Ли-лин?

При виде мистера Янци я чуть расслабилась. Дух-глаз был создан с одной целью: спасти меня. Я была в трансе, сознание было заперто в мире духов. Чтобы спасти меня, отец создал мистера Янци, выколов себе глаз. Жертва отца означала для меня больше, чем я могла сказать, и дух его глаза стал моим самым верным и близким другом.

Я рассказала ему о событиях дня. Он смотрел без слов на пустой труп. Я сказала:

— Во всем этом нет смысла, мистер Янци. Не сходится. Труп мертв сильнее, чем что-либо умершее.

— Вернемся к тому, как она умерла, — мистер Янци потер белок глаза. — Цветы выросли из ее рта и задушили ее. Допустим, это демоническое растение. Оно могло съесть ее души?

— Я о таком не слышала, — сказала я. — Хулицзинь, лисьи духи, пожирают энергию ян живых, но не поедают души.

— Ясно, — глаз сцепил ладошки за собой. Он стал расхаживать по столу. — Ли-лин, тебе точно нужно лезть в эту ситуацию?

— О чем вы, мистер Янци?

— Твой босс приказал тебе расследовать это?

— Нет, — сказала я.

— Тогда он не будет рад, что ты тратишь время вне работы на то, чтобы узнать о смерти этой девочки, когда он тебя не просил и не разрешал пробовать узнать больше.

Я мрачно посмотрела на маленького духа.

— Для меня это важно.

— Почему, Ли-лин? Что такого важного, что ты хочешь рисковать собой и навлечь гнев босса?

— Она важна, — я указала на труп. — Она прибыла в страну одна, или ее купили против воли. Ее передавали между руками мужчин, будто деньги. Она жила в этом обществе, где почти все вокруг нее были мужчинами, и умерла. А теперь ее труп потерял душу. Кто-то должен узнать, что с ней случилось. Кому-то нужно позаботиться. Она не будет забыта. Я узнаю, что случилось с этой девушкой. Если ее душа еще существует, я защищу ее, а если нет — отомщу за нее.

— Ли-лин, ты говоришь так, словно она была одна в мире, но ты сама сказала, что Сю Шандянь, похоже, обходился с женой хорошо, пытался создать для нее уютную жизнь.

— Это так, мистер Янци, — сказала я. — Но он не давал ей ничего, лишь забирал удачу. Каждой жизни нужен смысл.

— Да, Ли-лин? — он пронзил меня взглядом. — В чем смысл твоей жизни?

— Я защищаю живых и помогаю мертвым, мистер Янци.

— Порой я гадаю, хватает ли этого, — сказал глаз.

— О чем вы, мистер Янци?

— Ли-лин, — он старался облечь мысль в слова, — разве не проще в чем-то жить ради прошлого? Ты посвятила себя мертвым. Мертвые тебя не подведут, не предадут, не расстроят. Ты горюешь по умершим, носишь скорбь как погребальный наряд. Но ты юна, и горе на твоей душе, Ли-лин, тяготит тебя.

— Мне нельзя почитать мертвых, мистер Янци? Величие моего мужа, жертву моей матери? Мне их просто забыть?

— Забыть? — сказал он. — Нет, не забыть. Но я знаю о твоих кошмарах.

Я подавила дрожь. С детства по ночам порой повторялся сон. Я звала его Кровавым сном, наверное, следствием моего путешествия в Кровавый пруд. Кровавый сон парализовал меня, ранил из-за всех моих потерь. Я видела мертвую маму и ничего не могла поделать, а теперь я три года видела в Кровавом сне, как умирал мой муж, снова и снова.

— Мистер Янци, — сказала я, наконец. — Я выбрала почитать людей, что означали все для меня, но люди, которые заботились обо мне, мертвы.

— Ты говоришь, что все, кто заботился о тебе, мертвы, — сказал мастер Янци. — И твой отец отказался от тебя. Да, он не поддерживал тебя так, как ты хотела. Но ты недооцениваешь его чувства к тебе.

— И все же? — сказала я.

— И все же, — сказал мистер Янци, — я — его глаз, и у моей жизни тоже есть цель. Моя цель — спасти тебя, даже когда тебя нужно спасать от тебя.

Я взглянула на труп на столе.

— Какой была цель ее жизни?

Мистер Янци напрягся на пару мгновений, молчал.

— Может, стоит спросить у нее, — сказал он.

— В смысле?

— Одна из частей ее высшей души должна оставаться в ее трупе, да?

— Да, — сказала я. — И этой части там нет.

— Душа ее трупа пропала, — сказал он. — Но отправились ли две другие части туда, куда должны были?

— Друг мой, — сказала я, — ты только что заработал себе больше времени в теплой чашке чая. Спасибо за идею.

Я переписала Восемь деталей Сю Анцзинь на желтую рисовую бумагу. Я добавила три отметки сверху, оставила свою печать алыми чернилами три раза.

Я поднесла талисман к огню свечи, чтобы он загорелся. Он быстро вспыхнул, пламя было ярким в тусклой комнате. Талисман рассыпался пеплом, став духовным посланием.

Я коснулась его, искала пульс на духовной бумаге.

— Что такое, Ли-лин?

— Ощущения связи нет, — сказала я. — Сю Анцзинь и ее имя с деталями должны притягиваться друг к другу, это духовное послание должно иметь свой пульс, пытаться соединиться с душой человека.

— А это не ощущалось?

— Нет, — сказала я. — Ощущалось неактивным.

— Значит, что-то случилось с ее душой?

— Не обязательно, — сказала я. — Может, Восемь деталей не верны.

— И девушка умерла с цветами, растущими изо рта, — сказал он. — Это первая загадка. Что за растения растут в человеке и удушают его? Ее шихан, высшая душа трупа, отсутствует. Это вторая загадка. И…

— И ее Восемь деталей ни с чем не связаны в духовном мире, — сказала я. — Третья загадка.

— У тебя есть способ узнать, точные ли Восемь деталей?

— Да, — сказала я, но скривилась. — Кое-кто может мне рассказать больше.

Глаз ждал, что я продолжу, но я молчала. Он глядел на меня. Минута прошла в тишине.

— Ты собираешься поговорить с отцом, да? — сказал он.

Я не ответила.

— Ты к этому готова, Ли-лин?

Я не ответила.

Он уткнулся зрачком и радужкой в ладошки.

ТРИ

Я покинула территорию Си Лянь и пошла в район Аншень. Знака границы не было. Те же люди подавали рис и овощи с кусочками мяса, те же парикмахерские, те же маленькие фабрики, где крутили сигары или делали одежду.

Старый дом ощущался нереальным. Я миновала угол, где два мальчика раньше дрались и играли, пока я смотрела. Шагая, я вспомнила те веселые вечера, радостных мальчишек, какими они были за годы до того, как я вышла за одного и покалечила другого. Я повернула за угол.

Я прошла мимо мужчин, читающих новости из Китая или объявления на стене, подождала, пока мимо проедет повозка с лошадью и пошла дальше. Я замедлилась на миг у участка дороги, который всегда будет для меня Местом, где я выбралась из паланкина невесты, и пошла дальше мимо участка, что всегда останется Местом, где убили моего мужа. Я миновала людей, и многие поглядывали на меня, узнавали «девушку, что жила тут», «вдову Ракеты» или «дочь даоши».

Наконец, я подошла к углу Калифорнии и Дюпона, где несколько человек собрались посмотреть на ночной ритуал моего отца.

Отец бросил бумажную лошадь в костер. У огня под светом первых звезд его лицо казалось строгим. Его седеющие усы и брови отражали оранжевый, красный, желтый свет огня, тени были резкими и темными. Он был в наряде даоши песочного цвета, расшитом триграммами из Йи Цзинь. Его черная шапка напоминала крышу. Люди наблюдали за ним, живые и мертвые.

Он, видимо, купил стеклянный глаз, пока мы не виделись. Белый, не видящий, он катался в его глазнице. Рядом с ним был большой мешок, полный бумажных предметов, которых он предлагал духам.

Я смотрела, как бумажная лошадь становится пеплом, а потом духом. Встав в мире духов, лошадь выглядела покорно, она была с седлом, уздечкой и шорами. Худой призрак в поношенной серой одежде увел лошадь.

Дух глаза отца смотрел, как мертвец и его лошадь тают в тенях.

— Тот мужчина кажется счастливым.

— Конечно, — сказала я. — У него теперь есть лошадь, чтобы пахать в Аду. И он сможет ехать на ней, куда захочет, как ты катаешься на мне.

Мистер Янци рассмеялся.

— Моя жизнь была бы лучше, если бы у тебя были поводья.

— Осторожнее, друг, а то в следующей чашке чая может оказаться рыбий жир, — он сделал вид, что задрожал от пустой угрозы, и мы притихли, — Отец не выглядит уставшим для тебя? — спросила я.

— Откуда мне знать, Ли-лин? Я не привык видеть его снаружи.

Когда отец выколол себе глаз и послал духа помочь мне, он ожидал, что я уничтожу духа. Это не вернуло бы ему глаз, но отец хотел, чтобы дух был уничтожен, потому что он был одним из яогуаев, странных монстров. Я отказалась убивать мистера Янци, и отец отказался от меня.

Скучал ли он?

Пепел летел мимо меня с ветерком. Дождь днем оставил лужи среди брусчатки, и пепел падал в воду, таял в жидкости, которая казалась мне знакомой: в детстве папа заставлял меня пить воду с пеплом талисманов. Он пытался исцелить меня от глаз инь. Чтобы я не видела то, что было мне открыто.

Кусочки обгоревшей бумаги разлетались с холодным ветром.

Ветер точно был холодным. Потому что ничто не отвлекало моего отца, он сильно сосредотачивался. Это холодный ветер заставил его поднять голову, отвернуться от костра и пронзить меня взглядом, словно стрелой в сердце.

Он нахмурился.

Я сглотнула.

Воздух между нами словно стал плотным и горел. Мистер Янци юркнул в мой карман, словно отец мог его увидеть.

Отец протянул руку. Он сжал пальцы, и я подумала, что он собрался исполнить проклятие рукой, но нет, он поманил меня.

Мои ноги понесли меня к нему, и вскоре я оказалась рядом, стала достаточно близко, чтобы соприкасаться.

Или ударить друг друга.

Я думала о нем часто за месяцы разлуки. Я подготовила сотню сцен в голове, репетировала их мысленно, а теперь оказалась лицом к лицу с ним и не знала, как себя вести.

— Ли-лин, — сказал он. — Я знаю, что ты затеваешь, и я не позволю тебе осуществить твои злые планы.

ЧЕТЫРЕ

— Я не знаю, о каких планах идет речь, отец, — сказала я.

— Не зови меня отцом, — рявкнул он, — бесстыдница! У тебя нет отца, а у меня — ребенка.

Его слова трещали как хлыст.

— Хорошо, — сказала я. — Я буду звать тебя шифу, ведь я многому научилась от тебя, и я тебя уважаю.

Он хмыкнул, звуча как мистер Янци. Это было понятно, ведь дух был в его глазу, но я все еще не понимала, какой была связь между ними.

— Но, — продолжила я, — уверяю, шифу, я не планирую ничего злого. Я только исполняю свой долг и почитаю мужа.

Его человеческий глаз и стеклянный смотрели на меня. Когда он заговорил, голос был тихим, но строгим:

— Ты не проводила Главные ритуалы?

— Говорю снова, отец… то есть, шифу, я не исполняю такое, и я даже не знаю, о каких ритуалах идет речь.

Его человеческий глаз смотрел почти так же строго, как стеклянный. Он ответил:

— Ты уверена в этом, Ли-лин?

Я не смогла убрать гнев из слов.

— Уверена, шифу? Думаешь, я могла исполнить Главный ритуал и забыть? Я могла делать его случайно, невольно запомнив длинные абзацы писания, повторяя их каждый день в одно время, не желая того? О, да, отец… Шифу, если бы я такое сделала, я бы знала.

— Избавь меня от своего возмущения, — сказал он. — Это важно, Ли-лин. Нет времени на женские эмоции.

— А когда-то было?

— Хватит, женщина. Если ты не стоишь за ритуалами, то что ты тут делаешь?

— Новичок пришел просить совета наставника, — сказала я, — надеясь научиться.

Его точеные черты и белые усы на пару мгновений отразили задумчивость. Он полез в сумку, рылся там, пока не нашел то, что искал. Он вытащил четыре деревянных прута, каждый в шестнадцать дюймов длиной. Он протянул пару мне, и я осторожно приняла их.

Он поднял по пруту в руке.

— Хочешь поговорить? Сражайся.

Я скривилась. Я любила сражаться, потому что отвлекалась от мыслей, позволяла телу вести меня. Но говорить во время сражения было печально.

Я смотрела, как он держал прутья, изучала взглядом его стойку.

— Словно это мечи-бабочки? — спросила я. Он кивнул, я заняла боковую стойку лошади и взмахнула прутьями, словно мечами, привыкая к их весу и балансу.

Мы поклонились друг другу, заняли стойки снова и напали. Отец быстрыми движениями взмахивал прутьями и делал выпады, я отбивалась. Наши инструменты стучали, словно барабан. Я знала, что отец обманывал ритмом противника. Как только оппонент думал, что ритм постоянный, отец нарушал его жестоким ударом.

И он пришел сверху. Его прут ударил с силой, прижал мои пальцы к моему оружию. Я отпрянула, кривясь и разжимая пальцы.

Будь это сражение с настоящими мечами, мои пальцы были бы отрублены, а меч выпал бы из руки, и тогда противник убил бы меня. Повезло, что это была тренировка.

— Не нужно быть такой беспечной, — сказал он.

Я опустила голову, он шагнул вперед.

— Задавай вопрос, — сказал он, обрушив выпады (я уклонялась) и удары (я отбивалась).

— Шифу, — сказала я, отражая его прут, — ты знаешь о растении, которое может задушить человека изнутри?

Его защита вдруг оставила брешь, и я сделала выпад, легонько задела его плечо.

Он отступил на шаг. Он смотрел мне в глаза со строгостью в человеческом глазе и пустотой стеклянного, и мне было не по себе.

— Я знаком с таким, — сказал он. — Сисюэмо шу.

От этих слов я моргнула. Первое означало «демон-кровосос», похожее на европейское слово «вампир». Шу просто означало дерево, хотя так часто называли и другие растения.

— Деревья-вампиры? — повторила я.

Он махнул продолжать сражение, и я остановила его прутья своими. Он заговорил, пока мы бились, бросая вызов моей сосредоточенности.

— Я видел раз дерево-вампира, — сказал он, пока наши прутья стучали друг по другу, — когда был в Пекине.

Он не рассказывал, что был в Пекине. Я отвлеклась на информацию, и его прут попал по моему запястью. Он отпрянул, давая мне прийти в себя. Я тряхнула рукой, подавляя боль.

— Я не знала, что ты хоть раз был в Пекине, отец.

Его взгляд ударил меня сильнее дерева.

— Шифу, — исправилась я.

Мы продолжили бой. Мужчины, проходя, заметили нас, несколько остановилось посмотреть.

— Я провел несколько месяцев в Пекине, — сказал отец под стук прутьев, — когда был очень юным, — тук, тук. — До того, как решил стать даоши, — тук, тук, тук. — Потом, когда я начал учиться у шифу Ли, пришел приказ, чтобы шифу поспешил в Запретный город, — тук, тук, тук, тук. — Шифу взял меня с собой, потому что я там уже был.

«Он был в закрытой зоне, где жил император, дважды, но не рассказывал мне?» — прутья отца пробивали мою защиту. Он с силой стукнул меня по локтю, вспыхнула боль, а через миг задел мой подбородок. Если бы это были стальные мечи, моя голова уже покатилась бы по земле.

— Сосредоточься, — сказал он.

Я отошла, глядела на него и округу. Дюжина мужчин обступили нас, смотрели и болели.

— Шифу, мне сложно поверить, что ты был в Запретном городе, доме императора и его семьи, дважды. Почему ты ни разу не рассказывал об этом?

Он махнул, и мы продолжили бой, ускользая друг от друга, танцуя с прутьями.

— Таким не хвалятся, Ли-лин, — сказал он, ударяя и отталкивая мое оружие. — Тридцать лет назад какой-то дурак привез подарок из Южной Африки, деревце в горшке с листьями синего цвета. Одна из дочерей императора Тунчжи съела пару ягод, и дерево стало расти внутри нее. Цветы выросли из ее рта.

Удары отца были точными, но он не старался пробить мою защиту. Он бился рефлекторно, и даже так мне было сложно отбиваться. А он еще и говорил.

— Доктора семьи императора пытались срезать стебли, но из них текла кровь принцессы. И потому в Запретный город вызвали даоши. Хотя растение было новым для них, — тук, тук, — они смогли уловить в нем грязную энергию. И они пытались придумать, как помешать дереву разрастаться. Для сдерживания заражения потребовались самые сложные ритуалы из всех, что я видел, — его удары вдруг стали быстрее, отгоняли меня, — заклинания, — удар, — жесты руками, — стук, — особые шаги, — взмах, — талисманы, — стук, — и все были в тесном сотрудничестве между собой и с традиционным докторами, которые слушали ее пульс и работали с энергией.

Чтобы перевести дыхание, я отпрянула от зоны досягаемости его оружия. Он обрадовался и вытер пот со лба, а потом продолжил:

— Шифу Ли и тридцать других даоши — тридцать! — по очереди колдовали день и ночь неделю. Они смогли поддерживать жизнь принцессы днями, — он поманил меня к себе для нового сражения, и я послушалась с неохотой. — Их общая магия остановила рост Сисюэмо шу, и она могла дышать, но они не смогли убить растение или убрать его. Девушка умерла от голода.

— Это ужасно, — сказала я, шагая вперед для выпада, но он отбил мой прут. — Дерево-вампир убило ее тело, но ее высшая душа осталась целой?

Он был возмущен, но все равно обманул меня финтом и ударил по моему предплечью. Мужчины завопили от радости.

— Что это за вопрос? Да, Ли-лин, ее душа была целой. Растение выпило ее кровь и положительную энергию. Ничто не тронуло ее душу.

— Это хорошо, шифу. Растение больше никому не навредило?

— Это не было заразным, — сказал он. — Когда она умерла, оно почти сразу же умерло. Даоши решили, что растение было злым, демоническим, но заражение принцессы было из-за проклятия волшебника.

— Это звучит ужасно, шифу.

Он мрачно улыбнулся и ударил прутьями по моим, отгоняя меня.

— Я еще не описал это так плохо, как было, Ли-лин. Цветы были красивыми, и это пугало. Думаю, она ослепла перед смертью и оглохла. Это было поражение. Если бы мы знали, кто колдовал, или где был алтарь волшебника, мы могли бы спасти ее.

— Я не понимаю, зачем волшебнику проклинать Сю Анцзинь, — сказала я.

Защита отца пала, и я ударила обоими прутами сильнее, чем намеревалась. Мужчины снова завопили. Радуясь мигу перерыва, я отошла от него и вытерла пот с лица.

— Сю Анцзинь? — сказал он. — Жена Сю Шандяня? Она пострадала от Сисюэмо шу?

— Оно убило ее, — сказала я.

Отец обмяк, как мокрый мешок, зажмурился.

— Я знал ее, — сказал мрачно отец. — Я представил ее мужу.

— Он мне рассказывал, — сказала я. — И показал их Восемь деталей.

— Это, — он оскалился. — Все ложь. И зря.

— О чем ты, отец? Шифу?

Он повернулся к зрителям:

— Сражение закончено, — сообщил он. Ворча, они разошлись. Отец протянул руку, и я вернула прутья. Он связал их леской и вернул в сумку. Железная пиала, в которой он сжигал бумагу, уже остыла, и он стал разбирать переносной храм и алтарь. Я помогала ему собирать вещи. Он взглянул на меня и кивнул.

Зевак не осталось. Отец шагнул ко мне и сказал:

— Я сделал для нее фальшивое чтение, Ли-лин.

— Почему ты это сделал?

— Сю Шандянь хотел купить то, что улучшить его удачу за игровым столом. У него были деньги и самоконтроль, чтобы игрой не дойти до бедности, но он хотел быть победителем. И тут как раз привезли девочек для аукциона. Те продажи, Ли-лин,… неприятные. Девочек не заковывают в цепи, их держат в комнатках с сеном, как скот, они едят холодный рис, пока их не продадут. Одна из ценного груза в прошлый раз повесилась, и ее призрак беспокоил их…

— Хорошо, — сказала я.

Судя по его лицу, он согласился. И просил меня молчать.

— Меня позвали изгнать призрака, — сказал он. — И тогда я встретил девочку, которую ты знаешь как Сю Анцзинь. Ей было шесть, милая, печальная и одинокая. И она, если честно, напоминала тебя.

Я молчала.

— Я посмотрел на девочку, увидел лицо моей дочери в этом возрасте, когда твои глаза были полны удивления. Ее сердце было открытым, как у тебя до гибели твоей матери и смерти твоего мужа, до череды плохих решений, сделавших тебя наглой, вспыльчивой, грубой и постоянно злой.

Во рту пересохло, эмоции бурлили. Удивительно, но он мог в один миг заставлять меня ощущать себя ценной, а в другой — жалить.

— Так что пойми, Ли-лин, я не мог оставить ее той судьбе. Я увидел девочку, которой нужен был тот, кто позаботиться о ней, и я увидел неженатого мужчину, которому нужна была удача. Я соврал ему об их совместимости, чтобы он купил ее и дал ей лучшую жизнь.

— Но, Шифу, — сказала я, — Сю Шандянь стал удачливым в играх. Его удача — легенда. Как это произошло, если его жена — его талисман — не принесла баланс его жизненной энергии?

— Как только я поженил их, я начал колдовать для его удачи.

— Но все равно не понимаю, шифу. Его удача невероятна. Говорят, он никогда не проигрывает.

— Ты сомневаешься в моих способностях?

— Шифу, — сказала я, — Бог игры… Говорят, он играл в кости, где нужно было выбросить значение как можно ниже, и он проиграл бы, если бы было поровну. Его противник бросил шесть костей, и на каждой выпало по единице. Мистер Сю не мог победить, но… когда он бросил кости, на пяти была единица, а шестая разбилась. Он победил, хотя это было невозможно.

— Я слышал об этом, — сказал мой отец.

— Твои чары удачи могут усилить шансы на победу, шифу. Они не творят чудеса.

— По какой-то причине, — сказал он, хмурясь, — мои чары удачи работали на Сю Шандяне лучше, чем на ком-либо еще.

— Он мог использовать еще чью-то магию удачи? Испорченные чары другого волшебника?

— Ли-лин, — сказал мой отец. — Сю Шандянь порой играет в залах, где висят мои талисманы. Если бы кто-то пронес с собой амулет, его сила угасла бы из-за моих оберегов. Или ты думаешь, что проклятье волшебника сильнее?

Я покачала головой, чтобы не развивать конфликт.

— А Сю Анцзинь, шифу? Мне нужно провести ритуал ее похорон.

— Тебе нужны Восемь деталей, — сказал он. — Настоящие.

Я кивнула.

Он вытащил из кармана бумагу и карандаш.

— Не хочешь свериться с записями? — сказала я. — Ты точно не помнишь ее Восемь деталей.

— Конечно, я их помню, Ли-лин, — сказал он. — Думаешь, я сделал бы такое легко? Я не из тех, кто обманывает кого-то, не переживая из-за своих действий долгое время. И я обманул Сю Шандяня, подделав дату и место рождения девочки, соврав о ее Восьми деталях. Это было серьезным решением для меня, Ли-лин. Теперь я напишу детали для тебя, чтобы ты помогла ее высшей душе.

Я скривилась.

— Насчет высшей души… — сказала я.

Я несколько минут объясняла ему. Нас окутала тишина, и отец долго хмурился.

— Шифу, когда я пришла, ты думал, что я исполняла Главный ритуал. Какой именно?

Отец отошел на пару шагов и вернулся.

— Ритуал Облачения, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— Кто-то пытается призвать божество? В Сан-Франциско? Без твоего разрешения?

— В том и дело.

— Что за божество?

Он поджал губы.

— Туди Гон.

Я притихла. Туди Гон был богом места, у каждой зоны была своя версия Туди. Местное воплощение действовало и говорило от лица популярного божества, но было со своими качествами, действовало независимо. Его статуи украшали многие залы городов в Китае, были во многих зданиях правительства, и многие статуи возвели на площадях, где люди украшали их лепестками цветов, прося об удаче.

В городах Туди был известен как Городской бог, в деревнях он был Земным богом, но, как бы его ни звали, все его воплощения были с милосердной улыбкой. Туди был посредником между людьми и богами, и то, что Туди не было в Сан-Франциско, печалило. Людям вдали от дома тоже нужен был бог-посланник, который обращался бы к богам от них.

Я взглянула на разобранные части алтаря отца, все было уже аккуратно сложено, перевязано бечевкой. Отец все убрал и не собирался задерживаться на улице за разговором с женщиной, которую уже не считал семьей. Он скрестил руки перед собой.

— Похолодало, — сказала я. — Тебе нужно одеваться теплее.

Он посмотрел на меня, и я надеялась, что он меня услышал. Эти последние месяцы были для него одинокими, ведь некому было теперь заботиться о нем.

Это был мой момент. Шанс протянуть руку, быть дочерью, хоть он и отказывался.

— Шифу, — сказала я напряженным голосом. — Ты, похоже, получил важное задание, пока я разбираюсь с маленьким. Мы могли бы работать вместе.

— Работать вместе? — повторил он.

Я покраснела.

— Я о том, что могу помочь тебе, и раз тебе не безразлична судьба Сю Анцзинь, ты мог бы расследовать ее смерть, и я помогла бы и с этим.

— Как ты помогла бы мне, Ли-лин?

— Мелочами, как и раньше, — сказала я. — Я могу готовить твои талисманы, точить оружие, сметать пепел, зажигать свечи и жечь благовония.

Я видела, что предложение было заманчивым. Никому не нравилось заниматься одним и тем же, и мой отец считал такие низменные дела неподходящими ему.

Он какое-то время думал об этом. А потом сказал:

— Позволь кое-что спросить, Ли-лин.

— Продолжай, пожалуйста.

— Ты понимаешь, что кто-то занимается неразрешенными ритуалами, — сказал он. — Ты могла бы исполнять мелочи для меня, если бы я не рассказал тебе ничего больше о происходящем?

Мои глаза расширились.

— Ты хочешь держать меня в неведении?

— Это я и сделаю, — сказал он. — Если я позволю тебе помогать мне, ты будешь меня слушаться. Ты не будешь задавать вопросы, и я не буду делиться с тобой знаниями или информацией. Ты можешь принять такое, Ли-лин?

— Но зачем тебе это? Ты не доверяешь мне, отец… Шифу?

— Доверяю? — он нахмурился, но выглядел и удивленно. — С чего мне доверять тебе?

— Не знаю. Почему не доверять своей дочери?

— У меня нет дочери, — сказал он.

— Но ты меня знаешь, — настаивала я. — Ты знаешь, какая я.

— Я знаю, что ты работаешь на мусор, — сказал он. — А твои действия, Ли-лин! Ты нарушила правила нашего рода и традиции. Ты исполняла грязную магию.

— Из лучших побуждений, — сказала я. — Шифу, ты поднял меня только до Четвертого ранга, а сам на Седьмом. Ты хоть раз сражался, будучи слабее врага? Бился с противником, который сильнее тебя? Легко оставаться чистым, когда можешь победить без обмана.

— Даже если это так, Ли-лин, ты доказала, что готова злоупотребить силой, и я не дам власть в твои руки. Знания могут сделать тебя опасной. Я не подпущу тебя близко, чтобы ты узнала то, что не должна знать. Я дал тебе Восемь деталей Сю Анцзинь, ответил на вопросы. Я найду того, кто исполняет Ритуал Облачения. Я сделаю это сам, если ты не примешь неведение.

— Ты согласишься на мою помощь, только если я соглашусь идти за тобой слепо?

— Иначе я не буду доверять твоей помощи, Ли-лин.

Я сглотнула, поклонилась отцу и пошла прочь.

ПЯТЬ

— Ее душа еще существует, — сказала я мистеру Янци. Голос дрожал от облегчения.

Я поспешила в покойницкую, чтобы узнать, что могла сделать для мертвой девочки. Теперь я использовала ее настоящие Восемь деталей, и послание отвечало, гудело под моими пальцами.

— Ты можешь этим ее найти? — спросил дух-глаз.

— Это не для этого, мистер Янци, — сказала я. — Это почти то же самое, что таблички, чтобы почитать мертвых. Послание связано с человеком близко, и часть высшей души связана с именем и указывает, что она есть. Но это не призывает духовный маяк и не привлекает душу.

— Так ты подтвердила, что часть ее души еще существует, — сказал он. — Как ты ее найдешь?

Я улыбнулась.

Семнадцать лет назад Чжугэ Лян, величайший стратег эпохи Трех царств, носил одеяние даоши и веер из перьев журавля. Его звали тогда Конминь.

Как-то раз Конминь попал в ловушку, его отряды были задержаны врагами в холмах Пиньян. Ему нужно было послать сообщение с просьбой о подкреплении, но послание нужно было как-то передать за линии врага. Стратег создал подобие шара из бумаги со свечкой в нем. Свеча нагрела воздух, и бумажный фонарик поднялся. Конминь написал зашифрованное послание на сотни фонариков и запустил их в воздух. Враги атаковали стрелами, но некоторые фонарики миновали их, и союзники прочли его сообщение и пришли на помощь.

Прошли века с тех пор, как фонари Конминя изменили курс истории Китая, изобретение улучшили, сделали красивее. Даоши развили методы, как с их помощью отыскать души мертвых.

Мой фонарь Конминь был высотой в два фута. Тонкая проволока придавала ему форму гриба, чтобы удерживать горячий воздух. Месяцы назад я покрыла его бока замысловатыми магическими словами с завитками, рисунками созвездий, которые я наделила силой, танцуя их форму, именами и датами рождений божеств. На пустом месте я записала правильные Восемь деталей миссис Сю, которые дал отец.

Свеча из пчелиного воска была толщиной с мой мизинец, скрывалась в кабинке размером и формой напоминающей перевернутый наперсток. Вечерний воздух был холодным, я зажгла спичку с белым фосфором, перевернула, чтобы огонь стал сильнее, и зажгла свечу.

Шли минуты, пока я ждала, что свеча нагреет пойманный воздух. Фонарь подпрыгнул и вернулся на землю через миг. Он попытался во второй раз — неудачно, и в третий тоже неудачно.

На четвертый раз он остался парить. Четыре — си — было плохим знаком, ведь было созвучно со словом смерть, ши. Но я не дала себе переживать из-за цифр. Тут было логично говорить о смерти, это был полет к смерти, поиски души мертвой девочки.

Мой маленький фонарь поднялся в ночном воздухе и полетел вдоль дороги. Я пошла следом, стуча по доскам подо мной.

Другие вокруг меня замечали фонарь, провожали взглядами, глаза сияли радостью. Кто не любил смотреть на фейерверки или фонари в воздухе, крупицы красоты, созданные людьми, чтобы соперничать с красотой луны и звезд? Я следовала за фонарем, пока он вел меня к частице души мертвой девочки.

Мой фонарь летел мимо Тихой авеню, мимо продавца фруктов, расставляющего коробки абрикосов и инжира у его магазина. Он заметил фонарь, невинно улыбался, пока тот пролетал над его головой. Фонарь завис над перекрестком на миг, ветер трепал его, толкая в стороны. Он медленно крутился, а потом полетел по Колумбус-авеню.

Из Китайского квартала.

Я выругалась.

— Что такое, Ли-лин?

Порой я забывала, что на плече почти все время ехал мистер Янци.

— Фонарь сдуло из Китайского квартала, — сказала я.

— Ты знаешь чары, которые позволят пересечь границу, Ли-лин?

— Чары не нужны, мистер Янци. Просто мне там неуютно. Это незнакомое место, и мне сложно говорить с людьми там.

— Разве что-то отличается, Ли-лин?

— О чем ты, мистер Янци?

— Ты и тут мало общаешься, — сказал он. Я нахмурилась, но он продолжил. — Когда вы с твоим отцом говорили, вы использовали одни слова, но для вас обоих они означали разное.

— Он раздражает, мистер Янци.

— Он не доверяет тебе, — сказал глаз моего отца.

— Я знаю. Но облачение Городского бога без его ведома или согласия, без разрешения Небес…

— Что это значит, Ли-лин?

— Сама не знаю, — сказала я. — Кого-то сделали божеством, нарушив приказы Небес. Только самые сильные призраки могут стать такими, значит, были вовлечены сильные существа. Он не даст мне помочь ему.

— Хорошо, Ли-лин, — сказал мистер Янци. — Почему сложно общаться вне Китайского квартала?

— Говорить с людьми там, как курицам пытаться говорить с утками, — сказала я. — В их языке есть звуки, которых нет в китайском, и я мало тренировалась произносить их. Мне неприятно, когда я не могу выразить то, что хочу.

— Тебе сложно говорить на английском, но ты понимаешь, когда они говорят?

— В какой-то степени, — сказала я. — В миссионерской школе монахини учили нас английскому по учебникам. И люди… не из школы… говорят по-другому. Они используют сленг и фразы, которые я не понимаю, они говорят невнятно или быстро, и разобрать слова сложно. А я долго собираю звуки, чтобы они напоминали правильный английский, каким я его учила.

— Фонарь все летит, — сказал он.

Я шагнула туда, замерла на краю улицы. Я не хотела покидать знакомые улицы, мир привычных лиц и понятных слов, но мертвую девочку могла убить злая магия, и ее душа пропала. Мне нужно было ее найти. Я пошла по Колумбус-авеню, сжав веревочный дротик в кармане. Я переставляла ноги, покидая свой мир.

Двери хлопали, окна потемнели. Я прошла всего улицу и попала на Монтгомери, улицу, что отмечала границу района, известного как Варварийское побережье. Девять квадратных частей района были центром разврата, белокожие мужчины грубого поведения приходили сюда издалека, чтобы выпить и потанцевать под громкую музыку до поздней ночи, или чтобы снять бледную женщину в соседнем борделе. Это был район, где воры продавали награбленное, а убийцы прятались, чтобы их не поймали. Тут бандитов нанимали, чтобы побить трудяг, которые требовали справедливой зарплаты.

Тут чернильную ночь не озаряли красные сферы на каждом пороге, а белые фонари висели на столбах на каждом углу. Вместо ровного тусклого света каждая часть лабиринта улиц Сан-Франциско была освещена ослепительными сферами, а в углах оставались пугающие тени.

Каждая тень была грозной. Неровные силуэты торчали на улицах. Тут прохожих было меньше, люди не спешили на работу и с нее, бледные обитатели города, которые скрывались в этом районе, были преступниками, пьяницами и дебоширами. Карета с лошадью проехала мимо, пассажиры были уютно скрыты за шторами, так богатые жители Сан-Франциско предпочитали проезжать по этим мерзким улицам.

Прохожие скалились под большими носами. Пухлый мужчина прошел мимо, хромая, на его голове была круглая шляпа. Он глядел на меня.

Мой фонарик был уже в двенадцати или пятнадцати футах в небе, летел по улице, будто опавшие листья с ветром.

Мистер Янци сказал:

— Что это за странные существа, Ли-лин? Какие-то яогуаи?

— Это люди, мистер Янци. Просто отличаются от меня.

— Мне это не нравится, — кисло сказал он. — Они выглядят так странно.

— Точно, — я смотрела, как высокая долговязая фигура в зеленом твидовом костюме прошла мимо меня, приподнимая цилиндр.

— Мнен раися твой летузмей, — сказал он, и я пыталась перевести искаженные слова из учебников.

Я начала говорить:

— Это не летучий змей, — но я не хотела общаться, я хотела найти душу девочки и спасти, не отвлекаясь на ненужных людей. Я постаралась понятно ответить. — Не говорю на английском.

— МНЕН РАИСЯ ТВОЙ ЗМЕЙ, — сказал он.

Мистер Янци сказал:

— Ли-лин, он думает, если повторить те же слова громче, ты их поймешь?

— Не говорю, — повторила я.

— Ниу хау, — сказал он, и я пыталась отыскать в этом английский, пока не поняла, что он пытался поздороваться со мной на китайском.

— Ni zai zheli hen aiyan, — ответила я, — gankuai qu zuo yixie youyong de shiqing ba.

«Ты — помеха. Уйди и займись делом».

Он уставился, но не понял послание. Он нахмурился, выглядя глупо, сказал что-то витиеватое. Мне не нужно было изображать потрясение. Я вежливо поклонилась, сложив ладони, и пошла прочь.

— Чудное место, — сказал мистер Янци. — Это точно не был монстр?

— Не в том смысле, который вложил ты, — сказала я.

— Мне можно такую шляпу? — сказал он.

— Хочешь цилиндр, мистер Янци?

— Думаю, я бы красиво смотрелся с ним.

— Я не знала, что ты такой тщеславный, — сказала я.

В тишине мы шли за фонариком глубже в странный мир за моим. Тени окружали нас, острые, как ножи, но пропадали, когда я ступала в ослепительный круг света на столбе. Белые люди проходили мимо меня, многие были пьяными или пили, все были высокими и чужими. Казалось, я была девочкой, бредущей во сне, который в любой миг мог стать кошмаром.

Или это могло быть в реальности, а мы создали для себя квартал из сна. Китайский квартал не старался напоминать родину. Мы отказались от своей архитектуры, решили импровизировать с хижинами, строили ночлежки, как попало прибивали доски, а недавно стали строить прямые стены из кирпичей. Как получится. Мы оставили красоту в пользу прагматизма. И мы делали это вместе, потому что остальной город казался неуютным.

Я ощущала это сейчас. Даже тот парень, хоть и не желал зла, а вел себя как друг, был частью нависающих бледных лиц и угроз в тени, пугающей неизвестности, что пряталась в переулках.

Белая женщина стояла на пороге, свет падал из-за нее. Лицо искажал гнев, она кричала слова, которые я не понимала, но враждебность была ясной на всех языках.

Она все кричала, пока я шла мимо, пытаясь держаться теней и как можно меньше попадаться на глаза.

Фонарик вел меня по лабиринту тесных улиц Сан-Франциско, и я ощущала себя в клетке. Улицы были мокрыми от дождя, переулки между зданиями расширялись, становясь извивающимися коридорами. Я миновала рельсы, боялась все сильнее.

А потом свеча в фонарике погасла. Она шипела миг, а потом умерла. Фонарь упал на влажную кучу мусора.

— Тут? — прошептала я. — Почему тут?

— Есть догадки, Ли-лин?

— Ну, — сказала я, но тут земля задрожала. Гул становился громче, как и дрожь, и я невольно прикрыла голову руками, защищаясь от падающих предметов, как при землетрясении.

Гул рос, напоминал гром по силе, раздался высокий вой.

— Что происходит, Ли-лин? — завизжал мистер Янци.

— Думаю, — пришлось кричать, чтобы меня было слышно, — едет локомотив.

ШЕСТЬ

Канатный трамвай был обычным явлением в Китайском квартале, каждый день я слышала, как он ездит, как звенит колокольчик в такт. Каждый кабель на конце тянула огромная паровая машина, и сила сотен лошадей крутила кабель. Сами вагоны были большими металлическими отсеками. Чтобы они двигались, водители прицепляли их к кабелю, а когда нужно было остановиться, мужчина силой мышц отцеплял вагон и нажимал на тормоза.

Кататься на трамвае было приключением. Грохот, звон. Но путешествие впечатляло, и хотя трамваи ехали быстрее, чем я ходила, они переносили не настолько быстро.

Локомотивы были другим делом. Трамваи возили людей по небольшому маршруту, а поезда могли носить людей по континенту. Требовалось много работы, чтобы достичь такого. Тысячи рабочих умерли, пока строили трансконтинентальную железную дорогу, и многие были китайцами.

Локомотив привел Сю Анцзинь сюда? Поезда манили далью, возможностями. Они были побегом. Поезд мог унести от разрушенной жизни на сотни грохочущих миль. Поездка на поезде вела к новому началу.

Теперь в темноте Варварийского побережья поднялось облако, белая пыль, пар и дым, туман скрывал то, что близилось сюда. Поезд сотрясал землю, гремел рельсами и сгущал туман в воздухе, а потом пелена разделилась, пропуская железный клин у рельсов, черный и решетчатый. Скотосбрасыватель, насколько я помнила. А потом появилось огромное тело черного металлического зверя, выбралось из тумана, будто корабль в море. Не зря люди звали поезда «железными драконами».

Большие белые английские буквы на боку локомотива сложились в «ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА ЮГА ТИХОГО ОКЕАНА». Я отметила, что тут не было платформы или станции, так что поезд тут не останавливался.

Значит, моя теория о душе Сю Анцзинь была неправильной. Может, она запрыгнула на поезд. Безбилетный пассажир.

Вагоны с грохотом проезжали мимо, тянули груз в ночь. На боках виднелись буквы компаний на английском: «СОДОВАЯ «ШВЕПС», «ДОБЫЧА УГЛЯ В САН-ФРАНЦИСКО» и другие.

Наконец, мимо проехал тормозной вагон, и я смотрела, как он пропадает вдали.

— Полагаю, ты скажешь, что и это не был монстр, — сказал мистер Янци.

— Точно.

— У тебя странное представление о монстрах, Ли-лин.

— Легко принять незнакомое за монстра, мистер Янци.

— Огромное черное металлическое существо, что пожирает уголь, выпускает дым и звучит как лавина, сотрясает землю и кричит, словно кого-то убили, не считается монстром?

— Как по мне, оно красивое. Как ты, мистер Янци.

Он хмыкнул.

Я пошла дальше, пересекла рельсы и направилась к знакомому пути к Китайскому кварталу.

Мистер Янци опустился на моем плече, отклонился на ладони.

— Что было написано на боках, Ли-лин?

— Названия компаний, — сказала я. — Кока-Кола, «Медь Анаконды», порох и…

— Они продают таких великанов? — его голос был потрясенным.

— Нет, мистер Янци, они…

— Или порошок, от которого все становится огромным? — сказал он. — Можешь мне такой купить? Представь меня в тридцать футов высотой!

Я перестала идти.

— Ты хочешь быть большим глазом?

— Ясное дело, — сказал он, — я не хотел бы быть огромным ухом или носом в двадцать футов высотой, да?

Если бы я рассмеялась, обидела бы его, так что я постаралась выглядеть серьезно. Но я плохо скрыла веселье. Я взяла себя в руки, пошла дальше и сказала:

— Компания с порохом делает кое-что, похожее на фейерверки.

— Да? — сказал он. — Я люблю фейерверки.

— Они делают другие фейерверки, — сказала я. — Их творениями шахтеры и строители взрывают большие камни и разрушают здания.

— Звучит интересно, — сказал мистер Янци. — Ты можешь купить мне такое?

— Ты хочешь, чтобы я купила тебе динамит, мистер Янци? — сказала я. — Можно узнать, зачем?

— Потому что я не могу толком помочь тебе, а хочу, — сказал он. — Я должен тебя спасти, это цель моей жизни. Я должен быть твоим пушечным ядром, мечом в твоей руке, но я все время стараюсь не упасть и не быть раздавленным. Я был бы полезнее, если бы у меня была сила взрывать камни, или если бы я был в тридцать футов высотой.

— Есть разные способы помогать людям, мистер Янци. Ты хотел бы быть в тридцать футов высотой, но я хочу наши тихие времена, когда я пила чай, а ты купался в другой чашке. Ты все время спасаешь меня, мистер Янци, от одиночества и печали. Моя жизнь имеет больше смысла, потому что ты на нее смотришь, даже когда ты не одобряешь. Приятно, что есть тот, кто меня слушает.

— Даже когда я ругаю тебя за безрассудство?

— Даже тогда, мистер Янци.

— Фонарик не привел нас к ней, — сказал он, — так куда мы пойдем дальше?

Я не знала, что сказать, были лишь вопросы. Что случилось с душой Сю Анцзинь? Почему фонарик привел меня сюда, далеко от Китайского квартала, к рельсам в темном углу Сан-Франциско, где люди бросали мусор?

— Ее душа существует и не пересекала врата иного мира, — сказала я. — Нам нужно попытаться отыскать того, кто ее видел. И мы начнем с разговора с птицами.

СЕМЬ

Я пошла к Китайскому кварталу, держась теней, чтобы не попадаться на глаза. Ночь тянулась, пьяных в этом районе становилось больше, а прохожих — все меньше. Музыка пианино доносилась из-за дверей салуна, ритм марша с неожиданными веселыми нотами и звоном среди смеха, и мужской голос пел на английском:

— Встреча будет в старом городе, где ты знаешь всех, где все тебя знают.

Старым городом, где я всех знала, был Китайским кварталом, и я спешила вернуться.

Голос продолжал:

— Лапка зайца прогонит всякую худу.

Пьяные посетители пропели эту строку за ним:

— Лапка зайца прогонит всякую худу.

В моем старом городе магические нечистоты прогоняли копытом козы, а не лапкой зайца. «Худу» было интересным словом. Оно относилось к магии чернокожих, но я не знала, называли ли они сами ее так, или это слово придумали испуганные чужаки. То, что белокожие пели про худу, намекало, что так они называли в общем ритуалы и проклятия людей, которых считали примитивными, но даже мысль о тех варварских заклинаниях меня пугала. О Гон Тау говорили шепотом и в страшных историях, я слышала о таких жестоких проклятиях с детства, но отец уверял, что почти все истории были выдумкой.

— Как услышишь начало проповеди, склонись и прогони свой грех. Как только отыщешь религию, кричи и пой. В старом городе сегодня будет жарко.

Зрители пропели следом:

— В старом городе сегодня будет жарко.

Ноги несли меня дальше, и я уже не слышала слова, а потом и ритм пианино затерялся вдали. Наконец, я пересекла Колумбус-авеню и вернулась на знакомую территорию. Стало тепло от понятных лиц, аккуратных причесок и постоянного движения людей в неприметной одежде, идущих на работу, домой или развлечься в вечернее время, а еще от параллельных линий красных фонарей и кабелей телеграфа. Надо мной кричали птицы. Я повернулась и поискала взглядом чаек.

Я смотрела на них мгновение, на черные, серые и белые перья, оранжевые клювы и лапы. У них было всего по два глаза. Не мои чайки.

А мне нужно было призвать их, духовных чаек, которые разделяли со мной связь. Давным-давно, когда Беловолосая демоница прошла как болезнь в нашу деревню, убивая всех, даже деревья, даже птиц, я спряталась на дне колодца, но не одна. Со мной была трехглазая чайка. Ее звали Джиуджиу, и мы шептались, пока прятались, поддерживая друг друга во влажной тьме колодца, пока крики умирающих пугали нас всю ночь. Мы обе были бессильными, но было приятнее быть бессильными вместе.

Позже она перелетела Тихий океан и присоединилась к стае духовных чаек. Я думала, так это работало, хотя я не понимала работу этих чаек. Она могла создать стаю и сама.

В прошлом году они прибыли ко мне с предложением: «Защити нас, и мы последуем за тобой». Тогда я была Второго уровня, и для меня было очень важно, что дикие духи природы выбрали меня стражем, хоть я была почти без сил. Верность чаек была очень важна для меня, их доверие ко мне, как их защитнице, было еще важнее.

Они ощущали все перемены погоды, видели будущее, хоть и ограниченно. Их неясные пророчества часто меня раздражали, но этот вопрос был простым. Из сотен или тысяч чаек-духов в Сан-Франциско хоть одна должна была видеть призрака Сю Анцзинь.

Вызвать чаек будет просто. Нужно лишь сжечь бумажный талисман.

Мне нужно было находиться снаружи, в стороне, и я пошла к моргу, где работала, выбрала проем между этим зданием и соседним. Я вытащила свою стопку талисманов, полистала рисовую бумагу, пока не нашла нужный.

Почти все мои талисманы были на желтой бумаге, некоторые на красной, но лишь один был бирюзовым. Я его теперь вытащила. Маленькие печати в виде птиц рядами покрывали его, их было сорок в каждом ряду, шестьдесят в каждой колонке… Очень много.

Должна признаться, я хотела их снова увидеть, услышать их вопли, которые напоминали людей и нет, шепот и гул, возмущенное хлопанье крыльев в воздухе. Веселое безумие их существования.

Мистер Янци на моем плече ждал, пока я зажигала спичку и поджигала бирюзовый листок. Огонь превратил края в черный пепел, пополз по странице и задел печати птиц. Тут должны были прибыть чайки, моя стая должна была собраться бурей перьев.

Я ждала шум крыльев, который перекрыл бы треск огня и топот людей на дороге, куда открывался этот узкий переулок.

Я ждала головокружительные вопли, блеск крыльев и клювов в тусклом свете.

Я ждала.

Огонь пожирал талисман, пока я ждала своих чаек. Я ждала и ждала, а талисман стал кусочком, огонь стал обжигать мои пальцы. Я терпела боль, а потом бросила обгоревший кусочек на землю.

Мистер Янци тихо сказал:

— Что случилось, Ли-лин?

Я тихо ответила:

— Они не прибыли. Не понимаю.

— Еще загадка?

— Невозможно, мистер Янци. Даже если я сделала что-то не так, даже если бы они злились на меня, талисман должен был позвать их сюда. Что-то вмешивается.

— Ли-лин, чтобы что-то вмешалось…

— Гадаешь, каким сильным нужно для этого быть? Намного сильнее меня, ясное дело, но еще и достаточно сильным, чтобы помешать связи между чайками и моим талисманом вызвать их.

— Насколько сильнее тебя, Ли-лин?

— Намного. Клятвы имеют силу. Чайки — духи природы, и вместе это создает прочную связь.

— Ясно, — сказал мистер Янци. — Ли-лин, думаешь, они могут быть…

— Мертвы, мистер Янци? Думаю, я поняла бы. Я бы ощутила.

— Я не знал, что ты так можешь.

— Не могу, — сказала я, — у меня нет такого дара, такой навык не получить тренировками и внутренней алхимией. Но я думала, что связь между мной и Джиуджиу из колодца, а потом недавняя клятва связывали нас прочно и навсегда. Если Джиуджиу была мертва, я бы ощутила.

Мистер Янци кивнул.

— Что будешь делать с этим?

— Не знаю, — сказала я. — Еще одна загадка, а я еще не справилась с другой. У меня нет решений, — я кусала губу. — Если только это не связано.

— О чем ты, Ли-лин?

— Дерево-вампир убивает девочку, ее душа пропадает, чайки-духи тоже пропадают. И кто-то проводит ритуал Облачения без позволения божеств. Я начинаю подозревать, что у этих проблем может быть один корень.

— Ясно, — сказал мистер Янци, прижал ладонь к глазу, словно смотрел вдаль. — И что теперь?

— Я буду искать, — сказала я. — Пытаться найти призрака девочки и чаек. Наш следующий шаг ясен, но он будет сложным.

— Что сложного, Ли-лин?

— Мистер Янци, — сказала я, — ты когда-нибудь пробовал отыскать кота?

ВОСЕМЬ

Найти кота не так просто, как это звучит. Коты охотятся, прячутся, хитро следят. Их проницательные глазки видят в пейзаже все укромные места и тайные проходы. Двухвостый кот-дух, как Маоэр, который выживал своим умом больше пятидесяти лет, который был в Китайском квартале, когда тут были всего лишь хижины у грязной тропы, десятки лет изучал окрестности. Он знал низкие дома и чердаки квартала так хорошо, что мог сбежать от любого бродячего пса (и горе гончей, принявшей Маоэра за свою добычу, ведь жестокий юмор кота, хитрость, острые когти и склонность к исчезновению означали, что он мог сбежать от стаи волков невредимым).

Маоэр видел все. Он мало интересовался делами людей и духов, но видел многое и замечал. Если призрак Сю Анцзинь пробегал мимо него, он бы заметил, и он вспомнил бы ее, если бы я предложила вкусную плату. Не было гарантий, что он ее видел, и что я найду Маоэра, если он был не в настроении находиться.

Но у меня было преимущество. Мы с Маоэром как-то ходили по кварталу вместе днем и ночью. Он водил меня к своим укрытиям и ловушкам для крыс, к его дому возле Рыбного переулка, где он съел украденного осетра, и к складам, где он охотился на мышей и воровал сушеную каракатицу. Он жил как король-бродяга, разбойник-хозяин своей территории.

Я искала его около двух часов, а он лежал, как император, на стоге сена. Я подозревала, что сено уже было теплым, когда он лег, и он тут же уснул.

Я подошла, и один глаз медленно открылся, посмотрел на меня с интересом. Рыжий уличный кот понюхал воздух с моей стороны, проверяя мою личность. Маоэр был потрепанным уличным котом со сломанным хвостом и небольшой хромотой воина, он сражался днем и выл на луну ночью, и в нем была лишь капля таинственного величия. Он перевернулся на лапы и встал на ноги, зевнул, лизнул лапу и посмотрел на меня.

— Маоэр, — сказала я. — Рада тебя видеть.

— Дао-девочка, — сказал он, не перестав вылизывать лапу. — Принесла мышей?

— Не с собой, — сказала я, — но я сожгу для тебя бумажных.

Я не видела Маоэра несколько месяцев. Пойдя за мной в бой, он пострадал, так что теперь не спешил лезть в драку.

— Пришла убить крысу, мяу? — спросил Маоэр.

— Нет, я ищу призрака девочки. Ты не видел такого?

Он чуть расслабился, хитро посмотрел на меня большим глазом, взглянул вдаль маленьким.

— М-м-м-может, Маоэр и видел ее, — сказал он.

Я опустилась на корточки, чтобы смотреть ему в глаза.

— Сколько будет стоить узнать точно?

Он смотрел на меня с вопросом еще миг, а потом встал на задние лапы, выглядя почти как человек на миг, а потом его лицо изменилось, тело тоже, и он стал мальчиком с растрепанными волосами в пушистом оранжевом свитере. Его зубы и глаза остались кошачьими, два хвоста спокойно раскачивались за ним.

— Убьешь крысу? — сказал он. — Пообещаешь?

— Ты не можешь справиться с крысой? Я не понимаю, — сказала я.

Он промолчал, но смотрел на мистера Янци с голодом.

— Маоэр, не ешь глаз! — возмутилась я.

— Да, прошу, не ешь меня, — сказал мистер Янци.

— Может, тебе лучше быть в кармане, мистер Янци, — сказала я.

— Это звучит заманчиво, — сказал он и спрятался.

— Маоэр, я рада тебя видеть, но ты занят крысой, а я пытаюсь помочь мертвой девочке.

Голос Маоэра стал пронзительным, хвосты били по ногам:

— Плохая крыса! — сказал он. — Подлая! Охотиться!

— Маоэр, мне сложно поверить, что какая-то крыса могла сбежать от тебя, когда ты охотишься.

— Не Маоэр охотиться! — завизжал возмущенно он. — Плохая крыса охотиться на девочку-призрака!

Я напряглась.

— Ты видел девочку-призрака?

— Я же сказал, мяу! — хотя он этого не говорил. — Она бежала-бежала, а плохая крыса — за ней.

— Ты видел, как девочка-призрак бежала мимо, а за ней… демоническая крыса?

— Рычать! — сказал он. — Не видел! Маоэр биться!

— Ты бился с демонической крысой?

— Маоэр могучий! — сказал он и провел когтями по воздуху. — Маоэр биться с плохой крысой, девочка убежала. Два охотились, преследовали!

— Так крыс за девочкой бежало много? — сказала я.

— Нет-нет, — сказал он. — Только крыса.

— Ты бился с крысой, и… Кто погнался за девочкой-призраком?

— Друзья крысы, — сказал он. — Большие.

— Маоэр, — сказала я, — прошу, посмотри на меня. Ты можешь сказать, как сильна эта крыса и ее друзья? Ты видел меня в бою. Я могу одолеть ту крысу?

— Да-да, — сказал он. — С закрытыми глазами девочка-дао одолеть крысу.

— А эти «большие»?

Он поежился.

— Большие побить бы дао-девочку, — сказал он. — Глаз нет, рук нет. Большие побили бы дао-девочку.

— Они одолели бы меня с закрытыми глазами, даже не используя руки?

Маоэр кивнул. Порой казалось, что я всю жизнь переводила кого-то, но по-разному.

— Ты видел девочку-призрака, и она убежала с крысой и великанами, что гнались за ней.

— Уже десять раз сказал, — буркнул он, — мяу.

Я кивнула.

— Расскажи о девочке-призраке. Ты видел, куда она пошла?

Он сверкнул хитрой улыбкой.

— Хочу мышей! — мяукнул он. — Угощения, мяу.

— Ты знаешь, где она, — сказала я. — Отведешь меня к ней за награду? Договорились.

— Девочка-призрак прятаться, — сказал он. — За вонючим местом.

— Вонючее место, — я пыталась понять, что он имел в виду. — Сточная канава? Помойная яма?

— Нет, не такое, — сказал он. — За вонючим… — он пытался подобрать слова, но не мог. А потом протянул руку и коснулся когтем сосуда в форме тыквы-горлянки на моем поясе. — Вонючки в…

Было сложно понять. Место в Китайском квартале, где вонючки хранились в склянках?

В склянках…

— Духи, Маоэр? Ты о бутылочках духов?

— Да-да! — сказал он. — Я же говорил.

— Точно, — сказала я. — Она прячется за фабрикой духов на Джексоне?

— Да-да! — сказал он.

— Переулок Данком, — сказала я. — Я у тебя в долгу, Маоэр. Я сожгу бумажных мышей и много угощений для тебя.

Тупик на территории Аншень, переулок Данком был темным грязным участком с ночлежками и логовом опиума. Обрывки газет и гнилая солома хрустели под ногами, пока я шла меж деревянных стен по бокам переулка.

— Нужно было взять фонарик, — сказал мистер Янци.

Кивнув, я вытащила свечу и спичку, зажгла свечу, прикрыла ладонью, чтобы защитить огонек от ветра.

В переулке было темно, стены наклонялись в стороны, и воняло рыбой и опилками. Здания по сторонам были построены близко друг к другу, их скрипучие балконы были сделаны из обломков кораблей. Когда тридцать тысяч человек жили на двенадцати улицах, все было темным, каждый дюйм пространства использовался.

Движение в тенях: пробежала крыса, юркнула в щель. Эта крыса казалась обычной.

Я пошла глубже в переулок с сиянием маленькой свечи, озаряющим дорогу. На повороте что-то замерцало, отражая свет: осколок стекла. Я пошла дальше и увидела еще отражение.

Но это был не осколок. Это был шелк, торчащий из-за доски, которая могла быть частью деревянной стены. Я замерла, потушила спичку и зажгла другую, решила шагнуть ближе, но невысокий человек выбежал из укрытия.

Девочка бежала. Я не преследовала, не хотела ее спугнуть. И она бежала к тупику.

Она была меньше, чем я ожидала. Меньше трупа. Она была в синей шелковой накидке без пуговиц, под ней была шелковая блузка и светло-зеленое шелковое платье, и она покачивалась на бегу, словно ее ноги были связаны. Но ноги Сю Анцзинь не были связаны, так делали редко среди тех, кто прибывал в эту страну. Одежда бегущей девочки не была обычной, а напоминала что-то из оперы: наряд другой эпохи… может, династии Сун?

Зачем Анцзинь древняя одежда? Почему ноги ее призрака были связаны? И почему она была такой маленькой? Было только одно объяснение: это была не она, а другая девочка.

Все в ее виде было необычным. В Китайском квартале было мало женщин, и редко кто-то из них был один. Но тут была девушка, убегала в панике, прячась за все, что могла найти. Ее волосы были собраны в пучок в форме бабочки. Древний стиль.

Я представила, что она ощущала, когда добралась до закрытого выхода из переулка и поняла, что попалась.

— Девочка? — позвала я. — Все хорошо. Я тебя не обижу.

Она опустилась на корточки в конце переулка. Она была спиной ко мне, но на вид ей было лет шесть-семь, немного младше Сю Анцзинь. Я вспомнила себя в этом возрасте, непрошенная и не нужная.

Глядя на испуганного ребенка в углу, я видела себя, прячущуюся в колодце, пока надо мной происходили ужасы.

— Девочка? — позвала я. Ответа не было. Я шагнула к ней.

Я замерла в десяти футах от нее, делала мелкие шажки, чтобы не спугнуть.

— Девочка?

Мистер Янци напрягся.

— Ли-лин, — начал он сдавленно, а потом девочка повернулась ко мне.

В мире были всякие лица. Одни казались счастливыми, другие печальными. Некоторые скрывали эмоции. Одни лица постоянно хмурились, другие были чувствительными, как струны инструмента, передавали даже мелкие перемены чувств. Некоторые лица выражали не то, что хотели, были готовы смеяться, хотя были на грани слез.

Эта девочка была другой.

У девочки не было лица.

ДЕВЯТЬ

Ее пустое лицо было кошмаром. Его словно стерли, заглушили. Когда я увидела отсутствие глаз, носа и рта, я ощутила, словно что-то фундаментальное нарушили, вырвали из существования. От ее вида я побелела. Я услышала странный тихий и скрипучий стон и поняла, что он срывается с моих губ. Я покачала головой, заставила себя замолчать.

Волосы на ее голове предполагали лицо, но его не было. Ото лба до подбородка была только пустая кожа. Ни глаз, ни носа, ни рта. У нее не было черт. Она напоминала пустую доску или беззвездное небо ночью. Пустота.

Я затаила дыхание, отпрянула на шаг. Я не могла говорить. Я могла лишь смотреть.

— Что… — мой вопрос был бы адресован ей, но я не могла это сделать. Я не могла говорить с этим подобием лица.

Девочка не двигалась, пока я пятилась, пытаясь понять, что на кошмар передо мной. Я заставила себя отвести взгляд на то, что я узнавала. Шелковая одежда, слои ярких красок, выглядела изящно и дорого, но из другой эпохи. Вещи напоминали нарядный костюм, а не повседневный. Ее ступни были крохотными полумесяцами. В отличие от меня или Сю Анцзинь, они были перевязаны, чтобы остановить рост.

— Мистер Янци, я не думаю, что это Сю Анцзинь. Кто же это?

Глаз на моем плече глядел на нее задумчиво, постукивая пальцем там, где мог быть его подбородок.

— Она не призрак, Ли-лин, а какой-то яогуай. Я бы вытащил твой персиковый меч на твоем месте.

Он был прав, конечно. Я не знала, кем она была, что умела, и какими были ее намерения.

— Нет, — сказала я. — Я не направлю оружие на ребенка.

— Ли-лин, она только выглядит как ребенок! Ей может быть сто лет.

Он был снова прав, но я не собиралась доставать меч. Не против ребенка. Она сжалась в тенях у стены.

— Девочка, — сказала я громче. — Ты — Сю Анцзинь?

Она покачала головой. Нет.

— Тогда кто ты?

На пустом лице не было реакции, но ее поза, казалось, выражала беспомощность.

— Конечно, — сказала я. — Ты не можешь говорить, да?

Она это подтвердила.

— Ясно, — сказала я. — Будет сложнее.

Она подняла ладонь, указала пальцем на мое плечо.

— Это мистер Янци, — сказала я. — Он — дух глаза. Мы тебе не навредим.

Безликая девочка медленно кивнула.

— Ты в опасности, кроха?

Кивок.

— Не бойся, — сказала я. — Я тебя защищу.

Она отрицательно покачала головой.

— Я могу тебя защитить, — сказала я.

Она решительнее покачала головой. Я сглотнула.

— Ты — человеческий ребенок? — спросила я.

Нет.

— Что-то забрало твое лицо?

Нет.

— У тебя когда-то было лицо?

Нет.

— Ты знаешь что-то о Сю Анцзинь?

Кивок, да.

— Между вами есть связь?

Кивок.

Я кивнула в ответ, ощущая ее страх.

За мной что-то зашипело. Я повернулась, заслонила девочку своим телом. Я пригнулась, сжала деревянный меч на своем поясе. Возле меня стояла крыса ростом в три фута, меньше девочки, и на ней была человеческая одежда.

Не крыса, запутавшаяся в тряпках, а крыса на задних лапах. Он был богато одет, носил черное шелковое одеяние придворного династии Цин с прямоугольным участком синего шелка на груди, золотые кольца мерцали на его пальцах. Его глаза не были глазами. То была пара нефритовых кусочков мрамора.

Мягкий красный оттенок его кожи и шерсти напомнили румяна, которыми красились американки. Его нос дергался, выдавая тревогу.

Об этой крысе говорил Маоэр? Возможно.

— В темном саду вянет цветок, — сказал он ритмично, словно читал классическую поэзию. — Я прибыл отыскать жену господина. Ты ее видела?

— Нет, — ответила я быстро. Слишком быстро, пожалуй. Его нос замер, направленный на меня.

— Сказанную ложь не вернуть, как не собрать в бутылку пролитое на землю вино, — сказал он с тем же ритмом. — Откуда ты знаешь, что не видела жену моего господина? Я даже не описывал ее.

Я взмахнула рукой, указывая на переулок и улицу.

— Это Китайский квартал. Оглядись, крыска. Ты видел тут женщин?

Его нос дергался. Он напоминал трепет флага в ветреный день.

— Я думал, что говорил с женщиной, но, может, ошибся, — сказал он. — И не зови меня «крыска». Как мерзко. Я — Ган Сюхао.

Имя потрясло меня. Не от страха, просто оно было известным.

— Ты — Ган Сюхао? Крыса, что прожила в гробнице великого ученого и прочла все его книги?

— Да, — усмехнулся мальчик-крыса.

— Крыса-ученый, чьи стихотворения и сочинения завоевали ему славу?

— Это я, — сказал он.

— Тот, кто украл камни Императора?

— Я — тот пресловутый разбойник, — сказал он.

— Разве не ты убил двух женщин, пока они спали?

Он пожал плечами.

— Они были лишь наложницами.

Я вытянула свой персиковый меч.

Он прищурил веки вокруг зеленых камешков.

— Разве твои глаза не вырвал и съел, — сказала я, — великий охотник на призраков Чжун Куй?

— Чжун Куй не был ни в чем великим! — закричал он. — Это большой урод, который завидовал, потому что мои сочинения были лучше его! — он дрожал так, что шелковое одеяние будто мерцало.

— Ган Сюхао, прошу, простите за такие слова, если я неправа, но вы — яогуай? Вы тут, в Китайском квартале, ходите чудовищем среди живых без благословения богов Даоши?

— У меня есть разрешение духовного правителя этих земель, — сказал он.

Это меня заткнуло.

— Кто такой духовный правитель?

— Я работаю при дворе Туди Гона этого региона, — сказал он. — Городской бог послал меня за его женой.

— В этом регионе нет Туди Гона, — сказала я.

Как-то крыс смог улыбнуться, показывая острые зубы.

— О, есть! Моего господина выбрали выполнять его долг, хоть Облачение еще не завершено.

— Так ты — часть группы, что хочет призвать Туди Гона, не получив должное разрешение и благословение Небес?

Крыс принюхался.

— Жена моего господина за тобой. С дороги.

— Нет, — сказала я. — Она не хочет идти с тобой.

— Она — жена моего господина, — Ган Сюхао издал смешок. — Разве карета решает, куда она катится?

Я направила меч на его грудь.

Я видела, как он пытался подавить оскал. Я смотрела, как он медленно и неуклюже достает маленький меч из одеяния. Он направил его на меня. Меч был размером с палочку для еды.

— Он такой милый, — сказала я мистеру Янци.

— Готовься к смерти, — сказал крыс.

Я взмахнула мечом и ткнула кончиком в маленькую челюсть Гана Сюхао.

— Ты меня порезала, — потрясенно сказал он.

— Ган Сюхао, раз ты вошел на эти земли с разрешением того, кто может скоро быть нашим Городским богом, я не думаю, что мне нужно тебя убивать. Но, поверь, я могу это сделать. И сделаю, если нужно, и не буду сожалеть. Уходи сейчас же. Больше не устраивай проблем, и тогда не будет плохих последствий.

— Она меня порезала, — повторил крыс, гладя на мелкую царапину на его лапе.

— И сделает это снова! — сказал мистер Янци. — Такая уж она женщина.

Я улыбнулась от этого.

Ган Сюхао посмотрел за меня и в сторону. Явно смотрел на девочку.

— Идем со мной, Четвертая жена.

Я повернулась к ней. Ее пустое лицо ничего мне не говорило. И она стояла неподвижно. Она не говорила, и не было ясно, что она чувствовала, по ее позе. Но слуга ее мужа приказал ей, говорил от лица ее мужа, а она не двигалась.

Я встала между девочкой и крысом. Он отпрянул, зло кривясь, хотя глаза оставались каменными, без эмоций. Я приготовилась к атаке.

Он развернулся, упал на четвереньки и побежал прочь. Я не этого ожидала.

— Представляешь? — сказала я. — Я одолела монстра, с которым бился сам Чжун Куй.

Глаз моего отца вздохнул, его зрачок был большим в полумраке.

— Не думаю, что крыс убежал, Ли-лин.

— Что это значит?

— Думаю, — сказал глаз, — он пошел за подмогой.

— Великаны, — сказала я. — За мной идут великаны, которых видел Маоэр.

ДЕСЯТЬ

Тяжелые шаги подсказали, что я была в беде. Я подняла голову, увидела на улице Джексона красную крысу и крупные фигуры. Ган Сюхао шел как человек, как мелкий ученый, гордо шагал, и черная мантия представителя Императора придавала смешной фигуре серьезный вид.

За ним из теней появились два человекоподобных монстра.

У них были ноги, тела и руки мускулистых мужчин, но увеличенные до шести футов в плечах. Все ниже плеч было человеческим. Они носили броню из квадратных металлических пластин, связанных зелеными шнурками, металл выглядел потерто и во вмятинах, а шнурки растрепались. Над каждой грудной пластиной, где были шея и голова у человека, у них были головы и шеи зверей.

У одного была голова лошади. У другого — голова быка.

Я медленно сглотнула, кровь похолодела. Я сталкивалась с такими существами, сторожащими врата Ада. Они были крупными и сильными, а еще все они были обученными воинами, десятки лет оттачивали мастерство, боевые искусства и владение оружием.

Эти двое стражей Ада тоже впечатляли. Их размер пугал даже на расстоянии ярдов. Я хотела отпрянуть на пару шагов, освободить им место. Они несли длинные палки, но оружие быка было с большим стальным трезубцем на конце, а у коня заканчивалось черным железным набалдашником с острыми шипами, словно с зубами. Оружие казалось длиннее и тяжелее, опаснее, чем у любого человека.

Если это недостаточно пугало, у каждого было оружие, пристегнутое к спине. И какое! Шестиугольная деревянная трубка была на спине быка, и голова закружилась, когда я узнала оружие: Йи Во Фень, Улей пчел, изобретение династии Мин. Внутри были тридцать два маленьких снаряда, и они вылетали одновременно, терзая врагов.

Второе оружие коня было на черной ленте, висящей по диагонали, и это были Пен Хуо Ци, пара пистолетов, что работали на порохе, выпускали поток огня. Оба оружия требовали бригады людей, чтобы выкатить их на поле боя. Но существа передо мной несли их легко, как я — зеркало и сосуд-горлянку.

Стражи Ада несли оружие в руках с гордостью и грацией воинов, мастерство которых было абсолютным, и они двигались с властью военачальников. Я ругала себя за глупый поступок. Во что я ввязалась? Я не могла выстоять против одного из них, тем более — против двоих.

Но они были тут, подкрепление крыса, были вооружены для боя, уж слишком подготовлены для моего уровня сражения.

Заговорил красный крыс:

— Хватит притворяться, жрица. Ты — ничто, ты не можешь защитить девочку. Отдай жену моего господина или сразись с его слугами, стражами врат Ада.

— Почему они тут? — сказала я. — Почему покинули свой пост?

Конь откинул голову и яростно заржал.

— А ты, Нито, — я обратилась к быку. — Почему не заботился о своей броне? Ты не гордишься своим видом? Или у тебя нет вовсе гордости, раз ты стал выполнять приказы крысы, убившей двух женщин, пока они спали?

— Мы с товарищем не одни в полиции Ада, — сказал солдат-бык. Его голос был рокотом, но я как-то его понимала.

Что-то было не так в словах Нито, в них обоих, но я не могла понять, что. Что меня беспокоило? Я поджала губы, пытаясь понять, что в его словах вызывало тревогу. А потом поняла. Речь полиции Ада должна быть священной, не понятной для живых, потому что они были отдельно от нас. Чтобы живой человек мог понимать их священный язык, человек должен был исполнить ритуал унижения. Я такого не делала, но понимала его.

Я посмотрела на быка. А потом подняла персиковый меч между ним и мной.

— Ты не тот, кем назвался, — заявила я. — Кто ты на самом деле?

Конь заговорил:

— Мы — полиция Ада. Почему ты не веришь ему?

— Вы не из полиции Ада, — сказала я. — Я не должна понимать ваши слова.

Они задумались над моими словами.

— Она понимает нас, — сказал конь быку. Они были потрясены этим. Их звериные головы печально опустились. — Она не опустилась на колени, не распласталась на земле, не съела ком грязи, но понимает нас. Нас лишили священной речи.

— Вас лишили постов, — поняла я. — Может, изгнали? Но вы надеетесь, что работа вернет расположение к вам, и вы снова попадете в ряды полиции Ада.

Мамиан повернулся, его лошадиное лицо было в профиль. Я видела только один глаз, но он был круглым, большим и печальным.

— Ты многое замечаешь, жрица, — сказал он, голос был смесью ржания и визга.

— Так уйдите, оставьте мне этого ребенка, а я каждый день буду молиться и за ваше помилование. Договорились?

Ган Сюхао прошел вперед, его шелковое изящество не портили нефритовые глаза и красное лицо грызуна.

— Нито и Мамиан слишком умные, чтобы принимать жалкие молитвы даоши низкого уровня, женщины, когда им дал приказы Призрачного магистрата.

— Кто это такой? — сказала я.

Крыс захихикал.

— Это мой господин, муж девочки. Она принадлежит ему. И он будет официальным Городским богом Сан-Франциско, Земным богом Калифорнии послезавтра.

— Кто твой господин? — сказала я. — Как зовут «Призрачного магистрата», получившего ритуал Облачения? И почему у этой девочки нет лица?

— Поверь, жрица, — сказал крыс, — мы, как и ты, не понимаем, где ее лицо.

— Ты тоже не знаешь, кто она?

— Я этого не говорил, жрица. Я знаю, кто она. Знаю, какой цели она служит, но я ждал, что у нее будет лицо.

В голове начинали складываться кусочки головоломки. Одна девочка умерла, у девочки-призрака не было лица, и она сказала, что между ними была связь…

— Что твой господин надеется достичь ритуалом, Ган Сюхао? Кто ее муж? — спросила я. — И кто помогает вам из живых исполнить ритуал?

— Я рассказал тебе достаточно, жрица, — сказал Ган Сюхао, моргая нефритовыми глазами. Он посмотрел за меня и сказал. — Четвертая жена, идем со мной, если не хочешь, чтобы Нито и Мамиан убили женщину, защищающую тебя.

Я услышала, как ее ножки шаркнули за мной. Дитя без лица шагало к крысу. Это меня удивило.

Бывают мгновения, когда мир затихает, и ритм событий становится четче. Те мгновения меняют тебя, твой мир навеки. Звук шагов девочки, пытающейся против мимо меня и сдаться, потому что мне пригрозили, был одним из таких.

Девочка хотела пожертвовать собой, чтобы защитить меня. Она могла сбежать, могла спрятаться за мной. Но она этого не делала… потому что хотела защитить меня. Мои чувства бушевали.

Чтобы уговорить ее сдаться, Гану Сюхао нужно было только пригрозить навредить мне. Он явно знал это о ней. Он знал, что мог так ее задеть. Он знал, что она пожертвует собой за остальных.

До этого, когда я увидела, как девочка прячется в переулке, она напомнила меня в день, когда моя мать умерла. Но теперь она смело пыталась предложить себя, чтобы не пострадала я, и это… был день, когда моя мать умерла, еще раз. Еще одна беззащитная женщина без оружия предлагала пожертвовать собой, чтобы защитить меня, и это не давало мне дышать.

Мама умерла, защищая меня, и я буду благодарна ей до конца дней. И я не собиралась больше никому позволять жертвовать собой ради меня.

Я шагнула в сторону, преграждая путь девочке.

— Она не идет с тобой, — сказала я.

— Думаешь, женщина с персиковым мечом может одолеть стражей Ада? — сказал Ган Сюхао.

— Стражи Ада благородные солдаты, — сказала я, надеясь воззвать к этой их стороне. — Они не навредят мне и не заберут дитя против ее воли.

— Она принадлежит моему господину, — сказал крыс. — Она — вещь Призрачного магистрата.

Я обратилась к бывшим стражам Ада.

— Она — девочка, — сказала я, — а не чья-то вещь. Прошу, не заставляйте ее идти с Ганом Сюхао против ее воли.

Конь посмотрел на меня.

— Это не девочка, — сказал он грубым голосом.

И рассказал мне, кем она была.

ОДИННАДЦАТЬ

Мир застыл. Все было понятным. Я знала, что конь не врал. Я знала, чем была девочка, и почему у нее не было лица.

Глядя на меня со скорбью, страж с головой коня произнес простые слова:

— Она была из бумаги, — сказал он. — Она — сожженное подношение.

Как сожженные лошади, одежда и дома. Кто-то сделал девочку из бумаги, сжег ее и превратил в духа.

Я гадала, почему ее лицо оставили пустым. Столько деталей было в ней: перевязанные ступни, черный узор на длинной шелковой синей накидке. Но ее создатель не дал ей глаза или рот. Она никогда не сможет говорить.

Девочку сделали частью ритуала, который я не понимала. Но зачем? Как она была связана с неразрешенным Облачением и деревом-вампиром, убившим Анцзинь? Все те ритуалы требовали человеческий компонент, так кем был человек, исполнявший эти ритуалы? Я все еще многого не понимала. Пока что я могла только защитить девочку без лица.

Я обратилась к Коню. Правила Ада были запутанными, строгими, но не без взяток. Отец заставил меня изучать законы иной жизни, тысячи страниц томов. Я не знала, что они пригодятся мне в такой ситуации.

— Она была создана, чтобы исполнять функцию призрачной жены, — сказала я. — Но была ли свадебная церемония официальной? Она все еще может уйти, если свадьба была не такой.

— Они женаты, — сказал он. — Церемонию исполнил тот, кто сжег бумагу и сделал ее.

Я выпрямилась во весь рост. Хоть я не была высокой, я смогла выглядеть величаво, подражая отцу. И властный тон был подражанием отцу.

— Я призываю власть Нефритового императора своей властью Маошань Ну, даоши четвертого сана рода Линьхуан и объявляю ее брак расторгнутым. Скорее, — закончила я, — ведь это Закон!

Мамиан не был впечатлен. За ним крыс хихикал.

— Ты хотела аннулировать брак моего господина? Ты, всего-то четвертый сан? Женщина, тот, кто сделал ее и назвал женой моего господина, — даоши седьмого. Нет человека сильнее него в этом.

— Седьмой сан? — мне стало холодно и грустно. — Какая секта и род? Что за поколение?

— Секта Маошань, род Линьхуан, — сказал он, торжествующе скалясь. — Восьмидесятое поколение.

От его слов я растерялась и устыдилась. Все нити моей жизни вели меня к этому мигу, когда я не могла спасти девочку от призрачного жестокого мужа. Даоши Маошань, восьмидесятое поколение рода Линьхуан, седьмой сан. Во всем мире был лишь один такой человек. Он сделал нас обеих. Я низко опустила голову.

Но голова кипела, искала решение. Воспоминания показывали изученные книги.

— У нее есть имя?

— Нет, — сказал Конь.

Я кивнула.

— Если у нее нет имени, как она может быть замужем?

— О чем ты? — сказал крыс.

— Даоши, поженивший их, должен был дать документ. Чьи там имена?

— Не глупи, жрица, — прорычал крыс. — Там имя моего господина.

До этого я пыталась говорить властно, наделить голос силой. В этот раз я спешила, слова сливались:

— Я призываю власть Нефритового императора своей властью Маошань Ну Даоши четвертого сана восемьдесят первого поколения рода Линьхуан и объявляю, что это бумажное подношение будут звать Сян Меймей. Быстрее, быстрее, ведь это Закон.

Стало тихо, шелестел ветер в углу улицы. А потом страж-бык сказал:

— Ее теперь зовут Сян Меймей, — сказал он.

— Это имя не записано в брачном документе, — сказал Конь.

— Это глупости, — сказал крыс. — Уловка в законе не может убрать брак.

— Если нет любви, брак сделан из законов, — сказала я.

Бык сказал:

— Я не думаю, что все это только законы. Думаю, они все еще муж и жена, и она — его собственность.

— Думаешь? — сказала я. — Но ты не уверен?

Его глаз был холодным.

— Нет, — признал он, — я не уверен.

— Хорошо, — сказала я. Неподатливость бюрократии иного мира могла сработать мне на пользу. Было много историй о людях, веками ждущих суда. — Своей властью я требую слушание в Бюро дел загробного мира.

Я услышала резкий вдох.

— Ты знаешь, чего просишь, женщина?

— Да.

— Ты рискуешь своей высшей душой, если судьи решат против тебя. И я не думаю, что закон на твоей стороне.

— Знаю, — сказала я.

— Ее муж — богатый мужчина, — сказал бык. — Он сможет подкупить судей. Ты знаешь, что случилось с душой Си Фанпиня, когда он столкнулся с подкупленным судьей?

Я сглотнула.

— Да, Нито, я читала об этом. Сначала приставы побили его хлыстом, потом пристегнули его голым к железной палке и погрузили его в пруд лавы. А потом распилили его пополам, начав с его лица и спустившись к промежности.

— Ты это знаешь, жрица, — сказал он, — но все еще хочешь подать заявление? Зная угрозу наказания хлыстом, лавой и распиливанием?

В горле пересохло, но я громко сказала:

— Да. И я прошу, чтобы Сян Меймей оставалась у меня под стражей до слушания.

Ган Сюхао прорычал:

— Она просто пытается манипулировать законом. Она знает, что пройдет лет сто, прежде чем Бюро дойдет до этого дела.

— Что с того? — сказала я раздраженно, ведь он разгадал мой план. — Может, тебе неудобно, но законы Ада и не созданы для твоего удобства.

— Даону Сян Ли-лин правильно понимает законы, — сказал бык. — Но не ей решать, что делать с задержанной. Проси Бюро дел загробного мира выслушать тебя, даону. Они решат, что делать с существом по имени Сян Меймей. До этого она будет под стражей у Призрачного магистрата.

Разум кипел от ярости, но я не могла придумать законы, которые могли бы мне помочь.

— Нито и Мамиан, обращаюсь к вам. Поклянитесь, что будете защищать Меймей до слушания, — я подняла оружие.

Головы зверей переглянулись. Я не понимала, что за послания они передавали.

— Мы постараемся, даону.

— Даже если это будет перечить приказам Призрачного магистрата?

Я видела по их телам, что просила от них многого. Они считали, что господин вел их к прощению, и если Облачение будет завершено, он сможет помиловать их за мелкие прегрешения или преступление. Но их вела честь, у них были гордость и достоинство, и я просила их выбрать между тем, что было правильно, и тем, что поможет им достичь мечты.

Я смотрела, как они размышляли, взвешивали честь и возможные последствия. Было жестоко, и я им сочувствовала.

— Опусти меч, жрица, — сказал страж.

— Пообещай, что убережешь ее, и я опущу меч.

— Жрица, ты понимаешь, что не опасна для нас? — сказал конь. В его голосе не было презрения, он просто объяснял мне ситуацию.

— Ошибаешься, Мамиан, — сказала я. — Я не могу вас ранить, но если попытаетесь забрать Меймей, не пообещав защитить ее, вам придется убить меня. А убийство жрицы дао — преступление, которое не может стереть даже Туди Гон. Ваша надежда на искупление будет потеряна навеки.

— Ты готова умереть за бумажное дитя?

— Да, — просто сказала я.

Конь с любопытством посмотрел на меня, повернув голову.

— Почему ты дала девочке свою фамилию?

— Есть причины, — сказала я.

— А Меймей? — сказал страж-бык. — Почему ты назвала ее «Младшая сестра»?

Я молчала.

— Ты решила рисковать многим из-за существа, которое не видела до этой ночи, — сказал конь. — Ты готова умереть, ставишь свою душу на суд. Почему?

— Она могла убежать, использовать меня как щит, но не сделала этого. Когда крыс угрожал моей жизни, она попыталась пойти к нему, не желая, чтобы я пострадала. Она хотела пожертвовать собой ради меня, так почему я не могу предложить свою душу за нее? Это не сложно понять. У вас нет никого, за кого вы готовы умереть? Вы бы умерли друг за друга?

Стражи переглянулись, и я многое увидела в их глазах.

— Послушайте, — сказала я тихо, но спешно. — Если пообещаете защитить девочку, даже если придется перечить вашему господину, я буду у вас в долгу.

— Это должно многое означать? Ты всего лишь четвертого сана.

— Долг от даоши, даже низкого сана и женщины, многое означает, — сказала я, — если тот даоши понимает ваши тайны.

Бывшие стражи Ада застыли. Я видела, как они пытались не смотреть друг на друга.

— О чем она говорит? — сказал крыс. — Что за тайны?

— Жрица, — сказал конь, не слушая Гана Сюхао, — это шантаж?

— Нет, — сказала я. — Я предлагаю помощь, если она понадобится.

— Хорошо, — медленно сказал бык. — У тебя наша связь. Мы вернем дитя-духа Сян Меймей Призрачному магистрату, и мы будем защищать ее изо всех сил до слушания, даже если придется перечить приказам Призрачного магистрата.

Я кивнула им, развернулась к безликой девочке.

— Тебя зовут Сян Меймей, — сказала я ей. — Если бы у меня была младшая сестра, так бы я ее звала. Тебе нравится?

Она кивнула.

— Я рада, — сказала я. — Я сделала многое, чтобы оставить тебя тут. Хотела бы я сделать еще больше, но, думаю, ты будешь в безопасности с Нито и Мамианом. Я найду способ расторгнуть твой брак и освободить тебя.

Она кивнула.

— А пока что, — сказала я, — иди с ними. Обещаю, сестренка, я скоро тебя найду.

Она кивнула. Она шагнула вперед, обвила меня руками — я не сразу поняла, что меня обнимали — а потом отодвинулась и пошла храбро к огромным существам с головами зверей и в броне, которые веками сторожили врата Ада. Нефритовые глаза крыса в черном шелковом одеянии сверкали в холодном свете звезд.

Они вместе ушли в тишине в ночь, в туман и пустоту, печаль и память. Я думала о расставаниях, путешествиях и прощаниях, как оглянулась в последний раз на Китай, садясь на корабль.

Та девочка без лица, моя «младшая сестра», была создана как инструмент для какого-то гнусного ритуала. Она предлагала себя вместо меня, послушно шла за духами, ее ножки покачивались. Она оглянулась на меня, и, хоть ее лицо было пустым, я представила красивое личико, храброе, самоотверженное и сияющее надеждой. Кем она была, гадала я, если мужчины сделали ее не просто бумажным подношением иному миру, а женой Призрачного магистрата без ее выбора?

Она шла, оглядываясь на меня. Путь вел ее далеко в ночь, в глубины иного мира, и она осторожно обронила листок бумаги за собой.

ДВЕНАДЦАТЬ

Я ждала, пока ночь не скроет уходящих духов, а потом выждала еще минуту, подошла и забрала кусочек бумаги, намеренно оброненный Меймей.

Листок был маленьким, размером с талисман, и его много раз складывали и разворачивали, словно все время разглядывали. Он существовал только в мире духов, призрак записки.

Ряды и колонки цифр были записаны мелким почерком вместе с символами: полукругами, дугами и точками, собранными среди цифр. Только несколько иероглифов были читаемыми, образовывали странные фразы, слова вместе не имели смысла.

— Что там говорится, Ли-лин?

— В основном цифры. Какая-то таблица.

— А слова?

— Бессмысленные фразы, мистер Янци. «Посольство, четвертый этаж», «Платформа инь», «Гора Пяти стихий», «Станция Ямена Призраков» и несколько других.

— Эти слова что-то для тебя значат, Ли-лин?

— Совсем ничего, мистер Янци.

— Что значит «Ямен»?

— Ямен — местное отделение китайского правительства, — сказала я. — У каждого региона свой губернатор, и в его поместье вооруженные стражи, полиция, судьи, залы записей и прочее. Ямен как город в миниатюре внутри замка губернатора.

— И «Ямен Призраков» — отделение правительства… Разве посольство — не здание правительства?

— Да, мистер Янци.

— Зачем посольство?

— Это место, где разные правительства встречаются для переговоров.

— А четвертый этаж посольства?

— Еще странность, мистер Янци, — сказала я. — Четверка считается несчастливой, так что у этажей обычно нет четвертого этажа, и после третьего идет пятый.

— И в посольстве Китая в Сан-Франциско так?

— Там не нужно пропускать этаж, — сказала я, — потому что там всего три этажа.

— Так четвертый этаж посольства не о местном посольстве Китая, — сказал он. — Это может быть место, где дух ведет переговоры с миром живых?

— Без ведома моего отца? Это было бы запрещено.

— Они сказали, что Меймей была создана даоши седьмого сана восьмидесятого поколения рода Маошань Линьхуан…

— И такой только один. Знаю. Отец создал ее как бумажное подношение и почему-то оставил ее лицо пустым. Он не стал бы помогать планам Призрачного магистрата, и он не потерпел бы ритуал, пославший дерево-вампира в Сю Анцзинь.

— Думаешь, он участвовал ненамеренно?

— Да, — сказала я. — Думаю, кто-то заплатил ему, чтобы он создал Меймей с пустым лицом, не сказав, что ее используют в жутком ритуале, и ему заплатили исполнить свадебную церемонию между ней и Призрачным магистратом.

— Если это так, то у твоего отца больше всего информации?

— Как так, мистер Янци?

— Для ритуала ему нужно было бы больше информации, чем фраза «Призрачный магистрат», — сказал глаз. — А Призрачного магистрата незаконно возвышают до местного Городского бога…

— И мой отец знает его имя, — сказала я. — Ему нужно только понять связь.

— И его кто-то нанял.

Я кивнула.

— Мы знали, что кто-то выполнял ритуалы — Облачения и проклятия, убившего Сю Анцзинь деревом-вампиром. И что моему отцу заплатили, чтобы он сжег бумажное подношение для свадьбы Призрачного магистрата.

— И теперь нужно сообщить все твоему отцу?

— Теперь, мистер Янци, нужно поспать. Уже за полночь. Я устала, и я подозреваю, что отец не обрадуется, если его разбудить.

Я пошла во тьме ночи к зданию, где теперь жила. Неподалеку, выглядя как заблудившийся голубь со сломанным крылом, стоял белокожий мужчина в мятой одежде и с опиумным облаком. Жалкое подобие человека ждало, пока прошлая доза отпустит его, чтобы вернуться за следующей.

Я миновала бледного мужчину, юркнула под навес и отстучала тайный ритм по двери. Открылась брешь, появились глаза одного из работников моего босса. Он моргнул, глядя на меня.

Он впустил меня в прихожую, что была того же размера и с тем же запахом, что и бочка удобрений. Я поднялась по лестнице. Сверху процедура повторилась: я отстучала другой ритм, дождалась другой пары глаз в щели и попала в коридор, где была моя спальня.

Этот уровень безопасности был постоянным. Я не могла прийти или уйти без внимания профессиональных преступников. Это было не из-за моей безопасности, а потому что моя комната была по соседству с боссом и его семьей.

Никто не знал, сколько раз моего босса пытались убить. Когда он был активным преступником, многие властные люди пытались избавиться от беды с глупым именем, но теряли территории или жизни из-за хихикающего бандита, выбравшего себе кличку овоща.

Никто не знал, почему амбициозный бандит выбрал такое имя. Но я сама много раз видела, как люди недооценивали его из-за смешного наряда, маниакальных манер и глупого имени. Они часто теряли все и не понимали, как их мог так обвести вокруг пальца дурак, назвавший себя Бок Чой.

Любой, кто шел к спальне начальника, проходил мимо моей, и я была в теории его телохранителем. Он часто брал меня с собой, когда появлялся на публике. Он расхаживал по Китайскому кварталу со своей женой — высокой и невероятно красивой женщиной с американскими прическами и макияжем — под одну руку и хмурой жрицей Дао под другую. Прохожим он казался мужчиной, щеголяющим парой девушек, слушающихся его, но я оберегала его от людей и духов.

Теперь мои шаги были тяжелыми, сон тянул меня по тускло освещенному коридору к моей комнатке.

Моя дверь была открыта. Свет горел в комнате.

Я встревожилась, сжала веревочный дротик, другую ладонь сжала в кулак. Мне нужно было напасть внезапно, и я затаила дыхание, стала шагать легче, ворвалась в комнату без звука.

Мой напряженный кулак замер в дюйме от испуганного лица жены начальника.

— Миссис Чой, — сказала я, тело расслабилось. — Что вы тут делаете посреди ночи?

— А мне интересно, где ты была всю ночь, — сказала она. — Ты знаешь, как боялась моя дочь?

— О чем вы, миссис Чой?

— Ли-лин, в Китайском квартале мало девочек. Сю Анцзинь была ее подругой.

Это меня ударило, и в этом ударе была вся моя усталость.

— Хуа узнала, что ее подруга мертва, — сухо сказала я.

— Да, а тебя тут не было. Ли-лин, твоя работа — защищать ее. Ты обязана оберегать ее.

— И я уберегу ее, миссис Чой. Я постараюсь сделать все, чтобы ваша дочь не пострадала.

— Постараешься? Этого хватит?

— Миссис Чой?

— Что случится, если те злые цветы начнут душить мою дочь, Ли-лин? Твоих стараний хватит, чтобы спасти ее?

Я отклонилась на неровные доски стены, глубоко вдохнула.

— Миссис Чой, я убью любого, кто попытается навредить вашей дочери. Я готова умереть за нее.

— Хватит ли этого? — сказала она сдавленно, словно весь вечер исполняла горестные песни по мертвым.

— Миссис Чой, с тех пор, как я узнала о Сю Анцзинь, я каждый миг посвятила поиску правды о случившемся с ней, чтобы это не произошло с… — я сделала паузу, — кем угодно снова.

— Ты расследовала, что случилось с Сю Анцзинь? Потому тебя не было всю ночь?

Я кивнула. Мы мгновение стояли тихо в моей комнатке, а потом миссис Чой устремилась ко мне.

Она спешно сжала меня, и я не сразу поняла, что на меня не напали. Меня во второй раз за ночь обнимали.

Ее духи были сладкими, и физическое ощущение ее рук вокруг меня было, может, и приятным, но проявление эмоций меня смущало.

Я осторожно выбралась из объятий.

Стуча высокими каблуками по деревянному полу, миссис Чой прошла к моей кровати, села и указала мне сесть рядом с ней. Я словно оказалась под крышей отца, и кто-то лишал меня свободы даже в моем небольшом пространстве, приглашая меня в место, которое я считала своим. Если она хотела сидеть на моей кровати, ей никто не мог помешать. Я села рядом с ней.

— Зови меня Джинни, — сказала она.

— Джи-Ни?

— Нет, — сказала она. — Это американское имя, сокращенно от Западной Вирджинии.

— Вас зовут Западная Вирджиния?

— Мои родители хотели, чтобы я была американкой, так что назвали меня в честь штата, — сказала она. — Я решила быть Джинни.

— Хорошо, Джинни, — сказала я. Я начала задавать вопрос, но не смогла его толком сформулировать. На моем лице точно это проступило.

— Что такое, Ли-лин?

— Вы ее знали?

— Сю Анцзинь?

От моего кивка она сказала:

— Не очень хорошо. Мистер Сю приводил ее сюда порой поиграть с Хуа, порой я учила их обеих красоте, потому что у Анцзинь не было матери, чтобы показать ей, как одеваться или укладывать волосы. Почему ты так на меня смотришь, Ли-лин?

— Ничего, Джинни, — она все еще глядела на меня, и я сдалась. — Как Сю Анцзинь, я росла без матери, и меня восхищает, что вы учили Анцзинь тому, чему меня ни одна взрослая женщина не учила.

— Ах, — сказала она. — Это кое-что объясняет, Ли-лин.

Я напряглась.

— О чем вы?

Она встала, повернулась и глубоко вдохнула.

— Ли-лин, ты в зеркало смотришься? Ты выглядишь как простолюдинка. Ты могла быть такой, что за тебя бились бы мужчины.

— Зачем мне это, Джинни? Мужчины и без того все время бьются.

— Мы во многом похожи, Ли-лин, — сказала она мне. — Мир не добр к таким, как мы. Мы, женщины, не можем владеть землей. Мы китаянки, не можем открывать счета в банке. Мы иммигранты из Китая, не можем стать тут гражданами. Для нас с тобой закрыто много дверей. Юность и красота могут открыть некоторые, но юность и красота мимолетны, нужно использовать их, пока они не пропали.

Я серьезно ее слушала. Джинни была на шесть или семь лет меня старше, и мне хотелось спорить с ее советом, но до этого я печалилась, что старшая женщина ни разу не брала меня под крыло.

— Джинни, вы поделились со мной советом, и я невероятно благодарна, — я надолго прикусила язык. — Но если юность и красота так ценны, мне интересно, что вы купили на свои.

Прошел долгий миг, пока она распутывала скрытый смысл в моих словах, а потом она тепло рассмеялась.

— Ты гадаешь, почему я вышла за мужчину на пару дюймов ниже меня, тощего как палочка для еды? Почему выбрала в мужья клоуна и убийцу?

Я молчала, не желая оскорблять начальника еще сильнее.

— Позволь задать тебе вопрос, Ли-лин. Ты хоть раз видела отца, так много внимания уделяющего своей дочери?

Хуа. Конечно. Джинни была роскошной, но у Бок Чоя была дюжина проституток на работе, и все же он выражал любовь к своей дочери сильнее, чем все родители, которых я видела в жизни, к девочке.

— Мой муж нервный, смешной и низкий, — сказала она, — и он убил полдюжины людей. Но я вышла за него, потому что он сделает все, чтобы уберечь свою семью, даже убьет. Он сдвинет небеса, только бы у Хуа была хорошая жизнь.

Я на миг задумалась, как это ощущалось, если бы мой отец так меня ценил. Мой отец всегда был далеким, его разум блуждал среди звезд, а не обращал внимания на ребенка в доме.

Я отчасти завидовала Хуа, ее растили оба родителя, сильно любили ее. Но, когда я представила своего отца, ведущего себя со мной как Бок Чой со своей дочерью — обнимая меня, целуя в щеку, гладя мои волосы и воркуя со мной — мне стало не по себе.

Я хотела, чтобы отношения с отцом наладились. Но я не хотела такой близости.

— Джинни, — сказала я, — вы можете рассказать что-нибудь о Сю Анцзинь?

Она сосредоточилась.

— Девочка всегда была сдержанной, Ли-лин. Мужчины играли в кости, а девочки — между собой.

— Вы не заметили, что Анцзинь чувствовала к своему мужу?

— Она была очарована им, Ли-лин. Она любила его и как отца, и как суженого.

— Суженого? Не мужа, Джинни?

— Они были официально в браке, Ли-лин, но она смотрела на него так… в ее глазах был восторг. У них был брак на бумаге, но она говорила, что хотела больше всего вырасти и стать ему настоящей женой.

— Ясно, — сказала я.

— Моя дочь тоже им восхищена, Ли-лин. Все девушки считают его чудесным, — через миг она сказала. — Тебе стоит принять это во внимание.

Я этого не отрицала.

— Бог игры щедрый, красивый, игривый, его удача — знак положительных отношений с его предками и силой характера. Я еще не видела от него ничего, кроме доброты, и никто не говорил о нем плохого. И все же…

— И все же его жена необъяснимо умерла, и вы думаете, что он может быть связан с этим.

Она кивнула.

— Мне всегда нравился мистер Сю, — сказала она. — Но он был здесь тем вечером. Принес моему мужу колы, — она закатила глаза, — и они поиграли немного, и…

— И что, Джинни?

— Хуа подошла к нему. Он погладил ее по голове, дал ей конфету и орехи, а я думала. Его жена была ненамного старше моей дочери, и она умерла ужасным образом в тот день. Никто не знал, почему или как. А здесь Сю Шандянь был с моей дочерью, которая считает его чудесным.

Она притихла.

— Джинни, — сказала я, — вы не знаете, откуда у мистера Сю его акцент?

Она была удивлена.

— Он вырос в Перу, Ли-лин.

— Перу?

— Ты не знала? Ли-лин, Сю Шандянь был кули. Одним из уехавших.

Я резко выдохнула. Я давно не думала о них. Десятки лет назад по всему Китаю пели о сияющей надежде Золотой горы. Мужчины покидали дома и отправлялись в Америку. Некоторые бежали от гражданской войны, других влекли возможности. Они уходили волнами по несколько тысяч. Никто не знал, как много ушло. Может, четверть миллиона.

Но не все добрались до берегов Калифорнии. Тысячи мужчин нечаянно попадали на корабли рабов, их увозили в Кубу или Перу, где продавали. Они были в цепях и клетках, их били хлыстами. Их заставляли работать весь день, таскать навоз, разбивать камни или собирать урожаи на плантациях, и им не платили за работу. Даже еда была инструментом контроля: слушайся и трудись, не то будешь голодать.

Когда правительство Перу отменило рабство, освободившиеся китайцы разбежались. Многие вернулись в Китай, где пытались восстановить свои жизни, многие поселились в Перу. А некоторые отправились к другим берегам.

Такой ужасной судьбы никому не пожелаешь. Но я подумала о дереве-вампире, с которым мой отец столкнулся в Пекине. То был подарок принцессе, присланный из Южной Америки. Он был из Перу?

— Может, будет лучше, — сказала я, — чтобы ваша дочь не пересекалась с Сю Шандянем, пока мы не убедились, что он не опасен.

— Ли-лин, — сказала Джинни. — Когда ты узнаешь, кто убил девочку, что ты сделаешь?

— Отомщу за нее, — сказала я без колебаний.

Она обняла меня снова.

— Прошу, отпустите меня, — сказала я.

Она так и сделала и тепло улыбнулась мне.

— Я должна пожелать спокойной ночи.

— Погодите, — сказала я, — давайте я сделаю защитный талисман для вашей дочери.

— Что за талисман?

— Простая бумажная фигурка, похожая на нее, с ее Восемью деталями, чтобы проклятие, направленное на нее, перепутало бумагу с вашей дочерью.

Джинни напряглась и посмотрела на меня со страхом в глазах.

— Ты хочешь детали об имени и дате рождения моей дочери, — сказала она.

Я кивнула.

— Чтобы уберечь ее, Джинни.

Она смотрела на меня, взгляд то ускользал, то возвращался. Я не понимала эмоции, решения и страхи, влияющие на нее. Чего она боялась?

— Джинни, я защищу Хуа, а не подвергну опасности.

— Спасибо за предложение, Ли-лин, — сказала она. — Может, позже.

— Джинни, это простые чары. Это поможет уберечь ее.

Жена начальника встала без слов.

— Джинни, прошу, — сказала я. — Я просто хочу защитить вашу дочь, — она не смотрела на меня. Она прошла к двери и оставила меня одну в моей комнатке. Я не понимала, почему она отказалась. Что скрывала Джинни?

Я переоделась в простую хлопковую ночную рубашку, быстро исполнила сокращенную версию ночных молитв и упражнений, а потом легла на кровать. Солома напиталась затхлым запахом из-за влажного воздуха Сан-Франциско. Мне нужно было заменить солому в скором времени. Купить ее. Но вскоре я забыла о том, о чем думала, услышала шорох своего дыхания. И уснула.

Во сне я шла по лесу ночью. Я знала, что это был сон, шагала уверенно с мечом в руке. Мой муж вырезал меч и подарил мне, и это делало меня сильной. Я ощущала себя во сне непобедимой, сжимая его. С ним я могла разрезать огромных змей, казнить демонов и пронзать…

Я поскользнулась. Я пыталась устоять на ногах, но они ехали вперед на масляной субстанции под подошвами. Я согнулась, но от этого чуть не упала лицом на землю. Я отдернулась, размахивая руками в глупой панике. Я склонилась, пытаясь подавить движение, что толкало меня упасть то в одну сторону, то в другую. Я двигалась неуклюже, как рыба на суше. Было глупо, но во сне я не могла отыскать свой центр. Я склонялась в стороны, не могла найти опоры из-за жидкости, размазанной на земле под моими ногами.

Во сне я ощутила запах железа, пока раскачивалась. Кровь. Мои ноги ехали, потому что земля была в теплой крови. Я попыталась выпрямиться еще раз, согнувшись, отклонившись, пошатнувшись. Кровавая лужа под моими ногами была слишком скользкой. Я смогла выпрямить спину, но съехала в сторону. Я неслась к ветке дерева. Я пригнулась, от этого накренилась вперед, еще сильнее теряя равновесие. Я пыталась и пыталась восстановить его, но влажная кровь под ногами отчаянно боролась со мной.

Сон становился красным. Кровь была всюду. Откуда она была? Чья она была? Ответ был очевидным: кровь моей мамы снова лилась из ее тела, кровь, что текла по моим рукам, когда я пыталась затолкать ее жизнь — и внутренности — в нее. Эта кровь наполняла море в Аду. Это была кровь моего мужа, льющаяся на улицу, когда он умер. Это была кровь моего отца, льющаяся из глаза, которым он пожертвовал из-за меня, словно он плакал красными слезами.

Кровь поглощала мой сон, захлестывая меня. Как было часто до этого. Я была смелой и сильной, если у меня была опора для ног там, где не было открытых ран моей жизни, кровоточащих под моими ногами. Вместо этого во сне я могла только дергаться в стороны, скользя, потеряв равновесие, ноги катились по крови всех моих поражений.

Ничто не могло смыть всю ту кровь. Она топила мой мир. Кровавый сон запятнал даже небо. Я как-то вспомнила Великого Ю, который смог вернуть мир после потопа. Как он это сделал? Что за сила позволила ему вернуть мир после потери? Такое было возможно? Я могла только поддаться потоку, тонуть в море крови.

Я проснулась в своей кровати, одна, в темноте, и не могла дышать, потому что существо, похожее на скелет, обвило своими тонкими костями мое лицо и высасывало из меня жизнь.

ТРИНАДЦАТЬ

Костяное существо размером с мелкого зверька впилось в мое лицо. На жуткий зудящий миг я застыла от шока и ужаса, а потом тот же страх заставил мои пальцы сжать скелет. Мои пальцы сжали его позвоночник и пролезли между ребер, сорвали с лица, оставляя царапины, и отбросили. Оно разбилось о деревянную стену моей спальни.

Там были другие. Стук раскрывал их движения во тьме, и на миг я подумала о столе с едой, за которым в тишине пировали трупы, и слышно было только стук палочек, ловящих глаза, червей и насекомых.

Я хотела кричать, но вместо этого присела, стараясь держать жутко двигающиеся тени перед собой. Несколько тонких царапин на лице жгло, но они не кровоточили. Я слезла с кровати и прыгнула к своему самодельному алтарю, схватила красную свечу и быстро зажгла ее, чтобы видеть, что было вокруг.

Костяные коты лезли скрипящими парами в мое окно. Они были кривыми, скелетам не хватало частей. Их кости были перепутаны, связаны вместе красными нитями, чтобы напоминать котов, но их создатель не был экспертом в анатомии: лапы гнулись не в ту сторону, у некоторых скелетов было больше четырех лап. Один кот был с двумя головами на одном теле, их пасти хлопали одновременно. У другого был череп спереди и шея с черепом сзади, вместо хвоста. Другой был длинным, его грудная клетка казалась бесконечной, и вдоль тела то и дело возникали лапы, придавая ему змеиный облик, пока он двигался по моему полу, спотыкаясь о разные лапы. Их сломанные движения напоминали тараканов. Я поежилась.

Коты точно слушались чьего-то приказа, они двигались парами, что точно не делал бы ни один кот, управляющий собой.

Они забирались в окно. Снаружи все здание окружали защитные чары моих талисманов, но эти коты не падали грудами расколдованных костей. Магия в них была сильнее моей.

Хотелось бежать из комнаты, но я не знала, как еще они могли навредить. Мой босс был в опасности? Его жена? Его дочка?

У стены я наткнулась на прямоугольный кусок черного железа в два фута длиной и четыре дюйма высотой, на котором тренировала упражнения с ладонями. Я схватила железо и низко взмахнула им, ближайший кот разбился, но кости дергались.

Магия, оживившая их, хранила их состояние, не живых и не мертвых, даже когда кости были разбиты.

Я хотела бы видеть лучше, но одна свеча бросала жуткие тени, а лампа могла упасть и поджечь весь этаж.

Тук-тук-тук. Костяные коты подбирались ко мне ровными парами, формируя полукруг.

Пары и круги… Я представила, как они выглядели сверху, стоящие дугой — они явно собирались атаковать. Мне нужно было оружие, которым можно было взмахнуть по дуге. Мой веревочный дротик подходил.

Я бросила кусок железа и взяла веревочный дротик с крюка, на котором его оставила, выбросила его вперед взмахом запястья. Он пронзил пустые глазницы одного из котов, сбил череп с его шеи, и я потянула груз ко мне, раскрутила его, двигая все быстрее в тусклой комнате.

Я поправила движение грузика под построение котов-скелетов, стала взмахивать им то внизу, что выше, разбивая по два-три скелета за взмах. За секунды я закончила.

Я глубоко вдохнула и огляделась. Моя комната была в костях котов и красных нитях. Кости дрожали и пульсировали.

А потом дверь распахнулась, ударилась об дверь. Мой босс ворвался, крича невнятно, сжимая по большому пистолету в руке. Он был полностью голым.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Бок Чой ушел одеться. Я стала сметать метлой кости в мешок, они все дрожали и прыгали.

Я подняла один из черепов, все еще двигающийся. Иероглиф был вырезан на черепе между глаз, выглядел как сён, что могло означать «ярость» или «убийство», но с дополнительными строками, в которых не было смысла. Он был изображен обычными мазками, а не с особым искажением облачного письма даоши для талисманов.

На другом черепе знак был схожим, но не таким же. Я огляделась, убедилась, что у всех были неровные иероглифы, не подчиняющиеся логике. Если печать оживляла кости, то неидеальная копия не должна была обладать той силой. Но они пришли ко мне.

Чем они были? Коты забрались в окно, напали, пока я спала. Возможно, они были связаны с растением, убившим Сю Анцзинь.

Что это была за магия? Связанные кости, оживленные кривыми письменами обычного китайского, а не облачным письмом, что привлекало богов и призраков. Коты из костей, деревья-вампиры… Первой реакцией было отвращение, и голос во мне, похожий на отца, говорил игнорировать эту эмоцию. А если отвращение было важным?

А если общим у этих чар было то, что они были жуткими?

Я перестала дышать, во рту пересохло, а испуганный голос ребенка звенел в голове. Гон Тау.

Жуткая магия разыгралась в моем воображении: ведьмы, варящие зелья в темных чашах, где змеи, скорпионы, ядовитые ящерицы и демонические сороконожки корчились, умирая; кровавые оргии в Тибете, где наркотический дым и дикий стук барабанов доводил культистов до безумия ради их демонического бога; жестокие волшебники Сиама, которые собирали масла из трупов беременных женщин для отвратительных проклятий; вампиры из Филиппин, чьи тела разделялись на неприметные куски. Все было гадким. И были Гон Тау — магия с юга и востока Китая, пытки, недуги и издевательство над телом, больше подходящие аду, а не миру людей.

Могли ли дерево-вампир и скелеты-коты быть проделками мага Гон Тау?

Босс вернулся в одежду. В руке он держал стеклянную бутылку с коричневой жидкостью, сигара горела в другой руке, и ее дым заполнил мою крохотную спальню, как он сам. Его уверенность была больше, чем низкий и худой мужчина. Он был в белом американском костюме на три размера больше него, и он хлопал и сминался, пока босс двигался. На нем были новые блестящие туфли из змеиной кожи. Его нескладность резко контрастировала с его стройной и привлекательной женой. Золотой зубы сверкал в его привычной ухмылке.

В углу комнаты перевернулся кусок кота, оживленный магией. Он вытащил вдруг пистолет и прицелился в кость.

— Прошу, не надо, босс, — сказала я. — Не будем вредить половицам.

Бок Чой протянул бутылку, где плескалась темная жидкость. Он протягивал ее мне.

— Кока-кола? — сказал он.

Я робко взяла бутылку. Я пробовала коричневый американский напиток до этого, горький и горячий, и я не спешила повторять опыт. Но мне предлагал выпить из его бутылки мой работодатель. Он словно приглашал меня к семейному ритуалу, и я поднесла бутылку ко рту, чуть наклонила ее, готовясь к горькости, и сделала глоток.

Рот заполнила сладость, медицинский привкус, жидкость была теплой, как моча.

— Гадость, — я скривилась. — Зачем вы это пьете?

Босс забрал бутылку с обиженным видом.

— Лучше всего пить ее свежей и с пузырьками, — сказал он, — только из бутылки, поданной в стакане, который часами был во льду.

— Слишком сладкое. Это намеренно? Это помогает ци или тонизирует ян?

— Тонизирует… — он замолк, перестав смеяться над моими словами. — Ли-лин, я не подаю чай из листьев и кореньев в хижине с соломенной крышей. Это современная эпоха. Эра химикатов.

Я учила о химикатах в школе.

— Химикатов, босс?

— Я вдыхаю никотин, — он указал на сигару, а потом на колу, — и пью глюкозу, кофеин и кокаин.

— И воду, — сказала я.

— Воду? — повторил он.

— В вашем напитке есть и вода, еще один химический элемент.

— Вода — не химикат, Ли-лин.

Я сделала паузу.

— Вы ходили в школу, босс?

— Не нужно ходить в школу, чтобы знать, что вода — не химический элемент, — он крикнул в коридор, смеясь. — Джинни, Ли-лин думает, что вода — химический элемент!

Через миг его жена прошла в мою комнату, сияя на высоких каблуках посреди ночи.

— Как глупо с ее стороны, милый, — сказала она. — Стоит понимать по слову. Вода — не название химиката, Ли-лин. У химикатов названия типа моноксид дигидрогена.

Я видела, что она играла с боссом и со мной, но образование в моей школе было не лучшим. Я попыталась разобрать ее слова.

— Дигидроген значит два атома гидрогена, а моноксид — один оксиген…

— Ты поймешь, — сказала она, — но не перетрудись. Когда мужчины говорят о науке, делай, как я: выгляди мило, мысленно перечисляй периодическую таблицу.

— Перечисляй…

— Ты поймешь, — Джинни повернулась к мужу с игривым видом. Она покрутила платьем, как девочка, покачивала бедрами, покидая мою комнату, выступая так для мужа.

— Разве она не чудо? — сказал Бок Чой с восторгом на лице.

— Точно, — я была серьезна.

— И у меня секс с ней, — сказал он. — Сложно поверить в это, да?

— Да, — сказала я серьезно. — Босс, я бы хотела сделать талисман, чтобы уберечь вашу дочь.

— Так сделай это, — сказал он.

— Мне нужны ее Восемь деталей.

Бок Чой повернулся ко мне.

— О?

Я кивнула.

— Можете предоставить такую информацию, босс?

— Нужно попросить Джинни, — сказал он. — Я не слежу за таким.

— Я уже ее просила, и она странно отреагировала.

Бок Чой чмокнул губами. Он указал на кости, дергающиеся на полу.

— Что ты хочешь сделать с тем, кто в ответе за это?

— Я их остановлю, — сказала я.

— Отругаешь их и заставишь пообещать, что они этого не сделают?

Его оскал меня почти унижал.

— Что вы от меня просите, босс?

Когда он повернулся ко мне, в глазах был такой гнев, что я отпрянула.

— Эти штуки могли навредить моей дочери. Так что найди, кто это делает, останови их. Ты их одолеешь. Может, даже захочешь убить их. Но этот исход неприемлемый для меня, Ли-лин. Найди того, кто в ответе. Вбей бутылку в его зад, бей, пока она не разобьется, а потом заставь его семью смотреть, как он умирает от стекла в заду. Это ты сделаешь, Ли-лин. Или ты слишком хороша для этого? Обдумай этот вопрос, — сказал он. — Кому-то нужно умереть в криках. Иначе моим врагом станет тот, кто проявит милосердие к моему врагу.

Он захихикал и сделал глоток из бутылки теплой колы.

ПЯТНАДЦАТЬ

Утро наступило слишком скоро, сна не хватало, но я не могла терять ни минуты. Призрак Сю Анцзинь мог быть там, напуганный и одинокий, а еще была девочка без лица, которая надеялась, что я спасу ее. Джинни хотела, чтобы я защитила ее дочь, так что утром, когда я проснулась, меня направляла миссия, нужно было защитить этих девочек: призрака, бумажную и живую. Все они были беззащитны.

Мне не хотелось тратить время в такой ситуации на упражнения, но я знала, как просто было в боевых искусствах стать неуклюжей или потерять хватку в основных движениях, так что я тренировалась в своей комнатке. Я двигалась, меняя формы зверей, воплощая боевой стиль каждого существа: теперь я журавль. Я мог стоять неподвижно на ноге часами, мои движения расслабленные и точные, изгибаются внутрь, и когда я ударяю, мой «клюв» опасен; теперь я леопард, я двигаюсь как хлыст, мои шаги короткие и четкие, и быстрая сила моих ударов направлена на горло и пах; теперь я — тигр, спина сильная, дыхание резкое, я накапливаю энергию от вдохов, выкрикиваю гласные. Я воплощаю змею и водного дракона.

Я кругами ходила шагами багуа, потом уклончивыми шагами синьгуи, а после этого водила ладонями по шелку, выращивая свой нейдан, внутреннюю энергию. С каждым мигом, каждым движением мои конечности перемещались четче, энергия тела и мой дух сильнее сплетались с физическим телом. Напряжение прогонялось из суставов, и мои движения из робких стали тихими и сильными.

Я сжала кулак и ударила им по воздуху, словно громом, а потом позволила обратной силе того взмаха спуститься к моему плечу, по спине, наполнить намеренно расслабленные мышцы и управляемые сухожилия, чтобы после удара кулаком последовал удар противоположной ногой.

Идеально. Идеально исполнено, с идеальным равновесием. Мои движения были экономными и сильными. Я была опасной силой.

Я была готова. Готова сражаться, изгонять демонов, готова к трансу и чарам. Готова защитить девочку, выполнить задание, воевать.

Мой начальник в этот раз был на моей стороне, мог даже прислать поддержку, но мне нужно было на территорию Аншень, где правил соперник моего босса, мистер Вонг, и появление людей Бок Чоя привело бы к бою. Мне нужно было идти одной, шуметь как можно меньше в банде соперника.

Пару минут спустя я была в своем желтом одеянии, вооруженная персиковым мечом и сталью, распутанным веревочным дротиком, я вышла в коридор, миновала стража, спустилась по лестнице и вышла на брусчатку улицы.

Я думала о Сю Шандяне. Никто не говорил о нем ничего плохого, но все вело к мистеру Сю. Бог игры был рабом в Перу, очаровывал всех, нарядно одевался, раздавал конфеты, заигрывал со всеми, но не был бабником, а недавно овдовел.

Мне придется с ним поговорить. Я не знала, что из этого выйдет. Может, он ответит на какие-то вопросы и прояснит ситуацию. Может, он попытается сжечь меня каким-нибудь проклятием Гон Тау.

Гон Тау пугали меня, и я мало знала об этом. От этого первый шаг был понятным — поговорить с тем, кто мог рассказать больше о Гон Тау.

Если бы у чистоты был запах, то он был бы таким, как в лазарете доктора Вэя. Все поверхности, насколько возможно, были протерты спиртом, очищены лауданумом, и все проветривалось.

Человеческий запах был от пациентов. Сегодня было занято меньше четверти кроватей, но это не помешало запаху болезни, отчаяния и потных бинтов ударить по моему носу.

Два ученика доктора Вэя ходили среди пациентов. Юноши были с тканевыми масками на носах и ртах на случай, если они чихнут или кашлянут. Они ходили среди больных и раненых с заботой и искренностью, и я даже завидовала им. Я хотела бы стать целителем. Целители точно сражались не так часто, как я.

Занятые пациентами, ученики врача и не взглянули на меня, а я прошла к двери, ведущей в комнату, которую хорошо знала. Доктор Вэй и мой отец дружили много лет, и отец часто приходил в эту комнату, что была и аптекой врача, и игральным залом, и они играли в азартные игры, спорили о месте традиций в меняющемся мире. Порой, тихо наблюдая, я скучала и уходила посмотреть на коренья странной формы в стеклянных банках. Когда мужчины замечали, они возвращали меня на место шлепком и шутили, что отец должен был перевязать мне ступни. Порой доктор говорил:

— Знаешь, Чжен Инь, еще не поздно. Если хочешь, я своими ножами отрежу ей ступни, а еще язык бесплатно, — игривая пустая угроза заставляла меня визжать и хихикать, потому что даже такие жуткие шутки были формой симпатии. А доктор мне нравился.

Я думала увидеть его в комнате с травами, но на мой стук отозвался женский голос.

Когда я открыла дверь, она испуганно произнесла мое имя и встала из-за стола, где раскладывала фишки маджонга. Миссис Вэй отличалась ото всех, кого я знала, ведь была единственной в Китайском квартале. Даже японцы и филиппинцы жили тут группами. Но миссис Вэй растили в племени в Китае, которое обитало в том регионе скрытно веками, пока, когда она была девочкой, войска Хана не одолели ее народ. Они заставили ее говорить на их языке, не вспоминать свой, они наряжали ее в их одежду, заставляли слушаться их правителей и почитать их богов.

Может, если бы я знала больше женщин ее возраста, я смогла бы указать на что-то в ее скулах, изгибе лба и структуре ушей, что казалось мне другим, делало ее не китаянкой в плену Хана, а членом забытого племени. Но ее история и потери выражались в мелочах: большие деревянные кольца в ушах, кожаные шнурки в волосах, где появилась первая седина.

Миссис Вэй была пленницей истории, как многие из нас, ее детство, дом и вся культура были забраны у нее силой. В перипетиях судьбы она смогла добиться неплохой жизни, вышла замуж за мужчину со здоровым телом и хорошим доходом. Но она страдала от потерь и без ее народа.

— Ли-лин, — повторила она. — Прости, но моего мужа сейчас тут нет.

— Надеюсь, он в порядке, — сказала я, — но я пришла поговорить не с ним. Я искала вас, миссис Вэй. Надеюсь, я не помешала.

— Не помешала, Ли-лин. Мои подруги собирались поиграть в маджонг. Я редко провожу время с другими женщинами, и я всегда его жду. Но играть нужно вчетвером, а одна прийти не может, так что мы останемся без маджонга.

— Ясно.

— Итак, Ли-лин, в чем ты пришла меня обвинить?

— Миссис Вэй?

— Не стесняйся, Ли-лин. Ты пришла на территорию Аншень в другую часть Китайского квартала, чтобы увидеть меня. Видимо, ты думаешь, что я сделала что-то неправильно, прокляла кого-то своей примитивной магией. Кому я, по-твоему, навредила, жрица?

— Никому. Я пришла не обвинять вас.

— Правда? — она повернулась ко мне, эмоции мелькали на ее лице. — Тогда зачем ты здесь?

— Попросить о помощи.

После долгой паузы она сказала:

— Чем ты заплатишь за мою помощь, Ли-лин?

— Я неплохо зарабатываю, миссис Вэй. Я могу заплатить.

— Ты и половины денег моего мужа не зарабатываешь. Попробуй еще.

— Чего вы хотите? Но я не сделаю ничего, что навредит отцу.

— Думаешь, я хочу навредить ему?

— Вы уже его ранили, миссис Вэй. Не пытайтесь отрицать.

— Слушай, Ли-лин. Твой отец сложный. У меня нет к нему теплых чувств. И в порыве гнева я сделала то, чего не должна была, и причинила ему боль. Но если бы я все время только мстила мужчинам, что плохо себя ведут, у меня не осталось бы ни минуты на что-нибудь еще.

Я кивнула.

— И чего же вы хотите, миссис Вэй?

— Я хочу вернуть своих людей.

Я уставилась на нее.

— Я никак не могу их вернуть.

— Ли-лин, — она осторожно подбирала слова, — я не переставала думать о тебе с того дня, как узнала о твоих глазах инь. Я не юна, и, может, я последняя из живых знаю священные традиции своего народа. Я хочу научить тебя им.

— Хотите, чтобы я изучала дикую магию?

— Можешь называть это так. Мы исполняли танцы в разные времена года, песнями праздновали рождение и горевали из-за смерти, а еще делали стеганое полотно…

— Хотите, чтобы я делала стеганые полотна?

— Так, как плели их мои люди. Как мы пели и взывали к духам. Имена предков. Истории, которые мне рассказывали. Рецепт рагу от моей бабушки. Когда я умру, традиции моего народа умрут со мной. Я жила со страхом из-за смерти, дитя, потому что больше никто не помнит тот мир.

— Миссис Вэй, у меня есть свои традиции, и я почитаю своих предков.

— Предки Хан, Ли-лин, — сказала она. — Даоистские традиции.

— Не понимаю, как я должна почитать образ жизни вашего народа, если вы презираете мой, миссис Вэй.

Она смотрела мне в глаза, и ее взгляд делал ее древней, как скалы. Через миг на ее лице что-то смягчилось, и она отвела взгляд.

— Я не хотела оскорбить ни твой народ, ни твои традиции, так что прошу прощения. Просто Ханов много, даоистов тоже, а я одна. Только я помню свой народ, только я многое знаю. Я хотела бы поделиться всем этим с тобой.

Я смотрела на нее с оценкой. У миссис Вэй только появилась седина в волосах, но рот и глаза обрамляли морщины. Она была одинокой. Жизнь терзала всех нас, время издевалось над нами, а проходящие годы строили нас. Прошлое было лишь костями в засохшем овраге, но прошлое мы не могли изменить. Наши решения в настоящем определяли, кем мы будем завтра, куда придем через десять лет, но прошлое было неизменным, было у каждого. Я снова задалась вопросом, как заживить раны, что на нас оставляло время? Как смыть кровь любимых? Было ли это возможно? Время не было рекой, по которой мы могли плыть по течению, дни проходили безвозвратно, и люди, которых мы любили и потеряли, не возвращались к нам. Никогда.

— Вы хотите передать мне утраченные знания, — сказала я.

— Это будет так ужасно, Ли-лин?

— Это будет бременем, миссис Вэй. А мне уже хватает груза на душе.

— Ты пришла просить моей помощи в чем-то, Ли-лин. И я прошу о помощи, если ты примешь это бремя.

— Позвольте рассказать, зачем я пришла сегодня, миссис Вэй. Девочку убили. Я пришла просить помощи, чтобы понять, кто в ответе, и защитить всех нас от убийцы.

— Убили? — сказала она.

Я кивнула.

— Прошу, миссис Вэй, помогите понять, что тут происходит.

Она встала из-за стола, не заметила, что сжимала фишку маджонга. Она медленно повернулась, обдумывая новость.

— Я помогу тебе, Ли-лин, — сказала она, — но только если ты позволишь научить тебя.

— Миссис Вэй, вы точно не меньше меня хотите наказать убийцу девочки.

Мы долго смотрели друг на друга поверх стола и фишек маджонга в комнате, на стенах которой были ящички с травами. Она отвела взгляд.

— Хорошо, Ли-лин. Конечно, ты права. Надеюсь, ты передумаешь насчет обучения у меня, но давай сначала обсудим, что тебе нужно знать. С чем тебе помочь?

Я рассмеялась, но невесело.

— Многое происходит, миссис Вэй. Творится ужасное, а еще девочка убита, девочка без лица попыталась пожертвовать собой за меня…

— У меня есть свободное время, и даже мой муж знает, что нельзя заходить сюда, когда я назначила маджонг. Так что не спеши и расскажи. По одному за раз.

Я рассказала ей о Сю Шандяне и его жене, Анцзинь, о ее пропавшей душе, о безликой девочке, которая была бумажным подношением, созданным моим отцом.

— Он не нарисовал подношению лицо? — спросила миссис Вэй.

— Вряд ли он так хотел, — сказала я. — Думаю, кто-то заказал фигурку у бумажного мастера Йи и нанял моего отца сделать с ней подношение. Думаю, он выполнил условия сделки. Я бы на его месте тоже посчитала бы просьбу странной, но не опасной.

Она молчала. Я продолжала:

— Думаю, проклятие, убившее Сю Анцзинь было частью большого ритуала, и я верю, что для этого ритуала была создана безликая девочка, Меймей.

— Меймей? — спросила она. — Ее зовут «Младшая сестра»?

Я смущенно покраснела.

— Я назвала ее.

— Интересный выбор имени, — сказала она.

— Не было времени выдумывать, — сказала я.

— Имя несет смысл, Ли-лин, — сказала она. — Твой отец создал вас обеих, придал вам облик и одежду и не дал ни одной из вас лицо.

— Прошу, не говорите плохо о моем отце, миссис Вэй, — сказала я резче, чем хотела.

Я рассказала ей о Призрачном магистрате, Облачении и дереве-вампире. Она молчала пару мгновений, размышляя.

— У тебя есть его лепестки, Ли-лин?

Я кивнула и вытащила сверток со стеблем и лепестками. Я смотрела, как она берет и разглядывает его с разных сторон, подносит к свету и нюхает.

— Я такого еще не видела, Ли-лин. Ты знаешь больше об этом? Я даже не слышала ни разу о Сисюэмо Шу.

— Мой отец как-то сталкивался с деревом-вампиром из Южной Америки, — сказала я. — Оно выросло внутри девушки, сделало ее глухой и слепой, а потом убило ее.

— Похоже, у твоего отца все ответы, — сказала она, — снова. И я снова ничего не могу тебе предложить.

— Я могу показать другое. Вот, — я вытащила записку, которую обронила Меймей. Я развернула ее и протянула миссис Вэй.

Она не взяла записку, а странно глядела на меня.

— Что такое, миссис Вэй?

— Ли-лин, — сказала она, — в твоей руке ничего нет.

— О! — я посмотрела на дух бумаги, который видели только мои глаза инь, и рассмеялась. — Позвольте сделать для вас копию.

Она дала мне бумагу и чернила, ждала, пока я переписывала содержимое. Ряды и колонки цифр, странные слова. Она смотрела поверх моего плеча, пока я копировала информацию, и ее выражение лица показывало, что она понятия не имела, о чем была записка.

Она цокнула языком.

— Я бесполезна, — сказала она. — Бесполезная старуха. Я ничем не могу помочь.

— Есть еще одно, — сказала я. — Прошлой ночью на меня напали коты-скелеты, нежить. Думаю, их оживил и управлял кто-то, использующий Гон Тау.

— «Гон Тау» не имеет смысла, Ли-лин. Ты-то должна знать.

— Я знаю, что это общее выражение, миссис Вэй…

— Разные ритуалы практикуют от юга до востока Китая, — сказала она. — Не пойми меня превратно, в тех регионах есть люди, практикующую магию, но все они разные.

— Понимаю, миссис Вэй. Но я думаю, что кто-то использовал проклятие из тех регионов, чтобы оживить кости, что попытались убить меня ночью.

— Ты принесла те кости?

Я кивнула. Кости перестали содрогаться, когда утром взошло солнце. Я вытащила их по одной из сумки и разложила на столе маджонга, словно фишки в жуткой игре.

Ее лицо переменилось.

— Ли-лин, это какая-то шутка?

— Миссис Вэй?

— Ты издеваешься? Шутишь над необразованной женщиной из племени? Потому что даже я вижу, что это не магия.

— Можете объяснить?

— Все, как я сказала, Ли-лин. Посмотри на эти символы. Это бред. Они даже не сочетаются.

— И мне так показалось, миссис Вэй, но я не поняла, что это значит.

— Это фальшивые заклинания, Ли-лин. Термин, что ты используешь, «Гон Тау», относится ко всей магии, которую вы, китайцы Хана, считаете варварской. Но чары бывают из разных мест, они развиваются во времени и носят след создателя, символы, узоры, нечто уникальное. Но не это. Это… просто бред.

Я молчала.

— Так дитя китайцев Хана представило бы «Гон Тау». Страшные видения, жуткие истории и бессмысленные символы.

— О чем вы говорите?

— Ты видела снег, Ли-лин?

— Да, миссис Вэй. Очень давно.

— Предположим, ты захочешь описать снег тем, кто его не видел. Ты можешь назвать его замерзшим дождем, а они представят град, а не снег, если они видели лед. Они представят капли льда, а не снег. Снег так описывается, но в реальности это другое. И мания такая, Ли-лин. Есть традиции, их описания, но описания и близко не стоят с ритуалами. Тот, кто рисовал эти символы, основывался на описаниях. Они не видели ритуалы племен. Кто-то пытался подражать описанию Гон Тау от китайцев-ханей, но не знал традиции.

— Зачем кому-то делать это, миссис Вэй? И как эти заклинания смогли оживить кости?

Она долго думала.

— Думаю, — сказала она, — кто-то столкнулся с невероятно сильным существом. Допустим, этот человек хочет силы для удачи или мести. Он попросил бы богоподобное существо о помощи.

— О каком существе вы говорите, миссис Вэй?

— Ты знаешь, как звери и предметы накапливают силы, пока стареют, — сказала она.

Я кивнула. Маоэр, дух-кот с двумя хвостами, был возрастом от пятидесяти до сотни лет, и я знала тигра в облике человека, которому было больше двух сотен лет, и у него было три хвоста.

— У тысячелетнего лиса становится девять хвостов и появляется сила больше, чем у обычного божества, — сказала она. — Тысячелетняя змея, дерево, которому десять тысяч лет… Тот, кто хочет быть волшебником, заключает контракт с таким существом, но не может с ним общаться. Может, они говорят на разном языке. Может, оно лишь недавно обрело сознание. Допустим, — сказала она, — что-то древнее недавно проснулось, обнаружило у себя разум и силы, а этот человек хочет служить ему в обмен на удачу или проклятия.

— Ясно, — сказала я. — Если этот человек не может общаться с существом, но посчитал его демоническим, он мог подумать, что с ним можно общаться через Гон Тау.

— Но, не зная ритуалов, он слепил глупую мешанину того, что вообразил проклятиями темнокожих людей из джунглей, — сказала она. — А если это существо понимает его мысли и делает то, что он просит…

— Он может подумать, что проклятия действуют, когда на самом деле это сильное существо просто слушается его намерений и исполняет его желание с фальшивыми заклинаниями. Что еще он может сделать, миссис Вэй?

— О чем ты, Ли-лин?

— Если кто-то верит, что исполняет ритуалы Гон Тау, когда на самом деле он просто использует фантазии испуганных чужаков, то какие еще фальшивые верования он изобразит?

— Ты спрашиваешь, какие еще чары приписывают хани людям из Юго-Восточной Азии? Ли-лин, ты сама хань, так что знаешь лучше меня.

— Миссис Вэй, — сказала я. — Думаю, каждый раз, когда слышите, как кто-то из нас рассказывает о Гон Тау, вы злитесь из-за ошибок, но все равно слушаете.

Она фыркнула, а потом посерьезнела и глубоко вдохнула.

— Ужасные вещи, — сказала она. — Есть ритуалы, которые никто ни в одном племени не практиковал, но хани верят, что такое есть. Например, говорят, что мужчина, который хочет овладеть Гон Тау, должен убить ближайшего родственника-мужчину и… — она замолкла.

— Прошу, продолжайте, миссис Вэй.

— И съесть его, Ли-лин, — она задумалась, что сказать дальше. — Но это выдумки, Ли-лин. Истории, чтобы запугать друг друга.

— Что еще случается в таких историях?

Она покачала головой.

— Нож, которым он разрезал члена семьи, получает особые силы. И он сможет им отрезать свои своего тела в жертве богам, которым он якобы служит.

— Не понимаю, как можно калечить себя ради силы, — сказала я.

— Не понимаешь, Ли-лин? Твой отец так сделал.

— Миссис Вэй?

— Его глаз, дитя.

Я подавилась.

— Он сделал это ради меня.

— Но это не отличается. У всех нас есть цели, ради которых мы готовы жертвовать. Твой отец был готов отдать глаз, чтобы спасти тебя. Кто знает, что сделают люди ради того, что хотят больше всего.

— Так этот человек покалечил бы себя, чтобы увеличить силу. Он убил бы дорогих ему людей. Ел бы ужасное, чтобы стать сильнее. А что означают скелеты котов?

Она думала пару мгновений.

— Что в Китайском квартале очень много бродячих котов.

— Это помогло, миссис Вэй.

Она кивнула, скрестила руки и отвела взгляд.

Я смотрела на нее пару секунд, размышляя.

— Миссис Вэй, как часто вы играете в маджонг?

— Раз или два в неделю ко мне сюда приходят другие жены.

— Как часто вам нужен четвертый игрок?

Ее глаза расширились.

— Иногда, — сказала она.

— Если нужен четвертый игрок, можете звать меня, — сказала я. — Играю я плохо, так что могу приходить раньше или оставаться после всех, чтобы вы научили меня.

— Ты хочешь, чтобы я научила тебя маджонгу.

— Да, миссис Вэй. И если разговор затронет другие темы, рецепты или стеганые покрывала, то я не против.

Она отвернулась от меня, но плечи дрожали, словно она собиралась плакать.

— Ли-лин, — сказала она, но только это.

— Миссис Вэй, как вас зовут?

— Сю Инь, — сказала она.

— Это имя хань. Вы родились с другим именем?

— Да. Да. Я… — и она произнесла нечто, что мои уши не могли полностью воспринять.

Я попыталась повторить ее имя:

— Мнгхьексгта?

Смех миссис Вэй был искренним и заполнил комнату теплом.

— Даже не близко, Ли-лин, но я ценю старания.

ШЕСТНАДЦАТЬ

— Куда теперь, Ли-лин? — спросил мистер Янци. — И там будет чай?

— Прости, друг, — я продолжила идти. — Талисманы моего отца ограждают все здания, где мне нужно побывать днем, ты не сможешь со мной пойти.

Он хмыкнул, скрестил недовольно руки.

— Почему ты не идешь к нему? Он явно может дать информацию о многих загадках.

— Отец прекрасно умеет выводить меня из себя, а я сейчас не хочу себе такое состояние. Нет, я начну с разговора с мистером Сю.

— Мужем мертвой девочки?

— Верно, мистер Янци. Он всегда казался отличным человеком, но у меня есть вопросы. Как Анцзинь могла играть музыку, если она не играет на музыкальных инструментах? Его детство в Перу связано с теми деревьями-вампирами?

Глаз кивнул, и я пошла. Я не знала, где жил мистер Сю. Он платил и состоял в обеих главных бандах Китайского квартала, наверное, и в бандах меньше тоже, так что я не знала точно, где он жил. И все же Бога игры знали за время в игорных домах, и оттуда я хотела начать.

— Я ищу Сю Шандяня, — сказала я в одном доме, а в другом сказала. — Вы видели Сю Шандяня?

В пятом доме я получила удивительный ответ:

— Я его видел. Он сказал, что вас ищет.

Мне сказали, что мистера Сю можно найти в ресторане Хунь Сынь в конце улицы Бай Гуй Цзян. На первом этаже трехэтажного ресторана в конце проводил собрание лидер банды Аншень. Аншень раньше защищали меня, мою семью, но уже нет, и я работала нынче на их соперника, банду Си Лянь, так что мне не было уютно в штабе Аншень.

Я прибыла на нужную улицу, осмотрелась у ресторана, пытаясь найти, где оставить мистера Янци. Под грубо нарисованной табличкой «ПРАЧЕЧНАЯ ВОН ЧИН» я нашла пар, поднимающийся из решетки подвала. Он вытянул ручки и ножки, крутясь, когда пар окутал его.

— Восхитительно! — сказал он, встав на носочки и радуясь влажному воздуху.

— Я вскоре вернусь, — сказала я.

Я прошла к ресторану. На дверях висели изображения Дверных богов, которых оставили надолго на влажности и под солнцем, оба листика скукожились по краям. Часто то, что начиналось с уважения, заканчивалось пренебрежением. Но божества, изображенные на этих дверях, были долгом моего отца. Он был старательным и работящим, и их плохое состояние показывало, как ему было тяжело. На него повлияло больше, чем он признавал, то, что он потерял глаз и дочь. Глядя на сморщенные талисманы, я ощущала боль за него, за нас, за все, что рушилось.

Через миг я вошла в ресторан, который был сразу и борделем, и штабом банды.

Пронзительные взгляды вокруг пугали. Я не ощущала себя тут уютно, даже когда была дочерью своего отца, защищенная братством, но теперь, когда я вошла, мужчины перестали есть, тихо опустили палочки на тарелки. Стало тихо. В тишине я слышала, как мужчина плюнул.

— Прошу, мне нужно увидеть Сю Шандяня, Бога игры, — сказала я, и мужчины быстро обступили меня. Они сжали мои руки, повели меня по коридору, где за дверями слышались стоны, скрип и ритмичный стук. Порой казалось, что половина женщин Китайского квартала, работала за этими красными дверями, потея и страдая ради платы.

В коридоре было так много людей, что я едва могла двигаться. Толпа двигалась вокруг меня, расступилась, чтобы пропустить властного круглолицего мужчину в толстых очках. Пряди волос выбились из его кривой косички, пот прилепил их к его лбу, где отросла щетина.

Я узнала его и мысленно застонала. Он был на год или три старше меня в школе. Гадкий.

Я не помнила его имя, но, когда нас учили английским словам, ему идеально подошло слово Bully, Задира, и оно стало его прозвищем. Со временем его кличка изменилась в американское имя Билли.

Билли как-то украл абрикосы у уличного торговца и запихал их в карманы недоразвитого мальчика, а потом обвинил того мальчика в краже.

Билли как-то повел группу мальчишек мучить Маоэра, хотя это для него плохо кончилось.

Билли был одним из тех, кто любил играть в кунг-фу во дворе ночью. Его размер и телосложение придавали ему естественную силу, и у него были плавные движения, но дисциплины не хватало, чтобы стать великим бойцом, или внутренней сосредоточенности, чтобы напасть на кого-то своего размера. Он как-то раз бился с Ракетой, лишь раз, мой муж старался не унизить Билли публично, но Билли не помогал, ударял лениво и не менял тактики.

— Так-так, — сказал Билли. — Ли-лин, разве ты сейчас не работаешь на Си Лянь?

— Я тут с мирной миссией — поговорить с Сю Шандянем, который является братом банды Аншень, — сказала я.

— Ты все еще не поняла, как проявлять уважение, — сказал он.

— Перед твоим боем с Ракетой ты просил меня подержать очки, — сказала я. — После боя я бежала за тобой, крича: «Билли, стой! Забери очки!». Но ты бежал. Это разве уважение?

Его глаза за толстыми, как аквариумы, линзами говорили, что я зря напомнила ему о том дне.

— Толкните ее к стене.

Тела давили вокруг меня в узком коридоре, я ощутила на себе много грубых рук. У меня забрали меч и веревочный дротик, а еще страницу переписанного послания девочки без лица. Меня потянули сразу в две стороны, но какой-то сигнал явно заставил их потянуть меня в одну сторону. Я увидела шанс ударить, я могла наступить пяткой на ступню одного мужчины, ударить локтем по животу другого, но это не помогло бы, и у меня не было зла на тех мужчин, кроме Билли. И я позволила им толкать меня, прижать к лицом к стене.

— Ты так и не научилась опускать голову, Ли-лин, — сказал Билли.

Он шагнул ближе, изо рта воняло чесноком. Я была прижата к стене, могла лишь ерзать, и я не собиралась указывать на свою беспомощность, извиваясь как рыба в неводе.

— Разверните ее, — сказал он. — Пусть видит это.

Они повернули меня лицом к нему, прижали мои конечности. Он отошел, чтобы смочь замахнуться. Я скрывала страх, который ощущала. Он посмотрел на мою грудную клетку, даже от мысли об этом я скривилась. Я не могла сейчас позволить перелом ребра, девочка-призрак и безликая девочка нуждались в спасении. Пусть бьет по лицу.

— Почему ты убежал, когда я пыталась отдать очки, Билли? — я пыталась отвлечь его. — Думал, что и я тебя побью? Я бы не стала. Я не трогаю слабаков.

Он посмотрел на мой рот.

Он вложил все силы и замахнулся. Взмах был умелым, он не сдерживался. Вес его тела добавлялся к силе мышц, его бедра увеличивали силу, спина выпрямилась, как праща, плечо направляло руку как пушечное ядро. Локоть выпрямился, и удар со всей силы полетел в меня. Его сильное тело двигалось как смазанная маслом машина, добавляя больше сил к удару, летящему к моему лицу.

Я чуть подвинулась перед тем, как его удар попал, а потом я увидела только вспышки, голова кружилась, все пылало, и тьма грозила проглотить меня.

Больно. Он ударил меня так, что зуб шатался. Звезды плясали, золотые лягушки прыгали в голове. Они искрились вокруг меня, мешали видеть из-за ослепительных красок. Пытаясь оставаться в сознании, я упала бы на пол, если бы мужчины не удерживали меня у стены.

— Моя ладонь! — закричал Билли. — Эта сволочь сломала мою ладонь!

Он целился в мое лицо, но я в последний момент изогнула шею, и его кулак попал по лобной кости, самой твердой части тела. Когда столько силы ударялось обо что-то твердое, это ломалось, и кости в ладони были самыми слабыми. Хоть я ощутила удар, я услышала, как его мелкие кости хрустят и ломаются.

Мой мир кружился. Я не держала свой вес, меня все равно удерживали у стены, пока я ждала, чтобы зрение стало четким, и комната перестала раскачиваться. Мои волосы скроют синяки, но, хоть голова гудела, я сомневалась, что мне станет хуже.

Во рту онемело, но мне нужно было использовать губы, говорить четко:

— Я знаю, как опускать голову, Билли.

От этого раздался хохот. Похоже, Билли тут не любили. Кто бы удивился.

Мужчина увел Билли, продолжавшего ругаться и бросаться глупыми угрозами, пока остальные смеялись над ним.

— Почему вы следуете за Билли? — сказала я мужчинам вокруг себя. — Он вам даже не нравится.

Мужчина поймал меня за подбородок, но словно придерживал, а не грозил ударить.

— Я не следую за Билли. Я следую за Акулой Цэ, а Билли — его заместитель, — этот мужчина был худым, с кривыми зубами, выглядел как подросток, но все же был взрослым. Я задала вопрос, и он отвечал, словно мы просто говорили. Изменение в тоне было мне на руку, я предпочитала общаться, а не быть в плену. Дальше было логично поговорить об Акуле, одном из старших лейтенантов мистера Вонга, но я знала только его репутацию.

— Акула Цэ — великий, — сказала я. — Он научил моего мужа некоторым движениям.

Юноша поджал губы.

— Акула был лучшим другом моего отца, — сказал он. — Из семьи у меня остался только он. Мне не нравится Билли, но и он как семья. Гадкий кузен.

Я кивнула, понимая связи семьи среди людей, которые жили в стране, где не было кровных родственников, понимая, как доброта прошлых лет стала узами семьи.

Юноша ценил семью, прошлое, умершего отца. Смерть и память могли сделать его союзником. Может, годы помощи отцу в банде Аншень, молитвы об именах на табличках теперь пригодятся.

— Как тебя зовут? — сказала я.

— Младший Шмель, — сказал он.

— Твоим отцом был Большой Шмель? — спросила я.

Пауза.

— Ты его знала?

— Не живым, — сказала я, — но каждый год на его день рождения мы с отцом сжигали подношения для него… — о, только бы память не подвела, — во время девятого месяца, — его дыхание дрогнуло. — Твоего отца звали Чжу Веньхай. Твоего деда звали Чжу Ренцзя. Твоего прадеда звали Чжу Тончжан.

— Ты делала подношения моим предкам, мисс?

— Если Билли гадкий кузен, — сказала я, — можно ли ту, что годами вспоминала дни рождения твоих предков, посчитать верной племянницей?

— Твои молитвы ценны, — сказал Младший Шмель. Вежливость его ответа заставила меня подумать, что он не поможет, но он отвернулся от меня. — Дай Ло, — сказал он одному из других мужчин. Обычно так называли старшего брата, но могли звать и бандита, что был старше. — Жрица навредила только Билли, и мы знаем, что он заслужил перелом. Может, отпустим ее?

— Мы не можем так просто ее отпустить, — сказал другой мужчина с хрипом астмы в голосе. — Билли козел, но подумай, как будет выглядеть, если одна из Си Ляня отправила одного из нас в лазарет и ушла невредимой.

Вот и все. Я ощущала на себе ладони мужчин, они сжали крепче. Но тут дверь открылась, и вошел кто-то еще. Группа повернулась к нему.

Сю Шандянь, вдовец, игрок, подошел спокойно к мужчинам, держащим меня.

— Доброе утро, братья, — сказал он с акцентом. — Что вы делаете с моей подругой, Ли-лин?

Хрипящий мужчина сказал:

— Она ранила Билли, мистер Сю. Мы не можем просто ее отпустить.

— Не можете? — голос вдовца искрился очарованием. — Посчитайте это услугой для меня.

Ответом было ошеломленное молчание, и в тишине игрок сказал:

— Скажите, братья, вы когда-либо курили кубинские сигары?

Хор «Нет», «Никогда» и «Мистер Сю?». Голоса мужчин зазвучали младше и не так уверенно.

— Невероятная вещь, кубинские сигары, — сказал им хитро Сю Шандянь, — и дорогая. Как и многое лучшее, они стоят больше, чем обычные люди могут позволить, и только элита пробует дым кубинской сигары. Вдыхаете, и дым наполняет рот как… Это ни с чем не спутать.

Мистер Сю завладел ситуацией. Он был стильно одет, сиял, и все мужчины слушали его, мечтая о роскоши.

— Так получилось, — мистер Сю заговорил шепотом, словно делился секретом, — что я недавно получил три коробки лучших сигар из Кубы, — он прошептал следующие слова с пылом. — Три пачки. Лучших. Кубинских. Сигар.

Мужчины внимали каждому его слову.

— Я думал дать одну коробку исключительных сигар кому-то из моих друзей.

Мужчина с хрипом в голосе ответил:

— Разве мы не друзья, мистер Сю?

— Ха! — сказал Сю Шандянь. — Как я могу считать вас друзьями, если вы хотите навредить моей подруге?

Руки по очереди отпустили меня, и я стала свободной. Я выпрямилась, взяла себя в руки и посмотрела в глаза мистера Сю, поблагодарила его взглядом. Мужчины редко меня спасали. Я была впечатлена, что он решил конфликт без жестокости. Среди сильных и крепких юношей Сю Шандянь выглядел изящно, как танцор, и я шагнула к нему для защиты.

— Я хочу оставить коробку себе, — сказал он шутливо мужчинам. — Если я дам одну коробку сигар вам, то одна еще останется.

Мужчина смотрели на него и слушали. Как и я. Сю Шандянь отлично выступал.

— Может… кто-то из младших братьев в Аншене захочет дать эту коробку лучших сигар из Кубы мистеру Вонгу.

Все затаили дыхание. Подарок для лидера Аншеня был редким и ценным поступком, и они сразу стали бы замеченными, повысили бы статус, получили бы новые пути в карьере. Их жизни могли улучшиться навеки.

— Я бы хотел отдать ту коробку друзьям, — сказал мистер Сю, — но я бы хотел, чтобы отныне с моим другом, Сян Ли-лин, обходились лучше.

— Мистер Сю? — сказал голос, и я с испугом поняла, что он был моим.

— Оставьте все обиды, что держите на моего друга, — сказал он. — Отныне относитесь к ней как к члену моей семьи. Выражайте уважение, оберегайте ее, приветствуйте за столом в ресторане. Если Билли будет ей мешать, ударьте его по носу и скажите, что это от меня. Мы договорились?

Мужчины переглянулись, проверяя, что все были согласны.

— С вами приятно иметь дело, мистер Сю.

Сю Шандянь помрачнел, и я впервые видела негативные эмоции на его лице. Мужчины заметили и проследили за его взглядом, который был обращен на меня.

— Жрица Сян, — сказал хрипящий мужчина, — с вами плохо обошлись сегодня. Прошу прощения. Мы не знали о вашей дружбе с мистером Сю, — другие согласно шептались. — Вы ранены? Мы могли бы отвести вас в лазарет. Или, может, вы хотите пообедать?

— Не стоит, — сказала я. Я не могла перестать улыбаться, глядя потрясенно на Сю Шандяня, он ценой сигар не только пришел мне на помощь, но и обеспечил мне безопасность в будущем. Его подкуп сигарами был эффективным, как все боевые искусства, и я была благодарна, что он предложил за меня импортный товар. Я была перед ним в большом долгу. Я тихо обновила клятву помочь душе его жены, это было меньшим, что я могла для него сделать.

Младший Шмель взял мой персиковый меч и вежливо вручил мне.

— Твой меч, — сказал он. Он передал мне веревочный дротик. — Твой веревочный дротик, — сказал он и передал мне талисманы. — Твои талисманы, — сказал он. Он вручил мне неприметный кусочек бумаги, на который я скопировала записку безликой девочки. — И твое расписание тренировок, — сказал он.

— Что?

Мистер Сю повел нас по ресторану, широко улыбаясь. На первом этаже собрались поесть рабочие, и его, казалось, приветствовали все, шутили с ним. Никто будто не знал о смерти его жены.

Я поглядывала на листок, на ряды и колонки, по-новому. Цифры были датами и временем, а странные пары слов могли быть названиями остановок поезда.

Сю Шандянь вел меня сквозь толпу, пожимал руки, хлопал по плечам, говорил рабочим бодрые слова, проявлял дружбу. Его поведение впечатляло, и все, кто пересекался с ним, становились лучше, словно он их заряжал. Даже меня.

Он взглянул на меня, сделал пару шагов в мою сторону. Его беспечный вид растаял, сменившись серьезным выражением.

— Мисс Сян, — сказал он. — Прошу, пойдемте со мной. Нам нужно поговорить.

СЕМНАДЦАТЬ

Я шла за Сю Шандянем в тишине, мы спускались по склону по улицам Китайского квартала, по лестницам к тротуару над парикмахерской и рестораном, пока мы не добрались до его двери. Он открыл дверь, и я вошла, озираясь.

Дом Сю Шандяня не был похож на все, что я видела. Он был чистым, почти пустым. Большие комнаты с дорогими коврами и деревянной мебелью с бархатными подушками, какие я видела только мельком в лучших ресторанах.

Мистер Сю повернулся ко мне с мрачным взглядом.

— Мистер Сю, — сказала я, — вы говорили, что ваша жена играла музыку, но потом сказали, что она не играла на инструментах. Можете объяснить, что вы имели в виду?

— Ах, — сказал он. — Да, понимаю, почему это путает. Я покажу ее любимое.

Он повел меня к шкафу, где лежал большой рог над каким-то прямоугольным прибором.

— Анцзинь была такой счастливой, когда я купил это для нее. Вот, — он протянул ладонь к моей руке. Как только его пальцы сжали мое запястье, я ощутила жар его тела рядом с моим.

Он сжимал меня нежно, но я тут же стала искать слабости его тела: где он был открыт, где не хватало равновесия, куда можно было ударить. Изумление мелькнуло во мне, вызывая смех в мыслях. Я стояла рядом с привлекательным мужчиной, а думала, как сломать его кости быстрее всего.

Я расслабила руку в его хватке. Он опустил мои пальцы на рукоять, сжал мой кулак на отполированном дереве. Он убрал свою ладонь и указал, что нужно двигать рукой по кругу.

Я крутила рукоять, черный диск стал кружиться на месте, и из рога раздался треск. Моя рука двигалась, диск кружился, и заиграла американская группа.

— Они еще не стали записывать китайскую музыку, — сказал Сю Шандянь. — Только тупые танцы американцев и некоторые песни бардов, которые куда энергичнее. Анцзинь любила это, любила брать ладошкой рукоять и делать так, чтобы музыка звучала.

Я отпустила рукоять, и музыка затихла. Граммофон был чудесным изобретением, еще и дорогим, но песня меня не вдохновляла. Я получила ответ, но он не помог понять ситуацию.

Я огляделась. Там были две кровати. Большая была скромной, твердый матрас и хлопковые простыни, но маленькая кровать была с шелковым покрывалом и мягким на вид шерстяным синим одеялом. Мистер Сю сделал ее кровать уютной, а свою оставил грубой. Все было чисто.

— Я думала, у нее был мягкий кролик? — сказала я.

Лицо Сю Шандяня стало нежным.

— Да, — сказал он. — Я купил его ей на улице, потому что ей он понравился. Но я давно его не видел.

Я кивнула, шагая по квартире. Было что-то в этих комнатах, от чего мне было не по себе. Я видела двадцать человек, живущих в доме такого размера, и хотя так было тесно, место было заполненным дружбой, люди шутили и смеялись, делились историями, даже разыгрывали друг друга. Квартира Сю Шандяня казалась пустой, тихой, и даже ребенок не мог это нарушить. Может, для того и был граммофон — заполнял пустые углы дома мистера Сю.

Или тут было так тихо, потому что смерть сделала дом пустым, и горе заполнило комнаты.

Вещей у Сю Шандяня было мало, но они были дорогими. Пара больших окон открывалась на балкон на втором этаже: многие выращивали растения в горшках на балконе, но у Сю Шандяня доски были пустыми. Рядом с окном стоял красивый деревянный шкаф с изящными узорами, а на нем — расписная ваза. Тяжелое полотенце и блюдце с мятными конфетами в бумажной обертке были рядом с вазой.

Квартира переходила в кухню. Там были плита и рукомойник, у которого был медный кран и вентили. Я не сразу поняла, на что смотрела. Трубы под Китайским кварталом вели к пожарным гидрантам и редким водяным помпам, где люди набирали свежую воду. Кран, откуда текла вода, был редкостью, мог быть только у богача. Я такого еще не видела.

— У вас своя вода, — отметила я.

Кивнув, он сказал:

— Вода течет и горячая, и холодная.

Он сказал это так, будто это что-то значило для меня, но я не понимала значимости. Казалось, он описывал то, что было дороже своего личного крана.

Я прошла к зашторенному углу комнаты, отодвинула занавеску. Я увидела странную белую посудину размером с гроб. Я смотрела на изогнутый фарфор, нашла четыре ножки с когтями, как у яогуая.

— Что это?

— Это просто ванна.

Я кивнула, разглядывая ванну и непрозрачную штору вокруг нее.

— Она задвигала штору, когда купалась?

Он кивнул.

— Анцзинь любила купаться. Она плескалась, кричала мне: «Сыграй музыку!», и я крутил для нее граммофон.

— Что, по-вашему, с ней случилось, мистер Сю?

Его лицо снова смягчилось. В глазах была боль.

— Понятия не имею, — сказал он.

— Кто-то мог хотеть ей навредить?

— Мисс Сян, она была лишь ребенком. Зачем кому-то держать обиду на ребенка?

— Кто-то мог навредить ей, чтобы задеть вас?

— Нападение на Анцзинь не задело бы меня, да? Она не была моей женой по-настоящему. Да, мы были названы мужем и женой, но она была просто гостем в моем доме, — сказал он, печаль заполнила его лицо. — Но приятным гостем. Я пытался хорошо заботиться о ней, платил за ее еду. Покупал ей одежду и конфеты. А теперь ее нет. Я привык, наверное.

— Что вы имеете в виду?

Он посмотрел на пол.

— Знаете, где я провел детство, мисс Сян? На сахарной плантации, раб в Перу. Я жил жизнью, что не имела значения, среди людей, которые не имели значения. Если мальчик, с которым я работал вместе годами, вдруг падал замертво от жары, пока мы собирали сахарный тростник, я должен был отвернуться и работать, иначе меня били. Люди умирали, мисс Сян, а нужно было продолжать, — он смотрел вдаль, словно лица мертвых друзей были видны и сейчас. — Все так. Я привык к этому, когда был еще юным.

Вес и жар воспоминаний мистера Сю были осязаемыми, и мне было его жаль. Прошлое снова проступало в настоящем, пропитанное кровью старых ран, которые никогда не заживали. Я подумала о вымирающем народе миссис Вэй, о своей матери и своем муже. Потерянное не вернуть. Как мы могли надеяться восстановить исторический ущерб? Прошлое было прошлым, было кровью на нас. Можно ли ее смыть?

Я не хотела давить на Сю Шандяня, ведь ему было больно. Пора было поискать ответы.

— Когда вы были в Перу, — сказала я, — вы видели что-то похожее на растение, убившее Анцзинь?

— Я мало видел в Перу. Не мог далеко уйти из-за оков на лодыжках, — он притих на миг, вспоминая. — Это унизительно, это влияет на разум. Приходилось страдать в жаре на полях, трудиться днями напролет, спать в клетке, и одно дело, если бы труд имел цель. Но куда сложнее страдать так и знать, что это только для того, чтобы другие люди, которые важны, могли съесть конфету.

— Вы теперь едите конфеты, мистер Сю.

— Да, — сказал он. — И всегда делился с девочкой. Я пытался дать ей хорошую жизнь, мисс Сян. Одежда, теплая вода, еда, музыка, конфеты… Даже катал ее.

— Катали, мистер Сю? У вас есть лошадь?

— Нет, мисс Сян, — сказал он, — Дью-ри-а.

Я не сразу поняла, о чем он, а потом мой рот раскрылся.

— «Duryea»? — сказала я. — У вас есть автомобиль?

Он кивнул, мой рот раскрылся еще шире. Когда я впервые увидела автомобиль, я думала, его тянут невидимые лошади. Во всей стране было меньше сотни работающих автомобилей. Они были для элиты, вещью странных миллионеров. В редких случаях, когда «Duryea Motor Wagon» появлялся, гремя, на улицах Китайского квартала, все собирались посмотреть на замысловатый прибор, и водители гордо махали, словно принцы восхищенной толпе.

— Почему же я вас ни разу не видела на машине, мистер Сю?

— Я оставляю ее в конюшне, которую снимаю вне Китайского квартала, — сказал он. — Кататься чудесно, мисс Сян, и моя «жена» любила, когда я брал ее с собой, — он глубоко вдохнул, встал и прошел по комнате. Свет из окон сделал его силуэтом. Квартира была такой большой, что он словно тонул в пространстве, одиноко плыл по океану.

— Как она проводила дни?

— Она ходила в миссионерскую школу, — сказал он. — За каждую хорошую оценку я награждал ее лимонной карамелькой.

— Что за лимонная карамелька?

— Вкусная твердая конфета. Хотите, мисс Сян? Или лучше мятную?

— Может, позже, мистер Сю, — сказала я, чтобы быть вежливой. — Я не знала никого, кому так нравятся конфеты.

— Конфета — часть того, как я решил жить, — сказал он. Его улыбка обезоруживала бы, если бы боль не была видна за ней. — На сахарной плантации заставляли работать, пока солнце жгло спину, и надзиратели били меня, если я плохо работал. Приходилось трудиться весь день, даже если мышцы болели. Я всегда хотел пить, кожа была сухой, и я был окружен сахарным тростником. Вокруг меня были сладости, которые нельзя было попробовать. Я страдал днями, чтобы другие могли пробовать сладости.

— Я думала, вы ели конфеты, потому что не любили сигары. А теперь понимаю, что конфеты означают для вас, — сказала я. — То, что вы едите сладости, подтверждает вашу свободу, да?

Он задумчиво кивнул.

— И чистые руки. Мои ладони всегда были в мозолях и грязи, когда я был мальчиком. Теперь для меня важны чистые руки, — он прошел к комоду, опустил руки в чашу и потер их там. Мы молчали миг, он пронзал меня задумчивым взглядом.

— Мисс Сян, могу я спросить, зачем вы занимаетесь своим делом?

— Что вы имеете в виду?

— В прошлом году вы спасли Китайский квартал, сразившись с огромным монстром. Вам за это не платили. Теперь вам платят за защиту Бок Чоя и его семьи, но вы идете на лишние шаги. Я вас видел.

— Что вы имеете в виду?

Он потер руки в воде, тихо плескался.

— Как когда вы изгоняли духа из фабрики сигар и нашли убийцу. Ваш босс дал вам задание, и вы его выполнили, но добавили еще десять лишних шагов.

— Если бы я делала только то, что от меня просят, — сказала я, — торжествовала бы несправедливость.

— Это вас ведет, мисс Сян? Непоколебимое чувство того, что верно, а что — нет?

— Кое-что правильно, мистер Сю. Кое-что неправильное.

— Мисс Сян, — он все мыл руки, — думаю, вы видите свою жизнь как череду обязательств, ожиданий, которые нужно оправдывать, сложных дел, которыми никто больше не занимается.

— У меня контракт, долг дочери влияет на мои действия, и путь скромной вдовы диктует мое поведение.

— Мисс Сян, вы говорите о долге как заведенная игрушка, не можете выбирать действия. Но посмотрите на себя. На то, что вы делаете для всех. Вы изгоняете призраков, защищаете квартал талисманами, помогаете мертвым обрести покой. Мы все, живые и мертвые, существуем в гармонии, и это отчасти ваша заслуга. Разве вы не должны гордиться своей работой?

— Ох, — сказала я.

Он вытащил руки из воды и сказал:

— Куда бы вы ни шли, людям не по себе рядом с вами. Никто не хочет приближаться. Они боятся, что их затянет. У нас нет того, что позволяет вам выполнять вашу работу. Но мы знаем. Мы знаем, что вы рискуете жизнью и душой, оставаясь ближе к земле призраков, чем любой из нас хотел бы, и мы благодарны вам. Многие считают вас особенной.

Я отвернулась, чтобы он не видел слезы в моих глазах.

— Вы когда-то такое чувствовали, мисс Сян? — он тряхнул пальцами, капли упали в чашу. — Подозревали, что в вас есть нечто значительное, как и во всем происходящем? Что ваша жизнь имеет больше смысла, чем у остальных? Вы думали, что вы, Сян Ли-лин, можете быть важной, избранной незримой силой, и что вам суждено вершить великие дела?

— Нет, Сю Шандянь, мне не нужно быть особенной. Я просто хочу жить так, чтобы почтить тех, кто был до меня — моих предков, моих родителей и моего мужа.

Он вытер руки о толстое полотенце.

— Это все в жизни Сян Ли-лин? Не хотите сделать нечто большее, чем почитать мертвых? Это может делать кладбище, а вы слишком юна и мила, чтобы быть кладбищем, — он сложил полотенце и вернул на комод.

— Я собираюсь идти по пути, который я считаю значимым, Сю Шандянь.

Он поманил меня помыть ладони в чаше, и я подошла.

— Интересная фраза, Ли-лин, «идти по пути». Когда я был мальчиком, было время, когда я гадал, есть ли смысл в моей жизни.

Глядя в чашу, я заметила нечто любопытное. Что-то было не так. Искажение света. Тени под странными углами. Вода рябила, разбивая отражения, а потом успокоилась, и я увидела…

«Боги и предки».

Мое отражение пропало, заменилось. Из воды смотрело лицо Сю Шандяня с торжествующей усмешкой.

Я склонилась над чашей, глядела в воду. Сю Шандянь был в четырех шагах за мной, но его отражение захватило мое. Я не успела отреагировать. Расстроиться.

Часть моего разума говорила отпрянуть, но было поздно.

— Прошу, — сказала я, — не делайте этого со мной.

— Я думал, что был жалким рабом, — сказал он, — пока дерево, которому десять тысяч лет, не сказало, что я лучше. Оно сказало, что я важный, что я — победитель, а вы — просто люди. Люди, как Анцзинь, как ты, не важны. Вы тут, чтобы собирать сахар, чтобы такие люди, как я, могли насладиться конфетой. Я один в этой комнате, ты не считаешься. Ты говоришь, что хочешь значимый путь. Но ты не понимаешь свою роль в жизни. Ты не идешь. Ты — путь, Ли-лин, а я иду. Я пройду по тебе для достижения своих целей.

Слыша это, зная, что он сделал со мной, я просто разваливалась на кусочки, потому что понимала, что все потеряю.

И что у меня все заберут.

Все, что делало меня собой. Все, что было важным. Все, что было моим, заберут.

Персиковое дерево и талисманы не могли защитить меня. Я не могла никак это остановить. Кто услышит меня, если я закричу? Никто не поможет. А если кто и придет, будет уже поздно для меня.

Когда я увидела его лицо в воде, было уже поздно для меня.

Я смогла выдавить два слова, последнюю фразу, которая покинула мои губы, пока они были еще моими. Два слова до того, как улыбающийся игрок, убивший свою маленькую невесту, украдет мою жизнь. Два слова, чтобы назвать проклятие, пока оно не уничтожило меня.

Уже горюя по концу жизни, какой я ее знала, я сказала:

— Любовные чары.

И начался ужас.

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Любовные чары не были нежными как весеннее утро. Они не прилетали на пернатых крыльях, не ощущались как теплые поцелуи за ухом, не оставляли запах жасмина на подушке.

Любовные чары острые. Как ржавые гвозди или кусочки разбитого стекла, они пронзали плоть. Как крючки для рыбы, они впивались в кожу и не отпускали.

Они вредили душе. Загрязняли.

Они захлестывали. Они брали силой и не возвращали то, что забрали.

Жертвы таких жестоких проклятий — обычно женщины — были разбиты магией. Женщины под такими чарами ломались как шеи куриц в доме.

Сначала ломалась воля, потому что любые проклятия, вовлекающие любовь, использовали силу, чтобы подавить чью-то волю. Когда чары любви действовали, жертва теряла нечто важное. Колдующий решал, что она не имела права выбирать. Не думая о ее желаниях, он выбрасывал ее чувства, как мусор, только он решал, чего она хочет и желает, что чувствует, и какая она. Проклятие выскребало ее изнутри, превращало ее в пустую куклу, оживленную только его прикосновением. Только его воля была важна, была непоколебимой. Она ждала его пальцев, чтобы двигаться, была обмякшей без приказа.

Тот, кто прибегает к таким жестоким чарам, явно долгое время изнемогал от желания к жертве. Теперь он овладевал ею проклятием и заставлял ее любить его, быть пассивной, как чай, втекать в его рот по глотку. Она делала все, что он говорил, предлагала все, что у нее было, и она боялась, что недостаточно хороша. То, что он не хотел у нее, становилось бесполезным, и она умоляла его забрать у нее больше, жаждала его одобрения, жила в страхе его отказа.

И тогда он обнаруживал ее изъяны. Он не видел ее голый живот, так что ее шрамы испугают его. Он не знал, как пахло ее тело после тяжелого труда. Ему будет не по себе, ведь порой ее дыхание не было свежим. Он замечал неидеальную форму ее груди, а участки волос на ее теле напоминали ему зверя. Его раздражало ее скуление, когда он овладевал ею. Все в ней оказывалось не таким, как он хотел, как он представлял. Она разочаровывала его, оказавшись человеком, хоть он лишал ее человечности. Жертва подводила его, не становясь женщиной из его фантазий, и ее поражения учили ее презирать себя.

А еще разве в ней не было нечто сияющее, веселый внутренний огонь, от которого не удавалось отвести от нее взгляда? Этого не оставалось. Он смотрел на жертву со сломанной волей и скалился, подавленный червь пал так низко, что не осталось ни следа от той искры. Ее внутренний огонь погас, когда он растоптал ее волю.

Мужчина, заставляющий женщину любить, терял интерес к жертве, как только разрушал ее душу. Со временем его отвлекали другое лицо и внутренний огонь. Он считал, что у него не было выбора, ее красота манила его, а дерзость требовала ответа. Он должен был получить и ее, сбить ее и сломать, забрать ее волю и потушить это яркое пламя. Так тушили спичку: бросали на землю и топтали ногой. Пших, и погасла. Зажигали еще одну, бросали — пших, и еще одна звезда потемнела.

Я видела как-то раз такую проклятую, ей не было еще двадцати, но я посчитала ее призраком, когда увидела. Она была использованной, грязной, уставшей, тем, что осталось от человека. Мой отец попытался освободить ее от проклятия, но она отбилась и убежала. Она не могла перестать любить мужчину, который разбил ее дух и бросил ее, и покончила с собой.

Чары любви были не букетом цветов, а сапогом, бьющим по лицу грязной подошвой.

Проклятие Сю Шандяня было наполнено богоподобной силой, но само проклятие было простым. Он зачаровал воду и, когда я посмотрела на нее, я увидела лицо мужчины, который собирался поглотить мои мысли и чувства, заставить мой мир крутиться вокруг него. Лицо человека, который планировал уничтожить мою волю, глядело на меня и усмехалось, он знал, что победа за ним. А у меня ничего не было.

В проклятии было так много сил. Жестокий и древний поток был мощным, но грязным — загрязненная могучая река.

Карты раздали. Оставалось перевернуть их. Но мы уже знали. Я видела по его торжествующей ухмылке вместо моего отражения в воде, что он знал, что победил. И я знала, что проиграла.

Все будет утрачено, забрано у меня, как только карты раскроются. Через миг я влюблюсь в Сю Шандяня, как только увижу его настоящее лицо. Я начну восхищаться им, поклоняться ему, думать только об этом. Проклятие привяжет меня к нему навеки, и я стану пресмыкающимся, паду низко, меня заставят любить его каждой клеточкой тела. Моя верность будет вечной, страстной, полной чувств и бесконечно прощающей. Проклятие активируется, как только я посмотрю на его лицо — настоящее, а не картинку в воде.

Я услышала, как мужчина — монстр — подошел ко мне сзади. Я хотела сорваться и молить о пощаде, но он мог обрадоваться такой власти надо мной, осознанию, что он довел сильную и храбрую женщину до скуления и слез. Если он этого хотел, он это не получит. Может, это был последний раз, когда я отказывала ему в чем-то, так что я молчала, оставалась спиной к нему.

Он подошел ближе. Я ощущала тепло его кожи, запах миндального масла, от которого его волосы так сияли. Его ладонь коснулась моего плеча, пока нежно, но твердо. Его дыхание задело мои волосы.

Сю Шандянь хотел сломить мою волю, навязать мне любовь и растоптать меня, и я послушно повернулась к нему, как направляла рука, старательно слушая его дыхание.

Повернувшись, я сожалела лишь об одном. Я хотела бы увидеть выражение лица Сю Шандяня, когда он заметил, что мои глаза закрыты, и понял, что еще не овладел мною, и увидел, что заточенный металл летит на звук его дыхания. Я сожалела, что не видела, как мой веревочный дротик ударяет его по лицу, было бы веселее для моего холодного гнева, если бы я видела урон своими глазами, но я заставляла себя держать их закрытыми и слышала стук, с которым мое оружие било по кости его лица или головы.

Я надеялась, что удар разобьет ему череп, но его вскрик и стон, пока он падал на пол, не были звуками мертвеца. Пока что.

Когда божество Гуань Гон шел в бой, он носил красную повязку на глазах, что подчеркивала величие, хоть он не мог видеть. Я воззвала к тому божеству-воину, чтобы отыскать силы, пока я не могла видеть. Я взмахнула высоко ногой, напрягла пятку и с воплем «Гуань Гон!» опустила ногу на мужчину, как топор на дерево. Я ощутила удар, услышала его вопль. Я топнула по нему, словно конь копытом, он в панике отползал от меня.

Голос заговорил в моем разуме:

«Убей его, убей сейчас, Ли-лин, или он тебя захватит. Один взгляд на него уничтожит тебя. Священное место в памяти, где хранится твое время с мужем, вечное и полное любви, будет потеряно. Убей его, или он захватит тебя и разорвет на кусочки. Убей его, или он использует тебя. Убей его, или он бросит тебя сломленной. Убей монстра. Жестоко. Дважды. Сделай труп неузнаваемым».

Ярость говорила мне убить его, но интеллект, мой спокойный центр, анализировал и оценивал ситуацию… и тоже говорил убить его.

Будет непросто. Я не впервые билась с мужчиной, хотя еще ни разу не делала этого с закрытыми глазами. Как сильно он был ранен? Я не должна была открывать глаза. Чтобы оценить ситуацию, я коснулась шипов на боку моего веревочного дротика. Они были в его крови, но она не стекала с них. Мне нужно было попытаться снова. Я была не против, в первый раз было весело.

Он шумно поднялся на ноги, отошел на шаг.

— Открой глаза, — сказал он, но важны были не слова, а как он их произнес: он говорил немного невнятно, словно губы или зубы пострадали, но я не смогла устроить ему сотрясение мозга или сломать челюсть.

— Маленький мертвец, — сказала я. — Считай это твоей великой ошибкой. Не стоило околдовывать меня.

Я слышала, как он расхаживает вне радиуса моих ударов. Он искал стратегию.

— Открой глаза, Ли-лин, — сказал он.

— О, мои глаза были открыты, Сю Шандянь, — сказала я. — Я вижу, кто ты. Ты проклял свою маленькую жену деревом-вампиром, убил ее ради удачи за игорным столом? Продвигаешь своего Городского бога, чтобы не переживать, что мой отец или я поймут, что ты использовал некий магический предмет, чтобы жульничать в играх и зарабатывать деньги?

— Дело не в деньгах и играх, — сказал он. — А в победе, Ли-лин. Победитель особенный, и все это знают. Он не такой, как остальные.

— Думаешь, обман делает тебя лучше других.

— Я лучше, — сказал он. — Я не рабочий, Ли-лин. Я не обычный человек, терпящий перемены, накапливающий достаток годами повторяющихся действий. Труд ниже меня. Я просто важнее всех остальных. Это факт, Ли-лин. Я намного важнее. Когда я был ребенком, дерево научило меня, что некоторые люди важны, а другие — нет. Оно выбрало меня и освободило от оков, и я спросил, почему не освободить всех нас? И моих товарищей-рабов? Но дерево знает все, и оно научило меня не переживать из-за других. Я должен был принять, что мои друзья не важны. Только я был важен.

— Древнее злое существо сводит тебя с ума.

— Разве безумно знать чье-то достоинство? Открой глаза, Ли-лин, посмотри на меня и поймешь, что я прав. Когда ты меня увидишь, ты все поймешь.

— Что я пойму?

— Что я лучше тебя, — сразу сказал он. — Открой глаза, Ли-лин. Один взгляд, и ты поймешь, как ты низка. Когда ты осознаешь, что ты бесполезна, ты приползешь ко мне по грязи и поблагодаришь за рок. Обещаю.

От его образа мыслей было не по себе. А потом я подумала о кое-чем хуже, скривилась.

— Ты и с женой так обошелся? Проклял ее и…?

— Нет, не так. Порой я заставляя ее забыть то, что она видела, но я не хотел ее такой. Может, через пару лет, если она окажется милой и сильной.

— Сильной? Ты проклял бы ее, если бы она развила силу?

— Конечно, — сказал он, намекая тоном, что это очевидно. — Зачем мне топтать женщину, учить ее, что она — мусор, если она не сильна? В этом нет игры. Нет победы. Ты — сильная, Ли-лин, и когда ты откроешь глаза и посмотришь на меня, я буду торжествовать.

— Ты не успокоишься, пока не сделаешь меня проигравшей?

— Не проигравшей, — сказал он. — Просто трофеем.

— Я не знала, что у тебя такие грязные помыслы, — сказала я. — У тебя рот Будды, а сердце змеи, Сю Шандянь. Ты испорчен встречей с чем-то сильным и чужим. Знаешь, что это за дерево? Чего оно хочет?

— Открой глаза, и я расскажу, — сказал он. — Ты можешь быть мне слугой, Ли-лин. Моей горничной. Ты будешь собирать для меня косточки и сшивать из них зверей. Ты сможешь собирать яд гремучих змей для моих проклятий. Я даже дам тебе готовить мне еду и стирать мою одежду. Открой глаза, и ты найдешь себе новых богов. Богов, которые заставят тебя ползать в грязи и научат, что ты заслуживаешь этого.

— Думаешь, я такая низкая и недалекая? Так нападай. Я не открою глаза, но ты можешь ударить первым.

— О, жертва не понимает свою роль? Ты меня не заманишь, Ли-лин.

— Потому что ты трус, Сю Шандянь. Даже с закрытыми глазами я тебя одолею, убийца детей.

— О, Ли-лин, ты себя слышишь? Какой глупец будет играть с тобой? Ты говоришь, чтобы я бился, иначе я слаб, но мне плевать, что ты думаешь обо мне, когда твои глаза закрыты. Но ты все равно откроешь их и увидишь, что я намного лучше тебя.

Я сглотнула, напрягшись. Мне нужно было биться или убегать, и мне нужно было как-то сделать это без зрения. Вслепую я могла наткнуться на предметы, т я не смогу уклониться или отразить удар. И мои удары будут случайными. Но закрытые глаза были не единственной проблемой.

На стороне Сю Шандяня была сила мужского тела, он мог ударить мощнее, дотянуться дальше, но я раньше как-то справлялась с мужской силой. Оружие в руке помогало мне бить дальше, и я использовала уверенность и гордость мужчин. Ими были легко манипулировать. Играть Сю Шандянем должно быть просто.

Он был со мной в комнате, смотрел на меня, пока я слепо готовилась к атаке, которая могла произойти в любой миг. Я опиралась только на слух, и биение моего сердца гремело в голове в тишине.

Что я знала о его технике боя? Ничего. Я не знала, учился ли он, но я знала, что он мог скрывать статус отличного воина так же легко, как скрывал статус убийцы-маньяка, порабощенного древним злом.

Что он знал обо мне? Этот вопрос был важнее. Он знал, как я обычно действовала в минуты кризиса? Он знал, что столкновения наполняли меня не только тревогой, но и трепетом? Он знал, что от жестокости мое тело напрягалось, но внимание повышалось, и решения становились безжалостными?

— Прошу, Сю Шандянь, отпусти меня, — умоляла я. — О, пожалуйста, я умоляю, отпусти меня.

— Хитро, Ли-лин. Если бы ты попробовала это минуту назад, я мог бы попасться, но нет. Ты опасная, как змея.

— В этой комнате змея не я, — сказала я.

— Вот как? Но будешь, когда я захочу. Ты будешь ползать на животе, высовывать язык как Мадам Белая змея. Моя маленькая змейка, ты сделаешь все ради моего внимания. Это будет мило.

Что он затеял? Говорил, говорил. Может, видел, как мне было не по себе от его наглости, и как я в любой миг могла проиграть.

Он пошел по полу вдали от меня. Я шагнула глубже в комнату, чтобы сбежать, но не знала, где был выход. Я слышала, как Сю Шандянь рылся в выдвижных ящиках.

— Ах, вот! — он усиленно изобразил радость. — Угадай, что у меня в руке, Ли-лин.

Я молчала.

— Я подскажу. Сделаю проще для тебя. Как называется штука, которая убила твоего мужа?

Я молчала.

— Открой глаза, или я пристрелю тебя, — сказал он.

Во рту пересохло. Я молчала.

— Я целюсь в тебя, — сказал он. — Угадай, в какую часть тела.

Я не говорила, просто заняла защитную стойку, повернувшись на его голос.

— Пиф! — сказал он. — Пиу-пиу-пиу! Открывай глаза! Если металл попадет тебе в мозг, заметит ли кто-нибудь разницу? А?

«Думай, Ли-лин», — что я знала о нем? Он играл на удачу, а не стратегию. Он видел в удаче знак, что он особенный, важный. Мог ли у него быть пистолет? Я не знала, что думать.

Но я знала, что он играл с моим боссом. А босс любил добавлять за столом и американские игры. Он стрелял, играл в покер…

Злил меня. Оскорблял. Угрожал оружием, которого могло и не быть. Вспомнил о смерти Ракеты. Он говорил так, как игроки в покер жульничали над картами, бросая вызов, чтобы враг занервничал и ошибся. Сю Шандянь играл со мной в покер. Он сбивал меня с толку словами и действиями, заставлял меня поступить безрассудно, потому что всего одна моя ошибка, и я буду навсегда принадлежать ему.

Пистолет был блефом. Он заставлял меня нервничать, запутывал, его слова были боевой тактикой.

Мне нужно было мыслить стратегически. Обычный подход работал против наглых мужчин. Что сделает умный, столкнувшись с противником, вооруженным и знающим боевые искусства, но меньше и слабее него, еще и слепым?

Что он сделает дальше? Какой была его цель? Его проклятие все еще могло меня сломить, так что он не будет меня убивать, только… собьет. Он не хотел мне смерти — это было бы тратой чар, и если он хотел растоптать сильную женщину, сделать ее своим трофеем, он не хотел труп. Ему нужно было обезвредить меня и заставить открыть глаза.

Он точно держал тупой инструмент. Сю Шандянь взял какую-то дубинку и собирался ударить ею по моей шее или по моему плечу. Он ударит так, чтобы оглушить меня, а потом обезоружит. Слепая и без оружия, растерянная и оглушенная, я не смогу одолеть противника, который был с дубинкой и мог видеть.

Но даже слепая, я была вооружена и обучена, и только дурак подошел бы ко мне спереди. Ему нужно быть сзади, но этого я не допущу, так что он попытается обманом заставить меня развернуться в одну сторону, а сам нападет с другой.

Я прислушивалась к тихим шагам, дыханию, к всем знакам, указывающим, где он и что делал. Я слышала только свист веревки, которую раскручивала.

Что-то разбилось слева от меня, и я направила снаряд на веревке в другую сторону. Он попал по телу человека, я услышала резкий выдох. Теперь нужно было действовать, пока неожиданность была на моей стороне. Я повернулась, но бросилась не на него, а туда, где он проклял меня, к чаше с водой, стала искать руками, вытянутыми перед собой, нужный предмет.

Убийца двигался за мной тихо, а не быстро. Я представила, как он поднял дубинку, готовый ударить меня по голове.

Я повернулась к нему с найденным предметом, взмахнула тяжелым полотенцем как плащом. Оно повисло на твердом предмете, и я напала следом, даже не пытаясь навредить, просто проверяя, все ли на месте.

Проверяя, что полотенце скрывало лицо Сю Шандяня.

Открыв глаза в светлой комнате, я сжала кулак, сформировав Удар-кинжал, и вонзила твердые пальцы в ту часть полотенца, что прикрывала глаз Сю Шандяня.

Он закричал, и я с силой ударила кулаком по его рту. Сначала я ощутила ткань костяшками, потом мягкость — губы — сменились твердостью — зубами. Я хотела бить и дальше, пока он не умрет, но он, пока метался, задел дубинкой выше моего локтя, и онемение сковало пальцы. Он отпрянул от меня.

Он потянулся к полотенцу, и я отвернулась, посмотрела на окно и закрыла глаза. Он взревел за мной, и я побежала вслепую, замахнулась веревочным дротиком. Окно разбилось, а я мчалась вперед, пока не посыпались осколки.

Я выбежала на балкон. Не зная, где были перила, ощутив доски под ногами, я прыгнула, как кузнечик, с закрытыми глазами падала со второго этажа на испуганную толпу.

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Мы с Ракетой часто играли: я бежала к нему, а он подставлял ладонь, я опускала на нее ногу, и он подбрасывал меня вверх. Я переворачивалась и пыталась пролететь круг, приземлиться на ноги лицом к нему. Это была лишь игра, трюк, но так я научилась падать.

Я падала со второго этажа. Все внимание ушло на правильное падение. Я рухну на человека или тротуар? В любом случае, нужно закрыть лицо, вытянуть тело и…

Удар. С воплем смятения я словно рухнула на кулаки, и голоса спрашивали: «Что случилось?». Я скатилась с мужчин, на которых упала.

Лежа на боку с закрытыми глазами, я сказала:

— Простите, — обращаясь ни к кому и ко всем. Шаги снова застучали, пока я поднималась на четвереньки.

— Так нельзя, — сказал голос. Другой: — Ты кем себя возомнила, падая с неба? — третий: — Почему ее глаза закрыты?

— Мне очень жаль, — сказала я, поднимаясь на ноги, пока они шли мимо.

Другой сказал:

— Безумная, — я слышала, как голоса шептали слова сумасшедшая, белоглазая, сломанная.

Я стояла, но не посмела открыть глаза. Я не могла ничего видеть. Пальцы покалывало там, где Сю Шандянь ударил меня по руке. Мужчины толкали меня. Я ощутила, как ладонь сжала мой рукав. Я тут же отдернулась и заняла защитную стойку.

— Ты в порядке? — сказал мужской голос. Я не узнала его, но придыхание указывало на старика.

Я вдохнула и сказала:

— Вы мне поможете?

— У меня есть только несколько минут, — сказал он.

— Прошу, дяденька, — сказала я вежливо, — отведите меня к Прачечной Вонг Чина.

— Это очень странно, — сказал он.

— Согласна, — сказала я. — Прошу, отведите меня туда.

Он сжал мой рукав и за минуту отвел меня в нужно место.

— Мне нужно идти, — сказал он.

— Постойте, дяденька, — сказала я. — Я в долгу перед вами, но не знаю вашего имени.

Он рассмеялся.

— Так лучше, — сказал он. — Просто знай, что у тебя тут есть хоть один друг.

Я слушала, как старик уходит, он хрипло смеялся.

— Мистер Янци? — сказала я. — Мистер Янци? Мне нужна помощь.

Прошло несколько мгновений, и я услышала его голос:

— Я тут, Ли-лин.

— О, как хорошо.

— Почему твои глаза закрыты?

— Я расскажу вкратце, — я опустила руку. — Но, прошу, оглядись. Следи, чтобы Сю Шандяня тут не было. Ты должен сказать, если он неподалеку.

Его ножки забрались на мою ладонь.

— Рад проследить, Ли-лин. Я его не вижу, но буду настороже.

Я подняла его к плечу, ощутила, как он устроился там, медленно повернувшись по кругу, озираясь.

— Его тут нет, — сказал мистер Янци.

Я с радостью открыла глаза. Я жмурилась так долго, что яркость ударила по глазам, и мне пришлось моргать и щуриться минуту. Когда зрение вернулось в норму, и я смогла видеть Сан-Франциско, толпу прохожих, я пошла, двигаясь быстро. Мне нужно было уйти подальше отсюда.

— Я на страже! — говорил глаз отца. — Часовой! Я оберегаю тебя! Скажи, зачем я выглядываю мистера Сю?

— Он проклял меня, — сказала я, слова были как тошнота на вкус. — Я в бегах. Я не могу ему попасться. Как только я его увижу, я пропала.

Толпа остановилась на углу, несколько повозок с лошадями, гремя, проезжали мимо. Я повернулась к мистеру Янци. Он медленно озирался, отмечая всех, проверяя, что врага нет близко. Когда он поймал мой взгляд, то замер, глядя на меня.

Блестящая поверхность глаза показывала отражение, но не мое лицо. Там был Сю Шандянь.

Я поежилась и отвернулась. Большое окно аптеки отражало солнце, и там, где стекло должно было показывать меня, ухмылялся, торжествуя, мистер Сю.

Я опустила взгляд на землю, увидела лицо Сю Шандяня в маленькой луже.

— Всюду, — сказала я. — Он всюду. Я окружена.

— Где? — сказал мистер Янци. — Я его не вижу.

— В стекле, глазах, воде, — сказала я. — Он поглотил мое отражение, и я вижу его всюду. Я не могу увидеть себя, куда бы ни смотрела. У меня словно нет лица.

— Это пугает, Ли-лин, — сказал мистер Янци. — Это проклятие?

Я кивнула.

— Ты можешь его разрушить?

— Мой отец может, — сказала я.

— Тогда нужно скорее к нему!

— Знаю, — сказала я. — Я не была бы в этой ситуации, если бы пошла с отцом, слушалась бы его и помогала ему, не прося информации.

— Ли-лин, — мистер Янци покачивался, пока я шла по дороге, — твой отец не доверял тебе, не объяснил, что происходило. Он просил тебя слепо следовать его указаниям, не говоря, чего он пытается достичь.

— Да, — сказала я, — и это меня оскорбило. Но, может, я это заслужила. Может, глупая женщина, которая попалась в проклятие любви Сю Шандяня, не достойна знаний или силы. Я могу стать полезной, помогая ему. Мне не нужно задавать вопросы или понимать, что он делает. Мне нужно просто слушаться его.

Мистер Янци фыркнул.

— Ли-лин, ты можешь ошибаться. Люди так делают. Даже твой отец ошибается. Знаю, поверить сложно, но и я пару раз ошибался.

— Мистер Янци, мне пора признаться, что я не гожусь для задания. Я не справлюсь с Сю Шандянем, его древним деревом или этим Призрачным магистратом сама. Вряд ли я могу справиться даже с крысой, пишущей сочинения.

— Ты способнее, чем думаешь, — сказал мистер Янци. — Но, может, если ты немного поработаешь с отцом, вернешь себе уверенность.

— Было глупо идти в ловушку убийцы, смотреть на проклятую воду, а теперь я в бегах. Мистер Янци, я действовала безрассудно. Я все испортила.

— Возможно, но ты знаешь, чего ты не делаешь, Ли-лин? Ты не сдаешься.

— Я не сдаюсь, — сказала я. — Я все бросаю. Если проклятие что и доказало, так это то, что сама я справиться ни с чем не могу.

— Ты не одна, — сказал он.

— Знаю, — сказала я. — Ты много раз меня спасал. Но мне пора признать, что я не гожусь для такого.

— Ты просишь помощи?

Я фыркнула.

— Нет, я прошу, чтобы мне разрешили помочь. Если отец примет мою помощь, я буду следовать его приказам, беспрекословно слушаться всех его слов, делать то, что сказано, не задавая вопросов.

— Уверена?

— В чем? Мистер Янци, мне повезло, что я не помогаю Сю Шандяню готовить оружие против моего отца и не хвалю его ум, когда он хвалится, что убил свою маленькую жену. Моему отцу нужно узнать об этом, а потом ему нужно быть во главе. Те девочки заслужили быть в руках, что лучше моих.

— Твои руки отлично подходят, Ли-лин.

— Нет, — сказала я. — Я оплошала.

Мы прибыли к каменной лестнице, что вела к двери храма моего отца. Красные лакированные фонари висели по бокам от входа. Над дверью, словно бахрома, висели тканевые талисманы. Гордыми китайскими иероглифами было изображено название: «ПЕРВЫЙ ХРАМ МАОШАНЬ».

Я посмотрела на лестницу, голова кружилась. Проклятие Сю Шандяня не было завершено, и от мысли, что оно сжимает мое горло, я ощущала ужас. Я была на грани разрушения. Я устала от тревоги, страха и стыда, потому что меня обхитрили, и враг чуть не сделал меня лижущей его туфли.

Ступени передо мной были для людей, которые пришли помолиться или попросить отца о благословении. Я всю жизнь ходила через заднюю лестницу, деревянную и скрипучую, которая вела в комнату, которую я делила с отцом. Все те годы я была возле великого человека, никто больше не проводил так время с даоши. Но те дни минули.

Оставив мистера Янци на улице, я поднялась по каменным ступеням к двери. Талисманы из ткани обвивали порог, прогоняя призраков и чудищ, запечатанные силой седьмого сана. Деревянный блок в три дюйма высотой не давал трупам войти или выйти. Изображение Дверных богов висели по бокам порога, и на деревянной раме был вырезан иероглиф, двадцать линий «ни», что означало «мертвый призрак». Отец притащил к порогу одного из Братьев — разрушительных призраков — и убил его. Редкая метка на двери и след от убийства призрака должны были отпугнуть всех, кому не были рады.

«Не всех», — подумала я. Мне не были тут рады, а иероглиф меня не пугал.

Я встала у двери храма отца и стала собирать в себе смелость. Хотелось бы, чтобы смелость не требовалась. После проклятия Сю Шандяня я хотела утешения. Хотела безопасности и прощения.

Храм моего отца никогда не был местом, где меня прощали.

Шаги за мной резко остановились, заметно замерли.

— Зачем ты пришла? — спросил он.

— Ты… один? — я держалась спиной к нему. Голос звучал хрипло и неприятно. — Мистера Сю с тобой нет?

— Я один, Ли-лин, а что?

Я медленно повернулась к отцу. Я должна была уважать его всю жизнь и дальше. Но он стоял на улице как простой мужчина, худой, но уверенный. Он щурил свой глаз, стеклянный глаз сиял.

При виде моего лица он перестал дышать. Его лицо застыло, напряглось на долгий миг, а потом растаяло. Он смотрел с состраданием, каплей горя и раздражением, что он не мог отогнать смерть.

— Ли-лин, — сказал он тоном, который я редко у него слышала. — Что такое?

— Я… совершила глупость, — сказала я. — Я все испортила.

Он молчал, но вглядывался в меня здоровым глазом. Я пыталась скрыть свои чувства, отчаянное желание расплакаться, пока меня утешают. Я хотела Ракету, его заботу и принятие без осуждений. Я пыталась скрыть боль, но лицо выдавало мои тайны.

Отец неловко коснулся моего рукава.

— Ли-лин, — сказал он, — ты уже ела?

Дым в храме отца был сладким, но при вдохе на нёбе остался горький привкус. Он прошел в комнатку переодеться в вещи полегче. Пока я ждала его, я невольно пошла по комнате, зажигая свечи, убирая пепел, поджигая благовония, освежая чай в чашке подношений. Это я делала с детства, и возвращение к этим мелочам успокаивало.

«Пыль на колоколе храма?» — я цокнула языком и стала убирать ее. Колокол не пылился, когда я была тут. Колокол доставал мне до пояса, был из белого чугуна. Имена помощников были выбиты на его изгибе.

Уборка утешала. У меня было много воспоминаний с этим колоколом. Мне было семь, когда мы с отцом впервые вошли в эту темную пустую комнату, и через пару минут молчания он сказал, что ему нужен колокол, чтобы боги его слышали. Через пару дней собрали комитет храма и заказали колокол. Убираясь, я вспоминала, как они спорили из-за материала: один говорил, что бронзовый колокол будет наряднее, лучше выразит уважение, мой отец сказал, что бронзу можно легко расплавить, убрав имена на ней, а чугун был прочным, принесет удачу тем, кто пожертвовал деньги на колокол. Отец, как обычно, добился своего.

Я смотрела миг на храм божества отца. Я все еще была потрясена, так что мысленно помолилась, поблагодарила Гуань Гона, бога воинов и писателей, за полученные силы, пока я билась вслепую, а потом статуе Бей Ди.

«Бог севера, Темный воин, Хозяин темных небес, поделись со мной смелостью», — я не могла смотреть в глаза статуе Цзиньхуа Гонгон, Богине золотого цвета, Леди лазурного облака, мне было стыдно.

Шаги отца звучали легко. Он нес посох, опирался на него. Посмотрев на горящие свечи, чистый колокол и убранный пепел, он обрадовался на миг, словно был счастлив, что не нужно выполнять эти мелочи самому.

— Мне нужен ученик, — сказал он.

— Шифу, — сказала я, — я хотела бы тебя нанять.

— Для чего?

— Для маленького ритуала, — сказала я. — Я могу заплатить.

— Для чего ты пытаешься меня нанять, Ли-лин?

— Шифу, для ритуала, — я сглотнула и опустила взгляд, — прошу, собери звездочки аниса, дождевую воду, собранную в бурю в день ян, меч из монет и лепестки белой лилии.

Его посох стукнул по полу.

— Тебя прокляли чарами любви? — его голос мог сотрясти камни. — Кто это с тобой сделал? Скажи, и он — труп, клянусь.

— Это был Сю Шандянь, шифу. Он стоит за всем этим. Он убил Анцзинь, и он помогает Облачению Городского бога.

— Помедленнее, А Ли, — сказал он, и я едва успела отметить, что он тепло обратился ко мне. — Это расскажешь позже. Сначала мне нужно снять проклятие. Как ты оказалась тут и просишь о помощи?

— Не понимаю твоего вопроса.

— Никто под проклятием любви не может уйти и попросить исцеления, — сказал он.

— Проклятие не завершено, шифу, — сказала я. — Я не смотрела на его лицо.

— Откуда тогда ты знаешь, что тебя прокляли?

— Когда я смотрю на воду или стекло, я вижу его отражение. Я уже пропала, стала невидимой для себя, пока я вижу всюду его лицо.

— Но ты не смотрела на его настоящее лицо?

— Верно, шифу.

— В этом нет смысла, Ли-лин. Он должен был находиться неподалеку, чтобы запечатать проклятие.

— Он был, — сказала я, — в паре футов за мной.

— И как ты не увидела его лицо?

— Шифу, когда я поняла, что меня прокляли, я закрыла глаза и ударила его веревочным дротиком. Я не открывала глаза, пока пробивалась, чтобы сбежать.

— Позволь уточнить, — сказал мой отец. — Он подготовил заранее чары любви, наполнил ими воду или зеркало, оставил, чтобы они сработали, когда ты туда посмотришь. Он застал тебя врасплох, ты посмотрела на поверхность, чары активировались, ты увидела его лицо в отражении и тут же поняла, что тебя прокляли, опознала чары и сразу же решила, что они не будут завершены, если ты не посмотришь на его настоящее лицо. Ты быстро поняла, что, закрыв глаза, ты временно помешаешь проклятию забрать твою душу. Ты закрыла глаза, составила план… И ты сделала это все раньше, чем он успел заставить тебя посмотреть на него? За секунду после активации проклятия?

— Знаю, я поступила глупо, шифу, — сказала я.

— А потом, — продолжил он, — ты с закрытыми глазами билась с мужчиной, который мог видеть? Сю Шандянь не слабый. И ты вслепую смогла пробиться и сбежать, не увидев ни разу его лицо?

— Верно, шифу, — сказала я. — Я оплошала.

— Но ты была сообразительна, А Ли. Я еще не слышал, чтобы кто-то успевал заметить чары любви и не дать завершить его. А потом ты сразилась с мужчиной, проклявшим тебя, с закрытыми глазами… — он замолчал, моргая, и рассмеялся. — Ты воззвала к Гуань Гону.

Я смущенно отвела взгляд.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что и он бился вслепую, — сказал отец. — И потому что я знаю тебя.

Я молчала.

— Это будет отличной историей, — сказал отец. — Хочу уже рассказать об этом друзьям.

— Шифу?

— Да, А Ли, знаю, что ты нетерпелива. Подготовим воду и лепестки лилий.

Загорелся листок отца, названный «Талисман, ломающий спины проклятиям». Тонкая рисовая бумага почернела и рассыпалась, он смел пепел метелкой в воду с анисом, где плавали лепестки лилий.

— Опусти пальцы в воду и покрути против часовой стрелки, стряхни капли сто десять раз в пять сторон, — сказал он.

Я встала и опустила пальцы в воду.

— Мне нужно что-то говорить? Или представлять?

— Нет, — сказал он, — сила уже напитала воду, ее нужно только распределить. Мы можем говорить, пока ты стряхиваешь воду.

Я кивнула. Я несколько минут рассказывала, что случилось, и что я узнала. Я крутилась и стряхивала капли, а он расхаживал по кругу, порой задумчиво тянул за край седеющих усов.

— Ган Сюхао? — сказал он. — Красная крыса? Та самая? — я кивнула, и он добавил. — Разве Убийца призраков не зарезал его и не съел его глаза?

— Он не умер, но глаз у него нет, — сказала я, брызгая воду в угол комнаты. — Вместо глаз у него два куска нефрита.

— Может, я смогу убить крысу, — сказал он. — Разве это не станет легендой? Человек, убивший существо, что билось с самим богом-экзорцистом.

— Шифу, — я повернулась и стряхнула воду в другую сторону. — Ган Сюхао — убийца и очень раздражает, но он тут не важен.

— Да, — сказал отец. — Настоящая проблема — это дерево, которому десять тысяч лет…

— Шифу, думаю, Сю Шандянь все делает для того дерева, — сказала я.

Отец задумался.

— Что он надеялся достичь, убив Анцзинь?

— Думаю, дело обстоит так, — я тряхнула рукой. — Допустим, дерево-вампир — физическое проявление одного из семян древнего дерева. Допустим, в мире живых есть девочка, у которой есть аналог в мире духов. Допустим, он дает семя демонического дерева живой девочке, и оно растет в ней физически…

— А потом, — сказал он, — чтобы дерево обрело полную духовную силу, ему нужно как-то пересечь черту, и он создает чучело, чтобы семя росло физически в Анцзинь, но духовно занимало ее душу, чтобы, когда оно убьет ее..

— Часть ее души передалась бумажному чучелу, шифу, перенеся с собой, как паразита, духовное воплощение дерева.

Он поворчал, потянувшись за трубкой.

— Нельзя позволить тому дереву пустить тут корни, Ли-лин. Разрушения, которое оно устроит… Своим существованием оно может загрязнить весь регион. Брат пойдет на брата, люди станут воевать без повода, польется кровь…

— Я веру, что вы это остановите, шифу, — сказала я.

— Сто десять, — сказал он.

Я посмотрела на миску священной воды, где плавали лепестки лилии. Рябь пропала, и я увидела отражение — девушку с синяками на лице. Ее глаза были пустыми, побежденными, она выглядела утомленно и старше своих лет.

— Что видишь? — спросил мой отец.

— Его проклятие снято, — сказала я. — То, что он пытался со мной сделать… Тот мужчина чуть не забрал у меня мир.

— Не мужчина, Ли-лин, — сказал мой отец. — В нем не осталось ничего человеческого, если когда и было. Анцзинь была милой девочкой, А Ли, и я думал, что помогаю ей, когда выдал ее за него. Но этот зверь убил девочку, с которой я его познакомил, для людской жертвы. И это не все. Теперь ты рассказала…

Я молчала.

— Иногда я озираюсь по сторонам, и мне не нравится то, что я вижу, — тяжко сказал отец. — Во всех жестокость и эгоизм, порой я всех нас презираю, включая себя. Но потом я вспоминаю мужчину, за которого ты вышла. Он был благородным, восхищал меня. И я знаю, что есть еще много таких человек. Героев нынче мало, потому что добродетель, здоровое тело и гениальный ум все еще не распространены, и найти все это в одном человеке — радость. Я тоже любил Ракету. Он был заботливым и честным, он восхищал всем, и он безумно любил мою дочь. Для меня было важно, что такой человек, как он, мой ученик, наследник и потенциальный отец моих внуков. То, как вы любили друг друга, было важнее всего для меня.

— Ты мне не рассказывал, — тихо сказала я.

— Когда я найду Сю Шандяня, — сказал он. — Я вырву его кишки из заднего прохода и запихаю ему в рот.

— Как красиво ты это выразил, шифу.

— Хватит, Ли-лин. Я не твой шифу. Ты моя дочь.

Было странно слышать от него это, и я лишилась дара речи. После месяцев желания вернуться в его жизнь этот миг настал, кульминация тоски… и я ощущала не то, что ожидала. Не радость или облегчение, но и не онемение. Я была потрясена, ощущала любовь и обиду, как ребенок, хоть прошло много лет, цепляющийся за отца, когда он уносил ее из их разрушенного дома.

— Как мне к тебе обращаться, если не шифу?

— Мастер Верховной добродетели и Удара без тени, который одолел 10 000 демонов, — пошутил он. — Но сойдет и «отец».

Я хотела плакать. Я не знала, что сказать.

— Это честь, — скованно сказала я, но еще не была готова снова так его звать. — Я жду, что глаз расскажет мне «Три сокровища».

— Я не знаю, о чем ты, А Ли.

— Может, однажды мы сядем и поговорим, а потом я расскажу тебе странное. Но пока что нам нужно одолеть сильных врагов. Остановить их может только Мастер Верховной добродетели и Удара без тени, который одолел 10 000 демонов, — сказала я. — А новичок поможет ему, если он примет ее помощь.

Он кивнул, выглядя радостно.

— Ты знаешь, где алтарь Шандяня?

— Нет, — сказала я. — В его квартире алтаря не было видно, как и вещей от ритуала, идолов и прочего, только несколько современных диковинок.

Отец кивнул и пробормотал пару священных слов, разбросал больше лепестков по кружащейся воде.

— Ци, ци, ру, лулинь, — тихо сказал он, и мы знали, что означал этот ритуал: я была свободна от проклятия любви, и это было точкой. Остатки чар не вернутся. И снова мой великий отец спас меня от демона, от которого я не могла отбиться сама. Снова его дочь была в долгу, который не могла отплатить. — Жди тут, А Ли, — сказал он и встал, чтобы подготовить оружие.

Его стальное оружие. Тонкий, как бумага, меч мерцал, когда двигался, и клинок мог рассечь падающий лепесток.

— Ты хочешь убить его, шифу?

— Если найду его, — сказал он. — Иди вниз и поспи.

— Вниз? — я едва могла поверить. Я думала, что прошлое не изменить, и того, кого выгнали, в кровать уже не пустят.

Но я спустилась по скрипящей лестнице, обнаружила, что наша комната не изменилась. Такая же маленькая, тусклая, и моя кровать была такой, какой я ее оставила. Только чистота пропала — на моей кровати была пыль, на лампах — сажа. Отец не был грязнулей, но он привык думать о великих делах, а не пятнах.

А я — нет, так что не легла на старую кровать, а убрала пыль в комнате, где жила много лет, вытерла сажу со стен и потолка. Мне придется миллиард лет работать вот так, чтобы попытаться отплатить ему за все, что он для меня сделал.

Закончив уборку, я услышала, что он вернулся через парадный вход. Меня поражало, что я сразу узнавала его по походке. Я поднялась по лестнице.

Судя по его хмурому виду, добычу он не нашел.

— Квартира Сю Шандяня была пустой, — сказал отец. — Я спросил у соседей. Он, похоже, отправился в лазарет, где ему обработали раны на лице, животе и ноге, а потом его отпустили. Его видели на улице Колумбус.

— Район Варварийского побережья, — сказала я.

Отец кивнул.

— Вещи колдуна Гон Тау сложно спрятать. Урны, идолы, трупы зверей, живые змеи и прочее. У него есть деньги и друзья, и он умеет ускользать. Наверное, у него есть комната в том районе, где и хранится его алтарь. Думаю, он сейчас там. Ему хватило ума понять, что ты пойдешь ко мне.

— Шифу, он говорил, что арендует конюшню за Китайским кварталом, где хранит свой автомобиль.

Отец оторвал взгляд от очищающих вод.

— Ему принадлежит автомобиль?

Я кивнула.

— «Duryea Motor Wagon».

— Я мечтал на такой прокатиться, — сказал отец. — Но не мог себе позволить. Сю столько заработал играми?

— Он не мог заработать столько от одних банд. Такие победы заставили бы их прогнать его. Но есть другие игры, например, ставки на лошадей в районе Бэй.

— Ли-ли, Сю Шандянь — цзянши, мертвец, идущий к могиле. Он просто еще этого не понимает, — сказал мой отец. — Вопрос времени, когда я убью его за то, что он сделал. За все, что он сделал. Но нам нужно узнать больше о других аспектах ситуации.

— О каких?

— Призрачный магистрат, А Ли. Кто он? Мне нужно узнать о его неразрешенном Облачении и решить, мешать или нет появлению нового Городского бога. Я не знаю, что могу сделать.

— Когда Сю Шандянь заказывал бумажную девочку без лица, Шифу, он должен был сказать имя мужчины, за которого выдавал ее.

— Это был он? — сказал мой отец. — Его звали Кан Чжуан, придворный невысокого сана из династии Сун. Он лез во все дела в замке. Сю Шандянь сказал, что это его предок, — отец притих надолго, глядя вдаль. — Ой, — сказал он. — Я сжег много других подношений для Кана Чжуана за последние несколько месяцев.

— Какие?

— Сю Шандянь просил красивые здания династии Сун из бумаги. Высокие бумажные пагоды, большие кареты, роскошные дворцы с множеством этажей и изогнутыми крышами, сделанные из бумаги. Стены города, замысловатые дороги, сады, мост, похожий на радугу, купальня, ресторан, таверна, и все из бумаги. Изящная бумажная мебель, дороги из плитки, одежда с узорами и больше… Зачем Призрачному магистрату столько вещей в ином мире?

— Строит ямен, — сказала я. — Сю Шандянь работал с призраком бюрократа династии Сун, ходил за материалами, чтобы построить владения в мире духов со всем размахом, каким была известна династия Сун.

— Так это тут? В духовном воплощении этой страны есть ямен, город вокруг места, полного архитектурных чудес династии Сун?

Я кивнула.

— Что еще ты сжигал для него?

— Корабли, — сказал он. — Причалы. Дома. Локомотив и вагоны. Телеги, кареты. Дай подумать…

— Армии? — спросила я. — Военные корабли? Пушки?

— Не это, дитя. Думаешь, у меня не возникли бы подозрения из-за бумажных подношений для войны? Нет, просто вещи были…

— Красивыми, — закончила я. — Мастер бумаги Йи — гений, и он рисует чудесные детали на них. Наверное, ты ждал визиты Сю Шандяня, когда он приносил шедевры мастера Йи, воплощающие шедевры династии Сун.

— Они были милыми, А Ли, тебе они тоже понравились бы.

— Я бы плакала, когда они горели, — сказала я.

— Порой и для меня это ощущается как утрата, — сказал он. — Чудесные копии роскошной архитектуры из истории Китая становится дымом.

— Но не пропадает, — сказала я. — Они появляются в мире духов. И я догадываюсь, где.

— Где Кан Чжуан, Ли-лин? Мне нужно поговорить с ним как можно скорее. Зови это интервью или допросом, но мне нужно поговорить с ним и решить, годится ли он на роль Туди Гона.

— Ему помогает убийца детей, который пытался поработить мою душу. Улик не хватает для решения?

— Это указывает, что Сю Шандянь монстр, а не мертвец, — сказал мой отец, — но это не помогает понять, какой этот Призрачный магистрат.

— Призрак, которому много веком, мог бы выбрать компанию лучше, — сказала я.

— Да, Ли-лин? Пока Сю Шандянь не раскрыл себя, ты считала его плохим? Или он казался тебе очаровательным, щедрым и умным?

— Тут ты прав, — сказала я. — Призрачный магистрат тоже мог на это попасться.

— Ответ станет ясен после разговора с Кан Чжуаном. Так где он, Ли-лин?

— Тебе стоит посмотреть на это, — я вручила ему расписание поезда.

Он минуту разглядывал его.

— Это бред, А Ли. «Гора пяти стихий» — это инструмент для заточения сильных духов. Но посольство? Дно болота?

— Я думаю, что это расписание поезда, — сказала я.

Он посмотрел на страницу, на лице расцвело изумление.

— Точно! — сказал он. — Это путь духовного поезда. А Ли, это невероятно.

Он минуту разглядывал листок.

— Предпоследняя остановка — Ямен призраков, — он постучал по фразе ухоженным ногтем. — Представь, правительство призраков. Думаю, там этот судья и обитает, как и его здания династии Сун.

Я кивнула, не стала в этот раз хмуриться от того, что уже пришла к такому заключению. После проклятия Сю Шандяня я не хотела принимать решения, строить планы или управлять. Отец поведет, а я пойду, и я была не против.

— Вот только, — сказал отец, — как нам туда попасть? Эти остановки по пути могут совпадать с местами в Калифорнии за городом.

— Даже если мы найдем, где они на карте Калифорнии, попасть туда будет сложно, — сказала я. — Пешком мы будем идти неделями.

— Если бы только был способ поехать на призрачном поезде, — сказал он. Через миг я поняла, что сказал так, чтобы я могла ответить на не заданный вопрос.

— Я могу спросить, — сказала я. — Но разве это наш первый шаг?

Он посмотрел на меня.

— Ты хочешь пойти за Сю Шандянем сейчас, — сказал он.

— После того, что он сделал со своей женой и пытался сделать со мной, я хочу закрыть глаза его трупа.

— Понимаю, Ли-лин, но его найти будет непросто.

— С твоей поддержкой я бы с радостью охотилась на него, как на грызуна под половицами. Я била бы по всем углам, пока он не вышел бы, чтобы мы его убили.

— Ли-лин, и сколько это займет?

— Я не уверена, — сказала я. — Может, неделю или две. Он не может скрываться вечно.

— И красная крыса сказал, что Призрачный магистрат станет нашим Городским богом? Когда?

— Завтра, — сказала я, решение упало грузом неотвратимости, словно застегнулись оковы.

— Нам нужно попасть в ямен этой ночью, — сказал он. — Ждать нельзя.

— Но смерть Бога игры можно отложить на другой день, — сказала я. — Хорошо. Но, прошу, пойми, что и я отправлюсь в ямен, у меня своя миссия. Тебе нужно узнать Призрачного магистрата, а мне — найти безликую девочку и освободить ее.

— Она так важна, Ли-лин?

— Для меня — да, — сказала я. — Я не позволю навредить ей. Я попытаюсь уговорить Призрачного магистрата Кана Чжуана отдать ее под мою опеку.

— Как ты это сделаешь, Ли-лин?

— Дипломатией и подкупом, — сказала я. — Я предложу сжечь бумажные копии золота и драгоценных камней, если он ее отпустит, а если ему нужно что-то другое, я узнаю и предложу это.

— Ты не будешь вести себя глупо, Ли-лин? Не попытаешься забрать ее силой?

— Нет, — сказала я. — Я пойду и поищу, где и как нам попасть на поезд духов.

Я решила собрать припасы перед поиском духов, которые могли рассказать об этом поезде. Я начала с визита к мастеру Йи, чтобы заказать пару вещиц. У его магазина не было витрины. Я прошла по сапожной фабрике, где воняло горячей кожей и потом людей, миновала длинный стол, где несколько десятков человек работали за разными процессами: резали, заворачивали, вырезали и склеивали кожу, зашнуровывали обувь. Ритм молотков не совпадал с ритмом ножниц, их труд создавал шум, а не песню.

С одной стороны комнаты стоял мастер Йи, рылся в выдвижных ящиках большого шкафа. Он пытался привести в порядок листы бумаги разного цвета и размера, но с каждой попыткой лишь добавлял хаоса. Он увидел меня и улыбнулся, показывая щель между передних зубов.

— Мисс Сян, — сказал он, тепло в его голосе смягчило что-то во мне. Мистер Йи прибыл в Америку, как многие другие, чтобы заработать в шахте и на строительстве железных дорог, но обнаружил, что лучше продвигать дело, которому учился в детстве. — Я как раз о вас думал, мисс Сян, — сказал он. — Точнее, о вашем муже.

— Да, мистер Йи?

— Вы и ваш отец всегда сжигаете бумажную одежду для него, — он изящно погладил волосы. — Но тот парень больше всего любил боевые искусства и вас.

Я смутилась, покраснела. Его слова были милыми. Я с уважением опустила голову.

— Зачем вся одежда? — спросил он. — Ракета не был павлином. Вот, давайте я покажу, что я создавал.

Он подвинул ко мне бумаги, показывая планы и рисунки. Я не знала, как читать его заметки, но некоторые линии явно были для вырезания, другие — где сложить бумагу, и все это складывалось в…

— Оружейная стойка, — сказала я.

— Восемнадцать оружий! — мистер Йи хлопнул радостно в ладоши. — Когда это будет сделано и сожжено, дух Ракеты сможет отточить все приемы с оружием в ином мире! Длинное и короткое оружие, тяжелое и легкое… Ему понравится, да?

— Да, мистер Йи, — честно сказала я. — И сколько это будет мне стоить?

— Цена не важна, — сказал он. — Может, сто долларов. Уверен, это у вас найдется.

Я уставилась на него. Он просил отдать сбережения за несколько месяцев. Но в ином мире была часть души моего мужа, не самая сознательная, тусклая версия него, которая продолжала тренироваться. Продолжала есть, одеваться и спать. Фрагмент души с умом и сердцем моего мужа переродятся, но его кусочек останется с домом и полями в ином мире, возле Желтых источников, где однажды с ним окажусь я. От мысли, что эта часть моего мужа сможет тренироваться кунг-фу, как он и любил, стало веселее.

— Я соберу деньги, — сказала я. — Но я пришла заказать кое-что проще, и мне это нужно сегодня.

Восторг пропал с его лица, он мрачно посмотрел на меня.

— У меня есть другая работа, мисс Сян. Другие клиенты ждут. Или просьба интересная?

Я рассказала ему, что мне нужно было. Он потер ладони, широко улыбнулся и сказал:

— Даоши всегда просят самое интересное! — мастер Йи быстро и умело вытащил стопку бумаги, кисть и мисочку черной краски. Его гениальные руки начали творить.

Я вышла через фабрику и пошла вверх по склону к площади Портсмут в поисках ответов. Слабый дождь стал падать на тротуар и мою одежду.

Отцу нужно было, чтобы я нашла путь к призрачному поезду. Мои чайки не отозвались, и Маоэра найти будет сложно. Я могла спросить только одного человека, который знал пути живых и дороги призраков.

Хотя мужчина прямо сказал мне, что не хотел меня видеть.

Я прошла по Цветочной аллее, приблизилась к площади Портсмут, где сверкали яркие и чистые лепестки. Это был край Китайского квартала, только там из двенадцати наших улиц не было магазинов, ресторанов и парикмахерских. Несколько амбаров стояли напротив парка. Один этаж амбара снимали несколько десятков буддистов, которые жили там как в монастыре.

Было сложно поверить, что проблемы возникли в моей жизни только вчера, но такой была природа катастрофы — она поглощала все. Она пожирала время, и когда заканчивал тушить огонь, понимал, что постарел, и что из достижений у тебя лишь то, что ты не прекратил выживать.

Я завернула за угол и увидела его, крупного мужчину с бритой бородой, деревянный шест лежал на его плечах, и по бокам висели корзинка с фруктами и корзинка с овощами. Я какое-то время наблюдала за ним. Он не был человеком. Тигр в облике человека, Шуай Ху не стал принимать свою сторону зверя. В поиске просвещения он стал буддистом, отрекся от агрессии и хотел изменить свою природу, стать человеком.

Я смотрела, как он тащит тяжелые корзины, и восхищалась его верностью идее. И было приятно смотреть на движения его широких плеч и сильных рук.

Его истинным обликом был не обычный тигр, а в пятнадцать футов длиной, высотой с коня и с тремя хвостами. Шуай Ху, будучи зверем, мог бывать и в мире людей, и в мире монстров. Он видел духов легко, как я, и говорил с ними.

Когда я в прошлый раз видела Шуай Ху, я просила его сразиться со мной, как делал мой муж, и тогда монах-тигр сказал:

— Я желаю тебя, — я все еще помнила, как он при этом на меня смотрел. Но потом он сказал мне уходить и оставить его в покое.

Я пересекла улицу и приблизилась к нему. Человек-тигр повернул ко мне доброе лицо. При виде его кривой улыбки и круглых щек я просияла.

— Даону, — вежливо сказал он и склонил бритую голову в мою сторону. — Я не хочу тебя снова видеть.

ДВАДЦАТЬ

Я не знала, что нашло на монаха. Может, дело было в десятках лет медитации, может, потому что он был тигром, но он не умел скрывать чувства. Глядя в его проницательные глаза и на большие щеки, я понимала выражения его лица легко, как с отцом.

— Брат Ху, — сказала я, — ты не против меня видеть.

Он глупо улыбнулся, румянец загорелся на щеках, и даже лысая голова покраснела.

— И все же, — сказал он, — хоть твое присутствие не неприятно, проще, когда ты в другом месте, чтобы я не вспоминал тебя.

— У меня есть вопросы, брат Ху, — сказала я. — Если хочешь, чтобы я избавила тебя от моего общества, тебе нужно только дать мне ответы, и я оставлю тебя в покое.

Буря эмоций на его лице была почти милой, словно котенок не знал, чего хотел. Я подавила смех.

— Даону, — сказал он, — как я могу тебе помочь?

Я рассказала ему о дереве-вампире и мертвой девочке, душа которой пропала, ритуале Облачения, безликой девочке и Сю Шандяне.

Большой монах издал звук, похожий на дикого кота, он посмотрел вдаль.

— Я был пару десятков лет назад в Перу. Там было древнее дерево, росло у сахарной плантации, и местные делают эликсир из его листьев. Когда они пьют тот чай, они танцуют, дрожат, у них возникают видения. Говорят, дерево убирает страдания и исцеляет болезни разума.

— Мы точно говорим об одном дереве, брат Ху? Это не кажется таким милосердным.

— Конечно, оно не милосердное. Ты его испортила.

— Я бы помнила, что это сделала, брат Ху.

— Не ты лично, даону. Люди испортили его. Это священное дерево росло десять тысяч лет, его мечты влияли на перуанцев, которые пили эликсир. А потом люди стали держать других людей в цепях. Когда умирал раб — китаец — его хоронили без церемонии, далеко от предков. Часть души каждого цеплялась за не упокоенный труп. Дерево росло вокруг трупов работников плантации, и его разум вобрал недовольство мертвых. Их страдания заразили древнее дерево, и оно разозлилось. Оно не хотело никого освобождать, даону, просто отражало их чувства.

— Древнее дерево ощущало то же, что и рабы, не понимая причины, — сказала я. — И его чувства не направлены на человека или группу, и оно не пыталось сделать лучше. Оно обижено и злится, так что просто хочет буйствовать?

— Верно, — сказал он. — Оно наполнило воздух агрессией. Мне нужно было уйти, даону, уйти подальше, чтобы не поддаться его тяге к жестокости. Долгое время спустя я узнал о многих жестоких убийствах на плантации, а потом все там сожгли, землю назвали проклятой. Я думал, и дерево уничтожили.

— К сожалению, брат Ху, похоже, Сю Шандянь собрал семена того дерева, и они растут в телах людей, становясь деревьями-вампирами. Они, наверное, сохранили сознание древнего дерева. Они — часть его, а не потомство.

Монах-тигр кивнул.

— Думаю, теперь я понимаю Сю Шандяня и его дерево, брат Ху. И еще я хочу узнать, можно ли как-то мне с отцом войти в мир духов, не покидая тела?

Он с вопросом приподнял бровь, и я объяснила:

— Когда я в прошлый раз покинула тело, все плохо кончилось. Я не хочу, чтобы мы с отцом оставались уязвимыми.

— Я знаю способ, даону, — монах не сводил взгляда с моего лица. — Но не хотел бы рассказывать. Если вы войдете в мир духов в своих телах, что будете делать?

— Мы с отцом хотим прокатиться на поезде духов. Знаешь о нем?

— Да, — он скривился в тревоге.

— Тебе неприятна тема, брат Ху?

— Поезд духов, даону… красивый и, думаю, полезный, — он пытался подобрать слова. — Но он был построен призраками.

— И в чем проблема, брат Ху?

Он пожал широкими плечами.

— Там работают души людей, которые строили рельсы. Многие, когда умерли, не были правильно похоронены, и их призраки просто приходят работать.

— Они не поняли, что умерли, — сказала я. — Говоришь, они дальше строили рельсы?

Монах-тигр кивнул.

— Порой им давали указания духи. Существа, которые знали, что они — призраки, и что им нужно идти дальше, но они решили использовать их как рабочую силу. Души, которые строят железную дорогу духов, не лучше рабов.

От этой мысли я закипела.

— Кто это делает, брат Ху? Кто придумал рельсы и воспользовался душами рабочих?

— Думаю, это Призрачный магистрат.

Я резко выдохнула.

— Он вот-вот станет Туди Гоном этого региона, брат Ху.

— Да?

Я кивнула.

— От этого мне не по себе, — сказал он.

— Моему отцу нужно попасть на поезде в ямен, — сказала я, — чтобы понять, достоин ли Призрачный магистрат такого статуса.

— Если он не достоин, даону, твой отец помешает его Облачению?

Я кивнула.

— Я знаю, как тебе с отцом попасть на поезд, и где его можно поймать, — сказал он. — Но может возникнуть проблема.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Влажный ветер дул над Сан-Франциско. Он дул вдоль бухты, над зданиями, по холмам и Китайскому кварталу. И он ударял по трем людям, стоящим на тротуаре Дюпона, напряжение росло между ними. Когда люди так стояли, это могло означать многое. Может, один был должен другим деньги, может, они были из организаций-соперников, может, они состояли в любовном треугольнике.

Менее распространен был треугольник из мужчины, злящегося на свою дочь за то, что она привела третьего, древнего тигра в облике человека-монаха.

— Брат Ху клялся не вредить, — сказала я сдавленным голосом. — Он буддист.

— Это должно успокаивать, Ли-лин? — сказал мой отец. — Буддисты убили столько же «еретиков», сколько и люди других религий.

Шуай Ху опустил голову.

— Может, шифу, поэтому Восьмеричный путь подходит для меня. Я убивал невинных. Но я стремлюсь не вредить.

— Ли-лин, — негодовал мой отец. — Как этот зверь может нам помочь? Нам нужно на поезд призраков, а не путешествовать с монстром, пожирающим людей.

— Он говорит, что может отвести нас к поезду, — сказала я, — с помощью особых волосков на кончиках его хвостов.

Мой отец поджал губы.

— Хуаньхун мао? — сказал он. — Они существуют?

Шуай Ху кивнул, и я видела, как любопытство отца боролось с его гневом. Если отца и можно было чем-то подкупить, так это знаниями.

Я попыталась подтолкнуть его и сказала:

— Что за хуаньхун мао?

Отец выглядел так, словно у него во рту было горько.

— Говорят, у тигров есть особые волоски на кончиках хвостов, и ими они возрождают трупы убитых ими людей.

— Зачем им возрождать трупы? — спросила я.

— Чтобы они сняли одежду, — сказал мой отец, словно объяснял очевидное глупцу. — Тигры не хотят жевать ткань вместе с мясом.

— Писания, которым я следую, запрещают есть мясо, шифу, — сказал тигр-монах. — Они просят меня никому не вредить.

Отец цокнул языком.

— Разве не ты заставил Ли-лин дать обещание, из-за чего она пощадила жизнь моему врагу, Лю Цяню? Разве не из-за тебя убийца, ворующий души, еще жив?

Шуай Ху опустил голову.

— Есть надежда, что человек поймет ошибки своих взглядов и решит идти по пути просветления всех существ.

— Даже твои буддистские писания противоречивы, зверь! Ты говоришь «не вредить», и что твои учения запрещают убивать, да? Порицают агрессию? Но есть Палийский канон, — мой отец звучал, торжествуя, — где твой Будда недвусмысленно приказывает своим последователям убивать демонов луоша.

— Может, когда-то, шифу, — сказал тигр-монах, — указания Будды про демонов луоша могли бы привести меня к агрессии. К счастью, за свои века на земле из луоша я встречал только тех, кому никак не мог навредить.

Я следила за реакциями на лице отца. Он был настороженным, когда произнес аргументы, а теперь потрясенно прищурился, глядя на большого монаха.

— Ты был в Тибете?

— Да, шифу. Я ходил по земле, сделанной из живого тела огромной демоницы луоша Срин-Мо-Ган-Рял-Ду-Нял-Ба, — он произнес имя с тоном и ритмом, не похожим на все языки, что я знала.

— Я ее никогда не видел, — глаз отца блестел. Интерес? Жажда знаний? — Храмы еще на месте?

— Насколько я знаю, шифу, все тринадцать храмов еще стоят, придавливая демоницу. И хотя Будда Шакьямуни в Палийском каноне приказал последователям убить демонов луоша, монстр, чья поверхность — миллион квадратных миль, даже не заметит, если я попытаюсь навредить ей.

— Ты встречал Срин-Мо-Ган-Рял-Ду-Нял-Ба, — поразился мой отец.

— Она не помнит о встрече, шифу, — сказал Шуай Ху, кривя губы. — Я много путешествовал по Азии и миру до нашей встречи тридцать лет назад.

Мы с отцом уставились на тигра.

— Вы встречались до моего рождения? — спросила я, а отец сказал:

— Ты это помнишь?

Шуай Ху улыбнулся, безмятежный и тихий, как статуя Будды.

— Ты остался, — сказал он, — помочь другу.

— Он не был другом, — рявкнул мой отец.

— Прошу, — сказала я, — объясните, что происходит.

— Когда я был подростком, — прорычал мой отец, не сводя взгляда с лица Шуай Ху, — другие ученики и я несли инструменты ритуала для шифу Ли и наших старших братьев, пока они искали монстра, их чары привели их в монастырь буддистов. Шифу Ли и его старшие ученики вошли, а мы, младшие, ждали снаружи. Шли минуты, и потом входная дверь открылась, и старшие выбежали. Сам шифу Ли, самый сильный человек из всех, кого я знал, вышел, пятясь. А потом из двери появился лысый мужчина. Как какой-то колдун, тот монах превратился в огромного тигра с несколькими хвостами. Младшие убегали в ужасе. Один из нас, неуклюжий, споткнулся об камень. Зверь пошел к нему. Я хотел только сбежать, А Ли, но не мог бросить одного из товарищей умирать. И я вернулся. Я схватил слабака за правую руку и помог встать на ноги. А потом знаешь, что сделал этот трус? Он толкнул меня к монстру и убежал. Я был подростком, только получил первый сан, и мое лицо было в дюймах от огромного тигра с тремя хвостами.

Он сделал паузу.

— Что тогда случилось? — сказала я.

Отец мрачно глядел на Шуай Ху.

— Почему, зверь? Почему ты так поступил потом?

Лицо монаха было невинным.

— Шифу, ваша смелость впечатлила меня.

— Поэтому? И все? Все те годы, десятки лет, я гадал, почему тигр…

Я ждала, что он продолжит. Когда я поняла, что он не планирует говорить больше, я спросила:

— Что ты гадал?

— Я гадал десятки лет, почему огромный тигр лизнул мое лицо.

— Он… — я с трудом подавила хохот.

— А потом он убежал в ночь, оставив меня с мокрым пятном на штанах. И человеческое лицо того монаха осталось навеки выжженным в моей памяти.

— Что стало с мальчиком, которого ты спас, шифу? — спросил Шуай Ху.

Отец помрачнел и сплюнул.

— Через пару лет он стал вором душ, ранил людей. Чтобы наказать его, я отрубил руку, которой спас его.

— Лю Цянь? — поразилась я. — Ты рисковал собой, чтобы спасти Лю Цяня? От брата Ху?

Отец хмуро посмотрел на меня.

— Разве не ясно? — сказала я отцу. — Ты рассказал о тигре и товарище-ученике…

— Да, да, — сказал отец, — и человек оказался монстром. Не нужно указывать на очевидное. Давайте искать железную дорогу духов.

Я отошла на минутку поговорить с другом.

— Прости, мистер Янци, — сказала я. — Тебе придется остаться.

Он фыркнул.

— Я могу помочь, Ли-лин. Я могу тебя защитить. Разве ты не говорила, что я тебя все время спасаю?

— Мистер Янци, когда я иду по улицам города, живые тебя не видят. И мне не нужно за тебя переживать. Там, куда мы идем, духи тебя увидят, ты будешь уязвим для них. Тебя могут похитить, взять в заложники… И я буду от этого в опасности.

Он не перестал скрещивать руки, надулся сильнее. Я победила в споре, для него была важна только моя безопасность, и он не перенес бы мысли, что я буду рисковать из-за него.

Я победила в споре, но задела его чувства.

— Хотел бы я быть в тридцать футов высотой, — буркнул он.

— Мне жаль, — сказала я, — прости. Тебя будет ждать теплый чай, когда я вернусь.

Он посмотрел на меня мокрым глазом, и я поняла, что он был готов заплакать. В этот раз чая не хватит. Я гадала, как его утешить, но ответов не было.

Я вернулась к отцу и тигру. Мы отправились в путь.

Чтобы узнать, что случилось с призраком Сю Анцзинь и отомстить за нее.

Чтобы найти бумажное подношение в облике девочки, которая пыталась пожертвовать собой, чтобы защитить меня.

Чтобы узнать о Призрачном магистрате и решить, стоило ли мешать ему получить статус.

Шуай Ху вел нас, высокий, крепкий и лысый буддист в оранжевом одеянии. Многие не видели хвосты, что покачивались за ним, рассекая воздух. Но я не только видела, но и ощущала их. Мы с отцом были людьми, но аура хвостов задевала нас шерстью на их кончиках.

Мы следовали за Шуай Ху в тишине, или, может, в потрясении, ведь тигр в облике человека вел нас по лестнице, которой тут вчера не было, по переулку, которого точно не существовало, за угол, который я не нашла бы без его указаний.

Пейзаж был изменен. Это все еще был Китайский квартал, но география стала другой, и хотя я провела шестнадцать лет на этих двенадцати улицах, без Шуай Ху я заблудилась бы навеки, ведь это был не сам квартал, а его призрак. Я как-то была тут днями, изгнанная из тела в эти вечные сумерки под золотой луной, и я все время была растерянной и боялась этой иной стороны знакомого мира.

Мы шли за буддистом все дальше, прочь от обыденного, глубже в странное.

Яо — странный, так называли все, что не подходило под категории… Этим словом означали существ, странные учения, так же звали чародеев. Всю жизнь казалось, что яо преследовали меня — жуткое ощущение, шаги за мной, хотя я шла одна в ночи и никого не видела.

Теперь я следовала за яо. Я стала тихой поступью шагов в переулках, может, если человек ощущал, что я проходила мимо, он дрожал от прикосновения неземного, от вмешательства хаоса в обыденный мир.

Наконец, измененные дороги привели к лестнице, но не из дерева, сколоченного вместе, а из бетона, и ступени вели вверх.

Мы тихо поднимались. Монах перешагивал по две ступени за раз, и такая походка казалась нормальной для него. Мой отец, чтобы не проиграть, перешагивал сразу по три ступеньки. Я закатила глаза и наступала на каждую ступеньку. В воздухе собирался сияющий туман, глаза открывались и закрывались в нем. Следили за нами.

Шуай Ху тоже их увидел. Он улыбнулся и помахал им.

Мы поднялись по лестнице и попали на платформу для призраков. Увиденное потрясало.

Я видела духов, демонов и чудищ с семи лет. Их формы, искажения, размеры, неясные намерения. Некоторые были хитрыми, другие — жестокими, но большая часть вела себя безразлично. У каждого была своя цель, не связанная со мной или другими людьми, и я просто наблюдала, как они летают или занимаются своими делами.

Теперь шепчущие белые тени собирались вокруг, видимые лишь миг, а потом пропадали в тумане. Желтые сферы сияли, паря в воздухе, их гонял ветер. Странные существа со щелканьем разбегались по земле. Лягушка с крыльями бабочки летала над нами, зависая на миг и устремляясь прочь. Арбуз с лицом человека подмигнул мне.

Мне показалось, что я увидела мышей у платформы, но то были ладони. Человеческие. Без тела, они шевелили пальцами и падали, повторяли это движение по платформе, напоминая покалеченных птиц. Четыре пальца каждой ладони тянулись слепо вперед, ощупывали поверхность и подтягивали ладонь. Большие пальцы отталкивались. Что-то в быстрых движениях напоминало муравьев, я поежилась.

Я отвела взгляд от ползущих ладоней. Взгляд скользил по туманной платформе, отмечая широкий простор бетона, где тянулись рельсы для двух поездов, в обе стороны. Куда они вели? На миг я представила, каково было сесть на такой поезд, не зная о конечном пункте, оставить все знакомое и погрузиться в новую и другую жизнь.

Блуждающие обрывки духов появлялись и пропадали. Некоторые бурлили в воздухе, напоминали мочевые пузыри свиней, которые продавали детям как воздушные шарики, вот только там открывались и закрывались рты с клыками хищников.

По краям стояли скамьи, и на каждой были человекоподобные силуэты, темные, похожие на тени. Наверное, призраки или что-то странное, они сидели на скамьях, ждали и ждали, хотя я не знала, чего.

Шуай Ху разглядывал платформу, и я представила его в облике тигра, выходящего из-за деревьев джунглей на поляну, озираясь в поисках хищников. Отец лишь иногда мог видеть мир духов. Когда было необходимо, он сжигал талисманы духовного зрения, чтобы охотиться на призраков, или смазывал глаза бальзамом из свежих листьев йоци, но так он видел то, что видела я, лишь пару минут, и он ни разу не был при таком собрании духов. Теперь, благодаря странной магии в волосках на концах хвостов Шуай Ху, мы с отцом тихо двигались, глядя на жутких обитателей, которые прибыли издалека, и на тех, кто, как мы, собирался в другое место.

Отец озирался, впитывая все, широко раскрыв глаза, раскрыв рот от ужаса и восторга. Я видела, как сильно ему не хватало двух глаз, пока он пытался рассмотреть странное место.

Шагая в тишине сквозь туман неживой земли, я думала о двух девочках. Сю Анцзинь пришла сюда? Это означал полет фонарика к рельсам, уводящим вдаль? И Меймей, моя «младшая сестра», которая, хоть не была живой, хотела защитить меня собой, привела меня сюда, обронив расписание поезда. Увижу ли я ее вскоре? Что я смогу сделать для нее?

Свисток поезда пронзил гул странности, его вес загремел по рельсам. Стало видно локомотив за пеленой дыма и пара. Яркий глаз света двигателя сиял как луна, ослепляя.

Поезд замедлился, с грохотом замер. А потом раздался зловещий нечеловеческий голос, звучащий как хищник, имитирующий крики добычи. Он крикнул на английском, а потом на китайском:

— Все на бо-о-о-орт!

ДВАДЦАТЬ ДВА

Прибытие поезда было зловещим, до боли красивым. Ветер от локомотива сорвал сухие травинки с поля, которое я не видела.

Я знала, что на моем лице потрясение, и отец это не одобрил бы, и я попыталась скрыть реакцию, когда взглянула на него. То, что я увидела на его лице, удивило меня. Я ожидала сталь на его лице, а не красные щеки, сияющие глаза, широкую улыбку и ладони, сжатые перед ним в юношеской радости.

Я придвинулась к нему.

И снова тот жестокий вопль, подражающий речи людей, закричал:

— Все на бо-о-о-орт!

Шуай Ху первым из нас забрался в вагон.

Призраки мрачно летали вокруг, словно не было свободных мест, хотя все они были свободными.

Нет, это было не так. Вагон только казался пустым. Через миг он стал людным, а потом снова пустым. Мой отец и тигр тоже это заметили, с тревогой озирались в пустом тусклом вагоне.

Чух-чух-чух, вагон стучал по рельсам, минуя мили в мире духов. На первой останове жуткое подобие человеческого голоса крикнуло:

— Енотовая станция!

Еноты группой встали со скамьи, где они курили сигары и играли в домино. С пушистыми хвостами и самоуверенно, они прошли к двери. Они слезли, и двери задвинулись за ними. Один оглянулся, поймал взгляд Шуай Ху и показал ему неприличный жест. Смех Шуай Ху после этого показался бездонным, и от этого он мне нравился даже больше. Поезд поехал дальше, и я увидела, что и отцу понравился гулкий теплый смех монаха-тигра, хоть он никогда не признался бы в таком.

Время тянулось, и я не могла понять, сколько именно его прошло, да и прошло ли оно. Чуть позже Шуай Ху стал тихо посапывать во сне. Вытянутое на деревянной скамье мускулистое тело в оранжевом одеянии выглядело удивительно уязвимо. Что-то в приятной расслабленности позы напомнило мне кота, лежащего на спине, надеющегося и боящегося, что кто-то подойдет и почешет его живот. Мне даже захотелось потереть живот монаха, пока он спал, но не стоило пугать опасное существо, пока оно спало. Тигр-монах тяжело дышал во сне, а его храпы звучали как гулкое урчание.

Отец кивнул на длинные мили болот за окнами поезда.

Вокруг нас вдруг широко открылся мир, стало видно горизонт, поезд ехал по подвесному мосту над озером или долиной.

Мы добрались до места, где маленькие костры окружали нас в сумерках.

— Что это? — спросила я у отца. Голос хрипел после долгого молчания.

Отец тихо смотрел, с горечью поджав губы.

— Не знаю точно, Ли-лин. Это могут быть части душ людей, улетевшие от трупов, чтобы побродить пару часов и вернуться утром к могилам.

Я слышала, что он избегал неприятный вариант.

— Чем еще они могут быть?

Он протяжно вздохнул, почти застонав.

— Это могут быть лагеря призраков железной дороги.

Я обдумала это. Если костры были для еды, разведенные мертвецами, продолжающими действия, не понимающими, что они мертвы, то они оставались на землях мертвых долгие годы, их сорок девять дней давно прошли.

— Нужно что-то сделать, — сказала я. — Нужно их спасти.

Отец повернулся ко мне. Он помрачнел, выглядел как яростный призрак в темном углу.

— Что за глупости? Что мы можем для них сделать? Если я прав, то эти потерявшиеся души повторяют действия живых, лишенные средств или возможности пересечь Врата призраков. Что я могу сделать, Ли-лин? Прогнать их туда по одному?

— Разве старания не стоят спасения души человека?

Он фыркнул и отвернулся, сжимая и разжимая напряженно ладони.

— Соединить дух каждого мужчины и его труп, скорее всего, похороненный без отметок, узнать имя каждого и детали рождения, если он помнит их спустя десятки лет на этих землях. То, о чем ты говоришь, потребует работы всю жизнь от дюжины даоши, каждый день, много лет. И кто за это заплатит?

Я закрыла глаза, потому что не хотела и дальше смотреть на одинокие костры.

— Я понимаю тебя, — сказала я.

Мы молчали какое-то время, думая о мертвых. Чтобы построить рельсы, проходы пробивали в горах взрывами. Китайцев из-за худых тел и без защиты закона порой привязывали и опускали в темную трещину с динамитом в руках. Опасный процесс породил английскую фразу «a Chinaman’s chance» — ничтожный шанс.

Наконец, мой отец заговорил снова:

— Давай проясним, Ли-лин. Я расстроен, что не могу помочь этим людям. Они — моя ответственность, потому что я в этом регионе обладаю наибольшей властью при проведении людей между жизнью и загробной жизнью.

Я слушала его, еще миг обдумывала, что именно он имел в виду.

— Ты надеешься, что будет новый Туди Гон, объявленный в этом районе.

— Конечно, — сказал он. — Земной бог сможет созвать больше помощи Небес. Он сможет нанять гонцов из Ада, чтобы они разошлись по этим землям, собрали заблудшие души. А потом он сможет уговорить судей Короля Ада, чтобы стражи врат Ада открыли их и впустили сотни людей без документов.

Я кивнула.

— Милостивый Туди Гон сможет достичь больше за месяц, чем мы за всю жизнь.

Он посмотрел на меня и отвел взгляд, бормоча, тени из окна двигались по его лицу.

— Тогда ты понимаешь мою проблему. Туди Гон может совершить много хорошего, но все происходящее скрытное и подозрительное. Почему ритуал проводят в тайне? И почему этот Призрачный магистрат, Кан Чжуан, не мог просто связаться со мной? То, что он устроил тут ямен, без моих знаний, кажется подозрительным. Я не понимаю такой подход.

— Призрачный магистрат, — сказала я, — еще и плохо обращается с женщинами.

— Не важно, — сказал мой отец. — Справедливость мужчины не измеряется тем, как он ведет хозяйство.

— Да? А как по мне мужчина, который обходится с маленькой невестой так, что она предпочитает сбежать под риском охоты полиции Ады, чем жить под его правлением, тот, чье правление принесет нам несчастья.

Отец резко вдохнул.

— Ты знаешь, как много великих правителей принесли процветание своим землям, пока держали женщин в железной хватке?

— Может, они не были такими великими, как мы верили, — сказала я.

— Не глупи, Ли-лин, — сказал отец. — Если правитель приносит мир и богатство подданным, тогда то, как он обходится с женщинами, не важно.

— Ты считаешь женщин не важными.

Он пронзил меня взглядами.

— Ты так думаешь, Ли-лин?

— Ты предпочел бы сына, а не дочь.

Он отклонился, глядя в окно, и вздохнул.

— Ты меня не понимаешь, Ли-лин. Ты не понимаешь свою культуру. Ты не знаешь, почему многие китайские родители предпочитают сыновей?

— Догадываюсь. Это связано с энергией инь, нашей физической слабостью и писком женского голоса.

Он фыркнул.

— Нет, Ли-лин. Ты помнишь здания, которые мы видели, когда двигались к дельте Жемчужной реки?

— Большие прямоугольники со дворами в центре, — сказала я.

— Семьи там живут в больших комплексах, как огромные дома на холме Ноб. Но те поместья в Сан-Франциско вмещают шесть или семь человек, а дом с двором в Китае может уместить сотню.

— Сотню?

— Так меня растили, Ли-лин. Вокруг меня были братья, сестры, другая родня. Мои родители жили с нами, но и отец моего отца, его отец, некоторые дяди и их жены. Четыре поколения Сяней вместе. И мне это нравилось, когда я был мальчиком, все дети были готовы поиграть или поговорить. Мне никогда не было одиноко, и каждый прием пищи был шумным счастьем.

— И тебе не нравятся женщины, потому что…

— Хватит, Ли-лин. Я хочу, чтобы ты понимала, что мой прадед своим умом, долгими годами труда и удачей построил тот дом для всех нас. Патриарх этой семьи. Его сыновья не покидали его дом, пока не умирали, его семья была неразлучной. Его любили и уважали в его доме. Каждый прием пищи был праздником. Его сыновья давали ему внуков, с которыми он играл. Каждый внук начинал новое поколение. Каждое рождение мальчика было праздником, и все хотели узнать его.

— Дочери так отличались?

— Конечно. Дочь уходит, Ли-лин. Отец любит дочь, заботится о ней, радуется в ее присутствии, но она выходит за мужчину и становится частью его хозяйства. Люди говорят, что неудача, когда рождается девочка, но знаешь, почему?

— Нет. Прошу, продолжай.

— Допустим, дочь трудолюбивая, талантливая и добрая, заботливая и всем делает подарки, хорошо слушает, и что-то в ней заставляет всех вокруг улыбаться вместе с ней.

— Не вижу тут неудачи.

— О, она есть. Потому что дочь, даже любимая дочь, уйдет. Она выйдет замуж, уйдет в его семью, и ее родители больше ее не увидят. Ее отец будет сидеть один, печально вспоминать девочку, которая теперь озаряет другой двор. Родители знают, что с рождением дочери их ждет потеря.

Я молчала.

— Со мной росли сестры и кузины, Ли-лин. И некоторых я любил. Одна старшая сестра заботилась обо мне, и я восхищался ею. А потом она вышла замуж, и я ее больше не видел. Я провел много дней, рыдая по сестрам, которые ушли. Мне пришлось научиться не привязываться к женщинам. Моя мать, моя бабушка и жены моих дядь были единственными постоянными женщинами в моей жизни. Кузины, сестры и племянницы — временными. И какой дурак может заботиться о том, кто точно уйдет?

— Я тебя не оставил.

Отец поднял ладонь, словно хотел начать лекцию, но миг прошел, и он опустил руку.

— Ты осталась со мной, потому что твой муж был моим учеником, а его отец не жил в Америке. Ты знаешь, как я не люблю эту страну, Ли-лин. Эта земля без традиций, люди не уважают свое прошлое, не почитают своих предков, людей забывают, как только шаги утихают. Ничего знакомого, даже запах травы другой, как и цвет заката. Но это, клянусь, благословление многих китайских отцов: в этой стране моя дочь нашла хорошего мужчину, но осталась в моей семье.

— Пока ты не отрекся от меня.

Он склонил голову и пронзил меня взглядом.

— Я разорвал узы семьи из-за произошедшего.

— О чем ты?

— Старый враг искал меня по миру, — сказал он. — Он навредил тебе, Ли-лин. Оставил тебя в коме. И он напал на тебя только из-за меня.

— Так ты отрекся от меня ради моей защиты?

— Отчасти.

Я отклонилась и посмотрела в окно поезда. Многое в речи отца я не понимала, потому что жила и росла в другой культуре. Он держался от меня на расстоянии, потому что всегда ожидал потерять меня? Это было логично, хоть и ранило. Но со смертью моего мужа отец снова стал самым важным мужчиной в моей жизни, а я все еще не понимала его.

«По шагу за раз, Ли-лин», — на этом поезде он открыл о себе больше, как и об отношениях семьи, чем когда-либо. Я была благодарна, и я не давила.

— Насчет прошлого, — сказала я, — Китай настолько отличается?

Он моргнул и посмотрел на меня.

— О чем ты?

— Ты говоришь, что Америка не уважает прошлое, — я пыталась говорить так, чтобы он не разозлился, — но в прошлом году Император Китая пытался запретить книги о призраках и приказал сжечь картины с монстрами.

— Император Гуансюй юный, — сказал отец. — Он идеализирует современное, у него детский взгляд на традиции. Императрица-вдова знает лучше, а сейчас она правит как регент, пока Гуансюй живет в Летнем замке, вдали от власти. Она отклонила эти глупые указы.

— Но у этих взглядов есть поддержка, — сказала я. — Еще есть люди у власти, которые верят, что Китаю поможет стирание прошлого.

На лице отца появилось изумление, пока он слушал меня. Я ждала, пока он пошутит.

— Все разговоры о прошлом, — сказал он с улыбкой, — пока мы едем к нему.

— Ты рад встрече с придворным, который жил шестьсот лет назад?

— Дело не в количестве лет, — сказал он. — Он из династии Сун. Сун, Ли-лин! Это была эпоха роскоши, инноваций и открытий в Китае.

— Но этот Призрачный магистрат, — сказала я. — Ты не видел безликую девочку. Она убежала от него. Хоть она не была человеком, я видела, как она была испугана, какой одинокой была. Стражи Ада охотились на нее, и она могла убежать. Я дала ей шанс, и она могла сбежать, но сделала не это. Она услышала об угрозе для меня и решила встретить свои страхи. Она сдалась преследователям. Она пожертвовала свободой. Она защитила меня.

Он пронзил меня медленным взглядом, словно неспешно разрезал меня. А потом сказал:

— Ли-лин, ты считаешь себя виноватой в смерти матери?

Воздух вылетел из моих легких. Его вопрос потряс меня. Я не привыкла, что он так хорошо понимал мои мысли и чувства.

— Не виноватой, — сказала я, подбирая слова. — Но, в отличие от той девочки, я убежала как трусиха, оставила маму умирать.

— Ты убежала, — сказал он, — как умный и заботливый ребенок, который уважительно вел себя с матерью.

Я уставилась на него, ощущая боль. Он сказал:

— А Ли, честно, что было бы, если бы ты осталась и боролась?

— Может, мама могла бы сбежать.

— Нет, — сказал мой отец. — Ли-лин, я тогда был намного сильнее, во мне был пыл юности, и я едва выжил после атак демоницы, пока солнце не взошло, погасив ее силу. Когда я думаю об ужасе ее волос… — он притих на миг, отогнал воспоминания и продолжил. — Ли-лин, она порезала бы твое тело, будто ты из бумаги, и это увидела бы твоя мать перед смертью: растерзанную дочь. Ты убежала, как она хотела, и ты дала ей шанс умереть с достоинством, она в конце была рада, что ты выжила. Я не могу поверить, что ты эгоистично желаешь, чтобы было иначе.

Я ощущала боль от давних ран, все еще страдала от них. Как мы могли надеяться исцелить травмы прошлого, когда те травмы меняли нас, влияли на нас? Моя мама, мой муж умерли слишком рано. Мне часто снились ладони в крови, она стекала с них, и никакая вода мира не могла отмыть меня.

Влага на щеках застала меня врасплох. Я вытерла слезы рукавами, жалея, что так легко нельзя было вытереть кровь. Я тряхнула головой и посмотрела в окно поезда. Холмы проносились мимо, и локомотив гудел. Пейзаж был странным отражением Калифорнии, где свет всегда падал золотыми лучами. Шуай Ху чуть заерзал во сне. Коты могли спать где угодно.

— Твои слова важные, отец, — сказала я и застыла от слова, что вылетело из моего рта. Может, это потрясло и его, мы молчали до конца поездки, смотрели на призрачный пейзаж, проносящийся за окнами.

За стуком по рельсам я слышала шипение волн, а потом нечеловеческий голос выкрикнул, будто заманивая добычу:

— Следующая остановка — Ямен призраков.

ДВАДЦАТЬ ТРИ

Мы втроем шли к поселению по дороге вдоль пляжа, покрытого ракушками. Дорога становилась все отвеснее, становилась неровной. Мы тихо шагали к ямену, где я отыщу Меймей и постараюсь освободить, где я узнаю, что случилось с душой Сю Анцзинь, и где мой отец узнает, какой этот Призрачный магистрат.

Врата стало видно. Стражи — некие существа — крикнули, сообщая остальным о нас.

Впереди раздался голос зверя, пытающийся звучать как человек:

— Стоять на месте, — пророкотал он. — Назовите свои имена и цель!

— Ли-лин, — прошептал мой отец, — объяви мое прибытие.

Я шагнула вперед и в сторону, выделяя отца. С поклоном я указала на отца и прокричала:

— Старший настоятель Сян Чжень Инь прибыл к вратам ямена призраков! У него седьмой сан секты Маошань! Он представляет восьмидесятое поколение рода Линьхуан! Тот, кто озвучивает великие указы писаний и отвечает за святые силы единства, прибыл к вратам ямена призраков! Ведущий дела бессмертных и подземного мира прибыл к вратам ямена!

Громким шепотом отец сказал мне:

— Название сана.

— Фасюан, мастер таинственных ритуалов, прибыл к вратам ямена призраков!

Я не понимала, как много стражи было у ворот, пока не увидела, как они кланяются. Движение пролетело по ряду десятков зверолюдов разного размера и формы, они кланялись низко, как цветы от ветра. Они проявляли уважение, и было поразительно видеть это от жутких существ в броне и с оружием.

Прошли минуты. В центре формации поднялся один из стражей. У него была голова быка, и я была уверена, что это был тот же, которого я недавно встречала. Он выпрямился, и за ним последовали другие, словно трава расступалась для того, кто бежал по ней, а потом смыкалась за ним.

Он обратился ко мне:

— А зверь?

Я посмотрела на Шуай Ху, а потом на отца. Они не советовали. Я поклонилась снова и махнула рукой на крупного монаха.

— Монах шаолинь Шуай Ху прибыл к вратам ямена призраков!

— Это не человек, — сказал бык.

— Ты тоже, — ответила я. Все существа в броне хмуро посмотрели на меня, и я взяла себя в руки и сообщила. — Треххвостый тигр прибыл к вратам ямена призраков!

Хмурились головы барсуков, напрягались головы осьминогов, крепче сжимали оружие стражи с головами кроликов, защитники ямена призраков встревожились из-за Шуай Ху. Отряд зверолюдов выстроился в защите, направляя копья, трезубцы, мечи и стрелы в сторону Шуай Ху. Я закатила глаза, видя военных, направленных на мирного монаха.

— Кто-то еще прибыл к вратам ямена призраков? — крикнул страж с головой быка.

— Никто! — сказала я, но Шуай Ху шагнул вперед и в сторону. Он поклонился и указал на меня.

— Маошань ну даоши Сян Ли-лин прибыла к вратам ямена призраков! — крикнул он. — У нее четвертый сан секты Маошань! Она представляет восемьдесят первое поколение рода Линьхуан!

Он шепнул мне почти с рычанием:

— Какой у тебя титул?

— Мне его не дали.

— Как зовется твой сан?

— Названия нет.

Тигр пронзил взглядом моего отца, и я резко захотела заступиться.

— Титулы и названия санов дают с шестого сана, — сказала я тихо и настойчиво. — Неуместно даровать такое даоши четвертого.

Стражи зашумели, они поворачивались и кланялись кому-то. Прибыл старший.

— Почтенные гости, — я услышала мрачный тон, маленькая фигура прошла к нам. Я взглянула украдкой, увидела его — два с половиной фута роста, черный шелк одеяния, вышитая голубая эмблема на груди, странно блестящие нефритовые глаза. — Добро пожаловать, — сказал Ган Сюхао, красный крыс, сцепил руки и властно тряхнул ими, — в ямен призраков. Два почтенных даоши могут войти. Печально сообщать, но зверь должен остаться за вратами.

Здания в поселении не были похожими на пейзаж Сан-Франциско с низкими трущобами, хижинами и свалками, с изящными мраморными башнями офисов правительства и поместьями миллионеров на холмах. Поселение выглядело как Китай, но не такой, каким я его видела. Не скромная деревня, в которой я родилась, не поместья с большими дворами, построенные из дерева, которые я видела по пути, и не людные портовые города. Все те места ни капли не напоминали место, где я оказалась.

Каждое здание тут имело свое сияние. Каждое светилось как цветок в миг идеального цветения, но каждое было высоким и крепким. Мы следовали за крысом в ступоре, ведь что можно было говорить в этом городе чудес? Наше потрясение не пропало и в садах, полных ярких цветов, наши неловкие слова не означали бы ничего рядом с такими величавыми зданиями. Мы молчали, едва дышали, ступая по камням, но если в Сан-Франциско камни были набросаны как попало, чтобы прикрыть землю, тут камни были плоскими, их отполировали и аккуратно выложили, сделав узоры, и там извивались спирали.

Мост перед нами тянулся выше всех мостов, что я видела. Этот мост не удерживали на месте столбы с кабелями, этот выгибался вверх как улитка, и его доски были разрисованными — праздник красок! — яркими полосками. На вершине радужного моста мы смогли замереть и посмотреть на поразительный пейзаж, эхо давней династии с дворцами и пагодами, садами и ухоженными реками. Величие.

Ничто в моей жизни не готовило меня к такому зрелищу. Центральное здание возвышалось над двором, крыши над крышами, и углы каждой крыши изящно загибались вверх. Деревья неподалеку были подстрижены, напоминали зеленые облака. Казалось, зеленая трава парила возле красных дверей входа.

Все казалось нереальным и искусственным, словно мы шли не среди предметов, а среди их рисунков. Все краски казались мягкими, яркими, но нежными, как акварель или пастель, нежное сияние радости наполняло место.

Слева — чудеса, справа — чудеса, впереди — радости. Буйство красок! Смелая архитектура. Все здания были триумфом гениальности людей над разрушительными силами природы, огня, ветра и хаоса, но ничто не готовило меня к этому. Каждое здание было прочным, но было произведением искусства. Красные расписанные стены, зеленые или желтые крыши, и все сочеталось с панорамами заката и долгой ночи, вместе горизонт получался незабываемым.

Если и были слова любого языка, чтобы описать те строения, я их не знала. Круглая башня с одной стороны напоминала сосну из золота, разрисованную красными полосками, центральный комплекс впереди поднимался сложными уровнями с деталями, алый, золотой и зеленый, роскошь геометрии и воображения.

Золотые статуи драконов украшали верхние крыши — нет, мой разум не согласился, ведь то были не драконы. Статуи изображали головы драконов на головах змей, шакалов, львов, черепах… Все были гибридами, сыновьями драконов. Во мне появились первые подозрения. Нефритовый император мог видеть глазами всех статуй драконов, но не статуй полудраконов. Что Призрачный магистрат пытался скрыть от Небес?

Мысль ускользнула, пока я шла. Меня захлестнули эмоции от шедевров, я разглядывала террасы, сады, лабиринт дорожек.

Ни одно слово из моего рта не мешало красоте, сияющему свету, пульсирующему мерцанию светлячков, окружающему фонари. Я все еще слышала пустой плеск моря. Ямен был красивее любого места, что я видела, но оставался странным.

Мы с отцом и Ганом Сюхао были не одни. Вокруг нас были духи природы, призраки, яогуаи, и все были в официальных нарядах, все занимались своими делами. Мухи, похожие на людей, достающие мне почти до колен, гордо шагали в броне и со знаменами своего рода, которые я не узнавала. Утки ростом с меня ходили по Радужному мосту, широко раскрыв глаза, тряся бледно-желтыми перьями. Лица людей без тел разбегались как пауки. Неясные силуэты, похожие на людей, двигались ровными рядами, шепчась. Тьма собиралась, следя за всеми.

Флаги и знамена шуршали на крышах. Я посмотрела на отца. Я видела на его лице напряжение и подозрения, но порой это сменялось детским восторгом. Когда мы прошли мимо Лунных врат, в круглое отверстие было видно сад, полный ярких птиц, и он просиял, как и я.

Мы шли в тишине, любовались. Мы разглядывали разветвляющиеся дорожки ямена. Деревянные таблички отмечали рестораны — один подавал суп из ягненка, другой хвалился самой тонкой лапшой — и купальни, магазины цветов, гостиницу под названием «Банбудуо», оперу и магазин шелка. Мы с отцом двигались тихо по самому роскошному городу из всех, что я видела.

Отец поймал мой взгляд.

— Ты заметила, Ли-лин, что все поселение построено по фен шую?

— Нет, шифу.

— Оглядись. Здания стоят подковой. Открываются на юг. Самое высокое здание сзади, на севере, но фасадом на юг, построено на южной стороне холма. На другой стороне здания растет бамбук — призрачный — как стена, защищающая от негативной ци. Если посмотришь на тот холм и два рядом с ним, ты заметишь, что вместе они похожи на дракона.

Он вздохнул и продолжил говорить, пока мы шли среди роскоши:

— Я всегда хотел пройтись среди мужчин и женщин ушедших лет. Представь это, Ли-лин! Представь их слова, их навыки, которые мы не переняли. Мы живем вместо этого как изгнанники в чужой стране, где нам говорят, что неправильно придерживаться своих традиций и обычаев. Мы живем среди людей, которые не уважают своих предков, но зовут варварами нас, которые чураются литературы, но зовут нас невежами. Я молюсь, чтобы мы сохранили традиции, Ли-лин. Я молюсь, чтобы мы не пали жертвой ветров времени. Я не думал, что у нас будет шанс пройти по дорогам древнего Китая, восстановленным в новом мире.

Из всех чудес, что я уже увидела в ямене, честные речи отца поражали больше всего. Я тихо ждала, что он продолжит, но он больше не говорил. Мы шли в тишине, пока я не сказала тихо:

— Ты когда-нибудь видел такое красивое место?

Отец задумался, кашлянул и сказал:

— Это место немного напоминает Запрещенный город.

Запрещенный город. Район императора, сердце Пекина, где побывал мой отец, но никому не рассказывал. Тайны отца обладали властью надо мной даже тут, где призрачный воздух был полон лент клубничного света. Как он мог побывать в Пекине, во дворце в Запрещенном городе — дважды — и не рассказать мне?

— Прошу, шифу, позволь послушать о твоем времени в Пекине.

— Первый раз я побывал там ребенком, — сказал он, — во время Имперских экзаменов.

Я споткнулась. Через несколько шагов я смогла идти в ритме с отцом, следуя рядом с ним за красной крысой. Я не знала, что отец был на Экзаменах. Как дорожки расходились от той, по которой мы шли, я узнавала о другом направлении жизни отца, о планах, дорожках и возможностях. Я не знала, что он подумывал быть в правительстве.

Имперские экзамены создали во время династии Чжоу, чтобы юноши могли получить шанс стать министрами, судьями и другими важными лицами, система должна была не пускать недостойных к управлению страной. Но отец всегда был против системы, звал ее испорченной. Экзамены проходили в форме письменных ответов на вопросы, и отец говорил, что оценивали сочинения так, что выгода была у родственников проверяющих, как и у тех, кто принес хорошие взятки, а те, кто заслуживал повышения статуса, часто проваливались.

С осознанием, что отец был на Экзаменах, пришли другие ответы. Его горечь из-за несправедливой системы, его враждебность к взяткам, его гнев на тех, кто нарушал правила, даже на меня. Жизнь сожалений повлияла на него, он решил стать после этого даоши, потому что у ученых, проваливших Экзамены, было мало вариантов хорошей работы.

Он всю жизнь охранял Врата призраков, рисковал здоровьем и душой, боролся с монстрами, что пугали обычных людей, имел дело с духами, и от его присутствия другим людям было не по себе. Он не хотел этого. Он хотел работу в правительстве, может, магистрата с властью и престижем, множеством жен и сыновей, прочие награды, которые приносило место в правительстве. Мужчины говорили, что управляющий небольшой деревни в Китае радовался власти больше, чем американский президент.

И я не знала, что он хотел такой жизни. Он всегда был верен работе, хранил в порядке переход живых в иной мир, и я даже не догадывалась, что это был не его первый выбор. Я словно впервые его увидела, пока в свете из Лунных врат его лицо сияло.

— Пекин был красивым, — сказал отец, — но я был слишком бедным, чтобы позволить ту роскошь. Я съел пару раз суп с ягненком и насладился вниманием цветочницы.

— Цветочницы? — спросила я.

Он не ответил. Мы шли в тишине, разглядывая странное и чудесное.

— В Пекине, — сказал мой отец, — они подавали утку, хрустящую, приготовленную с рисовым вином и пятью приправами. Я помню, как обмакивал кусочки в чеснок с зеленым луком и соусом из фасоли.

Я не успела ничего сказать, Ган Сюхао остановился и повернулся к нам.

— Почтенные гости, — лебезил он, — представляю вас важному лицу тут, в ямене призраков. Он — пристав моего господина.

Три фигуры было видно в тумане во дворе. Вышли первые двое, опустив низко головы. Чудища с головами быка и коня, которых я уже встречала.

И третья фигура вышла из вечернего тумана. Мой разум закричал: «Нет, нет, нет, не может быть», но было ясно. Было ясно по рогам на его голове, морде льва и красной коже, по убийственному напряжению и дыму, вылетающему из его ноздрей.

Пристав Призрачного магистрата был демоном-луоша. Но не простым, хоть их и было множество видов. Нет, это должен был оказаться луоша, чье жестокое лицо осталось в моих воспоминаниях.

Демон, который сорок два дня мучил обнаженную душу моей матери.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Если бы такое было возможно, мой взгляд на луоша сжег бы его, оставив только пятно на полу, и в воздухе навсегда осталась бы вонь гнилого мяса, мерзкий дым, что вонял кровью, висел бы там вечно. Но ничего не произошло. Я ничего не сделала и не сказала. Я застыла, остолбенев.

Ган Сюхао невольно разгладил шелковое одеяние руками.

— Как видите, — сказал красный крыс, — пристав моего господина — могучий демон-луоша. Его зовут Бяозу.

Время, казалось, замерло. Ничто не двигалось, никто не говорил. Мир застыл, все вокруг меня замерло, пока я решала, что делать. Хоть я уже знала, что собиралась сделать. Что собиралась сказать. Хоть это было ужасной идеей, я знала, что скажу это.

Потому что порой персики на банкетном столе, которые нельзя было есть, выглядели вкусно и находились близко.

А моя сила воли не была безграничной.

И имя луоша, мучившего мою мать, было Бяозу, что означало нечто вроде «Древнего вихря», но звучало похоже на…

— Бяози? — сказала я, а это означало «сука».

Тут был мало ртов, так что я не могла услышать отовсюду оханье. В тот миг казалось, что все рты в мире резко вдохнули, потрясенные из-за моих слов.

— Ли-лин! — голос моего отца звучал громче обычного. Намного громче.

Огонь вырвался из ноздрей демона. Стражи Ада повернулись к нему. Они с опаской глядели на него, временные союзники не спешили доверять луоше среди них.

— Как ты меня назвала, женщина? — спросил демон, его голос был клинком топора, пропитанным ядом. Последнее слово звучало как ужасное оскорбление.

— Вас не так зовут? — сказала я с жуткой сладостью. — Простите, если ослышалась.

Плечи демона напряглись. Он был высоким, как человек. Его мышцы, отчасти скрытые жилетом и набедренной повязкой из тигриной шкуры, выглядели большими и сильными. Его рога тянулись над головой как шипы, дым вылетал завитками изо рта и ноздрей. Даже с талисманами и мечом из персикового дерева я вряд ли могла выстоять против его мощного телосложения, рогов и огненного дыхания. Но я хотела, чтобы этот демон страдал, чтобы в этот раз он плавал в озере своей крови.

Дыхание Бяозу раскрылось огнем в ночном воздухе, поднимая вихри дыма.

Страж с головой быка заговорил грубым голосом:

— Нужно быть дураком, чтобы оскорбить Да Бяозу, — Нито добавил термин «Да», означающий великого или большого. — Демон силен, как десятеро мужчин.

— Ли-лин, — прорычал мой отец, — не зли демона.

Он был прав. Это была ужасная идея, и я это знала. Я знала, что должна была опустить голову. Уткнуться лбом в землю. Быть скромной, пресмыкаться, выражать демону огромное уважение.

За последние несколько месяцев я повзрослела. Стала не такой вспыльчивой. Но я была не такой сдержанной, чтобы сдержать слова, оказавшись напротив монстра, который шесть недель терзал душу моей матери.

— Великий Бяозу, — сказала я, — вы могучий, раз не видите смысла вооружаться.

— На что ты намекаешь, женщина? — он снова произнес последнее слово как мерзость.

— Вы стоите рядом с тяжело вооруженными стражами Ада, — сказала я, — но я не вижу оружия в ваших руках. Даже у крысы есть меч.

— Думаешь, оружие необходимо, женщина? Я могу поджарить тебя, икнув. Я стал бы есть твое поджаренное мясо с костей, пока ты еще жива и визжишь как пила.

— У вас никогда не было оружия, Великий Бяозу? Я думала, что слышала о ваших подвигах, но у того легендарного демона было оружие с волчьими зубами.

Никто не говорил, но отец пронзал меня взглядом, а все тело демона выглядело как фейерверк, готовый взорваться.

— У вас было раньше оружие с волчьими зубами, да, Да Бяозу? — я старалась звучать как восторженная поклонница. — Что же могло с ним произойти?

— Это… — его голос был сдавленным, огонь мелькал в ноздрях, — была ты?

— Ли-лин, — прорычал отец, — о чем вы говорите?

— Мы с женщиной раньше встречались, — прорычал демон, воздух стал горячим от ненависти.

— Тогда у него было оружие, — сказала я отцу. — Я была маленькой, а у него был большой железный прут с шипами, похожими на зубы волков. Оружие было опасным, впечатляющим и величавым. Я выбросила его в море.

Страж с головой коня издал смешок.

— Это правда, Бяозу? Эта женщина вас обезоружила?

Демон фыркнул с огнем и повернулся гневно к Мамиану.

— Я бы убил ее, если бы ее отец не вмешался.

— Это точно, Бяозу? — сказала я. — Может, вы выжили в тот день, потому что я проявила милосердие и позволила вам жить.

— Позволила? — демон повернулся к крысе. — Дай убить ее.

— Господин не одобрит, Да Бяозу. Ее отец может вмешаться в Облачение, и будет много проблем для господина, если ее убить.

— Ли-лин, зачем, — прошептал отец, — ты ведешь себя так глупо? Мы не можем биться со всеми демонами по пути.

— Тот демон, — сказала я каменным голосом, — мучил мою мать.

— Что? — но я видела по лицу отца, что он все понял. Он посмотрел на меня, и я думала, что в его взгляде было сожаление, словно он жалел, что послал девочку с глазами инь в символичное путешествие по Аду. Через мгновения вены на его шее проступили сильнее. Он поменял стойку, поджал губы, лицо багровело.

Воплощение гнева в облике моего отца повернулось к луоше. Напряжение отца, его праведный гнев и огромный запас духовной силы давал ощущение, что отец за пару секунд порвет демона на куски. Бяозу скривился и сжался.

Но миг прошел, аура легенды покинула худые плечи моего отца. Он выглядел хрупким, утомленным, наполовину слепым мужчиной с болью в груди и напряженной шеей. Я видела хрупкость отца, его смертную уязвимость, ведь он оставался человеком, возраст и недуги ослабляли его все больше с каждым днем.

Красный крыс повернулся. Он был не выше младенца, но вел себя вежливо, шурша шелковым одеянием.

— Шифу, — он обратился к моему отцу, — путь точно был утомительным из Китайского квартала к ямену призраков. Может, вас интересует горячая ванна? Мы опускаем в воду цветки лотоса, у них чистый и сладкий аромат. Мы можем прислать пару цветочниц, чтобы вы расслабились.

— Что за существ вы хотите мне подсунуть? — отец повернулся к крысе. — Вы заставили девушек-призраков работать на вас шлюхами?

— Ничего такого мерзкого, шифу, — сказал крыс со смехом, что должен был очаровывать. — Наши купальни берут только самых милых в хули цзинь, Шифу! У нас отличный выбор женщин-лисиц, одни пухлые, другие…

— Я не интересуюсь животными, — сказал отец, — но одно убью, если оно не закроет пасть.

Ган Сюхао уставился на него, пытаясь подобрать слова, чтобы спасти ситуацию. Но это было не по силам даже ему.

В тишине прозвучали фанфары. Крыс тут же упал на четвереньки, два стража и луоша опускались куда медленнее. Они прижали головы к полу. Мой отец низко поклонился, я еще не видела его в такой позе.

— Ли-лин, — сказал он, — когда под чужой крышей…

— …преклони голову, — закончила я. Я устала унижаться, но как могла поступить иначе, если бывшие стражи Ада, известный крыс и луоша кланялись, прижав головы к земле? Я последовала примеру, коснулась лбом прохладных гладких камешков мозаики.

Я услышала много шагов. Они прошли рядами, каждый шаг был в такт. Заиграла церемониальная музыка, громкая и важная. Даже у пола я ощущала, как напрягся отец, как стал источать вежливость.

Шаги затихли. Пыль поднялась в воздух, и я пыталась не кашлять. Я надеялась, что и Бяозу хотелось кашлять. Я надеялась, что ему было неприятно стоять на коленях как и мне.

— Прибывает почтенный Призрачный магистрат Кан Чжуан, который скоро будет Туди Гоном!

Я услышала шелест ткани, водопад бархата — паланкин со шторой? На чьих плечах его несли? Я увидела, как отец медленно меняет позу, поднимает голову и смотрит на Призрачного судью.

Я не знала, что отец увидел, но прочла его эмоции даже по ступням. Его стойка выражала ошеломление, не страх. Призрачный магистрат выглядел странно для моего отца, точно не был похож на угрозу. Как он выглядел? Лицо, нарисованное на яичной скорлупе? Мышь обычного размера? Лягушка ростом с человека и в изящном одеянии? Медведь с зеленой шерстью? Медведь с тремя глазами?

— Достопочтенный гость, — сказал гулкий голос, низкий и бархатный. Тон звучал вежливо, как у человека, который рос среди богачей, учился и умел решать конфликты властных людей и успокаивать совесть продажных. За богатым звучанием его голоса был обманчивый тон безжалостного бюрократа. — Мы рады приветствовать великого даоши Сяна Чжень Иня из рода Маошань Линьхуан среди рассыпающихся домов этой скромной деревни.

Гладкая речь и попытка унизиться от Призрачного магистрата не успокоили отца. Он передвигал ступни, словно был растерян из-за вида Гуияня. Он напоминал женщину? Был фазаном с девятью головами? Черепахой с тремя головами? Баклажаном? Тофу? Тофу с тремя глазами?

— Можете попросить вашу слугу встать, — сказал скучающим тоном Призрачный магистрат.

— Встань, Ли-лин, — сказал мой отец.

Я поднялась на ноги и, ведя себя скромно, посмотрела на паланкин. Он был на плечах дюжины теней в облике людей. На паланкине в окошке со шторой я увидела то, что так потрясло моего отца.

От вида Призрачного магистрат мои глаза выпучились. Рот раскрылся от потрясения, пока я смотрела на глупую фигуру передо мной, наряженную в древнюю королевскую мантию. Это был мужчина пятидесяти лет, который выглядел бы чудесно, не будь у него так много лишних рук.

У некоторых божеств — в основном, буддистов — было много рук. Картины и статуи всегда изображали их элегантно, их руки двигались синхронно, изящно, будто в божественном танце. Руки Призрачного магистрата не были такими изящными.

Я не видела, сколько именно рук у него было. Каждая тянулась в свою сторону, и они вместе придавали ощущение полного хаоса. Одна рука рассеянно постукивала по деревянной раме окна паланкина, другая гладила бархатные подушки, на которых он сидел, третья чесала его макушку, а четвертая тянула за мочку уха. Пятая будто отбивалась от воображаемых мух, еще две были важно сцеплены, и одна на коленях ничем хорошим не занималась. Призрачный магистрат будто сам не знал, что делать со всеми этими руками, так что игнорировал их поведение, словно родитель, которого замучили дети. Руки трепетали вокруг него облаком пчел, ладони сталкивались, двигаясь. Одна рука указала на меня, другая показала неприличный жест, и третья шлепнула по той ладони.

— У него руки для всех дел в замке, — буркнула я.

Отец зашипел на меня, хотя явно пришел к тому же выводу, что и я: на Десятом дворе иного мира судья Ада приговорил призрака Кана Чжуана к видимому символичному наказанию за его плохое поведение при жизни. Многие духи появились таким образом, на Десятом дворе мужчины, которые подглядывали за женщинами, становились призраками с тысячью глаз, и эти глаза открывались по всей их коже. Призраки сплетников оказывались с языками в одиннадцать футов длиной, а те, кого в жизни вела жажда большего, превращались в эгуи, голодных призраков, которые не могли утолить желания.

— Сяо даону, — мягко сказал Призрачный магистрат. Если бы я не поняла по обращению «маленькая жрица», то его тон, будто он говорил с избалованным ребенком, все объяснял.

— Лао Гуиянь, — ответила я и низко поклонилась, мои слова означали «почтенный Призрачный магистрат».

Я, похоже, уловила, как его губы чуть дрогнули в ухмылке, но то могло быть реакцией на палец, чешущий кончик его носа. Другая ладонь поймала его, и палец замер.

— Теперь, — его голос был густым, как сметана. Он повернулся к отцу, — присядем и поговорим как мужчины.

Отлично. Я и не хотела, чтобы меня замечали. Отец забрался в паланкин, сел напротив Гуияня, и слуги понесли их.

Я тихо последовала за ними.

Комната была освещена фонарями. Я раскрыла рот, видя источник света, пытаясь понять, что видела. Фонари свисали со стен, их держали человеческие руки, но руки соединялись не с телами людей, а торчали из стен.

Красные сферы напоминали о доме — Китайском квартале — на закате, но руки без тел (они чуть подрагивали, мышцы напрягались, руки сгибались в локтях) не были ни на что похожими.

Куда бы я ни смотрела, в участках без света собирались тени. Пруды чистой тьмы, они гудели и шептались, а потом разбегались как мелкие ящерки.

В одном углу сфера тени покачивалась на паре прутиков. Казалось, она пыталась идти, но через миг она рассеялась обрывками.

— Это место новое для вас, — сказал Призрачный магистрат с дивана на возвышении. — Это внешняя сторона. В таком хаосе я вижу возможности. Может, нет ничего важнее, чем введение человеческого порядка в хаосе природы, восстановление равновесия, как когда Великий Ю принес порядок в затопленный древний мир.

Мой отец сидел на кресле, похожем на трон, у возвышения. Он поднял чашку. Стоя за ним, я налила туда рисовое вино из керамической бутылки. Отец не пил, но провел пальцем по бортику чашки, его самоконтроль резко контрастировал с жестикулирующими руками Гуияня.

— Осмотритесь, шифу, — сказал Призрачный магистрат. — Тут, где мы построили этот ямен, была только глушь, заросшее и заброшенное кладбище. Китайские рыбаки кое-как похоронили тела друг друга на этой земле, они не знали, как правильно размещать могилы. Над этим неухоженным кладбищем, где лежали без уважения кости мертвых, мы создали место красоты и святости, создали архитектуру. В отличие от колонн и куполов Америки, серьезных и невнятных, мы сделали поселение праздничных красок, роскоши, какую сам Китай уже почти не знает. Вы видели когда-либо такое?

— Я бывал в Запрещенном городе, — сказал отец, и его тон был сдавленным, заманивал Призрачного магистрата проявить хоть немного уважения, — дважды.

— Дважды! — поразился Гуиянь. Он знал социальные тонкости слишком хорошо. — Нужно быть высокого статуса, чтобы туда позвали. Дважды!

— То были мелочи, — сказал мой отец.

— Великий даоши так скромен, — сказал Призрачный магистрат. — Запрещенный город со своими чудесами, но мне печально, шифу, узнать, как близко вы были к красоте династии Сун в зданиях, чьи пропорции были искажены маньчжурской эстетикой.

Мой отец медленно моргнул, но промолчал, он с неохотой соглашался. Призрачный магистрат умело говорил, и это тревожило. Указывая на то, что на династию Сун повлияли маньчжурские завоеватели, Призрачный магистрат намекал, что его династия была настоящим Китаем, а Китай, откуда были родом мы с отцом, измельчала и испортилась, стала грязной из-за чужеземного влияния. Простыми словами о ностальгии по прошлому, он намекнул о Китае, который был Китаем сильнее, чем мы знали.

— Ах, даоши Сян, — Призрачный магистрат замахал руками, — какой командой мы должны быть, какими союзниками и друзьями! Вместе мы должны нести упокоение мертвым и хранить мир на границах жизни и смерти. Мы принесли бы настоящий Китай в духовное царство этого нового мира, и мы сидели бы за одним столом на праздничных пирах, обсуждали бы литературу и рассказывали бы друг другу легенды нашей родины.

— Нет ничего ценнее традиций, — сказал мой отец.

— Да? — сказал Призрачный магистрат. — Тогда скажите, пожалуйста, шифу, женщина рядом с вами — ваша дочь?

Отец с неохотой кивнул и слушал.

— Если традиции для вас так важны, шифу, почему ее ступни не перебинтованы?

Отец взглянул на меня. Он хмурился, но только для игры в этой ситуации.

— Ее? Даже когда она была крохой, она сломала бы мне пальцы, если бы я попытался, — сказал он и засмеялся.

Призрачный магистрат тоже рассмеялся. Через миг и я заставила себя присоединиться.

— Но, если серьезно, — сказал Гуиянь, — от этого я задумываюсь о вашем отношении к традициям.

Отец скривился и не сразу смог сформулировать ответ.

— Семьи текстильной промышленности перевязывают дочерям ступни, чтобы они не сошли с выбранного им пути, а я не был в этой промышленности.

— Перебинтованные ноги женщины — признак воспитания и статуса, — сказал Призрачный магистрат. — Многие богачи ищут жен со ступнями-полумесяцами. Если бы ей перебинтовали ноги в младенчестве, вы могли бы выдать ее за богатого мужчину, получить достаток и престиж.

— Что с того, Призрачный магистрат?

— Я просто пытаюсь понять своего почтенного гостя, — сказал Гуиянь, трепеща множеством ладоней. — Как и я, вы кажетесь приверженцем традиций и амбициозным мужчиной. Мне интересно, что вы пошли против традиций, не став бинтовать ступни дочери.

Я смотрела то на одного, то на другого. До этого я замечала, как они оценивали друг друга, проявляли смекалку, намекали на соперничество. Теперь вопросы Гуияня стали агрессивнее, касались конкретно меня.

— Бинтование ног, — сказал мой отец, и его отвращение поразило меня. — У моей матери были такие ноги. Для мужчины статуса моего отца было важно, чтобы у жен были перебинтованные ноги. Он мог позволить держать женщин для украшения, испорченные кусочки красивого нефрита. Его сыновья и внуки занимались делами, слуги исполняли обыденные обязанности. Когда я был мальчиком, мама порой просила меня размотать бинт и втереть мазь в ее кривые пальцы, чтобы успокоить боль. Ее ноги воняли, Лао Гуиянь, ее пальцы были гадкими обрубками. И я поклялся, если у меня будет дочь, я позволю ее ступням быть не забинтованными.

Я слушала отца, мои глаза стали мокрыми.

— Скажите честно, шифу, — сказал Призрачный магистрат, голос был масляным, — вы не пожалели об этом?

Отец взглянул на меня шутливо.

— Она дала мне много поводов пожалеть, — сказал он. — Она всегда была сложной, бегала, лезла, куда не должна, пряталась в нишах, чтобы ее не заметили, постоянно дралась с мальчиками. Я не знал, где ошибся. Наверное, дело в ее звездах.

Он поднял чашку, и по движению его запястья я поняла, что он не просил налить еще вина. Я забрала чашку, и он изменился. Как только обе его руки оказались готовыми, он сел не как гость, а как воин. Он смотрел в глаза Призрачного магистрата, а тот будто вздрогнул от взгляда моего отца. Я знала, как ощущался его стальной взгляд.

— Она всегда была сложной, Гуиянь, и она пришла сюда с целью, — тон отца был заточенной сталью. — Она хочет, чтобы вы откажитесь от притязаний на одну из ваших жен. Я расторгну брак. Я прошу вас дать согласие на это, почтенный Призрачный магистрат, в знак дружбы. Прошу, примите мое решение и не пытайтесь нам мстить.

Гуиянь скривил губы, словно съел кислый фрукт.

— Шифу, мы только встретились. Разве не рано просить одну из моих жен?

Сила и резкость в позе моего отца не угасли, в комнате, освещенной фонарями в человеческих руках, торчащих из стен, где живые тени двигались в углах, решимость отца лишь росла. Его энергия пылала, как пламя в печи.

— Жаль, Гуиянь, но ваша властная хватка на «четвертой жене» оставила у Ли-лин плохое впечатление о вас, — сказал мой отец. — И, хоть она всегда была сложной, ее мнение порой влияло на меня.

— Шифу?

— Я думаю о своей матери, Призрачный магистрат, чьи ноги были так искажены, что она не могла убежать, о женщинах, что в домах мужей в плену, как птицы со сломанными крыльями и в клетках. Такие мысли не дают думать о вас с добротой.

Гуиянь сцепил ладони. Еще пару. Другие двигались вокруг него, врезаясь друг в друга.

— Полагаю, — сказал Призрачный магистрат, — если я отпущу четвертую жену и позволю расторгнуть тот брак, это покажет мои добрые намерения, и что я подхожу на роль Туди Гона.

— Это может убедить меня, — сказал мой отец. — Мне все еще нужно выслушать вашу философию, ваши планы на этот регион, и как вы будете совершать правосудие. Но, как я и сказал, Ли-лин всегда была сложной. Если не даруете ей эту услугу, мне придется помешать вашему Облачению.

Меня поражали ультиматум и решительный тон моего отца. То, что он требовал это за меня, было неописуемо трогательно.

За руками Призрачного магистрата и его хмурым видом было видно, что он думал, его разум кипел, и его пальцы словно отсчитывали выгоду и ущерб, пока он взвешивал варианты. Все движения остановились, когда он принял решение.

— Да, мои слуги отказались даровать четвертой жене свободу, — сказал он. — Простите их за рвение, шифу, умоляю. Во имя нашей дружбы я не буду вмешиваться в расторжение того брака. Чтобы убрать неудобство из вашей жизни, я не собираюсь жаловаться в Небесные или Адские суды. Она может уйти под вашей опекой.

Они расслабились.

— Теперь, — сказал мой отец, — поговорим о будущем.

Ладони Призрачного магистрата стали двигаться, пока он говорил:

— Хоть я древний призрак, у меня современные взгляды. Я собираюсь построить маяк на утесе у моря в мире духов, чтобы притягивать призраков утопленников на сушу, а потом отыщу для них подходящее занятие. И это только одна из идей. Я уже устроил кабинет на четвертом этаже посольства в Сан-Франциско.

— Там всего три этажа, — сказал отец, пытаясь скрыть недоверие.

— Уже нет, — сказал Гуиянь. Одна из его рук сняла его черную шляпу, другая выхватила ее и вернула на его макушку, третья похлопала по ней, поправляя. Еще две пожимали ладони друг друга. Мои глаза выпучились, Призрачный магистрат, похоже, не замечал всего этого. — Четвертый этаж посольства в Сан-Франциско — это гобелен на горизонтальном свитке в здании на следующей остановке поезда.

— И… — стал рассуждать мой отец. — Дух-гонец входит в картину, на которой этаж, которого не существует, и номер этажа связывает его со смертью, и… картина изображает лестницу, ведущую вниз?

— Шифу, вы очень внимательный, — сказал Гуиянь. — Да, и мои союзники среди живых распорядились, чтобы соответствующую картину повесили на одной из стен на третьем этаже посольства.

— И там лестница ведет вверх, — отец был впечатлен. — Соединенные картины… полагаю, рисование, как на талисманах, скрыто под картиной лестницы?

— Гениально, — сладко сказал Призрачный магистрат.

— Нам нужно поговорить о ваших союзниках среди живых, — сказал отец.

Гуиянь скривился и сжал много кулаков.

— Вы о том позорном потомке, Сю Шандяне?

Я дрогнула от имени. Отец кивнул.

— Уверяю вас, шифу, если бы у меня были другие варианты в мире, я бы не попросил его о помощи. Но среди моих живых потомков только он смог меня услышать, и я дал ему удачу и научил паре ритуалов. Шифу, как только мы с вами укрепим нашу дружбу, я с радостью позволю вам убить этого гада.

Убеждения Гуияня напитывали моего отца.

— А что насчет ваших слуг тут?

— Еще та компания отбросов, — сказал Призрачный магистрат. — Мои слуги — изгнанные стражи Ада, маленькие сбежавшие духи. Пока Облачение не завершится, на большее я не могу и надеяться.

— Даже Бяозу?

Гуиянь сделал паузу. Он кашлянул и сказал:

— Мой пристав — луоша, шифу. Сострадание — не в его природе, как и дипломатия.

— Так ты не против, если я убью его?

Призрачный магистрат словно наелся лимонов.

— Убить его, шифу?

Отец взглянул на меня.

— Бяозу пытал душу ее матери в Аду.

Рот Гуияня широко раскрылся. Одна из рук закрыла его рот, две другие стали биться костяшками. Он совладал с собой, оттолкнул ладонь от рта другой рукой, закрыл рот.

— Если это так, шифу, то я сожалею. Но демон вел себя согласно своим обязанностям.

— Так вы не против, — рявкнул мой отец, — если я буду действовать согласно своим обязанностям охотника на монстров и казню вашего демона?

— Луоша исполняет важную роль как мой пристав, и его нельзя так просто заменить, — сказал Призрачный магистрат. — Может, вы потерпите с местью за вашу женщину, пока я не найду подходящую замену?

Человеческий глаз моего отца заблестел сильнее, чем стеклянный. Кровожадно.

— Я подожду, — сказал он, — но недолго. И если он спровоцирует меня, его заменой будет дымящийся кратер на земле.

Гуиянь сглотнул. Я смотрела на отца, и что-то в его угрозе было непривычным, кратер…

— Думаю, я мог бы нанять одного из хэй луоша, — сказала Гуиянь. — Но они такие нерешительные.

На лице отца проступило презрение.

— Потому что у них три головы?

— Именно, шифу. Но у нас есть дела важнее обсуждения моих работников, — сказал Гуиянь, взмахнув руками. — Мы создали железную дорогу и постарались сделать так, чтобы поезда ходили вовремя. И, шифу, вы видели роскошь и современность почтовых услуг?

Отец заинтересованно сказал:

— Я бы хотел посмотреть на ваши идеи. Ведите, Лао Гуиянь.

Призрачный магистрат встал, руки не давили на него весом. Он повел нас по большому коридору с рядом фонарей, сжатых в руках без тел, их было около сотни по бокам длинного коридора.

Мы шли тихо минуты. Я поражалась мягкости ковра под ногами, приглушающего звук. Наконец, мы прибыли к голубым дверям.

Несколько рук Гуияня стали драться, пытаясь понять, кто должен открыть двери для нас. Наконец, определилась пара победителей, и они толкнули двери.

За дверями была большая комната с куполом. В широком круге комнаты в золотых клетках с замысловатыми кружевами прутьев были птицы. Их голоса звучали скорбно.

Птицы в клетках были чайками.

И у каждой был глаз на лбу вдобавок к двум обычным.

— А-а! — кричали они. — А-а, а-а, спаси нас, Сян Ли-лин!

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Бывают моменты, когда понимаешь, что жизнь изменится. Ситуация заставляет действовать, и то, что решишь делать дальше, определяет курс будущего. Давление такого мига означает, что нельзя быть просто тем, кем всегда был. Можно решить остаться таким, но после этого момента ты будешь знать всегда, что сам это выбрал.

И один из таких моментов настал для меня, настиг меня, добрался из детства до настоящего. Миг пришел ко мне с вопросом: «Кто ты, Сян Ли-лин? Кто ты на самом деле?».

Всю жизнь я уступала отцу. Всегда помнила о своих обязанностях, своем месте. И было просто оставаться маленькой, занимать мало места, когда мужчины в моей жизни были как боги и герои. Мне было семь лет, когда мой отец затмил небо Ада, став великаном, уничтожающим железные стены.

Но в семь лет я пряталась на дне колодца, пока демоница разрушала все на своем пути. Моя мама, бабушка, жители деревни, деревья, насекомые, птицы — все погибло в той бойне. Кроме меня. И чайки, спрятавшейся со мной.

Чайки шептали, расправив крылья, бились о прутья клеток. Кем я была? Испуганным ребенком, прячущимся в темноте? Испуганной женщиной, закрывшей глаза, потому что, открыв их, увидела бы лицо проклявшего ее мужчины? Я в любом случае боялась. Страх определял меня. За часы под жестоким проклятием, когда я чуть не стала жертвой, я хотела только следовать за кем-то. Доверять отцу и слушаться его. Молчать. Не принимать решения. Не бороться. Говорить так тихо, чтобы меня не слышали.

Но чайки, мои чайки, были в клетках, и наступил момент, когда я решала, кем была и кем буду.

Я повысила голос и произнесла громко:

— Отпусти их. Отпусти их немедленно.

— Ли-лин, что ты… — сказал отец, но я перебила:

— Это Хайо Шень. Это дикие духи природы. Они говорят на языке людей, и через меня они создали взаимные отношения с миром людей. Я поклялась защищать их. Они не будут служить тебе рабами. Я не позволю держать их в клетках.

— Ли-лин, — прошипел мой отец, — это нужно обсудить наедине.

— Нет, — я повернулась к нему. — Это не обсуждается.

— Что за возражения? — спросил Призрачный магистрат.

— Чаек нужно отпустить, Гуиянь, — сказала я, — не через пять лет, не через сорок девять дней, не завтра. Все дверцы всех клеток нужно отпереть и раскрыть немедленно.

Одна из рук Гуияня закрыла его рот, словно его смутила моя вспышка. Другая почесала его голову. Несколько сжались в кулаки, которые взмыли в воздух, словно сигналы для армии.

— Ты тут не старшая даоши, Ли-лин, — отец был готов взорваться. — Эти решения принимать не тебе.

— Я поклялась, — сказала я. — Мое имя записано клятвой на священном документе, договоре между чайками-духами и мной, и Небеса — свидетель. Не вредите ни моему имени, ни своему.

— Моему?

Его ответ дал мне лазейку.

— Представитель секты Маошань и рода Линьхуан, одна из тех, кто получил сан, поклялась защищать этих существ, — сказала я, — со времен, пока десять солнц не пропадут. Если я нарушу клятву, мы все будем отступниками, и все наши духовные контракты — включая твой — лишатся ценности.

— Каким был твой сан, когда ты подписала этот контракт, Ли-лин?

— Только Второй, но это не важно. Мое имя остается моим, — я видела по его лицу, что он не был рад спору, а мне нужно было, чтобы спор был для него важен. — Я берегу свое имя, имя своего мужа. Если я не защищу этих чаек-духов, я нарушу клятву, и наши имена пострадают. Надёжность всех даоши Маошань Линьхуан под вопросом.

— Ли-лин, даоши второго сана не имеет власти привязать весь род к обязательствам контракта.

— Может, нет, — сказала я, — но ты позволишь моему имени так пострадать? Я прошу в этом поддержать меня. Я прошу о том, чего не просила раньше. Прошу дать мне лицо.

Он задумчиво нахмурился.

— Позвольте мне час подумать об этом, — сказал он мне и Призрачному магистрату.

Несколько рук Гуияня вытирали пот со лба, пара потирала его плечи.

— Час, шифу.

Они посмотрели на меня.

— Ладно, — сказала я. — Час. Я предпочла бы, чтобы старший даоши был на моей стороне в этом, но ничто не заставит меня передумать. Чайки должны быть свободны.

Лицо Призрачного магистрата переменилось. Восторг?

— Пожалуй, нам с тобой нужно оставить старшего даоши подумать одного? У меня есть, что тебе предложить.

— Простите, что так говорю, почтенный Гуиянь, — сказала я, — но вы никак не можете заставить меня отказаться от моей клятвы.

От этого Гуиянь обрадовался еще сильнее, захлопал парой десятков рук. Его лицо сияло.

— Хотя бы выслушай меня, маленькая жрица, — сказал он, светясь. — Этот час.

Уединенная комната была богато украшена яркими тканями и золотыми статуями. До этого во дворе Призрачный магистрат был в паланкине, в зале он возвышался за кафедрой. Но тут он не давил властью, намекая на то, что я крохотна, мы сидели на красивом диване как равные.

Тени двигались в комнате. Но тьма была под строгим контролем, тени принадлежали Призрачному судьбе, отвечали ему, были его рабами. Я знала, что сила, которая оживляет их, держит их в плену, и эти цепи он не выпускал.

— Я ценю уединение, почтенный Призрачный магистрат, — сказала я, — но Хайо Шень нужно освободить. Вы никак не измените мое мнение.

— Верность, — он чуть не пищал от радости, пока его сотня рук двигалась, выражая восторг. — Я хотел об этом с тобой поговорить.

— Тогда отмечу, Лао Гуиянь, что я не хочу заключать сделку с вами.

— Я не о том, маленькая жрица! Я предлагаю тебе нечто другое. Желание твоего сердца.

— Простите, если неясно выразилась, почтенный Призрачный магистрат. Все богатства мира не могут убрать мои руки от клеток птиц, которые я хочу открыть.

— Я не предлагаю богатство, Сяо даону, — сказал он. — Я расскажу, что я жду от сделки. У меня два желания. Первое — ты не будешь шуметь из-за существ, которых я поймал для призрачной почты. Второе — ты всем своим влиянием переубедишь своего отца не лезть в мой ритуал Облачения.

— Это все, великий Призрачный магистрат? — с моих слов будто капал яд. — Вы просите отречься от клятвы, нарушить данное слово, позволить моим друзьям стать рабами, еще и сделать так, чтобы тот, кто поработил их, завладел этим регионом? Вы с ума сошли.

— Не сошел, — его пальцы погрозили. — Я просто знаю, что тебе предложить.

— И что же?

Его сто рук замерли.

— Я могу воскресить твоего мужа.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

— Ты врешь, — гнев ожесточил мой голос.

— Я говорю правду, маленькая жрица. Я могу воскресить твоего любимого мужа, вернуть его в твою жизнь, к твоим глазам и к тебе за стол.

Я глубоко вдохнула, воздух терзал легкие, был ужасно сладким. Сильная любовь была как маяк, она показывала жестоким людям, что они могли манипулировать мною через чувства вдовы, дразнить меня, мучить, искушать.

— У вас нет такой силы, Гуиянь. Прошло три года со смерти Ракеты. Я любила и похоронила его. Я окутала его кости освященной тканью и отправила его на корабле в Китай, чтобы его похоронили с предками, и когда-то мои кости будут рядом с его. Уверена, разумная часть его души выпила суп Бабули Мень и забыла об этой жизни, а отправилась дальше.

Сотня ладоней погрозила мне пальцами.

— Так ты думаешь? Вот, — сказал он, — посмотри в эту чашу с водой.

Я подавила смешок.

— Даже я не так глупа, чтобы поверить одному трюку дважды за день.

— Не трюку, маленькая жрица. Клянусь своим желанием править, даю слово и свое имя, что эта вода просто покажет тебе душу твоего мужа, как она выглядит сейчас. Никаких других чар на чаше или воде нет. Если я совру, я откажусь от своего имени, лишусь власти, и этот ямен прогонит меня, а потом станет пылью. Больше меня не примут ни в одни двери, а людская речь станет паутиной на моем языке, — и он серьезно сообщил. — Цзи, цзи ру лулинь.

Быстро, быстро, ведь это Закон.

Мир изменился вокруг Призрачного магистрата, закрепил клятву. Я глядела на него. Гуиянь не оставил себе отходных путей, его слова нельзя было оспорить, и он привязал клятву к тому, что было для него важнее всего. Чары сработали. Теперь это был Великий Закон.

Его слова потрясли меня. Душа моего мужа, какая она сейчас. Этого не могло быть… да? Я что-то упускала? Это было невозможно, Призрачный магистрат не мог показать того, кто уже должен был переродиться.

— Вы хотите показать, кем Ракета стал в следующей жизни, Гуиянь?

— Нет, — сказал он. — Твой муж не переродился. Посмотри, маленькая жрица, посмотри, где он теперь, пойми, что я могу вернуть его к тебе. Я поклялся на своей власти и отношениях с людьми, так что взгляд на воду в чаше не навредит тебе и не обманет.

Подозрения остались, я шагнула к чаше и заглянула.

Во второй раз за день отражение в воде было не моим.

Ракету ни разу не сфотографировали, его не рисовали. Его лицо осталось только в моей памяти, но воспоминания угасали, как свечи. Я не думала, что снова увижу его улыбку.

При виде лица моего мужа в воде я чуть не сломалась. Эмоциональные раны раскрылись, боль потери стала свежей.

— Как…?

— Посмотри на него пару минут, — сказал Призрачный магистрат.

Я так и сделала.

Он все еще был красивым, добрым, все еще высоко прыгал, дети всегда говорили, что он взлетал к небу. Как только китайцы, которые ходили в школу, выучили это слово, они прозвали его Ракетой, и это имя заменило то, с которым он родился. Даже моему отцу это слово нравилось как имя моего мужа, как только он узнал значение, ведь ракеты изобрели китайцы.

В воде было лицо Ракеты, я была уверена. Он не изменился с нашей последней встречи.

Гуиянь сказал, что эта чаша показывала душу мужа сейчас, в этот миг. Где он мог быть? Я искала подсказку на его добром лице, искала подсказки на фоне.

Ракета улыбался, на нем была рубаха, которую я сожгла для него. Его улыбка не была искренней, не так он выражал счастье. Но это и не была улыбка, скрывающая страдания. Я хорошо знала это лицо, так что говорили его глаза? Выражали вежливость. Дискомфорт, но не боль. Ему было почему-то не по себе, а улыбался он, чтобы не было неудобно людям вокруг него.

Другие бродили неподалеку, толпа душ в тесном месте, и все похоже улыбались. Каждый старался относиться к остальным с уважением. Они хотели защищать всех.

Но над ними была буря грязного черного дыма, и таким было небо Дийю, Ада.

Я сжалась, ощущая себя крохотной, как камешек, падала на дно безмолвного океана, под водоросли, во тьму, где никто больше не подумал бы об этом.

— Ты знаешь, где твой муж, маленькая жрица? — Призрачный магистрат попытался скрыть насмешку. У него не получилось.

— Он в Ванси Сю, — сказала я. — Городе несправедливо убитых.

— Именно, — сказал Гуиянь. — Город, населенный людьми, умершими раньше срока, которые веками ждут суда, чтобы переродиться.

— Но это неправильно, — сказала я. — Чтобы душу отправили в Ванси Сю, умереть раньше срока — не все условия.

— Нет? Тогда напомни, маленькая жрица, как души отправляют в тот город?

— Для начала, — сказала я, — душа должна быть чженьрен, хорошей и честной. Но даже тогда людей с добрым сердцем отправляют туда, если их убили случайно или перепутав личность.

— Разве тут не так, маленькая жрица?

— Так, — сказала я, — но это не все. Души в Городе несправедливо убитых не только хорошие люди, умершие случайно, но и их смерти должны были случиться по ошибке должным образом назначенного лица, которое активно следовал приказам Небес.

— Разве твой муж умер не так?

Я смотрела на лицо Ракеты в воде, доброе, вежливое, окруженное душами хороших и одиноких людей. Вид его лица был чудом.

— Его убили американские констебли, — сказала я. — Не лица, назначенные Небесами.

— Разве юный Император не сообщил, что китайцы, живущие за границей, должны слушаться законов стран, в которых обитают? Законы этой страны ведь стали продолжением правления Императора?

— Да, — сказала я, — но это не то. Император — правитель, а не командующий Божественным приказом.

— Маленькая жрица, — сказал Призрачный магистрат, — что насчет титула Императора?

И я поняла. Прошел миг, другой, я размышляла, а потом подавила всхлип.

Как я могла быть такой глупой? Как я могла так долго это понимать?

Титул Императора был «Сын Неба».

Это было правдой. Все это. Душа моего мужа ждала в плену суда Ада, ждала в Городе несправедливо убитых. Он ждал три года. Три года скуки, тоски по мне, три года в тесноте с другими хорошими душами. Я сильно по нему скучала, была такой одинокой, разбитой горем. Теперь его можно было спасти. Ракета мог вернуться ко мне.

Я отвернулась от воды к Призрачному магистрату.

— Скажите, что вы хотите взамен на возвращение моего мужа.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

Тени двигались под мебелью, хоть их ничто не отбрасывало. Не-тела, вырезанные из ночи, сияющие тьмой, их ловкие масляные силуэты скользили без проблем по роскошной комнате, они двигались над поверхностями, замирали и лизали ножки стула или ласкали шелковую ткань ковров. Только руки на стенах были избавлены от ласк теней.

Тьма осмелела при господине, извивалась, становилась пастями псов, скалила голодно зубы, поднималась, как готовая ударить кобра.

В этой уединенной комнате в ямене призраков воздух был густым от шепота. С каждым вдохом я впитывала секреты, которые люди таили от вины и страха, постыдную правду, которой призраки делили только после смерти. Так и было: воздух ямена призраков был на вкус как запоздалое признание. Шепчущие тени ощущались как заговор, шантаж.

Призрачный магистрат нашел хорошую взятку, предложение вернуть моего мужа. Счастье, отобранное три года назад, день травмы, от которого я так и не оправилась и не могла оправиться.

Мужчина, которого я любила, мог вернуться ко мне.

Нужно было только предать клятву Хайо Шень.

— Как он возродится, Призрачный магистрат? Его труп — кости, а кости далеко похоронены.

Гуиянь просиял. Некоторые его ладони захлопали, зашлепали по поверхностям, стали щелкать, делая музыку, но многие руки упускали ритм.

— Я скажу тебе, маленькая жрица, как души несправедливо убитых возвращаются к жизни. Люди умирают каждый день по всему миру, и моменты их смерти обычно предначертаны. Они умирают в назначенный им час.

Я кивнула, молчала в комнате под неуклюжий стук его рук, а он продолжил:

— Когда судьи Ада решают, что пока несправедливо убитому возродиться, они назначают искателей посмотреть в книгах смерти, пока они не найдут назначенную подходящую смерть.

— Назначенную, — сказала я, — то есть души возрождаются в телах, которые умерли бы в тот миг?

— Да, — сказал Гуиянь. — Суды Ада не убивают кого-то, чтобы сунуть другую душу в труп.

Я кивнула.

— Что делает смерть подходящей?

— Труп должен быть без ран, не совместимых с жизнью, — сказал он. — Они не возродят твоего мужа в теле без головы.

— Понимаю. А как же жизнь другого человека?

— Ты спрашиваешь, вернется ли твой муж в теле, у которого уже есть семья, дети, и ему нужно следовать обязательствам жизни того человека? Об этом можно договориться.

— Что еще можно обсудить на переговорах, Великий судья?

— Многое. Уверяю, меня эта сделка удовлетворит, только если удовлетворит тебя. Я использую свои связи в Аду, чтобы тело для души твоего мужа было холостым, мужчиной, китайцем, без детей… какие еще условия?

— Ненамного старше меня, — сказала я. — Он должен жить в сотне милях от меня, и он не может быть моим кровным родственников, у него не должно быть долгов от прошлого обитателя тела, и не должно быть неизлечимой болезни… Об этом вы можете договориться?

— Да, — сказал он. — Еще требования? Может, ты хочешь, чтобы твоего мужа возродили в теле красивого мужчина с большим… ниао?

Он пытался смутить меня, и я не стала краснеть и отворачиваться.

— Это было бы хорошо, но красота и размер его птицы не важны, — сказала я.

— Так мы договорились? — сказал он. — Я верну твоего мужа к жизни в оптимальных обстоятельствах, а ты примешь, что чайки останутся для моей почти, и ты попросишь отца поддержать Облачение?

Я слушала стук его рук. Я смотрела на лицо Призрачного магистрата, который предлагал вернуть мне мужа. Но какой ценой? Нарушить клятву и предать союзников было немыслимо.

— Продолжим разговор, — сказала я. — Если отпустите Хайо Шень немедленно и возродите моего мужа, то я поддержу ваше Облачение и остаток жизни буду отплачивать вам долг.

Его руки замерли.

— Ты хочешь все сразу? — сказал он. — И отпустить чаек, и вернуть мужа? Нет, маленькая жрица, ты просишь слишком много.

— И я могу получить только одно? Или мои союзники будут в рабстве, или мой муж останется в судах Ада? Призрачный магистрат, я не вижу, как для меня может быть другом тот, кто заставляет выбирать между таким.

— Маленькая жрица переоценивает ценность ее дружбы, — Гуиянь оскалился и стал страшным.

— Почтенный Призрачный магистрат, — я вздохнула. — Может, вы не понимаете, но теперь, когда я знаю, где душа моего мужа, я могу сама подать в Аду на его воскрешение. Мне не нужна ваша помощь. Вы можете завоевать расположение судий, но это могу и я, хоть процесс затянется на годы. Уверена, у вас опыта в таком больше, и я ценила бы наш совместный труд в воскрешении мужа. Но я не нарушу клятву, не предам союзников, не оставлю их в рабстве, чтобы ускорить воскрешение Ракеты, когда я могу возродить его сама. Так что я повторю: прошу, помогите вернуть моего мужа к жизни и отпустите Хайо Шень, поклявшись не вредить им никак, и я сделаю все, чтобы убедить своего отца позволить вам завершить ритуал Облачения.

— Нет, — сказал он, кулаки опустились, завершая разговор. — Я предложу только одно. Или я помогу вернуть тебе мужа и сохраню чаек на почте, или отпущу чаек и оставлю твоего мужа в Аду.

— Тогда отпустите чаек и не трогайте их никогда, а я уговорю отца позволить вам завершить ритуал. Я верну Ракету без вашей помощи. И вы сможете дальше без моей дружбы.

— Что мне до твоей дружбы, маленькая жрица, когда у меня будет духовная власть над этим регионом? — насмешка в его голосе была заметной. — Ладно. Договорились. Попроси отца позволить мое Облачение, и я отпущу твоих чаек, поклянусь больше не вредить им.

С тяжелым сердцем я поклялась.

Когда все было закончено, Призрачный магистрат торжествовал, не скрывал презрения. Я впервые видела сходство между древним призраком и его гадким потомком, Сю Шандянем.

— Ты не можешь нарушить клятву, маленькая жрица, — сказал он. — И мне жаль говорить тебе это, так что прости, но ты не сможешь воскресить своего мужа без моей помощи. Когда все будет сделано, когда я стану Туди Гоном этого региона, ты сможешь вернуться и попробовать договориться о воскрешении своего мужа.

— Что за бред? Говорите, я не смогу подкупить судий Ада, чтобы Ракету выслушали?

— Мне не нужно так вмешиваться, — сказал он. — Проблема не в этом, а в том, что ты не знаешь имени своего мужа.

— Это чушь, — сказала я.

Призрачный магистрат рассмеялся.

— Не совсем, маленькая жрица. Ты не знаешь, с каким именем родился твой муж.

— Конечно, знаю. Это… — я не издала ни звука. Губы двигались, но голоса не было.

Первый звук вылетел изо рта маленькой птицей с розовыми перьями. Я пыталась остановиться, но действовала какая-то магия. Я ощущала, как челюсти открываются от давления, и маленькая лягушка с разноцветным телом выпрыгнула из меня, второй звук имени моего мужа. Я закрыла рот руками, пытаясь остановить происходящее, но последний звук выскочил, сверкающая рыбка, прозрачная, как стекло.

Летя, прыгая и плывя, птица, лягушка и рыба — имя моего мужа — оказались в трех ладонях Призрачного магистрата. Он сжал их, и звуки имени моего мужа пропали меж его пальцев.

Мои надежды растворились с ними.

— Что ты говорила твоему отцу? Что ты хранишь имя своего мужа? Как глупо, — сказал Призрачный магистрат, — что ты дала мне его забрать у тебя.

— Я тебя уничтожу, — сказала я.

— Глупая девочка, — сказал Гуиянь. — Ты поклялась уговорить твоего отца позволить мое Облачение. И даже если он будет против, я получу защиту дерева, которому десять тысяч лет, которое сломает спины всем, кроме величайших божеств. Так как ты можешь навредить мне, маленькая жрица, когда я буду духовным правителем этих земель с поддержкой существа с неизмеримой силой, когда только я помню имя твоего мужа? Давай же, букашка. Собери своих маленьких чаек, убеди своего отца не мешать моему Облачению, забери с собой мою безликую четвертую жену. Она все равно умрет до завтра.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Я шла по залу с позолоченными клетками. Слишком злясь, чтобы говорить, я открыла дверцу еще одной клетки. Крича, чайки вылетели бело-серым облаком, присоединились к стае, собравшейся за мной.

Мой отец сказал:

— Что там случилось, Ли-лин?

Я покачала головой.

— Прошу, позволь продолжить Облачение Гуияня.

— Ли-лин, — отец разглядывал меня живым глазом, — что-то не так. Не нужно скрывать это от меня.

— Может быть, — сказала я, — но какая разница? Посмотри на этих чаек. Они теперь свободы, и мы уйдем сегодня вместе с Сян Меймей. Мы договорились, и, хоть меня не радуют условия, я ими скована. Так что, пожалуйста, позволь Облачение.

— Нет, Ли-лин, пока ты все не объяснишь. Что случилось?

Я посмотрела на него, ощущая пустоту.

— Пойдем в другое место и обсудим это, — сказала я, — тут слишком много теней, что могут подслушать.

— Люди подслушивают в тенях?

— Нет, — сказала я. — Тени слушают, шпионят за нами.

Через несколько минут мы попали на огромные кухни дома Гуияня. Теневые повара двигались вокруг нас, едва нас замечая, каждая тень сосредоточилась на одном деле: одна рубила овощи, другая мыла рис, еще одна кипятила воду, та точила нож, та жарила в воке, та вытягивала рисовую лапшу… Всюду двигались тени, и кухня была занятой их работой.

Но их присутствие, хоть едва заметное, означало, что ушей у Призрачного магистрата было так же много, как и рук. Если я скажу что-то отцу, это может нарушить соглашение, Гуиянь мог меня услышать.

Если Облачение продолжится, Гуиянь обретет силу и власть божества, и он уменьшит силу, которую мы с отцом брали у богов. Если Гуиянь будет себя плохо вести, мы не сможем сообщить Небесам.

После ночи с Небесами будет невозможно связаться. А если я пошлю сообщение сейчас, до Облачения, Призрачный магистрат подслушает. Тут, с контрактом, с его армией сияющих теней вокруг, я не могла провоцировать его.

Это был мой последний шанс связаться с богами. На кухне.

С кучей печей.

У печей Кухонный бог мог услышать все сказанное, доложить в конце года Нефритовому императору, правящему на Небесах.

В ямене призраков тени двигались как шпионы, смотрели и слушали. Гуиянь должен был услышать только то, что я хотела. Призрачный магистрат не должен был слышать ни слова против него. Он не должен был узнать, что я задумала.

Мои планы кончатся кровью и уничтожением. Он пытался управлять мною с помощью имени мужа. Я собиралась научить Призрачного магистрата, что мой муж не был игрушкой для манипуляций, которой можно было крутить, укоряя меня. Но каждое слово тени могли передать Гуияню, так что я не могла посвятить отца в свои планы.

Кухонному богу нужно было рассказать все этой ночью, и не неубедительным голосом даоши низкого сана. Это должен быть властный тон седьмого сана, мне нужно было как-то сделать, чтобы отец произнес размышления о Призрачном магистрате вслух возле Кухонного бога, а потом, когда отец озвучит осуждение Гуияня, мне нужно было убедить его сменить курс и разрешить Облачение. И при этом я не могла объяснить отцу план.

Если получится, Призрачный магистрат станет божеством нашего региона, и если у него была поддержка дерева, которому было десять тысячи лет, его никто не сможет остановить. Мой план был ясным: сообщить Кухонному богу сегодня, позволить Облачение и помешать растению пробраться сюда. Так, как только Гуиянь станет нашим местным божеством, у него не будет поддержки богов или монстров, и я смогу убить его слуг и товарищей по одному.

Я повторяла имена монстров, которых нужно было убить. «Бог игры» Сю Шандянь, красный крыс Ган Сюхао, демон-луоша Бяозу — они должны встретить конец от моей руки. Как только я убью их всех, Кан Чжуан останется без поддержки, без союзников, и его осудят Небеса, а я нападу на одинокое божество, загоню его в угол, верну имя мужа и казню монстра, который пытался использовать мою любовь для шантажа.

Я подвела отца к плите, где масло бурлило в нескольких воках. Встав у плиты, я сказала:

— Меня зовут Сян Ли-лин.

— Я знаю твое имя, Ли-лин.

— А твое имя — Сян Чжень Инь, — сказала я, — даоши Маошань седьмого сана восьмидесятого поколения рода Линьхуан.

— Я знаю и свое имя. Что такое?

— Почему меня зовут Сян Ли-лин?

— О чем ты?

— Сян. Имя моего рода Сян. Как у тебя. Почему?

— Я не понимаю, о чем ты, Ли-лин.

— Я замужем, — сказала я. — Так почему у нас одна фамилия?

— Ты взяла фамилию мужа, — сказал он, его щека дрогнула, он нахмурился. — Так ведь?

— Конечно. Так почему я Сян, как и ты?

— Не понимаю, — отец прикусил губу. — Что говорится на твоих талисманах?

— Моя фамилия на них написана, отец, такая же, как у тебя.

— Что это значит, Ли-лин?

— Как зовут моего мужа?

— Ракета, — сказал отец без колебаний.

— Это его английское прозвище от друзей, — сказала я. — Твой ученик, мой муж, как его звали? Как его назвали при рождении?

Отец стал расхаживать по плитке на полу кухни.

— Я не помню его имя, Ли-лин, — сказал он. — Это неправильно. Почему я не помню его имя?

— Потому что Призрачный магистрат забрал его у меня, — сказала я. — Никто не сможет больше вспомнить имя Ракеты. Гуиянь превратил имя моего мужа в птицу, лягушку и рыбу. Это что-то означает для тебя?

— Нет, — сказал он.

— Розовая птица, радужная лягушка и прозрачная рыба. Это знакомо?

— Нет, — сказал он. — Но если он это сделал, имя Ракеты было украдено не только из наших воспоминаний, но и у всего мира. Ли-лин, если Гуиянь совершил такую гадость, почему ты просишь позволить его Облачение? Я могу запретить.

— Знаю, — сказала я. — Но тогда контракт на свободу чаек будет расторгнут.

— Тут что-то не так, — сказал отец. — Уловка Гуияня слишком заметна, это не умно. Никто не добирается до его статуса, беря в заложники в начале переговоров. Он не пытался сначала чем-то тебя соблазнить?

— Пытался, — медленно сказала я. — Он предложил вернуть моего мужа.

— Это глупо, Ли-лин. Никто не может воскресить человека, что перешел в иную жизнь.

— В том и дело, — я вздохнула. — Он не перешел в иную жизнь.

— О чем ты?

— Мой муж ждет суда в Городе несправедливо убитых.

— Чушь. Констебли…

— Сын Небес приказал всем гражданам Китая за границей слушаться законов тех земель, шифу. Но это означало и то, что констебли, застрелившие моего мужа, получили низший сан в системе Небес.

Отец шумно выдохнул. Он зажмурился на миг, а потом утомленно открыл глаза. Он потер ладонью лоб.

— Должны быть другие способы вернуть имя Ракета, — размышлял он. — На свадьбе был мальчик…

— Я не видела младшего брата своего мужа после свадьбы пять лет назад, — сказала я. — Но да, у него та же фамилия, что и у моего мужа, так что она не стерта из мира. Треть имени моего мужа существует. Может, две трети, или у них общее имя поколения. Но я помню только прозвище его брата. Белка. Насколько я слышала, он ловил рыбу в Аляске.

— И все же, — сказал мой отец, — этот факт намекает, что могут быть способы вернуть имя Ракеты, не продвигая Гуияня.

— Если я не послушаюсь, отец, то я нарушу слово, и он будет охотиться на Хайо Шень.

— Я готов совершить эту жертву, — сказал он.

Я вдохнула, взяла себя в руки с усилием, что далось с трудом.

— Призрачный магистрат помог региону, — сказала я. — Подумай о железной дороге духов. Это невероятно.

Он кивнул, и я продолжила:

— Почему мы должны переживать, кто ее строил?

— Ли-лин, ее построили призраки китайских рабочих, — сказал отец.

— И он собирается построить маяк, чтобы собирать на суше духи утопленников.

— И как только их притянет, Ли-лин, какой неоплаченный труд их ждет в его власти?

— Ладно, — сказала я, — подумай о роскоши ямена, построенного на заброшенных могилах китайских рыбаков.

— Рыбаков, чьи частицы душ заставили работать слугами и поварами. Как думаешь, что это за тени, Ли-лин? Чьи руки торчат из стен и держат фонари? — сказал он. — Все это построено на людях. Наших людях.

Это был мой шанс. Я шагнула в сторону, чтобы голос отца было лучше слышно печи.

— Что ты думаешь о Призрачном магистрате, шифу?

— Что я о нем думаю, Ли-лин? Он испорченный и жестокий. Он использовал страдания душ, хотя должен защищать их.

— Ты осуждаешь его, даоши Сян Чжень Инь?

— Конечно, Ли-лин. Я бы иначе этого не говорил.

Я улыбнулась.

— Тут мы закончили, — я поклонилась печи и увела отца из кухни.

В коридоре руки с фонарями дрожали, тени ждали, чтобы услышать наши слова и доложить. Теперь мне пора было сказать то, что им нужно было услышать.

— Шифу, понимаю твои аргументы, но разве не будет благом для этого региона получить единую духовную власть?

— В этом были бы преимущества, — признал он.

— У Гуияня есть идея, — сказала я, — и хоть он делает это для своего преимущества, он защитит этот регион от атаки, улучшит связь и сможет сделать больше для блуждающих душ мертвых, чем мы могли бы.

Отец замер и посмотрел на меня стальным взглядом.

— Ты пытаешься убедить меня поддержать Облачение, Ли-лин? Зачем? Ты мне не все рассказала. Ты не озвучила причину. Ты что-то затеваешь?

Мой рот раскрылся. Отец редко был таким внимательным. Чтобы он угадал именно в тот миг, когда мне нужно было, чтобы он подыграл планам, без моих объяснений? Поразительно.

— Я ничего не затеваю, шифу, — я опустила голову, пока говорила, быстро моргая.

— Ты хочешь, чтобы я поддержал это Облачение? — отец скрипнул зубами. — И не назовешь причину.

— Прошу, — сказала я. — Ты должен. Должен. Умоляю. От этого зависит будущее.

Его плечи опустились.

— Ты просишь меня принять такое важное решение, не говоря мне настоящую причину. Ты просишь рискнуть нашим будущим, прося довериться тебе.

— У меня всегда были лучшие намерения, — сказала я. — Ты знаешь, что дело не в этом. Прошу, шифу. Доверься моим намерениям, позволь Облачению произойти.

Мы с отцом без церемоний, как и безликая девочка, покинули дом Гуияня вместе с вопящей стаей духов чаек.

Мы тихо шли по тропам сада, озаренным сиянием светлячков. Над нами хлопали знамена ямена, хотя ветра не было, словно знамена были живыми и двигались сами. Вечный закат ощущался мягко и меланхолично на коже, дневной свет умирал, и закат был как панихида.

Меймей взяла меня за руку. Я посмотрела на нее, и хоть на ее лице не было черт, я знала, что она смотрела на меня. Я сжала ее ладонь, пока шагала, и она сжимала мою руку. Это того стоило? Спасение Меймей и чаек стоило того, что я потеряла имя мужа, позволила злодею стать божеством этого региона? Было рано решать.

После всего ужаса, когда мы добрались до ворот, я ждала больше суеты. Но в этот раз все прошло спокойно, существа в броне у ворот заметили нас, обменялись паролями, подняли большой засов и открыли врата. Мы миновали врата и пошли по тропе среди камней.

Сжав руку бумажной девочки, я ощущала себя мрачно, перечисляя имена тех, кого нужно было убить: Призрачный магистрат, Сю Шандянь, Ган Сюхао, Бяозу.

Чайки словно услышали мои мысли и закричали:

— Бяозу, Бяозу, а-а! — а потом чайки разлетелись с ветром, и на четырех конечностях, с пылающим, как вулкан, ртом, на меня напал луоша, неся рога и огонь, обещая смерть.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Я повернулась и побежала, но не была достаточно быстрой. Бяозу, охотясь на меня, оттолкнул моего отца на камни, распугал чаек. Безликая девочка храбро и глупо пыталась закрыть путь своим телом, но он не заметил ее, и она отлетела на камни.

Я бежала, попыталась обмануть, сделав финт влево, но он не повелся. Его ноги стучали по камням за мной. Я повернула влево, вправо, надеясь, что ловкость поможет мне против массы противника, но отрыв был минимальным. Я бежала в панике, и в исходе не было сомнений. Он был неминуемым, охотник поймает добычу. Я убегала.

Не замедляясь, я выхватила меч и развернулась, используя скорость, чтобы ударить его. Он принял удар рогами, кусок отломился и улетел в воздух, но мой меч запутался в острых отростках. Я выпустила оружие и рухнула на большие камни возле тропы.

Демон поднялся на задние лапы, навис надо мной. Сияние огня в его горле стало ярче, и если морду льва можно было описать злобной, то так и выглядел Бяозу в тот миг, свет, жар из его пасти становился сильнее с каждым мигом.

При виде части пути, где камни тянулись выше, я снова бросилась, надеясь укрыться от огня демона. Мое тело двигалось быстро, я словно становилась размытой. Я отчаянно оттолкнулась и побежала быстрее, чем когда-либо. Я наполняла тело легкостью из энергетической точки ниже живота, подняла эту энергию к черепу, а оттуда — в пятки, уносясь от хищника. Этого было мало. Демон мчался за мной, догоняя. Его шаги стучали быстрее, чем мои, обещая гибель. Он был быстрым, как и я, но я уже уставала. Сердце колотилось, голова пылала, пот пропитал одежду, и демон смеялся за мной.

Я услышала жестокий смех, а потом яркая вспышка отбросила мою тень на землю передо мной. Сейчас. Я прыгнула. Скорость, легкость, сила в ногах и резкое распрямление ног подбросили меня в воздух, словно камень из пращи, пока огонь сжигал землю, где я была миг назад.

Пару жутких мгновений я дико крутилась в воздухе, но пятнадцать лет учебы позволили мне учиться падать. Я расслабила конечности, закрыла глаза и стала крутиться вертушкой, пока была в воздухе.

Было бы ложью говорить, что меня не встряхнуло при падении. Да, я ударилась об землю и перекатилась, но удар распространился по телу, переворачивая меня, тело было гибким, как тетива.

Наконец, я замерла на животе кучей, без оружия, голова кружилась. Я пыталась перевести дыхание, вернуть равновесие.

Холодная тень упала на меня, и хриплый резкий голос Бяозу стал хихикать.

— Я знаю… — сказала я, но дыхание мешало договорить.

— Что ты знаешь, женщина? Говори, чтобы я убил тебя и забыл, что знал тебя.

— Я знаю, как ты умрешь, — сказала я.

Он засмеялся.

— Сомневаюсь.

— Тебя убьет, — сказала я, — буддист.

— Что ты говоришь, женщина?

— Я прощаюсь, демон.

Масса рухнула на спину луоши. Оранжево-черный зверь с когтями и пастью сбил демона на землю. Три хвоста огромного тигра развевались, как знамена войны.

Камни, отколовшиеся от булыжников, полетели по воздуху, задевая меня. Я хотела посмотреть, как Шуай Ху уничтожает демона, как жестоко бьются два монстра, которые могли разломить мое тело как сухой лист. Суставы ныли, но я заставила себя подняться на ноги, повернулась и пошла прочь.

Я оглянулась на бой тигра с демоном. Бяозу был в крови и синяках, половины рогов не осталось. Он пятился от наступающего тигра. Ноги демона дрожали. Шуай Ху крался по земле, полоски на его шерсти были величавыми, пока он хищно приближался с грацией к демону.

Я покачала головой, поражаясь силе монаха, которую он всегда сдерживал… но не против демонов-луоша. Его масса и красота восхищали. Он приблизился к демону, и я хотела бы сама быть достаточно сильной, чтобы убить Бяозу.

Демон обладал силой десятерых мужчин, но у Шуай Ху была сила десяти тигров. Это нельзя было сравнить. Если только…

— Брат Ху! — закричала я. — Демон выдыхает огонь!

Слышал он меня или отвлекся на противника, я не знала. Но он не знал о самой опасной атаке Бяозу, он двигался по прямой, пока демон отклонил голову, раскрыл пасть, и вспышка появилась в его горле. Через миг Бяозу выпустил залп пламени.

Белый огонь попал по середине морды Шуай Ху. Бяозу тут же воспользовался замешательством, бросился на тигра, оставшиеся рога терзали шкуру ослепленного зверя.

Я не знала, что делать, как помочь другу, но побежала к ним. Я заметила движение за монстрами: мой отец танцевал, пять талисманов горели в его руках. Я неслась к сражению. Возле противников я ощутила запах горящей шерсти тигра. Отец танцевал, и я вспомнила, что он сказал до этого. Он угрожал превратить Бяозу в дымящийся кратер.

— О, нет, — сказала я. — Беги, брат Ху! Беги! — прошел миг, а потом Шуай Ху и Бяозу разделились и побежали. Я снова помчалась, сделала три, четыре, пять шагов, надеясь, что успею укрыться за камнями, но безопасность была в шагах от меня, когда все…

ТРИДЦАТЬ

Все затмила яркая, слепящая и обжигающая белизна. Яростная. Я парила невесомо. Присутствовала. Оглохла от рева.

Ни один огонь не горел так ярко, как молния. Ни один барабан не был таким громким, как гром.

Меня отбросило от взрыва, тело парило без веса, как семя одуванчика на ветру. Я стала жидкой, не управляла своей судьбой. Пепел, я была золой в воздухе, избитая молнией и громом, подхваченная силой, которую не осознавала.

Магия грома.

Камни разбивались, обломки падали на меня, но ощущались как дождь. Я была едва ли в сознании, но осознавала, что мне это все не вредило. Сила оберегала меня, защищала от ударов электричества.

Сила моего отца была огромной и точной.

Я опустилась как перышко на покрытую росой траву. Гром все еще звенел отголосками в ушах, молния осталась белыми пятнами перед глазами, я была оглушена, но не ранена.

В голову пришла мысль, вызвавшая немного гнева: чтобы убить демона, отец был готов пожертвовать моим другом.

— Ты жив, брат Ху? — крикнула я. Я попыталась встать, но сил не было. — Брат Ху? Ты в порядке?

Я услышала его стон.

— Меня учили принимать страдания, чтобы становиться лучше, — сказал он. — Я должен сказать спасибо, даону. Когда ты рядом, меня всегда ждет много страданий.

— Ты еще жив и невыносим, — сказала я. Вспышки упрямо не хотели пропадать перед глазами, мышцы ныли. — Но ты ранен? Прошу, не шути, брат Ху.

На меня упала тень. Странно, сколько могла передать тень: эта была исполнена доброты. Шуай Ху в облике человека, лысый и мускулистый, пригнулся надо мной, убрал грязь и камни с моих вещей и волос. Я поймала его взгляд, у него были глаза хищника, но я ощущала себя комфортно, зная, что тигр защитит меня от вреда.

— Благодаря твоему предупреждению, удар не попал по мне напрямую, — сказал он. — Мое человеческое тело не пострадало от молнии. Тело, с которым я родился… я получил залпом огня по глазам, а потом по мне чуть не попала молния. Рана серьезная. Заживет полностью только через несколько часов.

— Ясно, — сказала я. В его глазах был демонический огонь, и когда ударила молния… и он выздоровеет через часы? Это впечатляло и немного пугало.

Шуай Ху посмотрел в сторону звука, и я проследила за его взглядом. Среди обломков и почерневшей земли после удара молнией от моего отца, в ужасном состоянии, но все еще живой, к нам шагал Бяозу. Его жилет порвался, раны кровоточили на груди, плечах и бедре, но глаза демона пылали жаждой убить. Убить меня.

Монах-тигр заслонил меня собой от демона. В облике человека монах уже не казался опаснее демона. Они направились друг к другу.

А потом кое-что — много кое-кого — возникло между Шуай Ху и Бяозу.

— С дороги, жалкие звери, — сказал демон животным в броне.

— Хватит, — раздался голос, и стражи с головами быка и коня появились из толпы. Я не знала, кто по виду мышц казался сильнее — стражи, демон или тигр-монах. Но все были сильнее людей. У стражей была броня, и они не страдали после молнии, оба приготовили оружие, чтобы атаковать того, кто станет им перечить. Бяозу и Шуай Ху были в следах сражения, хоть они не выглядели так плохо, как ощущала себя я.

Страж с головой быка шагнул к демону.

— Великий Бяозу, вы тут исполняете приказы нашего господина?

— Нет, — сказал луоша. — Женщину нужно наказать за оскорбления. Не пытайся защищать ее. Она моя.

— Она не ваша, Великий Бяозу, — бук поднял свое Гнездо пчел, готовый выпустить десятки мелких снарядов в луоша. — Вы должны отпустить ее.

Я ощутила облегчение, как облака в жаркий летний день. А потом Бяозу заговорил снова, и слова демона вызвали панику:

— Сян Ли-лин, — сказал он, — я вызываю тебя на дуэль.

ТРИДЦАТЬ ОДИН

— Да Бяозу, — сказала я, — хоть я уверена, что твое приглашение приведет к веселому соревнованию, я должна отказаться.

Демон засмеялся с подлой ноткой.

— Мы можем идти? — сказала я стражу с головой коня.

— Ты не понимаешь, жрица? Тебя вызвали на бой на жизнь или смерть. Ты не можешь отказаться.

— Я могу, — сказала я. — Я отказываюсь от дуэли. Слава могучему Да Бяозу. Мы можем идти?

— Жрица, меня смущает, что тебе нужно объяснять поведение, — сказал страж-бык. — Если откажетесь, лишитесь жизни.

Холод пробежал по спине, словно снег стал падать только на меня. Бык и конь не позволят мне уйти. Я посмотрела на стражей Ада, потом на демона. Он выглядел голодно, но не как голодный человек, а как гурман, что хотел отужинать чудесным мясом.

Но его мясом была я.

— Даону, — сказал монах-тигр, — ты подтверждаешь, что Бяозу — демон-луоша?

— Да, — сказала я.

Монах склонился вперед.

— Я вызываюсь биться с демоном как представитель жрицы.

— Вы принимаете замену? — спросил страж-конь.

— Нет, — сказал луоша.

— Тогда я буду биться со жрицей бок о бок, — сказал Шуай Ху. — Я бросаю вызов, Да Бяозу. Выбери второго, кто будет биться на твоей стороне, или отказывайся.

Демон задумался, а потом, опасно приподняв бровь, сказал:

— Сделаем пару подходящей. Моя жена будет со мной.

— Жена? — сказала я. — Кто бы вышел за тебя?

Он улыбнулся, клыки появились перед огнем в горле.

Если жена Бяозу была не такой сильной, мы с тигром должны были справиться. А потом шаги приблизились, и мой отец сказал:

— Да Бяозу, я вызываю тебя. Я буду биться рядом с Сян Ли-лин и тигром. Выбирай еще союзника.

Я взглянула на отца и начала улыбаться. Будет весело.

Демон-луоша разглядывал стражей в броне. Уши зайца торчали над металлическим шлемом.

— Кто хочет быть третьим?

Никто из стражей врат не хотел биться или умереть, ведь сражение против даоши седьмого сана и треххвостого тигра было сродни самоубийству. А потом вперед пробралась мелкая фигура.

— С дороги, с дороги, — говорил самоуверенный крыс. — Сян Ли-лин, мой смертельный враг, я вызываю тебя на дуэль.

— И ты, Ган Сюхао?

— Даону, я ожидал, что твои враги будут куда опаснее, — сказал тигр.

— Как ты смеешь? — сказал красный крыс. Он повернулся к утке в броне и спросил. — Ты слышал, что он сказал обо мне?

— Кря, — сказала утка.

Крыс повернулся к тигру, его нефритовые глазки сверкали.

— Я тебя знаю? — сказал он.

Шуай Ху не ответил.

— Разве ты не питомец? — сказал крыс монаху-тигру. — Если я правильно помню, ты лакал молоко из золотого блюдца и носил красный ошейник с бриллиантами.

Я посмотрела на Шуай Ху. Монах молчал. Я смотрела еще, мой друг жил веками, путешествовал по миру, так что я многого о нем не знала. Я хотела узнать больше, но не сейчас.

Я повернулась к Бяозу. О, это будет сладко. Я сражусь с демоном, который мучил мою маму. На моей стороне были самый сильный человек и самый сильный монстр. А на стороне демона был мелкий крыс, любящий сочинения, не умеющий толком сражаться, и жена Бяозу.

Она подошла к нам, полуобнаженная, укутанная в шелк. Ее кожа была безупречной, голубой, ее волосы были дикими, как волны океана, она покачивала бедра, пока шла, ритмично. Я смотрела на ее соблазнительное покачивание бедер, и я еще не видела, чтобы женщина открывала столько кожи. Я уловила запах лепестков розы, насыщенный, сладкий, но на грани гниения.

Демоница была красивой настолько, что было больно на нее смотреть, и ее покачивающиеся бедра намекали на навыки занятия любовью. В сплетенной юбке двигались силуэты, как белые мотыльки. Она была без оружия и брони, двигалась не как воин. Ничто не предполагало, что она могла сражаться. Жена Бяозу не была опасна, я могла убить ее и крыса, оставив отцу и тигру бедного Бяозу.

— Это будет просто, — сказала я отцу. Он не ответил, и я склонилась к Шуай Ху и сказала. — Дуэль не будет проблемой.

Я ждала его ответа, остроумные слова. Тигр молчал.

Я посмотрела на него. Его лицо было пустым, глаза блестели, как мокрое стекло.

— Брат Ху? — сказала я. Ответа не было. Я помахала руками перед его открытыми глазами. Он не моргнул. Ничто не мешало ему смотреть вдаль.

Я посмотрела на отца, он тоже притих. Я смотрела на двух самых важных мужчин из тех, кого я знала, они были силой погружены в глубокий транс.

— О, нет, — сказала я.

— Понимаешь свою ситуацию, женщина? — спросил Бяозу. — Моя жена управляет разумами мужчин. Ты думала, что даоши седьмого сана и треххвостый тигр защитят тебя, но ты ошиблась. В этом бою ты будешь против пятерых.

ТРИДЦАТЬ ДВА

На камнях у моря демон Бяозу смеялся от моего отчаяния.

Он не стеснялся насмехаться. А красный крыс сказал, приглаживая лапкой шелковое одеяние:

— Жрица, не бойся, ведь ты будешь бессмертной, как твое имя. Когда ты умрешь, я сочиню поэмы о тебе. Там будет описано, как отважно ты сражалась до смерти, и все, кто будет читать те поэмы, будут утопать в слезах.

Хмурясь, я думала, бросить ли вызов, но казалось глупым ругаться с существом, что было чуть выше моего колена.

Женщина-луоша прошла вперед, ее тело было создано для мужских глаз, а не для работы или сражений. Она была соблазнительной, ее кожа была бледно-бирюзовой, и ее волосы ниспадали за ней густыми волнами. Ее красота заставила мой разум замедлиться, любоваться ею. Мой ответ нельзя было сравнить с тем, как она остановила разумы отца и тигра. Хоть оба смогли сдержать языки во рту, казалось, они вот-вот начнут пускать слюну.

Движения в сплетении ее юбки стало понятным: там были лица людей. Мужчины беззвучно кричали из плетения ее платья. Я видела раньше схожий плен душ, но те лица были лишены индивидуальности, разума и памяти, просто кричали. Эти мужчины под тонкой тканью ее юбки сохранили свои черты, они прижимались к ткани, широко раскрыв глаза. Некоторые лица были юными, другие — старыми, но все выглядели так, как я представляла зависимых от опиума и игр, отчаянно хотели уйти, но желали еще дозы. Те души были зависимы от демоницы.

— Я не вижу причины страдать, жрица, — сказала она, голос был золотой нитью. Все в ней свивалось и распутывалось, притягивая меня, опутывая меня. — От чьей руки тебе будет умереть проще?

— Попробуй сама, — сказала я. — Или это ниже тебя?

— Жрица, — шелково сказала она. — Я предлагаю тебе милосердную смерть. Если мой муж доберется до тебя, он не будет спешить, он будет медленно мстить.

— Мстить, демоница? За что?

— Он женат на мне, — сказала она, — и, как все мужчины, должен слушаться меня. Он живет в боли желания, и он выместит злость на тебе. Поверь, жрица, тебе не понравится внимание моего мужа, — сказала она, — и я могу сделать, чтобы кто-то из твоих союзников-людей убил тебя быстро. Так от чьей руки ты предпочтешь умереть?

Я взглянула на отца, на Шуай Ху.

— Тогда путь это будет рука отца.

— Удивительный выбор, жрица.

Я пожала плечами.

— Я не хотела бы, чтобы монах страдал от стыда, убив меня.

— Интригующе, — сказала демоница. — Мне плевать на чувства моего спутника, так что меня удивляет, что ты переживаешь за своего.

— Шуай Ху не мой спутник, — сказала я.

— Уверена, жрица? — сказала она и подняла руки, словно ловила мотыльков. — Я ощущаю что-то в воздухе между вами. Печально, что вы оба выбрали одиночество.

— Шуай Ху — мой друг, демоница, — сказала я. — Мы уважаем друг друга, что редкость, и мы доверяем друг другу, что еще большая редкость. Шуай Ху верен пути просвещения, а я верна пути почитания предков, и я собираюсь найти способ возродить мужа. Скажи, демоница, ты слушаешься Призрачного магистрата?

— Я у него работаю, жрица. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что, когда бой закончится, я оставлю тебя живой, чтобы ты передала ему сообщение.

Было что-то до жути сладкое и девичье в ее смехе. Услышав смех, лица под ее платьем загорелись от радости. Даже мой отец и Шуай Ху удовлетворенно вздохнули, когда она рассмеялась.

— О, жрица, — сказала она, — будет жаль, что ты умрешь. С тобой так весело играть.

Это меня замедлило. Я посмотрела на нее.

— Демоница, ты видишь во мне друга, с которым можно играть?

— Нет, жрица. Игрушку.

Я кивнула.

— Может, демоница, если бы ты понимала дружбу, ты поняла бы, почему мы с монахом можем испытывать чувства и не действовать дальше, и тогда тебе были бы меньше нужны мужчины, которые желают тебя так сильно, что желают твоей смерти.

Ее рот открылся, она хотела парировать. Мелкие клыки торчали из ее нижней челюсти, и ее тонкое платье прилипало к ее телу, словно ветер давил на ткань, прижимая ее к каждому изгибу ее бледно-голубой кожи, но ветер не дул. Только лица мужчин в шелке цеплялись за ее тело, выглядя радостно, но их счастье напоминало эгуи, голодных призраков, чьи мелкие рты не могли съесть столько, чтобы наполнить их голодные животы. Это желание лишало человечности.

Страж-конь прошел к нам, его военная поступь и величавая поза не давали проигнорировать его. Он источал власть.

— Демоница, — сказал он резким голосом. — Дуэль должна идти по порядку. Вашу власть над разумами мужчин нужно убрать, пока сражение не начнется.

Она кивнула и выпрямилась во весь рост, двигаясь с грацией танцовщицы, и замерла, как статуя. Она смотрела на голову коня, ожидала реакции, но ее не было. Ее глаза на миг остекленели, и я услышала, как отец и Шуай Ху задышали нормально. Я прошла к ним.

Монах-тигр был потрясен, пристыжен, словно только опомнился. Отец быстрее все понял, и он был в ужасе.

— Этот бой почти проигран, Ли-лин, — сказал он.

— Она застала вас врасплох, — сказала я. — Теперь вы предупреждены. Ты можешь защитить разум и помешать ей управлять вами?

— Было бы все так просто, Ли-лин. Но посмотри на нее сейчас. Чтобы послушаться стража, она использует силу. Управление разумами не забирает ни капли ее сил, усилия идут на подавление этого. Как только сражение начнется, я и звука не успею издать, она уберет самоконтроль, и мой разум станет ее слушаться.

— Как и мой, — прорычал тигр.

Я нахмурилась. Я хотела сказать что-то о мужчинах, потакающих своим желаниям, но часы назад Сю Шандянь чуть не подчинил мою волю своей. Сила демоницы подавляла решения моего отца и моего друга, это был не их выбор, это была демоническая магия, что была выше любого соблазна человека, и она мучила их. Я сочувствовала им, хотя не стала стыдить их, говоря об этом.

Страж-бык подошел к нам.

— Пора продумать планы боя, — сказал он. — Укрепить силы и… — его большие глаза заблестели, — попрощаться с теми, кого любишь. Ты мне нравилась, жрица. Этот бой смотреть будет печально.

— Не рано ты меня хоронишь?

— К сожалению, нет, — сказал он со скорбью.

— Нужно посоветоваться, — отец махнул Шуай Ху подойти ближе. — Ли-лин, для нас есть всего один шанс в бою. Демоница захватит мой разум и разум тигра, обратит нас против тебя. Как только бой начнется, тебе нужно убрать ее. Если сможешь ее убить, мы сможем одолеть врага, если нет — нам придется убить тебя.

Я кивнула, промолчав.

— Шифу, — сказал Шуай Ху, — могу я предложить поправку плана? Ли-лин нужно убрать самую опасную угрозу сразу, а потом убивать демоницу.

— Что это за угроза, брат Ху? — спросила я.

— Я, — сказал он. — Как только начнется бой, Ли-лин нужно убить меня как можно скорее, а потом демоницу, чтобы освободить ваш разум, шифу.

Отец задумался. Я видела, как он взвешивал стратегию, разглядывал зверя, который предпочитал умереть, а не убить. Он кивнул.

— Как только начнется бой, убей тигра, Ли-лин. Рассеки его мечом, если умеешь, а потом напади на демоницу.

Отец крикнул стражам:

— Какие приготовления позволены до дуэли?

— Пишите талисманы, если нужно, даоши, — сказал страж-бык гулким голосом. — Точите мечи. Но не начинайте заклинания, если их нужно закончить на поле боя. Все приготовления завершатся с началом боя.

Отец кивнул и стал скандировать:

— Я обращаюсь к министерству таинственного, Тайсюан! Орден Маошань Линьхуан считает, что следующее ждет Сян Ли-лин, наследие…

Его речь продолжалась, но голос становился тише, горло уставало, шипение ветра и плеск волн заглушали голос. Прошла минута, он скандировал и махал руками, резал воздух пальцами. Он закончил строгим криком:

— Быстрее, быстрее, ведь это Закон!

Я охнула, ощущая жар и холод, сила хлынула в мое тело. Мелкие вспышки шипели на кончиках пальцев и на позвоночнике, пылая. Это было слишком, это сбило меня с ног, бросило на спину, и я глядела на духовный вечер.

Шуай Ху склонился надо мной.

— Даону, ты в порядке?

Я пыталась говорить, но другой звук вырвался из моего горла, бурлил на губах. Смех был ревущим.

— Шифу, — сказал тигр с тревогой, — что вы с ней сделали?

— Я заточил свой меч, — сказал он.

Я с улыбкой поднялась на ноги, широко расставила их на духовной земле. Даоши пятого сана была вдвое сильнее, чем я до этого. Я была готова биться и готова умереть.

ТРИДЦАТЬ ТРИ

Границы поля боя были вырезаны на камнях стараниями отряда зверей-стражей. Линия была проведена по центру, разделяя нас. Я сжала меч из персикового дерева. Отец встал спиной ко мне, защищая нас сзади, а Шуай Ху подставил свою грудь и живот моему мечу — они сделают все, чтобы дать мне секунду-другую в начале боя.

На стороне врагов демоница стояла сзади, ее защищали ее огромный муж, чье дыхание было черным дымом, и изящный крыс Ган Сюхао, стоящий чуть впереди Бяозу, это построение позволит Бяозу выдохнуть жаркий воздух, который станет огнем, поверх головы крысы. Так Бяозу собирался убить меня, если его жена не заставит моего отца или друга убить меня первыми.

Враги явно знали, что мы планировали.

— Приготовьтесь! — крикнул солдат-белка.

— Ли-лин, — сказал отец. По сомнениям в его голосе я понимала, что ему было сложно подобрать слова. Он собрался с мыслями и кашлянул. — Не испорть все.

Прогремел колокол, и хор зверей закричал:

— Бейтесь!

Я решительно, с мечом в руке я побежала. Отец и Шуай Ху резко вдохнули, и я знала, что она захватила их разумы. Тигр просил убить его первым. Отец говорил, чтобы я не испортила все. Игнорируя их, я бросилась к врагу.

Позади меня раздался шум: Шуай Ху слушался демоницу, превратился в тигра. Он был самой большой угрозой, но я уже видела, как он превращался. На это требовалось время.

А вот отец… Его шаги звучали за мной, уверенные, я была быстрее, но мне нельзя было, чтобы он добрался до меня, когда начнется бой. Мне нужно было убрать его с поля боя. Я поменяла хватку на мече, держа его как кинжал. Уши вели меня, я прыгнула назад, повернулась в прыжке Семена одуванчика кружатся на ветру. Он бежал ко мне, но я опустилась со стороны его стеклянного глаза и ударила тупой стороной меча по его груди, где пуля когда-то разбивала ребра.

Агония в крике отца заставила меня сжаться, но я не могла сейчас переживать. Я изящно приземлилась, а он пошатнулся, упал на колено, тяжело дыша. Он вскоре встанет на ноги. Я ударила по боку с той стороны, с которой он не видел, кулак попал по шее, где его когда-то укусила большая собака. Отец с визгом упал на землю.

Я подняла меч и оглянулась на Шуай Ху. У меня была минута до его полного превращения в тигра. Может, девяносто секунд, а потом он нападет. Я бросилась к демонице и ее защитникам.

Бяозу в жилете и повязке на бедрах просиял при виде меня. Ган Сюхао расставил лапки, поднял мелкий меч в изящной защитной стойке.

Я бежала к демонице. Конечно. Все знали, что мне нужно было убить ее, потому что без отца и тигра у меня не было шансов. Все знали, что она была моей мишенью. Мне нужно было убить ее немедленно.

Ган Сюхао шагнул вперед, чтобы помешать мне напасть на демоницу. Он не понял мою стратегию, и когда я вонзила меч в его грудь, его нефритовые глаза выпучились. Я не знала, успел ли он удивиться, или умер сразу.

Я не замедлилась. Сжимая рукоять обеими руками, я подняла меч с мертвым крысом на нем, защищалась его трупом, пока бежала к Бяозу. Он выпустил в меня огонь, ослепительный и обжигающий. Я ощущала, как огоньки опаляют ноги, но пряталась за телом Гана Сюхао, оставаясь целой. Шелковое одеяние крыса вспыхнуло, как и его шерсть, но я бежала. Я вонзила меч в живот Бяозу, разогнавшись и изо всех сил.

Кожа разделилась, словно я резала курицу. Мышцы рассекал клинок из персикового дерева. Я провела мечом вверх под углом и резко опустила. Я поставила ногу на труп крыса и вытащила меч из неуклюжей раны на животе Бяозу и из обгоревшей крысы. Бросив мертвого зверя на землю, я бросилась под руку, которой Бяозу пытался убить меня.

Я не упускала шанса использовать силу врага против него. Я подняла меч и позволила руке демона опуститься, задевая клинок, рассекая его предплечье. Полилась кровь, черно-зеленая жидкость.

— Тебе нужны обе руки, — сказала я, — чтобы удержать в себе внутренности.

Я не хотела быть рядом с демоном, когда он поймет, что его распороли, так что отпрянула на три шага. Глаза Бяозу уже остекленели, он поднял руку, глядя на порез, что был глубже, чем я могла бы порезать его сама, все еще не понимая — или отрицая — что масса органов падает на землю.

Я не знала, что привлекло его внимание, но он упал на колени и попытался собрать внутренности огромными ладонями с когтями. Его львиную морду в смятении я буду помнить сколько жива. Я могла представить потрясенный голос, и что он сказал бы что-то вроде: «Ты, женщина? Ты меня убила?».

Но он лишил меня такого удовольствия, попытался под конец отомстить. Я видела, как он опустил голову ниже (один), выгнул шею, как лягушка (два), содрогнулся (три). Я знала, что на четыре его пасть раскроется, на пять раздвинутся губы, на шесть пройдет миг, и на семь вылетит залп огня.

На четыре я бросилась на него. На шесть я с силой ударила коленом по его нижней челюсти. Его рот закрылся, голова откинулась, и я спрыгнула на землю, а он выпустил огонь вверх, как вулкан.

Огонь взлетел, как гейзер лавы, из его закрытого рта, опаляя его губы, сжигая половину его лица. Я откатилась подальше, его руки могли задеть меня и разбить кости, но он опустился на колени, потрясенный, широко раскрыв глаза, ладони тщетно ловили внутренности. Между его глазами и подбородком остались только обгоревшие развалины, которые дымились.

Я не знала, понимал ли он, что я с ним сделала. Чтобы было понятнее, я шагнула вперед и объяснила, разрезав его горло от уха до уха. Я отпрянула на два шага от его рук и заявила:

— Я убила тебя за свою мать, — а потом прошла за него и провела мечом по горизонтали. Голова демона упала на землю со стуком, как тяжелая тыква.

За ним томный голос звучал мило, как шелк, но кричал:

— Убей ее, тигр! Убей!

Я взглянула, Шуай Ху был на другой стороне поля боя. Гордый зверь, он стоял на четырех лапах, шерсть пылала огнем, полоски были цвета ночи. Огромный кот стал подкрадываться ко мне.

— Быстрее! — взвизгнула демоница, и тигр ускорился.

Мой меч дымился, на нем осталась черная линия от огня, с него капала кровь гадкой крысы, убившей двух женщин, его покрывала слизь от внутренностей демона, который мучил женщин в ином мире. Я шагнула к демонице, подняла меч, убивший ее мужа, и сказала:

— Отпусти моих мужчин, если хочешь жить.

Зрители были толпой солдат-зверей: зайцы с большими ушами, зубастые белки с пушистыми хвостами, солдаты с головами-осьминогами, щупальца шевелились у щек, стрекотали насекомые. Все болели, празднуя в пылу сражения.

При виде солдата-коня я обрадовалась.

— Поразительная победа, — сказал он. — Нет слов, Сян Ли-лин. Эту историю будут рассказывать много раз. Я горжусь тем, что наладил отношения с тобой.

Его фраза «нет слов» касалась и отца с Шуай Ху. Они встали возле меня, покраснев, но не могли озвучить мысли словами.

А потом тигр поклонился и сказал:

— Даону.

Отец с огромными глазами пролепетал:

— Ли-лин, это… — он разглядывал сцену сражения. Труп Гана Сюхао лежал мордой вниз, его когда-то красная шерсть стала черной, как сажа, его сияющая шелковая одежда обгорела, еще дымилась. Его нефритовые глаза выкатились из глазниц. Труп Бяозу растянулся на боку в луже, в стороне была его голова. Его лицо стало черным под слепыми от смерти глазами. Кровь все еще лилась из его горла, собираясь в другую лужу.

— Прости, шифу, — сказала я. — Я все испортила.

Он поджал губы, а потом усмехнулся.

— Да, Ли-лин, ты испортила все для них.

— Все похвалы, которых я заслуживаю, относятся к тому, кто меня вырасти, — сказала я.

Он кивнул.

— А что насчет нее?

Демоница стояла на коленях, опустив голову к земле. Было странно, что она так кланялась мне, молила о пощаде.

Я смотрела на нее, она была самой опасной из трех врагов, кто бился с нами.

— Ей нельзя, — сказал мой отец, — позволять жить.

— Какие причины?

— Она затмевает разумы мужчин, Ли-лин. Она уничтожила многих и уничтожит еще больше.

— Да, но есть ли у нее другая сила? Ее муж был жестоким, и он мучил бы ее, если бы она не могла управлять им. Ты хочешь наказать ее за развитие сил, которые могли ее защитить?

— Дочь, у нее нет души.

— Что с того? У ветра нет души, но мы его не казним.

Отец задумчиво поджал губы. Я повернулась к существу на коленях.

— Демоница, — сказала я. — В твоем наряде пленены души, и ты обладаешь силой, которую мы с отцом обязаны подавить. Если хочешь жить, я заключу с тобой сделку. Понимаешь?

— Какие условия, — ее голос был тихим и испуганным, — жрица?

— Слушай внимательно. Ты отыщешь меня в течение семи дней, отпустишь все души, что у тебя в плену, чтобы я отправила их к спасению. Во-вторых, за эти семь дней ты найдешь моего отца, и он свяжет твои силы, чтобы ты больше не могла управлять волей мужчин.

— О, нет, жрица, — сказала она. — Прошу, как женщину, оставь эту способность.

— Силу порабощать мужчин и заставлять их тебя слушаться? Нет.

Прошел долгий миг, демоница прижималась лбом к земле. Ее голос зазвучал как скуление:

— Жрица, прошу. Умоляю, как женщина, пойми, что со мной сделают демоны-мужчины, если мою силу запечатать.

Я замерла. Я прикусила губу и смотрела на демоницу.

— Если бы ты не была такой красивой, это защитило бы тебя от демонов? Мы можем запечатать твою силу и красоту.

Демоница шумно выдохнула.

— Это избавит меня от любовного интереса демонов, жрица, — сказала она, — и я благодарна за предложение, но быть слабее физически и ничем не привлекать их — как быть беззащитной, без шанса прокормить себя или защититься от тех, кто обижен на меня.

— Хорошо, — сказала я. — Мы не запечатаем твою силу, но ты поклянешься не использовать ее на людях.

Шуай Ху кашлянул.

— Или тиграх, — сказала я. — Или призраках. Нет, перефразирую: ты поклянешься использовать свою силу только на демонах, и если будешь приказывать им вредить, то только другим демонам. На такое ты можешь согласиться?

— Да, жрица.

— Погоди, в голову пришла еще идея. Призрачный магистрат тоже поддается твоим чарам?

— Нет, жрица. Не знаю, как, но у него магическое сопротивление.

Я кивнула.

— Он приказал твоему мужу напасть на меня?

— Нет, это сделал мой муж сам, — сказала она.

— Хорошо, — сказала я. — Мы договорились о сделке. Запишем и запечатаем ее, и ты отправишь от меня послание Призрачному магистрату и будешь свободна.

Отец скривил губы.

— Послание? — сказал он. — Ты отправишь вдову Бяозу с отрубленной головой ее мужа к Призрачному магистрату, чтобы он знал, что его дни сочтены?

— Я бы так не поступила с вдовой, — сказала я, — даже с таким тяжелым браком, какой был у нее. Но нет, я отправлю ее извиниться перед Призрачным магистратом за меня. Она проследит, чтобы он понял, что я не хотела убивать двух его старших слуг. Она убедится, что Гуиянь поймет, что Бяозу и Ган Сюхао вызвали меня на дуэль, а не наоборот, и я готова отплатить за свою вину.

— Почему, Ли-лин? Зачем извиняться перед тем, кого презираешь?

— Потому что у него будет власть над нами, — я огляделась, следя, чтобы больше никто меня не слышал, и продолжила. — Всю жизнь мужчины ограничивали мою силу, а теперь у этого Призрачного магистрата будет власть над тем, сколько силы мы сможем брать у вселенной и богов. И только он знает имя моего мужа. Пока я не поймаю розовую птицу, радужную лягушку и прозрачную рыбу, он должен видеть во мне, в нас, послушных слуг, пока я не лишу его такой власти. А в тот день я — как ты сказал бы? — вырву внутренности из его зада и засуну в его рот.

— Точно, дочь, — мой отец покачал головой, — я рад, что не сделал тебя своим врагом.

Я улыбнулась. Это была величайшая похвала из всех, что давал мне отец.

Отец, Шуай Ху, Меймей и я пошли к станции поезда под вопли чаек, свободных от золотых клеток.

Меймей держала меня за руку. Я хотела бы знать, как общаться с ней.

Тигр молчал, был потрясен, его щеки уже не были румяными от веселья. Я пыталась проверить состояние друга, но он напрягся, когда я подошла, и я отпрянула. Он был задет, это я видела. И мне было больно за него. Он больше века старался подавлять животную натуру, а демоница поработила его и вытащила все наружу.

Я не знала, как его утешить. От незнания во мне была боль.

— Сян Ли-лин, а-а! — закричала чайка. Я отыскала в стае Джиуджиу. — Ты не готова — а-а! — к Мужчине-бабочке!

— Он опасен. Джиуджиу? К чему мне готовиться?

— Тебе нужно пробудиться, а-а! — сказала она, и стая повернула, — от Кровавого сна!

Фраза потрясла меня, и я не могла сформулировать вопрос.

— Стойте, — сказала я, но чайки улетели.

Несколько минут спустя отец, Шуай Ху, Меймей и я прибыли на станцию, там было почти пусто. Процессия огоньков свеч (без самих свеч) парила, словно листья на ветру. Несколько голодных эгуи сжались в углу, отчаянные. Большая голая ступня размером с человека нетерпеливо шаркала по бетону. Самый большой кусок корня имбиря, напоминая формой распухшего человека, двигал по коридору широкую метлу.

Подъехал поезд. Мы прошли на него и отыскали места. Я устала, внутри бушевали эмоции. Меймей прильнула ко мне, словно засыпала. Я хотя бы спасла ее и вызволила Хайо Шень. Но какой ценой? Имя мужа забрали, стерли из мира. Мы с отцом должны были позволить Облачение манипулятивного гада как местного божества. Зато я убила Бяозу и Гана Сюхао. Миру будет чуть лучше, если демонов будет чуть меньше.

Поезд поехал, гремя по рельсам железной дороги духов. Отец взглянул на меня.

— Давай поговорим по душам, Ли-лин.

Я взглянула на девочку, прильнувшую к моей руке.

— Прости, Меймей, нам с отцом нужно поговорить.

Она кивнула, и я встала и села рядом с отцом.

— Ли-лин, — сказал он, — подумай хорошенько насчет Призрачного магистрата. Ты хочешь, чтобы он получил титул, а потом ты его убьешь. Он жестокий и эгоист, но принесет порядок региону. Он сохраняет традицию.

— Ради тебя, — сказала я, — надеюсь, что ямену позволят существовать после нового года.

Глаза отца расширились.

— Что ты наделала, Ли-лин? Что будет в конце года?

— До начала лунного нового года Нефритовый император лишит Призрачного магистрата его титулов и власти Туди Гона.

— О чем ты? Ты не могла отправить послание в Небесный дворец, Ли-лин, и ты поклялась такого не делать.

— Мы послали весть из ямена.

— Я такого не делал, — сказал он. — И Небесные дворцы не станут слушать послания даоши четвертого или пятого сана, особенно женщину.

— Это так, шифу, — сказала я. — Но призраки послушают тебя. А ты произнес преступления Призрачного магистрата и обрек его.

— Думаешь, боги слушают все мои слова, Ли-лин? Ты переоцениваешь интерес божеств к делам людей.

— Когда стоишь перед ними, они слушают, шифу. А ты обвинил Призрачного магистрата, пока стоял перед плитой.

Его рот приоткрылся. Его шея напряглась, как и плечи.

— Кухонный бог, — сказал он.

Я кивнула.

— На двадцать третий день последнего месяца года Кухонный бог доложит об увиденном Нефритовому императору. И Кухонный бог слышал, что Призрачного магистрата обвинял даоши седьмого… — я замолкла.

Отец молчал, человеческий глаз пылал, стеклянный был пустым. А потом он сказал:

— Зачем ты это сделала, Ли-лин? Почему ты такая?

— О чем ты, шифу?

— Почему нужно быть такой умной.

— Я не понимаю твоего вопроса.

Хмурясь, он отвернулся от меня к окну и сказал:

— Ты обманула меня, — сказал он. — Это так, я стоял у плиты и объявил о преступлениях Призрачного магистрата, где меня мог услышать Кухонный бог. Но я был на кухне, потому что ты меня привела, и на плиту ты указала. А потом ты словами заставила меня озвучить все это. Зачем ты так себя ведешь, Ли-лин? Тебе так важно перехитрить меня?

Я долго молчала, подбирая слова. А потом сказала:

— Я в ответе за поступок, который приведет к падению Призрачного магистрата, и только я. Если он или его подданные решат отомстить за него, они нападут на меня. После того, что ты сделал для меня… — я посмотрела на его стеклянный глаз, — я не позволю твоему телу страдать из-за моих поступков. Если я действую одна, то потому что не хочу подвергать тебя опасности.

Он закрыл глаза. Вытер лоб. Нахмурился.

— Я не так слаб, что меня нужно охранять ребенку или женщине.

Я глубоко вдохнула.

— Знаю. Я это знаю. Ты могучий и гордый. И ты думаешь, что ты один. Граница между жизнью и смертью, Врата призраков, полны монстров и страхов, и ты всегда осознаешь угрозу живым и считаешь, что это только твоя ответственность.

— Что с того, Ли-лин? Все, кто бились на моей стороне, умерли на моей стороне.

— Не все, — сказала я.

Он склонил голову.

— Я не добавлю твое имя к списку погибшим из-за того, что я их подвел. Я подводил тебя достаточно раз в этой жизни.

Я издала смешок.

— Так ты лучше бессмысленно умрешь, чем попросишь о моей помощи?

— Ли-лин, это ты решила не просить о моей помощи. Ты заставила меня обманом достичь твоих целей.

— Это… — начала я, но утихла, — справедливо. Это так. Я обманом заставила тебя обмануть Призрачного магистрата при Кухонном боге.

— Ты могла попросить меня о помощи, Ли-лин.

— Тени подслушивали все наши слова! И ты сделал бы это? — сказала я. — Когда Гуиянь падет, кто знает, что будет с яменом призраков. На следующий день он может пропасть, рассыпаться пылью, стать призраком города призраков. А тебе там понравилось. Тебе понравилась архитектура, смелые краски и роскошь.

— Да, — с кислым видом признал он. — Но я надеялся, что будет не так.

Я ждала, что он продолжит.

— Я думал, нам дали шанс пройтись по историческим улицам, увидеть прошлое. Это был бы ценный опыт, Ли-лин. Но ямен призраков не такой, каким был мир, — он подбирал слова, словно просеивал рис, очищая его. — Гуиянь не воссоздал нечто старое, а создал игрушку с тенями, где марионетки танцуют, развлекая публику. Ямен — не музей, не страница из библиотеки. Это карнавал. И только дети плачут, когда карнавал кончится.

Мы долго молчали, сидели и смотрели вдаль. А потом я сказала:

— Может, после дуэли с демонами старший даоши увидел бы, что было бы выгодно для него повысить ученицу до шестого сана.

Прошла минута, другая, и на его лице бушевали эмоции.

Первые пять санов были для новичков, каждый шаг удваивал силу, которую они могли призывать. Шестой сан был другим, это было как завершение школы, отправление в путь, получение профессиональных санов. Даоши шестого сана обладал вдвое большей силой, чем пятый. С шестого сана даоши мог взывать к силе всех поколений до него, а еще повелевать многими генералами-духами.

Для повышения первых пяти санов требовалось лишь несколько минут произносить чары. Повышение до шестого сана было бы другим. Полное Повышение сана было главным ритуалом, и на него требовалось несколько дней ритуалов и священных испытаний, на которые уходили месяцы подготовки. Я не хотела опускать босые ноги на острые прутья Лестницы мечей и забираться на головокружительную высоту. И я не была рада возможности провести полдня, сидя на заточенных гвоздях Стула-звезды.

Мои отец и муж пережили эти испытания, и я хотела их пройти, преодолеть страх и боль, получить свое место рядом с мужчинами, которых любила.

Отец кашлянул.

— Расскажи, что за тактики ты использовала против меня, пока я был во власти демоницы, Ли-лин.

Я стиснула зубы, плечи напряглись, голова опустилась.

— Мне не нужно рассказывать. Ты знаешь, что я сделала.

— Ты использовала то, что я не могу видеть сбоку из-за утери глаза, — сказал он. — А потом ударила меня по ребрам там, где я был ранен раньше. И по ране на моей шее.

Я молчала.

— Ты использовала все уязвимости моего тела, Ли-лин. Ты ударила по моим слабым точкам.

Я молчала.

— Ли-лин, — сказал он, — как долго ты планировала это?

— Планировала, шифу? — сказала я. — Я не знала, что демон пленит твой разум и заставит тебя напасть на меня.

— Ты не оценивала меня в бою, Ли-лин, — сказал отец. — Ты уже знала о моих слабостях.

— Потому что я телохранитель. Шифу! Как я могу защищать, если не знаю, где человек уязвимый?

— Ты злоупотребляла знаниями о моем теле, чтобы обездвижить меня.

— Конечно, — сказала я. — Как бы я иначе победила? Ты сильнее, выше, обучен лучше, у тебя больше опыта… У меня нет твоей силы. Я надеялась использовать только свои знания.

— Ты давишь на меня ради повышения, — сказал он, — но ты опасно используешь силу, которой уже обладаешь. Как я могу доверять тебе с огромной силой шестого сана?

— Шифу, вы с Ракетой никогда не использовали подлые тактики, потому что не были в положении, когда слабее. Я хотела бы быть сильной и благородной, но если бы я полагалась только на силу, я бы не выстояла против тебя или Бяозу. Я слишком маленькая, слабая, и ты ограничиваешь мои духовные силы, отказывая в повышении. Чтобы защитить тех, кто мне важен, мне нужна хитрость. Приходится использовать грязные трюки. Вы с Ракетой не прятали ножи в рукавах, не бросали пыль в глаза противника, но у меня нет вашей силы, а честь привела бы меня к глупой смерти.

Отец долго смотрел на меня, а потом ответил:

— В твоих словах есть толк.

Я могла лишь смотреть. Он почти признался, что ошибся.

Мы какое-то время молчали, глядя в окно поезда на тусклый пейзаж. Костры призраков привлекли наше внимание, мы смотрели на дымящиеся огни, пока поезд проезжал мимо.

А потом отец заговорил не громче шепота:

— Мне нужно о многом подумать, — сказал он, — а у тебя был долгий день. Почему бы тебе не поспать рядом со мной, Ли-лин? Я тебя уберегу.

Я не знала, почему, но эти слова казались одними из самых добрых, что он говорил мне. Было бы приятно спать рядом с отцом, зная, что я защищена. Это было бы мило и тепло.

Я взглянула на место, которое освободила, где безликая девочка уснула одна. Мою «сестренку» никто не защищал. Я встала, поклонилась отцу, искренне благодаря за предложение, села рядом с Меймей и закрыла глаза.

Тревоги терзали разум. Что задумал Сю Шандянь? О какой Бабочке предупреждали чайки? Почему говорили о моем Кровавом сне? Где была высшая душа Анцзинь? Что сделает Призрачный магистрат, получив больше сил? Как мне вернуть имя мужа и возродить его?

Как-то, несмотря на причины стресса, я уснула, потому что, казалось, через миг отец сказал:

— Просыпайся, Ли-лин. Мы прибыли.

Мои веки были тяжелыми ото сна, я ощущала себя медленной и вялой. Меймей прильнула ко мне, и я позволила отцу вывести меня и безликую девочку с поезда на платформу с призраками и вниз по лестнице. Оттуда молчаливый тигр-монах повел нас по запутанным дорожкам, по которым мы попали в духовное царство.

В мире живых было темно, энергия инь текла по миру и через меня. Казалось, близился Первый час, то есть промежуток между одиннадцатью и часом ночи. Энергии тени и зла были на пике в это время ночи, как и женская энергия. Моя энергия.

Моя «младшая сестра» держалась за мою руку, пока наша группа шла по Китайскому кварталу. После роскоши ямена и странных духов Китайский квартал со скромной одеждой, приземистыми серыми домами, тусклым светом и гулом топота был приятным. Ощущался как дом.

Отец сказал:

— Выглядывай торговца едой, Ли-лин. Я куплю нам что-нибудь поесть. Будешь пряную толстую лапшу с мясом?

Я чуть не споткнулась.

— Ты помнишь, что я люблю есть?

Он не ответил, а продолжил:

— Я куплю вегетарианскую лапшу тигру.

Я уставилась на него.

— Благодарю за предложение, шифу, — сказал Шуай Ху, — но я не ем лапшу.

Отец взглядом попросил меня объяснить.

— Он десятки лет был с когтями вместо пальцев, — сказала я. — Он не научился использовать утварь. Ему придется есть лапшу руками.

Отец был потрясен, а потом рассмеялся.

Звон донесся с Калифорния-стрит у угла Дюпона. Колокол собора святой Марии. Он прозвенел одиннадцать раз.

Монах замедлился. Он понюхал воздух, озираясь.

— Даону, — сказал он, — тебе не кажется, что что-то не так?

Как только он это сказал, Меймей пошатнулась. Ее пустое лицо, обрамленное волосами, задрожало, трепеща, как огонек свечи. Появились метки — точки, как от укола булавкой — на месте ее глаз, носа и рта. Девочка отпустила мою ладонь, сжала руками горло, словно задыхалась, и упала.

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

Я тут же оказалась рядом с ней, согнулась над ней, лежащей на брусчатке.

«О, нет, нет, нет, только не снова. Я не хочу, чтобы еще один важный для меня человек умер на улице».

Меймей извивалась, и конвульсии были так похожи на человеческие, что никто не поверил бы, что она была из бумаги.

Я подняла ее ладонь, она сжала мою руку, словно я могла как-то спасти ее, избавить от боли. Я не могла. Я не хотела смотреть на пустое лицо девочки, где порезы появились на месте человеческих черт.

— Ли-лин, — сказал отец, — происходит то, для чего она была создана.

Я посмотрела на него.

— Сю Шандянь перемещает душу другой девочки в ее тело? Убивает другую девочку?

Отец кивнул.

— Это происходит сейчас. Ритуал, который он пытается завершить для дерева, которому десять тысяч лет, происходит сейчас. Мы должны его остановить.

— Так делай это, — сказала я. — Нарисуй барьер, напитай его своей силой. Останови этот ритуал. Умоляю.

Его слова звучали как из камня.

— Не могу, — сказал он. — Эта девочка была создана как сосуд для души другой девочки. Это ее сущность. Если я уберу это, она станет золой.

— Тогда другая девочка, — сказала я, — которую сейчас убивают. Найти ее и защити магией.

— Все не так, Ли-лин, эти чары не нападут на другую девочку снаружи. Дерево-вампир растет в ней. Сю Шандянь кормил ее семенами.

— О, нет, — сказала я.

— Ты знаешь, кто другая девочка.

— Он кормил арахисом дочь моего босса.

Отец резко кивнул.

— Ли-лин, я не могу помочь этой девочке, но могу помочь той. Я могу продлить ее жизни, остановить рост дерева-вампира в ней, и пока я буду подавлять это, безликая девочка тоже будет жить. Но если проклятие Сю Шандяня не снять, обе девочки умрут, и дерево, которому десять тысяч лет, пустит корни в Калифорнии.

— Идем, — сказала я.

Мой отец хотел подхватить Меймей на руки, но Шуай Ху был быстрее. Отец взглянул на тигра, оценил его силу, по сравнению со своей, и тигр без споров поднял извивающуюся Меймей на руки.

И в самый темный час в тусклом свете луны мы побежали по Китайскому кварталу.

Двери были в какое-то время широко открыты, пароль не спрашивали. Люди босса были напряжены, впустили нас без слов. Мой отец, хоть был из Аншеня, быстро поднялся за мной по лестнице, за ним Шуай Ху сотрясал массой лестницу, прижимая безликую девочку к себе в руках.

Толпа собралась у комнаты моего начальника.

— Ли-лин, — Джинни подбежала ко мне. Ее слова звучали безумно быстро. — Хуа плохо, цветы растут из ее рта. Ты можешь ей помочь?

— Мой отец может, — сказала я.

Джинни посмотрела за меня. Наверное, из-за тревоги она просто окинула взглядом строгого даоши и крупного монаха, стоящих у порога, и дрожащую девочку в руках монаха. Джинни растерянно посмотрела на безликую Меймей, но быстро взяла себя в руки.

— Доктор Чжоу работает с Хуа, — сказала она.

— Послушайте меня, — отец зазвучал властно в полном паники коридоре. — Ваш доктор не может ее спасти. Я могу, но только с помощью опытного доктора, который знает китайскую и американскую медицину. Нужно привести сюда доктора Вэя.

— Я приведу доктора, — сказал Шуай Ху. — Ли-лин…

Он передал мне «сестренку», что была тяжелее бумаги, но все еще весила меньше плоти.

— Что нужно сделать? — спросила Джинни.

Отец не медлил.

— Несите обеих девочек в широкое пространство под звездами.

Бок Чой и его жена, потрясенные и утомленные, стали размышлять. Джинни сказала:

— Двор за фабрикой обуви.

Ее муж кивнул.

Отец повернулся к монаху-тигру.

— Веди доктора Вэя в мой храм, скажи ему собрать материалы для двух алтарей и нести на тот двор.

Было сложно понять, как крупное тело могло так быстро двигаться, и как движения мощного тела могли смотреться скромно. Но Шуай Ху был таким, пока спускался по лестнице и уходил за дверь без слов.

Через пару минут мы с отцом, Бок Чой и Джинни пришли во двор. Люди моего босса хотели защитить его, но отец сказал, что они будут только мешаться. Мы миновали часть двора, где были крупные машины, работающие на пару, рубящие бревна, повернулись к открытой части, земля была укрыта опилками.

На широком деревянном столе лежали Меймей и Хуа под звездами, бок о бок. Я опустила сумку у ограды. Хуа стала метаться, хватая ртом воздух, бить по лицу, указывая на правый глаз.

Ее радужка потеряла карий цвет, напоминала лед. А у Меймей…

Моя «сестренка» уже не была безликой.

На ее лице был глаз.

Глаз Хуа.

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

В прохладной влажной ночи на дворе у огромных машин, наши ноги стояли на опилках, пропитанных влагой. Я ощущала только запах опилок и влажной земли.

Две девочки корчились и кричали. Одна была человеком, другая — духом, видимой другим только из-за двух часов ночью, когда энергия менялась, и видно было много странного.

Глаз живой девочки ослеп. А у духа появился глаз на правой стороне лица.

Я хотела кричать. Ритуал Сю Шандяня был ужасным извращением над порядком, я еще не слышала о таких гадких чарах. Он собирался лишить девочку органов чувств, ослепить один глаз, другой, оглушить одно ухо, другое, и когда все угаснет, оно будет передано девочке, которую он запросил как безликое подношение из бумаги. Хуа умрет, и часть ее души будет передана Меймей. Корни дерева-вампира будут привязаны к той части души и, как только они попадут в мир духов, дерево, которому десять тысяч лет, разорвет Меймей изнутри и пустит корни.

— Скорее, брат Ху, — сказала я, хоть он был далеко и не слышал.

Отец обратился ко мне, моему боссу и Джинни, словно мы были детьми:

— Когда прибудет доктор Вэй с инструментами, я построю защитный алтарь для девочек. Ли-лин… — он замолчал с сожалением во взгляде.

— Ты хочешь, чтобы я ритуалом сломала силу алтаря Сю Шандяня.

Он кивнул.

— Шифу, ты подходишь лучше. Ты мог бы сокрушить его.

— Ли-лин, — сказал он, — я могу делать лишь одно за раз. Сохранить жизни девочек будет сложно, и это дело требует осторожного подхода.

— Думаешь, я не справлюсь?

— Я это знаю, Ли-лин. Я думаю, что сам смогу, потому что видел, как это делали раньше. Помнишь, я рассказывал тебе, как уже видел такое? Тридцать даоши мешали тому дереву расти и забирать больше крови и ци девочки. Тридцать, дочь! Они днями отмечали, как дерево-вампир взаимодействует с энергией девочки. Я попытаюсь воссоздать их защиты по памяти, но это было десятки лет назад. Я смогу продлить ее жизнь, а не спасти. Кому-то нужно сразиться с Сю Шандянем, убрать его алтарь, разбить его силу. Можешь только ты.

— Я постараюсь, — сказала я. — Но это дерево, которому десять тысяч лет, намного сильнее меня…

— И меня, Ли-лин. Нам повезло, что Сю Шандянь может использовать его силы только через грубые ритуалы. Если бы он мог просто говорить ему, что делать, мы превратились бы в пар.

— Но сила его чар куда больше моей.

— Ли-лин, сила некого луоша была куда больше твоей, — сказал отец. — Ты убила его и съела его печень.

— Не ела.

— История будет лучше, если я буду так ее рассказывать, — сказал он. — Моя дочь, пожирательница демонов.

— Не понимаю, как можно шутить, когда мир в опасности, — сказала я.

— Потому что я больше ничего не могу, пока доктор Вэй не придет! — он взглянул на Бок Чоя и Джинни, замерших у больной дочери. Они глядели на меня и моего отца как на единственную надежду в мире.

Я видела, что отец мешкал. Он не был уверен, что должен был находиться тут, пытаясь спасти дочь соперника его начальника.

— Я знаю, что ты рискуешь гневом мистера Вонга, — сказала я. — Это сложно для тебя. Но для меня очень важно, что ты тут.

Он долго на меня смотрел.

— Ли-лин, ты думала, я дам девочке умереть?

Я глубоко вдохнула.

— Конечно, нет. Я знала, что ты поможешь, но нужна смелость, чтобы нарушить правила, рискуя разозлить работодателя. Эту смелость нужно признавать.

— Это мой долг даоши, — сказал он, но я видела, что ему было приятно. Отец повернулся к моему боссу и его жене и сказал громче. — Вам нужно помнить после этой ночи, что мы с доктором — два старших специалиста — работаем на Аншень. Мы встретились тут, чтобы помочь семье лидера Си Лянь, чтобы показать щедрость Аншени.

Напряженный миг. Было всегда неприятно присутствовать, когда двое властных мужчин оценивали силу друг друга. Я взглянула на Джинни. Она была встревожена, как я, смотрела на мужа и ждала его ответа. Он не сразу, но все-таки произнес ответ:

— Аншень протянула руку дружбы, и Си Лянь благодарно ее принимает. За услуги тут мы хорошо заплатим, — но босс помрачнел и добавил. — Но если не спасете мою дочь, мои люди разобьют все кости в ваших руках и ногах.

Отец просиял, а я закатила глаза. Он ответил:

— Я хотела бы посмотреть, как они попытаются, — Джинни посмотрела на меня для подсказки, и я жестами попыталась показать, что все в порядке. Она не знала моего отца как я, но тут не было жестокости. Отец давил на Бок Чоя, а тот в ответ, и такое отец уважал. Теперь они наладили баланс сил.

— Слушайте меня, — сказал мой отец. — Мы с доктором Вэем можем только помешать девочкам быстро умереть. Чтобы проклятие было разрушено, нужно уничтожить алтарь Сю Шандяня. Это в твоих руках, Ли-лин. Тебе нужно одолеть Сю Шандяня, или девочки умрут.

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

Ночной воздух давил. Присутствие дерева-вампира в Хуа было грязью. Мир был в осаде.

На нас напали, и я хотела дать отпор. Я хотела повернуться и ударить кому-то по лицу до крови, отрубить голову. Сначала Сю Шандяню. Но я сделаю это медленно, чтобы он страдал.

«Хватит», — я покачала головой, поражаясь жестокости своих мыслей. Нет. Это была не я. Когда я сражалась, я защищала людей или служила высшей цели. Я поежилась, понимая, как хищно только что думала. Пытки не были моим стилем, и меня пугало, что такие мысли вообще пришли в голову.

Это было семя в Хуа. Его гнев и желание вредить. Его влияние пропитывало ночь. Давило на нас, толкая к жестокости. Поглощало нас яростью.

Я посмотрела на девочек над столом. Босс держал дочь за руку, склонился над ней.

— Папа тут, — сказал он. Я смотрела, не привыкшая видеть отца таким эмоциональным.

Я взяла себя в руки, превращая силу в сталь. Если дереву не помешать, к утру эти отростки заполнят Китайский квартал, задавят нас отчаянием и отправятся дальше.

Столько силы. Я ощущала, как она собиралась во мраке. Она сделает нас убийцами, мучителями и каннибалами.

Шуай Ху вернулся с сундуком, где мой отец хранил предметы для алтаря. Он был тяжелым, монах шумно дышал, но его мышцы не выглядели напряженными. Пот блестел на его лбу, слезы катились по нежным щекам. Я выругалась, понимая, что его беспокоил не вес сундука, а присутствие дерева в воздухе. Он подавлял натуру тигра, сила, что делала нас кровожадными, влияла на него мощнее всего.

Тигр-монах сжимал и разжимал челюсти, жмурясь.

— Брат Ху, — сказала я. — Думаю, тебе не нужно тут быть.

Он улыбнулся, но в улыбке была боль.

— Там кровь и рычание в воздухе, даону. Ощущаешь? Мясо и убийство в воздухе будит мой аппетит.

Я указала на девочек на столе.

— Тут источник твоей кровожадности, брат Ху. Дерево пытается пробраться в дух этого региона, и мы все ощутим это. Может, ты — первый, может, ты ощутишь это хуже нас.

«И, — подумала я, — сможешь навредить сильнее», — многое было против нас, и мне не хватало еще боя с тигром, желающим крови.

— Не хочу прогонять самого сильного и надежного союзника, брат Ху, но ты должен уйти. Беги отсюда как можно быстрее. Беги из Сан-Франциско и еще дальше. Пусть тебя от этого места отделяют река или океан, будь подальше от дерева.

— Даону, — чувства затуманили его глаза, — надеюсь, ты выживешь этой ночью.

Я не могла позволить себе такую роскошь, как эмоции, пока девочки извивались, могли вот-вот умереть. Я сказала:

— Как и я, брат Ху, — я повернулась и пошла прочь от Шуай Ху. Прошел миг, другой, и я услышала топот, устремившийся в другую сторону, тяжелую поступь лап.

— Ли-лин, — позвал отец, он и доктор Вэй обходили стол с девочками. Старые друзья двигались вместе, мощные, как армия. Но я видела, на что он указывал. На пустом лице моей «сестренки» было уже два глаза, и они моргали, широко раскрываясь и в панике озираясь. Хуа, моя ученица, девочка, которую я поклялась защищать, ослепла. Я выругалась.

— Ли-лин, — сказал женский голос, — как нам это остановить?

Миссис Вэй смотрела на меня, выглядя утомленно. Шуай Ху разбудил ее посреди ночи, колотя кулаком по двери лазарета, требуя немедленно помочь моему отцу.

— Что у вас с собой, миссис Вэй?

— Немного трав, ткань для духовного моста, гвозди, — сказала она. — Даже будучи младше, я не была сильной, но ты сильна, и если ты хочешь помочь девочкам, я с тобой.

— Вы будете слушаться приказов?

Она сделала паузу.

— Приказов?

— Если свеча потухнет, я могу сказать вам ее зажечь? Вы это сделаете?

— Да, — сказала она. — Без колебаний.

— И я, — Джинни присоединилась к нам. Рядом с моей изорванной грязной одеждой в крови и сонной миссис Вэй жена моего босса выглядела модно и красиво. Хоть она была в панике, ни волосок не выбился из прически. Но макияж был размазан.

Слезы лились сквозь слипшиеся ресницы. Румяна растеклись под ее глазами, под которыми образовались темные пятна. Но, хоть так обычно выглядели жертвы, она даже с таким лицом не была похожа на жертву.

— Я могу сражаться, — она вытащила нож. Его можно было назвать игрушкой — хоть сталь была тонкой и длинной, она сияла, была без баланса. Ее левая ладонь неуклюже сжимала нож.

— Джинни, разве это ваша ведущая рука?

— Этой рукой меня научил сражаться муж.

Я уставилась на нее.

— Вы учились биться ножом у него? Джинни, если бы у него не было телохранителей, дети побили бы его и забрали деньги.

Она молчала, но я видела ее решимость.

— Постарайтесь не лезть в драку, Джинни, — сказала я. — Будете слушаться приказов?

— Спаси мою девочку, Ли-лин. Я сделаю все, что скажешь.

Судьба Хуа, судьба Меймей, судьба Китайского квартала и духовного аналога этого региона были в моих руках. И в руках женщин рядом со мной.

Проклятья Сю Шандяня работали с грубой симметрией: лица воровали или меняли, корни древнего дерева из мира людей переходили в мир духов, его отражение в воде заменяло мое, кости котов были соединены нитью и бессмысленными символами.

— У него алтарь, — сказала я женщинам, пытаясь понять, как он представлял Гон Тау. — Он кормил Хуа семенами. Допустим, четыре семечка. Рисунок на алтаре будет представлять Хуа. Чтобы чучело на алтаре было связано с вашей дочерью, он точно взял то, что принадлежало ей, или взял с ее тела кусочек ногтя или…

— Волосы, — сказала Джинни. — Он расчесывал ее однажды.

— Четыре волоска, — сказал миссис Вэй.

Я кивнула.

— Четыре гвоздя — семена. Каждый обвязан волосами Хуа. Он вбил их в рисунок, прикрепив его к алтарю. Ему нужно показать, что семена пробудились, но древнее дерево питается не почвой и водой, а кровью. Чтобы активировать семена в животе Хуа, ему нужно было полить их кровью.

— Чьей кровью?

— Не ее, Джинни, — сказала я. — Свою. Его проклятья работают, потому что он связывается с древним деревом, но он не знал этого, когда был ребенком. Он знал лишь, что, когда подражал по-детски тому, что слышал о магии Гон Тау, чары работали. И он развил свою систему нанесения себе ран, ужаса и симметрии. Он портит свое тело, облачает ритуал в ужасы, тянет так силу дерева. Но ритуалы по сути усиливают его руки. Он сейчас там, уверена, сидит у алтаря, готовит еще одно проклятие, пока четыре гвоздя с волосами прижимают рисунок Хуа к алтарю, пропитанные кровью. Мы нападем через его симметрии. Найдем нить, что соединяет семена на его алтаре и семена в Хуа, отыщем ту нить как охотники — след, пока не придем к его алтарю. И тогда ворвемся с огнем и разрушениями.

— Не сдерживайся, Ли-лин, — сказала Джинни.

— Я и не смогу. Мы бьемся этой ночью за Хуа, за Меймей, за Анцзинь. Этой ночью он умрет.

Они пылко кивнули.

— Мы хотим ему смерти, — сказала я, — но сначала важно разбить его ритуал. Или уничтожить алтарь, или вытащить гвозди из чучела Хуа. Он играет с зеркалами. Хуа отражена в Меймей и его рисунке. Он не заметит нашу игру с зеркалами. Мы построим чучело его алтаря.

— Как ты хочешь это сделать? — сказала миссис Вэй.

— Мы знаем отчасти, что на нем, — сказала я. — У него есть чучело Хуа, четыре гвоздя, обмотанные волосами Хуа, и пролитая сверху кровь. Мы сделаем свою имитацию его чучела, нарисуем силуэт ребенка, возьмем у Хуа четыре волоска, привяжем к гвоздям и вобьем их в силуэт. Мы свяжем магией два алтаря и вытащим гвозди по одному.

— И все? — сказала Джинни.

— Лучшие чары простые и прямые, — сказала я.

— Как ты свяжешь алтари? — сказала миссис Вэй. — Тебе не хватает важного ингредиента. Сю Шандянь полил гвозди своей кровью.

Я с улыбкой подняла снаряд на веревке, на нем была засохшая коричневая кровь.

— Это его кровь, Ли-лин? Ты ударила его этим до крови?

— Да, Джинни. Я должна была его убить, но не справилась.

— Ли-лин, когда это кончится, моему мужу нужно будет тебя повысить. А это оружие с кровью того гада нужно повесить на стене как трофей.

— Джинни, — ровным голосом сказала я, — мне нужны Восемь деталей вашей дочери.

Я просила раньше, и она отказалась. Теперь она кивнула, вытащила кисть и бумагу, написала детали Хуа на странице. Она вручила листок мне, и я затаила дыхание, поняв, почему жена босса скрывала детали дочери.

Многие китайские фамилии произносились одним слогом, были записаны одним иероглифом, но фамилию Хуа Джинни написала множеством символов, и я ее узнала.

Бок Чой знал, что его любимая дочь была от другого мужчины?

Кто-то, кроме Джинни и меня, знал, что девочка была лишь наполовину китаянкой?

И та фамилия была полна силы и влияния. Те иероглифы были китайской версией фамилии известной американской семьи, в той семье были бизнесмены, владельцы железных дорог и политики — самые богатый и властные люди в мире.

Я подняла взгляд, Джинни пронзила меня взглядом. Она знала, сколько открыла тут, и какой опасный секрет мне показала.

Взгляд Джинни был твердым как бриллиант, пока я закрывала рот после открытия.

— Никому не говори, — сказала она.

Я кивнула, заставила себя продолжать приготовления.

— Чашку воды, — я протянула руку, и миссис Вэй передала чашку. Я опустила ее на свой алтарь. Сжимая листок с деталями Хуа, я сказала. — Спичку, — и Джинни вложила спичку в мою ладонь.

Хоть листок был простой рисовой бумагой, тяжелой от правды о родителях Хуа, вес ее настоящей фамилии делал листок тяжелым, и держать его было больно. Когда огонь поглотил бумагу, я обрадовалась. Я смешала пепел с водой, закружила его в чашке.

— Масло для лампы, — сказала я, и мои женщины отыскали его.

Отец и доктор Вэй в это время разложили содержимое сундука бок о бок с инструментами доктора. Отец лицом показал, что мне нужно подойти и вооружиться. Я не мешкала.

Мы работали тихо и эффективно, выбрали оружие для долгой ночи.

Там было два длинных отрезка черного шелка, которые носили на голове. Люди говорили, что такие шарфы были похожи на горизонтальную полоску кистью, иероглиф йи, «один», так что эти повязки звались йизи цзин — повязки с «йи». Плоский овал отполированного камня был в центре каждой повязки.

Первая была украшена плоским ярким аметистом размером с яйцо. Камень был светлым, как лаванда, почти прозрачным. Отец три ночи пропитывал этот аметист светом полной луны. Я могла воззвать к природе камня, воде и ветру, чтобы создать духовный Пузырь лилового огня, чтобы оградить свой алтарь от атаки.

Другим вариантом был огненный агат размером с мой кулак. Овал отполированного камня показывал завитки оранжевого с красными вкраплениями, напоминал огонь и кровь. В династии Хан люди говорили, что огненные агаты появлялись из собравшейся крови злых демонов. Если выбрать этот камень, я смогу призвать его сущность в себя и выразить силой пятого сана, свечи на алтаре будут гореть ярче, прогонять злых существ.

Если когда и нужно было выбирать кровь и огонь, а не защиту, то этой ночью. Холодный ветер дул над двором, шурша опилками. Я схватила повязку с агатом, отец — с аметистом.

Я повязала ткань на голове, чтобы огненный камень сиял на моем лбу как третий глаз. Огонь и кровь: этой ночью огонь будет принадлежать мне, а кровь прольется из мужчины, который навредил трем девочкам.

Он задушил Анцзинь яркими ростками дерева-вампира, он создал Меймей без лица, а теперь Хуа, веселое дитя, корчилась, пока дерево-паразит росло в ней.

И во всем был виноват один человек.

Я посмотрела на дочь врача, роющуюся в запасах сушеных трав, на Джинни с другой стороны, неловко сжимающей кинжал. Это как-то казалось правильным. Три девочки пострадали из-за Сю Шандяня, и три женщины отомстят за них.

Мы с отцом установили свои алтари, которые можно было переносить. Мы с отцом ходили туда-сюда, выбирая предметы из сундука, строя алтари. Его был для мягкого лечения, мой — для жестокой войны.

Мы спешили, но пропускали друг друга, двигались как танцоры, которые танцевали вместе десятки лет.

Когда инструменты были разделены, мы с отцом кивнули друг другу. Это был не его напряженный кивок, а будто прощание.

— Отец, — сказала я. — У нас свои сражения. Пока мы не ушли защищать невинных и бороться со злом, мне нужно кое-что тебе сказать.

— Что, Ли-лин?

— Не наделай глупостей, — сказала я.

Он поразился, но его лицо быстро переменилось. Его удивление и небольшой кивок были важнее всего для меня в тот миг.

А потом мы пошли разными путями.

Пришло время столкнуться с врагом.

Время убить или умереть.

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

На ширине своих плеч я поставила две красные свечи в медных подставках на столике алтаря. Я вдыхала лунный свет, и он становился во мне светом солнца, который я выдыхала, зажигая Солнечную свечу. Я вдохнула свет солнца и выдохнула его как свет луны, зажигая Лунную свечу.

Где-то в туманной ночи, в той норе, где он спрятался, Сю Шандянь мог открывать банку личинок. Он мог мазать лицо маслом для трупов, пить мочу призраков. Взывать к жутким силам дерева, которому десять тысяч лет, его ритуалы вели его сквозь грязь.

Его мир был из того, что гнило, из зараженных ран. Я хотела мир, где погребенное давало жизнь в земле, где раненое заживало.

Я взяла три палочки благовоний с белым сандалом, подожгла их. Дым наполнил алтарь божественной силой, придавая мне энергии.

Мой меч из персикового дерева чуть почернел от дыхания умирающего демона. Мое оружие и священный инструмент, оно подходило моим рукам, идеально дополняя. С ним я была сильной.

Джинни охнула, и я посмотрела на нее с миссис Вэй, глядящих на свечи на моем алтаре. Нет, не на них, а сквозь них. Они видели мое представление алтаря Сю Шандяня, видели, каким он был на самом деле. Я присоединилась к ним и увидела за мерцанием жара от огня свеч и свечи-лотоса самого мерзавца и его алтарь.

Один глаз был черным, опух и почти закрылся. Вся сторона его лица опухла, была в синяках и крови. Левая сторона губ выглядела как ужаленная пчелами. Я ощутила на миг пыл гордости, ведь игрок выглядел как жертва чумы, а не как привычный красавец, и постаралась я. Его коричневый пиджак и белая застегнутая рубашка с галстуком были по моде американцев, но он ходил по тусклой комнате, полной скелетов зверей, огарков свеч и глиняных сосудов.

Плетеная корзина стояла на полу, была полна шипящих гремучих змей. Его алтарь был из простого дерева, бумага лежала с чернильным рисунком Хуа, четыре ржавых гвоздя торчали из живота, каждая была обмотана волосами, и там засохла кровь.

Статуя возвышалась за ним. Грозное создание и хватающие руки, ладони с когтями и сияющие ножи — это были детские кошмары, вырезанные в камне. Статуя была в три фута высотой, крылья были широко раскрытыми, и морда рептилии была с острыми клыками. Человекоподобное тело с множеством рук держало инструменты и оружие.

Я замерла, поняв, что так мальчик представлял пугающую злую силу. Он видел древнее дело как божественное чудище, а оно было силой природы, испорченной людьми, нашей жестокостью. Но, глядя на статую, я ощущала, что она была как-то связана с тайной мистера Сю, и по ней я могла понять врага. Но от вида статуи казалось, мир стал темнее, словно тень упала на меня, поглощая весь свет.

Поежившись, я отвела взгляд от идола и осмотрела логово Сю. За зоной алтаря в костях стояла большая блестящая машина на колесах. Его автомобиль.

Мне нужно было познать врага, его разум и оружие, и я заставила себя посмотреть на гадкую статую. Я разглядывала ее, присмотрелась к тому, что в ее руках. В нескольких руках были мелкие ножи, в одной — свернутый хлыст, в еще одной — длинная цепь, другая сжимала дубинку. Глядя на нее, я поняла, что не так восприняла статую. Не так Сю Шандянь видел дерево, когда был мальчиком. Руки кошмарной статуи держали орудие рабства, и монстр был физическим воплощением рабства. От одной мысли было не по себе.

Мой враг стал скандировать и кланяться. Он двигался в ритуале с уверенностью, вытащил из горшка горсть корчащихся личинок.

Он заметил нас. Ему мы казались бестелесными лицами ведьм, глядящими в окно в воздухе над его алтарем.

Я сжала палочку благовоний, быстро задела ладонью горящий красный конец и взмахнула рукой с силой, бросая искры в отверстие, сформированное моими свечами.

Искры добрались до алтаря Сю Шандяня и зашипели на его одежде и коже. С большими глазами он хлопал ладонями по огню на пиджаке и рубашке, а потом посмотрел на ладонь. Я видела, что ему было больно.

У копии алтаря я подняла ладонь над гвоздями в чучеле Хуа.

— Один! — крикнула я. — Два! Три! Четыре! Семена, горите!

На алтаре Сю Шандяня гвозди загремели в дереве. Он подбежал туда и накрыл гвозди руками.

Миссис Вэй присоединилась ко мне справа, Джинни — слева. Я не умолкла:

— Один! Два! Три! Четыре! Семена, горите!

На алтаре Сю Шандяня и на моем чучеле кольцо волос Хуа на одном из гвоздей вспыхнуло. Он хмуро отдернул руку.

Я слышала со стороны стола, где отец и доктор Вэй помогали девочке, как она содрогалась — это было хорошим знаком. Мы убили одного из ее паразитов. Сжав пальцы, я вытащила соответствующий гвоздь из чучела и отбросила его.

Сю Шандянь убежал от алтаря, стал срывать крышки с сосудов и горшков. Готовил ответный удар. Его отчаяние давало нам время ударить.

— Один! Два! Три! Семена, горите! Один! Два! Три! — скандировали мы. — Семена, горите!

На втором круге еще один гвоздь на соединенных алтарях загорелся, как спичка, и украденные волосы Хуа сгорели. Я сжала второй гвоздь и выдернула его как занозу.

Сю Шандянь вернулся к алтарю, сжимая корчащуюся змею. Пальцы сжимали ее под челюстью, чтобы она не могла его укусить, он выбрал мясистую часть и сжал зубами брюхо змеи. Он впился, оторвал, разжевал. Кровь наполнила рот и потекла по его подбородку. Он сплюнул кровь живой змеи брызгами на жуткую статую.

Я просигналила женщинам, что пора начинать третий этап наших чар.

— Один! Два! Семена, горите! Один! Два! Семена, горите!

Я ждала, что что-то произойдет, но оставшиеся два гвоздя не загорелись. Напротив алтаря кровь змеи капала изо рта Сю Шандяня и с его подбородка, он скалился.

Миссис Вэй склонилась ко мне.

— Свежая кровь позволила ему призвать больше сил дерева, — сказала она. — Он стал слишком силен для нас.

Я вдохнула, принимая это.

— Мне нужно накопить духовную силу, — сказала я. — Я не могу толком ничего сейчас поделать, но если соберу внутреннюю энергию, это даст мне преимущество.

Я начала тихую медитацию, закрыла глаза, погрузилась в себя, начала собирать силу. Мощь моих духовных способностей росла, как разгорался огонь, и я начала повторять слова из священного писания, ощущая, как энергия во мне течет гладко, как шелк на ветру.

Когда я была готова, я открыла глаза. Миссис Вэй стояла возле меня. С другой стороны была величавая Джинни.

— Доктор и твой отец говорят, что Хуа лучше, — сказала она.

Я покраснела, узнав скрытую похвалу в их словах. Я протянула руки к женщинам, широко растопырив пальцы. Мы взялись за руки. Я вдохнула. Джинни и миссис Вэй слушались меня, скандируя:

— Один! Два! Семена, горите! Один! Два! Се… — и прядь волос на третьем гвозде вспыхнула.

Сю Шандянь мрачно смотрел на огонь. Он прижал изогнутый церемониальный кинжал к ладони, стал себя резать. Он вонзил лезвие глубоко, не пускал кровь, а портил ладонь. От этого я скривилась. Сю Шандянь сжал пострадавшую ладонь в кулак, давил, словно выжимал сок из апельсина, но капала его кровь на его жуткую статую. Еще прилив агрессии, он вредил себе хуже, чем раньше, собираясь серьезно атаковать нас.

Свист ветра был единственным, что предупредило меня, но я была на грани, и этого хватило. Я перекатилась, пригнулась, не поняв, кто нападал.

На широких крыльях существо с алтаря Сю Шандяня напало на меня. Мелкие острые ножи сияли в некоторых ручках, в другой был тяжелый свернутый хлыст, в еще одной — железная цепь, оковы щелкали как голодные челюсти. Одна рука кончалась не ладонью, а дубинкой, красный конец был железом для клеймления. Это был монстр, рабство, каким его представлял ребенок, поводок и хлыст, цепи и оковы на лодыжках, жар солнца над плантацией в полдень, избиения.

Кошмарный монстр устремился ко мне. Хлыст мог ранить меня, ножи (мелкие) могли ранить и оставить шрамы, раскаленное железо могло оставить след и ранить, но оковы были опаснее всего. Если попасться в них, наступит конец.

Этого оружия мне нужно было опасаться.

Он был быстрым! Он пролетел над двором как оса. Он бросился на моего отца, и его Пузырь лилового огня едва замедлил атаку. Отец выпалил сильный слог, отбил врага, но тот развернулся и напал на меня.

Оружие замахнулось на мое тело, и я взмахнула мечом в защите, отбивая голодные оковы. Я преуспела, но другое его оружие ударило, хлыст задел мое плечо, вызвав вспышку боли в спине, а мелкий нож порвал мой рукав и порезал руку. Я думала, что раскаленное железо промазало, а потом поняла, что край моего одеяния горел. Я упала на землю, чтобы потушить огонь, смотрела, как чудище повернулось ко мне снова.

Союзники подошли ко мне, видели, что я проигрывала. Маоэр не мог прибыть сюда? Или Шуай Ху?

Летающий монстр отогнал моих женщин, напал на меня с кожами, хлыстом, цепью и клеймом.

Я отбивалась и отступала, больше ничего не могла. Оружие врага потрясало. Летающее чудище с каменной кожей напало снова, но он поймал запястье Джинни цепью, потянул ее по двору, пока она кричала.

Два слова пылали в голове в тот миг: «заложник» и «ловушка».

Я не могла позволить этому остановить меня. Я не могла позволить увести мою подругу и помощницу, как овцу к волкам.

Сжав меч, кровоточа от порезов, которые этот монстр оставил на мне, я побежала за летающим существом.

Оно взмыло вверх, потянуло Джинни по земле. Оно издало звук, злобный хохот, и бросилось ко мне. Я уклонилась, извернулась, направила меч по горизонтали, удар назывался Лист, кружащийся в вихре, но монстр отбил мой меч парой кинжалов, третий нож задел мое бедро. Я взвизгнула и отклонилась в сторону, а существо взлетело с радостным воплем.

Джинни осталась в оковах, а он ослаблял меня атаками.

Его крик хищной радости снова пронзил ночь, и я слышала, как крылья хлопнули, и он устремился ко мне.

— Сейчас, Ли-лин! — крикнула Джинни, побежав в другую сторону. Монстр летел ко мне, но дух Джинни натянул цепь и отдернул его тело в сторону.

Я использовала шанс и бросилась, пытаясь пробить монстра. Мой меч ударил по его груди, но загремел, как сталь о камень, даже мой персиковый меч лишь оставил мелкий след. Но из того пореза потекла сине-зеленая кровь.

У меня был еще миг. Но куда ударить? Снова по его боку? Он повернулся ко мне, я прыгнула и ударила по цепям, освобождая Джинни.

— Черт, Ли-лин! — закричала она. — Как мне теперь тебе помогать?

— Помоги мне, уйдя в безопасность, — сказала я.

Монстр взлетел и стал описывать круг. Цепь на моих глазах отросла, и на конце появились оковы. Даже мелкий порез на боку уже зажил. Я нахмурилась. Так было не честно. Его было сложно ранить, и он заживлял раны. Оковы раскрылись, звенели, голодные, желая еще пленника. Меня.

Летающий дьявол спустился быстро, и я бросилась на спину на землю еще раз, снова ощутила мелкие порезы на теле, хлыст вызвал боль в моих ногах, пока мой меч лишь отгонял клеймо и оковы.

Сколько я продержусь? Еще три удара? Два? Мою стратегию нужно было изменить. Мне нужно было отступить, укрыться. Я встала, бросила меч и побежала по двору, поднимая землю пятками.

Крылья хлопали, я слышала, как кошмар приближался для убийства. Цепь звенела, раскаленный конец железа шипел, хлыст развернулся, кошмар летел ко мне, взмахивая опасными руками.

ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ

Несколько рук были с кинжалами. Одна — с хлыстом. Еще одна — с цепью с открытыми оковами на конце. Только в одной руке не было оружия, ведь сама рука была оружием, тонкая дубинка из металла заканчивалась раскаленным клеймом. Я могла обезоружить другие руки, но оружие отрастет. Та ладонь была другой, руку с клеймом нельзя было обезоружить. Эта рука могла быть его уязвимым местом. Давать мне шанс.

Я бежала так быстро, как еще никогда в жизни, не делая энергией шаги легче, а укрепляя тело немного Железной рубахой, как можно скорее, оставаясь ближе к земле, пока воплощение пыток, плена и избиений летело за мной.

Я добралась до стола и ударила по рычагу, и пружины с паром включили круглое лезвие пилы для дерева. И я сделала самое глупое в жизни.

Сила врага зависела от того, как сильно он был готов страдать ради своих целей. Он пожертвовал ладонью, чтобы создать этого монстра. Мне нужно было желать поступить так же.

И я развернулась и левой ладонью поймала кончик клейма.

Боль была невыносимой, но другая ладонь схватила железный прут там, где мог быть локоть руки. Боль в левой ладони затуманила разум, но я надавила правой рукой и весом всего тела, чтобы обрушить летающего дьявола.

Обрушить на распилочный стол. От резкого поворота и силы крыльев лицо монстра первым встретилось с крутящимися металлическими лезвиями.

Стальные клинки должны были резать толстые стволы деревьев за мгновения.

Я сжалась на земле, прижимая к себе ладонь. От агонии мне было холодно на опилках. От ощущений в ладони и пальцах я завизжала как зверь во время бойни. Я не могла думать, с трудом дышала, поджаренная плоть и пострадавшие нервы били по голове. Двор кружился и кричал моим голосом. Мир не мог перестать кричать. Я смутно осознавала, что куски тела дьявола летели по воздуху с брызгами зеленой мутной крови, заливающей весь двор.

Я смутно осознавала. Ладони. Люди. Подняли меня. Моя голова безвольно свисала. Они несли меня как труп к столам, где лежали девочки. Лицо Меймей снова было без черт, цветущие ростки пропали изо рта Хуа.

Девочки отдыхали, и я смутно осознавала, что доктор Вэй промывал мою ладонь и все порезы на моей коже. Я смутно слышала отца:

— Ли-лин, девочки будут в порядке.

Кто-то поднял мою обмякшую руку и стал наносить мазь на обожженную ладонь.

— Тебе нужен лауданум, — сказал доктор Вэй, и я слышала доброту его улыбки.

— Нет, — пробормотала я. — Это еще не конец.

— О чем ты? — спросил мой отец, но боль в ладони толкнула меня за край и из моего тела. Я зависла рядом с собой, смотрела на двор с облегчением и болью, с растущим спокойствием. Звук ветра в опилках, дыхание союзников и новый звук — гул выхлопов воздуха.

Странный большой механический предмет въехал в открытые ворота двора. Колеса машины замерли перед бревном. Все посмотрели туда. Дверца машины открылась, и вышел труп.

Нет, не труп. Это был Сю Шандянь, избитый и окровавленный. Он пошел, хромая, чуть не упал, но шаги остались уверенными.

Он держал в руке пистолет.

Целился в меня.

Гром раздался над двором.

Пуля пролетела мимо, и только ветер за ней сказал, как близко она была — в двух футах над моей головой.

Я попыталась скатиться со стола, но душа была оторвана от тела. Беспомощная. Я смотрела на себя на столе, видела, какой маленькой была, парализованной болью и усталостью.

Тень упала на меня, мужчина встал между мной и стрелком. Отец стоял между мной и врагом. Через миг к нему присоединился доктор Вэй, а с ним — миссис Вэй. Они защищали меня своими телами. Были готовы принять пулю за меня.

Все, кроме Джинни и Бок Чоя. Босс вытащил свои пистолеты. Он звал их Хранителями мира. Оружие было мощным, стреляло большими пулями, но босс никогда не попадал по мишени.

Его пистолеты громыхнули во дворе, звук разнесся эхом. Пули летели мимо Сю Шандяня, который продолжал идти ближе с пистолетом в руке, пока оружие босса не опустело.

А потом кто-то еще подошел к полумертвому мужчине, который раньше был богом удачи в игре. Большой нож сверкнул в ее руке.

Мой голос не было слышно, пока я была не в теле. Я пыталась кричать Джинни убегать, она не могла биться со стрелком сверкающим ножом.

Но она сверкала им. Она неуклюже кружила ножом, в узорах не было смысла, движения были для красоты и предсказуемыми, не помогали в бою. Ее нож двигался как дубинка, но она выглядела уверенно, пока так действовала.

Сю Шандянь подвинул мертвую ногу и бесполезную ладонь, шагнув ближе к Джинни. Как-то, несмотря на порезы и синяки, его лицо все еще выражало гордость. Она агрессивно шагнула к нему, и ее нож продолжал описывать узоры, который только иногда получались красивыми.

Он убрал пистолет за пояс. Он легко поймал ее за талию. Здоровая рука без усилий притянула ее в объятия. Он прижал ее к своему телу в жутком вальсе врагов во дворе.

— Ах, Джинни, — сказал он, ухмылка превращала лицо с порезами и синяками в жуткую маску, — ты хотела быть со мной так близко, да?

— Да, — сказала она. Ее свободная рука прижала что-то маленькое и темное к его горлу, и в тот миг я поняла, почему она хвалилась своими умениями с ножом.

Она нажала на курок маленького пистолета, и миг застыл. Умирающий ударил последний раз в панике, кулак попал по лицу Джинни, но, хоть удар гремел громко, она смеялась, и только один из них упал.

Сю Шандянь лежал на земле с потрясенным взглядом, тянулся ладонью к тому, что осталось от его горла.

— Ты больше не будешь вредить девочкам, Сю Шандянь, — сказала Джинни. И хоть удар Джинни был неловким, он был яростным и сломал нос убийцы до его смерти.

Призрак, поднявшийся во дворе, напоминал Сю Шандяня, каким я всегда его знала, источающим очарование. Но обычно он ел конфеты, а тот цветок рос из его призрачного рта.

Он улыбнулся при виде меня.

— Ах, ты тут, Ли-лин. Это хорошо.

Я молчала, Джинни и миссис Вэй били его труп. Девочки отдыхали бок о бок на столе. Бок Чой нависал над дочерью и утешал ее.

А я в образе духа смотрела на усмехающегося призрака мужчины, который так сильно всем навредил.

— Думаешь, ты одолела меня, Ли-лин?

— Ты не победил сегодня, Сю Шандянь, — сказала я.

— Сегодня, завтра, — сказал он, — какая разница? Дерево меня воскресит, вот увидишь. Я не обычный человек. Я не играю по правилам людей.

— Ты не обманешь смерть, Сю Шандянь. Твое дерево одолели, — сказала я. — Ты был его слугой среди живых, и ты мертв. Оно не смогло пустить корни в нашу землю, так что не связано с этим регионом. Конец, мистер Сю, твое дерево тебя не воскресит, потому что не может.

— Так ты думаешь? Тебе нужно кое-что понять, Ли-лин. Я всегда побеждаю.

Я молчала, ждала, пока он объяснит. Но вместо слов из его рта появились синие цветы, и жуткий зимний холод надавил на мой дух.

— Ты проглотил его семена перед смертью, — сказала я.

Сю Шандянь широко улыбнулся. Синие цветы стали покрывать его духовное тело.

— Да, Ли-лин. И в моем кармане мешочек, полный пепла. То сгоревшая бумага моего чучела. Другое чучело меня на моем алтаре. Я мертв, и дерево сможет пройти в духовное царство и пустить тут корни. Ты проиграла Ли-лин. Все вы. Твоему отцу конец, всем твоим друзьям, всему. Сила, какой ты еще не ощущала, прибудет сюда. Но ты не думала об этом, да? Ты переживала из-за каких-то девочек. Теперь мое демоническое дерево прорастет тут, потому что ты переживала из-за мелких людей.

Я смотрела на него. Я была проекцией тела, глядящей на жестокого призрака. Духовное щупальце потянулось из кармана трупа Сю Шандяня и погрузилось в почву двора.

— Вот и все, Ли-лин, — сказал призрак. — Это был твой конец. Древнее дерево, которому я служу, пустило корни на земле Калифорнии. Ты проиграла.

Я отвернулась от призрака и очнулась в своем теле.

Во дворе пустило корни одно семя, которое могло погубить нас. Прошли мгновения, а я ощущала, как оно уже стало пробираться в мир духов. Сильное, желающее навредить, оно росло выше домов, собираясь со временем захватить весь Сан-Франциско, распространяя испорченную энергию.

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

Моя рука онемела, как камень, была испорчена. Бок Чой и Джинни уносили Хуа со двора. Доктор Вэй поправил очки, моргнул пару раз в дыму и сказал:

— Отдыхай, Ли-лин. Все кончилось.

— Нет, — сказала я. — Самое сложное впереди.

Подъем на ноги был как пытка. Я тянула ноги по двору, чтобы забрать меч. Как только пальцы здоровой ладони сжали рукоять, я ощутила себя сильнее и способнее.

Но хватит ли умений? Сила древнего дерева была из крохотного стебля, огонь духа пылал жарко и разрушительно, мог сжечь мой мир.

Я приближалась к прорастающему дереву, которому была десять тысяч лет. Подняв меч, я направила всю энергию небес в него, всю энергию земли через себя, опустила оружие на растущее дерево.

Оно не доставало до моего колена, но тонкий ствол был полон твердых почек. Я ударила по стволу, пригибая его к земле, но дерево росло дальше, стало защищаться.

Почки раскрылись сразу цветами. И каждый лепесток стал трепетать, как листья на ветру, хлопать крыльями.

И они взлетели, двор озарила красота красок, стая бабочек.

Мириады крыльев разных цветов переливались, собрались вместе, замирая и кружа. Они стали знакомой формой: все вместе бабочки были похожи на существо, стоящее на двух ногах с телом, двумя руками и головой. Человекоподобный силуэт из бабочек сиял красками хлопающих крыльев.

— Человек-бабочка, — прошептала я.

Его голова была из пульсирующих ярких бабочек, и среди крохотных крыльев раскрылась темная брешь, будто рот.

Красота существа ослепляла. Оно подняло руку (из бабочек) и из места, где была бы ладонь у человека, полетели бабочки на ярких крыльях. Они трепетали, красные, как кровь, черные, как оникс, изумрудно-зеленые, бирюзовые, как море, слепя.

Их было слишком много, они быстро летели во все стороны.

Я попыталась попятиться от яркой радуги их крыльев. Я размахивала мечом, отгоняя стаю. Те, по кому я попадала, становились дымом, но их оставалось все еще много. Воздух ожил от движений оранжевых и черных монархов, синие морфо сияли, черны крылья были с зелеными вкраплениями. Они были всюду вокруг нас в тишине.

Прикосновение бабочки было легким, едва заметным, но когда первая села на мою здоровую ладонь, показалось, на меня упал камень, стал мной. Я стала как камень. Онемение поднималось от ладони и других мест, где садились бабочки. Мои глаза и кожа были как клетка, я не могла помешать бабочкам летать над двором.

Первым закричал отец. Я узнала в его голосе ярость зверя, древнюю боль и жуткую потерю. Раздался голос Джинни, потом доктора Вэя. Миссис Вэй упала на землю, извиваясь и визжа. Потом Бок Чой присоединился к вою. Ужас и боль в криках заставляли мою кровь застывать.

И, может, я тоже кричала при виде моих жутких красных ладоней в крови. Она текла, горячая, и я не кровоточила. Она была из старых ран, от потери любимых людей, когда я не сделала ничего, чтобы спасти их.

Откуда была вся эта кровь? Я так старалась ее смыть.

Убегая, я бросила мать наедине с убийцей, и мои попытки убрать ее внутренности в тело после этого были напрасными. Если бы я не убежала… Я не могла восстановить разбитую жизнь, исцелить убитую мать. Я подвела ее. Было глупо думать, что я уже не была запятнана кровью женщины, которая родила меня и погибла, защищая меня. Она снова была тут, истерзанный труп лежал у моих ног. Отрубленная ладонь лежала как комок воска в крови и грязи рядом с ее нефритовым браслетом.

Кровавый сон топил меня. Я плыла в кровавом море кошмаров.

Без костей, словно медуза, рядом с трупом моей матери был мой муж. Высокий, добрый и мертвый, но все еще как-то умирающий, постоянно, с открытыми ранами от выстрелов. Пронзенный пулями, потрясенный, с опустевшими глазами. Его кровь тоже лилась на меня. Как я не смыла всю эту кровь давным-давно? Как моя мать и мой муж все еще истекали кровью?

Ничто не могло меня отмыть. Я вдыхала влажный воздух, воняющий кровью. Кровью людей, которых я подвела. Это был Кровавый сон.

Душа моего мужа годами была в тесноте, почти в тюрьме, а я даже не знала, что могла его спасти. Вернуть. Но теперь было поздно, я даже не помнила имя Ракеты.

Я забыла имя мужа! Та рана сочилась свежей кровью. Как я могла потерять имя мужчины, которого любила? Как я могла так подвести его, позволив украсть его имя?

Бок Чой неподалеку стоял на коленях, всхлипывал под призраком повешенной женщины. Капли крови текли как слезы с ее пальцев, капали на его лицо в его Кровавом сне.

Джинни сжалась, рыдая, сжимая ненастоящее тело мальчика. Его вес был мертвым в ее руках. Кровь лилась из мальчика, окрашивая Джинни в красный. Она сотрясалась, рыдала в своем мире тайн в своем Кровавом сне.

Даже Сю Шандянь, призрак, чье тело цвело в саду синих цветов, пострадал, эта часть его души широко открыла глаза и выглядела разбито под слоем красной крови духа. Вокруг него разбитые тела мужчин и мальчиков, закованные в цепи на запястьях и лодыжках молили спасти их в его Кровавом сне.

Доктор Вэй отклонился на столе, шатаясь. Бледный, он сжимал очки двумя пальцами, вокруг него истекали кровью люди в одеяниях из лазарета. Мой муж как-то оказался и с доктором, умирал под опекой доктора Вэя, пока умирал и в моем Кровавом сне.

Миссис Вэй выла, ее племя пропадало в тенях вокруг нее. Она хотела, чтобы они танцевали, пели, пряли и готовили, но она видела их в своем Кровавом сне, и они были мертвы, забыты.

Отец остолбенел. От его Кровавого сна мое сердце застыло. Отец рыдал у горы трупов, и неподалеку парила в белом платье, которое двигалось, словно дул ветер, Беловолосая демоница.

Никто не злил меня больше Бай Фа Мону. Никто не пугал меня сильнее.

И она была тут, в видении отца, появилась снова в бойне. Она была спиной ко мне, но ее длинное белое платье развевалось вокруг нее, ее волосы были такими, как я помнила. Каждая прядь ее бледных, как кости, волос шипела. Паря в воздухе, она выглядела гордо и красиво, источала наслаждение, паря над кусками людей, которых убила.

Что-то ощущалось не так в ее присутствии тут. Она не вязалась с кошмарами остальных во дворе. Кроме нее, все было невинным, мы видели свои истории, людей, которых потеряли, подвели или бросили… Никто не видел демонов. Не было смысла для нее быть в страданиях отца. Отца не терзала вина за убийство существа, которое истерзало и погубило всех, кого мы любили. Демоница лишила его всего.

Но тогда что она делала в кошмаре отца? Я с мечом шагнула к видению. А если она не была воображением? А если демоница как-то вернулась к жизни, чтобы снова ударить по нам? Часть меня подозревала, что я столкнусь с ней однажды… но не сейчас.

Я не была готова к ней.

Если бы демоница вернулась сейчас, я бы ничего не достигла. Ее жестокость и сила затмили моего отца, когда он был на пике силы. Что я могла достичь посреди ночи с крупицей силы, не такая обученная и куда слабее физически, чем он, когда с трудом выжил в бою с ней?

Я побрела по кровоточащим кошмарам во дворе к изображению демоницы. Это не могла быть она. Не могла. Я еще не была готова. Мне нужно было время. Мне нужно было обучиться лучше, повысить сан. Мне нужно было стать намного сильнее.

Шаг за шагом, и я оказалась за ней. Она медленно развернулась, и я увидела ее мертвенно-бледное лицо, зловеще радостное. Я глядела. Глядела. Что-то разбилось во мне. Мой разум не мог принять то, что я видела. Ее лицо…

Можно было подумать, что со всеми травмами, что развернулись во дворе, ничто не могло ранить больше, чем все то вместе. Но это могло.

Я не могла отвести взгляда от ее лица. Я завыла как раненое животное.

Я была ребенком, когда увидела Беловолосую демоницу, но я не могла забыть ее облик. Радость на ее губах, пока она резала моих друзей, довольный вид, с которым она рвала моих кузенов, оставляя их гнить. Она играла с нашими жизнями и смертями, словно злой ребенок, отрывающий крылья мухам и глядящий, как они корчатся.

В Кровавом сне моего отца бледная убийца вернулась, и я увидела ее лицо.

Я видела восторг ее зла. Видела лоб, глаза, нос, рот, щеки и челюсть злодейки, что слизывала страдания людей как вкусный соус. Мерзость в облике женщины, которая мучила отца, приходила в его кошмары. Я видела, как она яростно хмурила брови. Волосы демоницы были жемчужно-белыми и ниспадали по ее спине, но это была не Беловолосая демоница, убившая мою мать.

Под белой гривой волос демоницы, облаченной в одежду женщины, убившей все, что мы любили, монстр в видении отца был с моим лицом.

Я глубоко вдохнула. Взглянула на отца. Так он меня видел? Такой мерзостью. Я знала, что он осуждал меня за нарушение правил, нечистую магию, но это…

В его Кровавом сне, где получили облик его вина и страх, он видел свое величайшее поражение, и им была я.

Он видел меня как это гадкое злое существо, кровожадное, терзающее всю деревню ради веселья.

Я думала, он не видел меня вовсе, но ошибалась. Он видел меня, видел, как я нарушала правила, не слушалась приказов, дружила с монстрами, грязно сражалась, стала находить свой голос и обретать силы. И всю жизнь он видел только одну женщину такой, только одну женщину, которой хватило наглости забрать себе мантию власти мужчин и носить ее как свою, бросая вызов порядку. Он встречал только одну сильную женщину, и она убила мою мать и весь наш город.

Я помнила, как она написала как мотылек в воздухе над двумя подростками из нашей деревни. Они были близнецами. То, что она сделала с ними, было ужасным, но еще хуже было слышать ее смех при этом. Она смеялась радостно, игриво.

И это видел мой отец, глядя на меня.

Что означало для него видеть, как я становлюсь сильнее? Он всю жизнь сдерживал мою силу… По его опыту женщина могла быть хорошей или сильной. Не все сразу.

Отец боялся меня?

Я не могла это терпеть, смотреть на свое лицо, ставшее демоническим. Я вернулась к себе, к своему окружению. Я посмотрела на мужа, на мать, их кровь была красной, горячей, воняла железом, лилась, как краска из ведер, на все. Мир рыдал красными слезами через их убитые тела. Я ощущала горячую кровь любимых на своем лице, и я хотела бы силу изменить все.

Я всю жизнь была лишена нужной силы.

Я убегала маленькой от демоницы, мне не хватило сил защитить маму. Когда пули пробили моего мужа, мне не хватило сил. А теперь мои союзники утопали в крови мучительных воспоминаний, и Кровавый сон окутал меня травмами и трагедиями, и мне не хватало сил остановить это.

Никто сильный не придет на помощь. Мой отец не появится над звездами, не разобьет ад на щепки, не в этот раз. И у меня никогда не было такой силы… или не было никакой силы.

Самый сильный человек из всех, кого я знала, кричал, охрип, его разрывали открывшиеся раны прошлого. Сила не могла нам помочь.

Или, может, могла, но не наша сила.

Сила была во вселенной. В небесах и земле. В Дао.

Отец видел меня демоницей, но ошибался. И теперь пришло время. Показать ему, что он не видел. Пора было проснуться от Кровавого сна, который снился мне годами.

Я начала двигаться. Начала танцевать.

Танец был древним, втекал в мое тело. Моя душа пила молоко звезд и росу дня. Я взывала к духовному огню, чтобы сиять ярче, и агат на моем лбу загорелся.

Пора.

Пришло время.

И оно наступило сейчас. И все происходило сейчас.

Прошлое проявилось в настоящем. Я подняла ладонь, сжала звезды, танцуя их. Звезды танцевали через меня, и это происходило сейчас. В этот нереальный миг я стала древней, вечной, доисторической и будущей. Я была всем, что было и будет. О, поверьте, под холодно пылающими звездами я танцевала нескладный ритм, я хромала с важностью Великого Ю. Мои ноги подбрасывали щепки, пока я тянула грязь по земле двора. Я воплощала короля-шамана давних времен, его хромающая походка скрывала силу.

Я одна в мире в этот миг знала тайну Ю, первобытную и священную тайну силы короля-волшебника. Хоть он мог видеть будущее, говорить с драконами, становиться медведем, превращать великанов в водопады, это не было его истинной силой или целью.

Тайной Великого Ю было это: у него была только одна сила — сила понимать, что сломано в сломанном мире.

И в этот древний миг, это «сейчас» я забрала этот дар себе, сделала своей силой и целью. Разве был мир, сломанный сильнее этого? Где девочки страдали, умирали или сталкивались с силами природы, которые были загрязнены трупами людей, прибывших ради гор золота и оказавшихся в рабстве?

Я видела раны мира, танцевала, чтобы исцелить их. Чтобы принести покой убитой девочке, отомстить за безликую девочку. Я танцевала.

Чтобы покончить с мужчиной, чье время истекло. Я танцевала.

А еще было древнее дерево, чьи десять тысяч лет сна и священный эликсир исцеляющих видений были испорчены страданиями людей, которых поработили. Я танцевала сейчас и для этого.

Чтобы исцелить раненую вселенную. Чтобы мир обрел снова смысл. Чтобы отогнать потоки страданий и жесткости, пробудить всех от Кровавого сна. Чтобы одолеть дерево, которому было десять тысяч лет, чтобы очистить его, я танцевала.

В этом раскрывающемся Сейчас под вечным огнем мерцающих далеких звезд я танцевала ради всех нас.

Сейчас был ритуал, хотя между нами могли пройти века, я танцевала и для вас, и всегда буду.

Мой голос был сильным и четким. Я сказала:

— Я прощена, — и слова были правдой. — Мой муж прощает меня. Моя мама прощает меня. Я прощена. Любовь и история смывают кровь. Я помню и я прощена.

Я прошла к доктору Вэю с разбитым сердцем стоящему среди пациентов, которых он на смог спасти.

— Доктор Вэй, — сказала я голосом древних звезд, — вы прощены. Вы старались, спасли много жизней, исцелили много болезней, вправили много костей. Некоторые пациенты не выжили, но я знаю, что вы старались. Изо всех сил. Вы прощены.

Я подошла к миссис Вэй, сжавшейся среди угасающего племени в Кровавом сне, рыдающей по утерянному народу.

— Вы прощены, — сказала я голосом горного ветра. — Вы им не вредили.

Она глядела на меня со скорбью, глаза были старше ветра.

— Я забываю их все больше каждый день, Ли-лин, это почти то же, что убивать их. Как я могу забывать их? Забыть их — это дать даже их песням пропасть.

— Они не будут забыты, — сказала я на родном языке миссис Вэй. — Я приду и выучу все, чему вы меня научите. И я поделюсь знаниями с другими. Ваш народ не забудут. Но вы, — я как-то правильно произнесла ее настоящее имя, — вы прощены.

Я подошла к Джинни. Она подняла голову, сжимая мальчика в руках, смотрела на меня сквозь пряди волос, мокрые от слез.

— Ты прощена, — сказала я ей голосом богинь. Она крепче прижала к себе видение мертвого сына. — Ты можешь хранить свои тайны, Джинни. Ты прощена.

— Знаю, — сказала она. Ее красивое лицо было печальным. — Знаю. Прошу, дайте еще пару минут с ним.

Я кивнула и прошла к боссу. Бок Чой рыдал под кровоточащим трупом повешенной женщины.

— Ты прощен, — сказала я голосом с силой солнца и луны. — Я не знаю, по чьей смерти ты скорбишь, но…

— Я отказываюсь от прощения, — сказал он. — Я — не часть твоего ритуала спасения, Ли-лин. Спасай души, которые можно спасти. Я отказываюсь от искупления.

Первобытные силы плясали во мне. Я дышала светом звезд и слышала все крики. Но, глядя на босса, я была не уверена. Я глядела на него глазами природы, но не могла понять, кем был Бок Чой, в чем он нуждался.

Я прошла к призраку Сю Шандяня.

— Ты не прощен, — объявила я с властью судей Ада.

— Иди ты и твои предки, — прорычал его призрак. — Дерево вернет меня из мертвых. Я особенный! Я не могу умереть как обычный человек.

— Ты ничего не понял, испорченный мальчик? — я говорила с древней печалью. — Голос, что ты слышишь — боги и пророки, поющие через горло человека, Семь Звезд говорят. Ты умер больше века назад, умрешь сейчас, умрешь скоро. Ты убит, обвинен и не прощен. Но смотри, Сю Шандянь, какая вселенная.

Я показала ему все. Как проходит время, как было давно, когда небеса были отделены от земли. Я позволила увидеть ему, как он жил тут, сравнить с прошлым и будущим.

Я показала ему глубину вселенной, пространство между звездами, даль. Я позволила ему увидеть, как сильна природа, как она огромна, дала ему шанс понять, каким маленьким он был на фоне этого.

Душа Сю Шандяня стояла на коленях и плакала.

— Я не знал, — сказал он.

— Чего ты не знал?

— Я не знал, как это красиво. О, Ли-лин, как я не понимал, какой я маленький? И каким маленьким всегда был?

Я молчала, позволяя его видению стать четче.

— Я думал, все было во мне, но я — не центр всего. Я не центр ничего. Я просто человек, растерянный, пытающийся жить…

Я крутила время руками, пока не нашла то, что ему нужно было увидеть. А вот и оно. Мы смотрели на его прошлое: группа мальчиков трудилась среди сахарного тростника. Солнце жарило их, ладони мальчиков были стерты от инструментов, которые они держали весь день, а мужчины следили с хлыстами в руках. Каждый мальчик страдал в оковах. Один предложил сбежать, бросил друзей и братьев. Он освободился, а они и дальше страдали в оковах.

— Нет, — сказал он стоном. — Я не могу… Это не правда. Я должен быть другим… Должен быть повод, почему меня освободили, а их — нет. Я был избран… Должен быть повод, Ли-лин! Если повода нет, то я их бросил. А я не мог так сделать, ведь причина была. Какой она была, Ли-лин? Скажи, почему я не спас их из цепей?

Я плакала, но не знала, за него, его товарищей или за мир.

— Тебе не понравится ответ, Сю Шандянь: причина, по которой ты не спас остальных, в том, что тебе было проще жить, словно они не важны. Ты рассказал себе историю — или дерево рассказало — которая сделала их незначительными персонажами в жизни «Бога игры». Маленькая ложь, но ты верил в нее год за годом и потерял человечность.

— Ли-лин, что я могу сделать? Мне нужно вернуться, спасти их. Я не могу позволить им и дальше страдать в цепях…

— Ты поступил ужасно, Сю Шандянь. У тебя была сила освободить их, но ты ее не использовал. Но Перу отказалось от рабства годы спустя, их давно освободили.

Агония исказила его лицо снова.

— Моя жена, — сказал он. — Анцзинь. Она была моим другом, Ли-лин. Она мне нравилась. И я… я…

— Ты убил ее.

— Да, я сделал это. Я сделал это с ней…

— Ты убил ее.

— Я не должен был делать то…

— Ты убил ее.

— Да. Это так. Девочка по имени Анцзинь жила со мной, была моей подругой, и я…

— Ты убил ее.

Он глубоко вдохнул.

— Я убил ее. Она была просто девочкой, доверяла мне, а я убил ее.

Звезды летали вокруг нас, окружили нас вихрем. Мы парили среди облаков, наши ноги были над землей. Он сказал:

— И то, что я пытался сделать с тобой, Ли-лин…

— Не продолжай, — сказала я. — Любые извинения будут для твоей выгоды, не моей. Ты не прощен.

— Что я могу сделать, Ли-лин? — он смотрел на меня с детским отчаянием. — Как это исправить?

— Мне жаль, — мой голос был хриплым от ветров времени. — Мне жаль. Ты никак не можешь это исправить. Тебе нужно только признать свои поступки. Или, может, мне нужно услышать это от тебя. Но твой путь завершается тут. Тебя не ждет ни перерождение, ни наказание в Адах, ни блуждания призрака, ни существование на территории духов. Это решено. Узри чудо вселенной, Сю Шандянь, возрадуйся ему. Я верну каждую частичку тебя природе.

Ладонью, сияющей божественной энергией я стерла остатки души Сю Шандяня, убирая его и Ады, что ждали его. Это был серьезный момент, ни я, ни кто-то еще больше не увидит Сю Шандяня. Я молчала минуту, глядя, как жизнь могла пойти так неправильно.

Когда я была готова, я прошла к отцу. Он, всхлипывая, согнулся возле видения меня в облике Беловолосой демоницы.

— Ты прощен, — сказала я голосом его предков и моих, его рода и моего. — Я была там. Я знаю, как храбро ты сражался, чтобы спасти нас.

Он плакал, сжавшись, как жук. Его горе было поглощающим. Он смотрел на видение, на демоническую версию меня, и сказал:

— Я подвел тебя. Подвел тебя, дочь.

Я говорила голосом богов и природы, но не знала, что сказать. Предки и боги не могли говорить с его болью. Из всех сердец во всех временах и мирах только один голос мог помочь ему. Я сделала последний наполненный силой вдох и отпустила древнюю мощь богов и природы. Они покинули мое человеческое слабое тело.

Мы были в настоящем, а то случилось в прошлом.

Я стояла во дворе, ощущала холод. Жжение в ладони все еще пульсировало с онемением, холодное, но сильное. Тело было тяжелым, уставшим. Я повернулась к отцу. Я уже не была ведомой звездами, и мне нужно было обратиться к нему так, как мог только один человек в мире.

— Прошлое в прошлом, отец. Ты делал выбор, порой ошибался. Ты много раз ранил меня, но, когда я рискнула многим, чтобы спасти тебя, ты отказался от меня. Прогнал из своей жизни и своего мира. Ты подвел меня? Да. Но не так, как ты думаешь. Ты не смог понять меня. Я не монстр. Я не демоница, и ты увидел бы это, если бы смотрел на меня. Я… злюсь, отец. Злюсь на тебя. Я не могу пока что тебя простить. Но могла бы, если бы ты сделал кое-что для меня.

— Повышу тебя до шестого сана?

— Нет, — сказала я. — Просто наблюдай за тем, что я делаю, пойми, кто я, по моим поступкам. Ты веришь, что сила женщины — демоническая сторона. Я не прошу тебя менять это мнение, но я хочу стать сильнее. Дай шанс показать тебе, кто я. Дай шанс показать, что ты ошибаешься.

Он молчал, но мой призрак в облике демоницы исчез. Он потер рукой рот, нахмурился и сказал:

— Надеюсь, ты покажешь, что я ошибаюсь.

Я кивнула. Пока я могла просить только об этом.

— Нам все еще нужно убить дерево.

— Его нужно убрать как можно скорее, — сказал отец. — Еще минуты, и оно станет слишком сильным. Мне не хватит магии грома, чтобы ударить молнией снова. Без силы Пяти громов его не стереть.

— Есть способ, — сказала я.

Моя сумка осталась там, где я ее бросила часы назад, хотя за те часы я чуть не умерла и говорила вечным голосом звезд. Мои ноги были тяжелыми, пока я шла по двору за сумкой. Я развязала шнурок, вытащила бумажные подношения, которые заказала заранее.

Люди увидели, что я держала, и охнули.

Я подняла бумажные спички и красные бумажные трубки. Каждая трубка была с английскими буквами на боку, на конце был бумажный фитиль. Я прошла к деревцу-духу, растущему на краю двора, где дерево, которому была тысяча лет, пускало корни в землю духов. Я воткнула бумажный динамит вертикально вокруг деревца. Фитили соединились в один, который был в дюймах от земли.

Я подожгла бумагу, чтобы это построение стало настоящими спичками и динамитом в мире духов.

— Ли-лин, осталась пара минут, и дерево не остановить, — с тревогой сказал отец. — Нет смысла выходить из тела и зажигать ту духовную спичку. Ритуал будет слишком долгим.

А росток дерева ускорил свой рост. Он впивался корнями в землю. Я ощущала его гнев, враждебность пульсировала в земле и воздухе, загрязняя наш мир той же злобой, которой люди загрязнили растение.

Я вытащила маленькую флейту и наиграла короткую мелодию, повторила четыре раза.

Молочно-белый шар в три дюйма высотой с маленькими ручками и ножками вышел из ниоткуда. Его там не было, а потом он появился.

— Мистер Янци, — сказала я. — Ты мне нужен. Будь моим пушечным ядром. Будь мечом в моей руке.

Призрак глаза отца поднял спичку в ручках, сжимал ее, как копье. Вооруженный спичкой с него ростом, он подошел к динамиту. Он взмахнул спичкой, неся ее как весло, чиркнул по камешку, торчащему из земли.

Чиркнул снова.

И снова.

И снова.

И снова.

На пятый взмах я услышала шорох, запахло фосфорным дымом. Огонек спички озарил дух глаза, отразился на его блестящей поверхности. Ничто не выглядело так красиво, как мистер Янци в тот миг. Мой страж, мой спаситель, он поднял горящую спичку к духу-динамиту, держал там, пока фитиль не загорелся, а потом я схватила его и побежала в укрытие перед взрывом.

СОРОК

Это казалось правильным. Подходящим. Я исполнила священный ритуал, чтобы заживить раны вселенной. После такого было правильным взорвать монстра динамитом.

Я встала, стряхнула опилки, которые на меня отбросил взрыв, разжала здоровую ладонь, чтобы проверить, как там мистер Янци. Его руки и ноги обмякли, глаз ни на чем не фокусировался, зрачок расширялся и сужался сам по себе.

— Мистер Янци! — закричала я. — Ты в порядке?

— Ли-лин, — сказал он, — я… — он утих. Мне стало не по себе, старая боль потери и страх охватили меня. Такие слова сказал мой муж и умер.

— Мистер Янци?

— Ли-лин, я… — сказал он, но все-таки смог посмотреть на меня. — Я тебя спас?

— Да, мистер Янци, спас, — сказала я. — Ты спас всех. Ты — могучий герой. Ты всегда был в тридцать футов высотой.

Об этой ночи, если и говорили, люди говорили шепотом. Неясными фразами. Приглушенно, с намеками, стараясь не называть ничего прямо. Они могли упоминать, что ветер стал сильнее, силуэты драконов мелькали среди туч, и звезды были словно с иголками. Эта ночь стала тихой легендой, о которой все знали, но мало говорили.

Где-то в Сан-Франциско мужчина пришел домой, увидел любимый ужин на столе, еще горячий, как готовила его жена перед смертью, и заплакал. В игорных залах все сразу победили, во что бы ни играли, а в некоторых случаях выиграли два игрока, когда мог быть только один победитель, и завязались драки. Старик во сне оказался ловким, не нуждался в костылях, а когда проснулся, понял, что его состояние улучшилось. Юноше снилось, что его больной брат чудом выздоровел, и когда он проснулся, здоровье брата не изменилось, но его надежда расцвела с новой силой. В Монтерее старый рыбак отправил обученного баклана охотиться на рыбу, и темная птица вернулась с рыбой с тремя глазами и драгоценным камнем во рту. В комнатке ресторана Хун Сынь попугай прыгал в клетке и произнес слова, которые никогда не слышал, жуткие и пророческие, но никто не услышал, а сам попугай не знал, что за слова кричал. На улице Джексон лошади отказались везти карету с кучером и водителями по мосту, и через секунды туда ударила молния. Мужчина, мучимый зависимостью от опиума, поддался печали, одолжил пистолет, выстрелил в свою голову, но это не было необычным.

Во дворе в Китайском квартале группа людей поднялась на ноги. Некоторые были ранены, все устали, тихо праздновали победу. Некоторые были друзьями, некоторые — чужаками. Одни были врагами вчера и будут врагами завтра. Но в том дворе мы озирались, смотрели друг на друга. Все были в синяках и ранах после этой ночи, у некоторых останутся шрамы, как ожог на моей левой ладони, но все мы гордились тем, что сделали.

Бок Чой и Джинни собрались возле их дочери, та плакала и прижималась к ним. Меймей с пустым лицом сжала мою ногу.

— Это кончилось? — спросил отец. — Сю Шандянь мертв, дерево уничтожено… Все кончено?

— Почти, — сказала я. — Босс, Джинни, заберите дочь домой и уложите ее спать. Остальные, идемте со мной. Нам нужно сделать кое-что еще.

Через пару минут Вэи, мой отец, безликая девочка и я прошли, хромая, шаркая и волоча ноги по Колумбусу, из Китайского квартала в район Варварийского побережья. Мы жались друг другу на чужой территории, пока я вела их по странным улицам Сан-Франциско мимо белых людей и их жутко раскрашенных женщин, мимо шумных баров, где разливали напитки, где курили сигары.

Я подвела потрепанную группу к куче мусора.

— Нужно найти кое-что в этом мусоре, — сказала я. — Нужна помощь всех.

— Что мы ищем?

— Игрушку, — сказала я. — Плюшевого кролика.

Некоторые приподняли брови. Мы хотели уйти домой, поспать, успокоиться, поесть, смазать раны мазью. Но после событий этой ночи никто не сомневался во мне, и мы взялись за работу, рылись в мусоре.

Через полчаса мы все были в грязи, жире, саже, опилках и крошках, и миссис Вэй подняла комок шерсти в саже и сказала:

— Ли-лин, это?

Да. Когда Сю Шандянь проклял свою маленькую жену деревом-вампиром, это испугало ее душу, и она убежала в предмет, который она носила с собой все время.

— Здравствуй, Анцзинь, — сказала я грязному плюшевому кролику. — Тебе нечего бояться. Мы о тебе позаботимся.

СОРОК ОДИН

Мне многое снилось той ночью. Мама была в безопасности. Моя обгоревшая левая ладонь. Во сне ожог открылся, как рот, и шептался со мной. Во сне я ощущала, что он говорил мне что-то важное, но, когда я проснулась, я ничего не помнила. Мазь и бинты покрывали мою левую ладонь. Я хотела бы вспомнить, что рассказывал шрам во сне.

На пути домой Меймей ускользнула. Это беспокоило меня миг, ведь я знала, что, как многие существа из дыма и духа, она предпочитала ночь, а не день. Энергии инь текли свободно ночью, так что она будет в порядке, если будет избегать мира людей от рассвета до заката. Мы не говорили, но было ясно, что она отыщет меня, если что-нибудь захочет. А я собиралась сжигать для нее бумажные подношения — подарки, послания, и приглашать к себе.

Я думала о том, что повеселит ее. В следующую встречу я хотела предложить ей найти людное место поздно вечером, когда ее будет видно. Она могла бы встать спиной к прохожему, пока кто-то не заметит потерявшегося ребенка и не решит подойти. Люди с тревогой увидят, как она медленно поворачивается к ним, и она с пустым лицом сможет прыгнуть на них, как монстр, вызывая их крики. Пугать людей ей точно понравится, я знала, ведь мы были сестрами.

Пора было пускать корни, расти дальше. И я вышла из дома босса, купила себе цветочный горшок и немного земли и вернулась в свою комнату.

Я наиграла короткую мелодию на флейте, повторила ее. Мистер Янци появился из теней. Мы немного обсудили бой ночью, нанесенный им вред и исцеление.

— Жаль только, — сказала я, — что я не смогла очистить дерево, которому десять тысяч лет.

— Ли-лин, оно причинило столько страданий. Чуть не уничтожило все вокруг нас.

— Потому что его загрязнили. Оно жило тысячи лет мирно, спало, люди делали из него эликсир, и оно исцеляло их разумы. Когда дерево проснулось, оно услышало, как мертвые рабы кричат о мести. Оно не понимало, за что мстит, знало лишь страдания тех разумов и хотело ответить страданием.

— Ты хотела бы попробовать исцелить его?

— Точно, мистер Янци.

— Почему у тебя на подоконнике горшок?

— Я хочу вырастить там растение.

— Ли-лин, что у тебя в кармане?

— Ничего, мистер Янци.

— Жаль, Ли-лин, — сказал он. — То древнее растение было когда-то милосердным. Я хотел бы думать, что его можно исцелить, если бы кому-то хватило верности ухаживать за ним.

Я нащупала семечко в кармане.

— И я бы хотела так думать, мистер Янци.

— Чаю? — попросил он. Мы спустились на кухню, и я нагрела воды и налила ему чашку. Он вытянулся в теплой воде и сказал. — А-а-ах.

Неделю спустя прибыл подарок от отца. Маленькая статуя Гуань Гона, яростная, с черной бородой, кустистыми бровями, в боевой позе и с сильным копьем в руках. Но эта статуя божества была с красной повязкой. Отец напоминал о том, как я билась вслепую, и я улыбнулась. Статуя отправится на мой алтарь.

Шум крыльев привлек мое внимание. Чайки летали в воздухе, яркие, хоть и с простыми красками, громко кричали, три глаза сияли на голове каждой птицы.

— А-а! — позвали они. — Сян Ли-лин!

— Здравствуйте, друзья, — сказала я. — Что могу для вас сделать?

— Мы предупреждаем, а-а!

— Конечно. О чем?

— Смерть, Сян Ли-лин! Смерть близко, а-а!

Мне не нравилось, как это звучало.

— Можете сказать что-нибудь точное?

— А-а, — кричали чайки. — Остерегайся, смерть близко, а-а! Остерегайся… Австралия!

Я долго смотрела на чаек.

— Австралия?

Content

М.Х. Боросон
Девушка без лица

ПРОЛОГ

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

СЕМНАДЦАТЬ

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ ОДИН

ДВАДЦАТЬ ДВА

ДВАДЦАТЬ ТРИ

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

ТРИДЦАТЬ

ТРИДЦАТЬ ОДИН

ТРИДЦАТЬ ДВА

ТРИДЦАТЬ ТРИ

ТРИДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ

ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ

ТРИДЦАТЬ СЕМЬ

ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ

ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

СОРОК

СОРОК ОДИН