Антониу Лобу Антунеш

Слоновья память

(роман)

Перевод с португальского Екатерины Хованович

Издательство Ивана Лимбаха

Санкт-Петербург

2024

António Lobo Antunes

Memória de elefante

Редактор Т. А. Ильинская

Корректор Л. А. Самойлова

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

© António Lobo Antunes, 1979, 1983

© Е. А. Хованович, перевод, 2015, 2024

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2024

© Издательство Ивана Лимбаха, 2024

* * *

Посвящается Зезинье и Жуане

…as large as life and twice as natural.

L. Caroll. Through the Looking-glass[1]

Кто задумает дать деру, тому всегда подфартит, так что кусайте теперь локти.

Фраза, которую произнес Деде, удирая из тюрьмы

Слоновья память

Больница, где он работал, была та самая, куда он в детстве не раз провожал по утрам отца: старинное монастырское здание с часами, словно снятыми с фасада муниципального совета, двор с потускневшими платанами, бредущие куда попало оглушенные транквилизаторами пациенты в больничных пижамах, жирная улыбка охранника, так задирающего уголки губ, будто рот вот-вот вспорхнет с физиономии и улетит. Время от времени исполняющий роль мытаря, этот многоликий Юпитер вынырнул из-за угла лечебного корпуса, зажав под мышкой пластиковую папку, и требовательно-просительным жестом протянул листок бумаги:

— Взносики в Общество, сеньор доктор.

Черт бы побрал психиатров, сомкнувших ряды, будто полицейский кордон, думал он, пытаясь нашарить сто эскудо в лабиринтах портмоне, черт бы побрал этот Великий Восток Психиатрии, этих высокомерных классификаторов чужих страданий, пораженных той единственной подлой формой психоза, которая выражается в преследовании всех прочих душевнобольных, в ограничении свободы безумия под предлогом исполнения Уголовного кодекса, созданного самими страдальцами, черт бы побрал Искусство Учета и Контроля Смертной Тоски, черт бы побрал меня, подытожил он, засовывая в карман прямоугольный бланк, за то, что соучаствую в этом безобразии, платя взносы, вместо того чтобы, рассовав бомбы по ведрам для использованных бинтов и по ящикам в кабинетах врачей, устроить развеселый атомный гриб из всех этих ста двадцати пяти лет извращенного идиотизма в духе Пина Маники[2]. Ярко-синий взор охранника-мытаря, так и не заметившего, как налетела и отхлынула гигантская волна внезапного эскулапова негодования, омывает врача тихим светом, подобным ореолу средневекового ангела: не раз доктор тайно замышлял нырнуть солдатиком внутрь полотен Чимабуэ[3] и раствориться в выцветшей охре эпохи, еще не изгаженной мебелью из ламината и типографскими образками популярной девочки-святой, отучавшей бедняков материться; порхать бы там, как куропатка, замаскированная под лоснящегося серафима, задевая крыльями колени святых дев, неотличимых, как ни странно, от женщин с картин Поля Дельво[4], застывших, словно манекены, воплощением обнаженного испуга на фоне необитаемых железнодорожных вокзалов. Последний хриплый отзвук умирающего гнева срывается с его губ:

— Сеньор Моргаду, ради целостности наших с вами яиц отстаньте от меня до следующего года с вашими гребаными взносами и передайте сношающему нам мозжечок Обществу неврологии и психиатрии и иже с ним, чтобы аккуратно скрутили мои деньги в трубочку, щедро смазали вазелином и засунули себе сами знают куда, огромное спасибо, я закончил, аминь.

Охранник — сборщик взносов слушал его, застыв в почтительном поклоне (парень в армии явно был любимым стукачом сержанта, догадался врач) и открывая заново законы Менделя на уровне своего малогабаритного двухкомнатного интеллекта с правом пользования кухней.

— Сразу видно, что вы, сеньор доктор, — сын сеньора доктора: как-то раз ваш папаша выволок из лаборатории инспектора за уши.

Взяв курс на журнал учета явки и чувствуя, как обнаженная грудь дамы с картины Дельво тает где-то на краю гаснущей мысли, психиатр вдруг осознал, какой след оставили боевые подвиги его родителя в памяти восторженно-ностальгирующих седовласых толстяков определенного пошиба. Ребятишки, называл их отец. Когда лет двадцать назад они с братом начинали заниматься хоккеем в футбольном клубе «Бенфика», тренер, товарищ отца по славным спортивным баталиям, перераставшим в рукопашные, вынул изо рта свисток, чтобы со всей серьезностью изречь:

— Хорошо бы вы в папу пошли. Жуан, стоило ему услышать сигнал к началу игры, как с цепи срывался. В тридцать пятом трое из «Академики» Амадоры отправились с катка Гомеш Перейра прямиком в больницу Сан-Жозе. — И добавил вполголоса, нежно, будто предаваясь сладким воспоминаниям о первой юношеской влюбленности: — С проломленными черепами.

И вздохнул так, словно приоткрыл тот ящик памяти, где хранится совершенно ненужный старый хлам, без которого прошлое не имеет смысла.

Некуда деваться: я безнадежный мямля, укрывшийся за бортиком, подумал он, расписываясь в журнале, который протянул ему администратор, лысый старец, пораженный необъяснимой страстью к пчеловодству, водолаз в скафандре с сеточкой, налетевший на жужжащий риф насекомых; я жалкий мямля, из тех, кому слабó выйти на поле и кто жаждет вернуться в теплый хлев материнского лона, в единственное достойное убежище для своей тоскливой тахикардии. И тут же почувствовал себя блудным сыном, забывшим дорогу домой: взывать к материнской глухоте было делом еще более бессмысленным, чем ломиться в запертую дверь пустой комнаты, несмотря на героические усилия слухового аппарата, с помощью которого мать поддерживала с внешним миром искаженную и смутную связь, полную едва слышных криков и клоунски-преувеличенных объясняющих жестов. Чтобы пробить этот кокон молчания, сыну приходилось исполнять что-то вроде африканского танца: подмигивать, скакать, как бешеный, по ковру, гримасничать, будто у него вместо лица резиновая маска, хлопать в ладоши, хрюкать до изнеможения, и только когда наконец он падал без сил, утопая в складках дивана, толстого, как презревший диету диабетик, движимая чем-то подобным тропизму растений (вроде подсолнухов), мать поднимала невинный взор от вязанья, издавала вопросительное «а?», и спицы ее замирали над клубком, как палочки китайца над недоеденным завтраком.

Жалкий пропащий мямля, жалкий пропащий мямля, жалкий пропащий мямля, твердили ступени, пока он поднимался по лестнице, видя, как, покачиваясь, приближается к нему, словно станционный нужник к подъезжающему вагону, дверь отделения, где царила священная корова, к ужасу своих подданных извлекавшая изо рта вставную челюсть, как некоторые засучивают рукава, чтобы придать ругани большую убедительность. Образы дочерей, которых он видел урывками по воскресеньям, будто сбегая в самоволку из казармы, пронеслись у него в голове по диагонали снопами пыльного света, которому чердачные окошки придают очертания этакой печальной радости. Ему нравилось водить дочерей в цирк, он надеялся, что они заразятся его восторгом перед акробатками, которые завязываются узлами и сплетаются сами с собой, словно инициалы в уголке салфетки, эти артистки казались ему эфемерно-прекрасными, как воздушный шлейф, тянущийся за взлетающим самолетом, или как девушки в плиссированных юбочках и высоких белых ботинках, пятясь, нарезающие эллипсы на льду катка в Зоологическом саду, и его разочаровывал, как предательство, нежданный интерес девочек к сомнительным блондинкам с сединой у корней волос, дрессирующим меланхолически покорных и одинаково уродливых собачонок, или к шестилетнему мальчику, с беспечным смехом будущего громилы рвущему толстые телефонные справочники, этакому Моцарту кастета и дубинки. Черепные коробки двух маленьких существ, носивших его фамилию, повторявших и развивавших архитектуру его лица, представлялись ему такими же таинственно непроницаемыми, как загадочные неисправности школьных водопроводных кранов, и его пугало, что под волосами, пахнущими так же, как его собственные, произрастают идеи, отличные от тех, которые он так мучительно накапливал за годы и годы колебаний и сомнений. Он недоумевал, почему, помимо его привычных гримас и жестов, природа не озаботилась передать дочерям в качестве бонуса стихи Элиота, которые он помнил наизусть, силуэт велосипедиста Алвеша Барбозы, мчащегося по улицам Пеньяш-да-Сауди, и обретенный им, отцом, опыт страданий. И за их улыбками он с тревогой угадывал тень будущих передряг, как на собственном лице, присмотревшись к его отражению в зеркале, видел за утренней щетиной призрак смерти.

Он нашел в связке ключ от отделения (моя ипостась экономки, пробормотал он, роль кладовщика выдуманных кораблей, буквально изо рта у крыс вырывающего матросские галеты) и вошел в длинный коридор с тяжелыми, как ворота склепов, дверями по обеим сторонам, за которыми на каких-то неопределенных матрасах валялись женщины, обилием медикаментов превращенные в усопших инфант-сомнамбул[5], придавленных Эскориалами болезненных фантазий. Старшая медсестра в своем кабинете, достойном доктора Мабузе[6], величаво, будто коронующий сам себя Наполеон, водружала искусственную челюсть обратно на десны; стукаясь друг о друга, коренные зубы глухо пощелкивали, как пластмассовые кастаньеты, являя собой специальное устройство, созданное в поучение то ли старшеклассникам, то ли посетителям Призрачного замка в парке аттракционов, где запах жареных сардин изысканно перемешан со стонами страдающей коликами карусели. По коридору вечно плыли бледные сумерки, и фигуры людей и предметов, освещенные редко рассеянными по потолку лампами, приобретали текстуру газообразных позвоночных из нонконформистского катехизиса Сартра, бежавших из-под строгого режима божьих заповедей, чтобы побродить свободно по ночному городу, растрепанному, как библейская шевелюра бессмертного Аллена Гинзберга[7]. Несколько старушек, которых наполеоновские кастаньеты вывели из тяжкой летаргии, шаркали шлепанцами наугад от стула к стулу, как сонные птички в поисках кустика, где бы прикорнуть на ветке; врач тщетно пытался сквозь извивы морщин, казавшихся ему не менее таинственными, чем сетки кракелюров на полотнах Вермеера, заглянуть в их молодость, в эпоху навощенных усов, кружков хорового пения и церковных процессий, когда культура, питавшая юные души, сводилась к романам Жервазиу Лобату[8], советам духовника и желатиновым драмам доктора Жулиу Данташа[9], оканчивающимся рифмованным бракосочетанием кардинала и фадистки. Восьмидесятилетние дамы задерживали на нем взгляд выцветших стеклянных глаз, пустых, как аквариумы без рыбок, в которых тонкая тина мысли с великим трудом сгущается над мутными водами туманных воспоминаний. Старшая медсестра, сверкая металлическими клыками, погоняла это артритное стадо, направляя его обеими руками в зал, где телевизор давным-давно совершил харакири из солидарности со стульями-инвалидами, падающими, если не прислонить их к стене, и где радио издавало прерываемый редкими — к счастью! — воплями ужаса монотонный фосфоресцирующий скулеж потерявшегося ночью на сельской дороге щенка. Старушки постепенно успокаивались, как счастливо избежавшие попадания в бульон и мирно взлетающие обратно на насест куры, они пожевывали голыми деснами эластичную жвачку собственных щек и предавались пространным размышлениям по поводу висящей перед ними на стене благочестивой олеографии, на которой сырость постепенно пожирала бисквиты нимбов над головами святых, казавшихся предтечами попрошаек из небесного Катманду. В кабинете для приема больных высились руины шкафа, украденного из запасов утратившего последние иллюзии старьевщика, стояли два или три драных кресла, сквозь прорехи в сиденьях которых виднелась подкладка, как седины сквозь дыры в берете маркизы, жившей в героическую и чахоточную эпоху доктора Соузы Мартинша[10], и письменный стол, под которым, там, где должны были теоретически располагаться колени сидящего, стояла громадная ветхая корзина для бумаг на сносях, едва не падающая под тяжестью гигантского плода. На некогда белой, но запятнанной скатерти из пластмассовой вазы торчала бумажная роза, как некогда флаг капитана Скотта на льдине у Южного полюса. Медсестра, похожая на портрет королевы доны Марии II с денежной купюры в варианте Кампу-ди-Орики[11] отконвоировала к психиатру поступившую накануне женщину, которую он еще не успел осмотреть; дама после множества инъекций передвигалась зигзагом, рубаха струилась и вилась вокруг ее тела, придавая ей сходство с призраком Шарлотты Бронте, бредущей в темноте по коридорам старинного особняка. Врач прочел предварительный диагноз, поставленный при поступлении: «Параноидальная шизофрения; попытка суицида», быстро пролистал записи о медикаментах, введенных в отделении неотложной помощи, и стал искать в ящике стола блокнот, а между тем солнце внезапно радостно прильнуло к оконной раме. Во дворе между первым и шестым мужскими отделениями, спустив штаны до колен и привалившись к дереву, яростно мастурбировал негр, не замечая, как за ним подглядывает ликующая стайка санитаров. Чуть дальше, около восьмого отделения, двое в белых халатах заглядывали под капот «тойоты», пытаясь разобраться в устройстве ее загадочных дальневосточных внутренностей. Желтолицые пройдохи начали с галстуков марки «Бродячий торговец» и вот уже порабощают мир радиоприемниками и автомобилями, а там, глядишь, превратят нас всех в летчиков-камикадзе, готовых по первому их слову рухнуть летом на монастырь Жеронимуш с криком «банзай», как раз когда венчания и крестины сменяют там друг друга со скоростью пулеметной очереди. Больная (кто входит в этот дом скорби, чтобы принимать таблетки, прописывать таблетки или навестить как благородный христианин жертву приема таблеток — тот больной, подумал психиатр) уставилась на его нос мутным от лекарств взглядом и произнесла с упрямой решимостью:

— Козел вонючий!

Дона Мария II пожала плечами, стараясь сгладить неловкость:

— Твердит это с тех пор, как поступила. А видели бы вы, доктор, какую сцену она закатила родным. Хоть святых выноси. Да и нас всех разнесла по кочкам.

Врач записал в блокноте: козел, разнесла по кочкам, подвел жирную черту, как будто собирался подсчитать сумму, и вывел заглавными буквами: ХУЙ. Медсестра, до этого заглядывавшая ему через плечо, отпрянула назад: непробиваемое католическое воспитание, предположил доктор, смерив ее взглядом с головы до ног. Непробиваемое католическое воспитание и нетронутая девственность как дань семейной традиции: мать, зачиная ее, должно быть, молилась святой Марии Горетти[12].

Шарлотта Бронте, балансируя на грани химического нокаута, указала пальцем с облезшим лаком на ногте в сторону окна:

— Вы хоть раз замечали солнце там за окном, козлина?

Психиатр нацарапал: ХУЙ+КОЗЛИНА=ВЕЛИКАЯ ЕБЛЯ, вырвал листок и отдал его сестре:

— Видите? — спросил он. — Эту истину мне помогла постичь моя первая учительница домоводства, кстати, если честно, обладательница лучшего клитора в Лиссабоне.

Королева Мария резко выпрямилась, преисполненная почтительного негодования:

— Вы, доктор, сегодня в прекрасном расположении духа, но есть и другие врачи, которым требуется моя помощь.

Доктор послал ей широким жестом благословение Urbi et Orbi[13], которое как-то видел по телевизору.

— Ступайте с миром, — произнес он неторопливо с итальянским акцентом, — и не теряйте моего папского послания, не дав его прежде прочесть моим возлюбленным братьям епископам. Sursum corda и Deo gratias[14] или наоборот.

Он тщательно затворил за ней дверь и вернулся к столу. Шарлотта Бронте смерила его оценивающим взглядом из-под полуприкрытых век:

— Пока не решила, симпатичный вы козел или мерзкий, но, на всякий случай, шли бы вы в пизду вашей матери.

В пизду матери, подумал он, до чего верно сказано. Он повертел это выражение во рту языком, как карамель, ощутил его цвет и теплый вкус, отступил во времени к тому дню, когда прочел его нацарапанным карандашом на стене школьного туалета среди поясняющих рисунков, объявлений и четверостиший, на фоне тошнотворного воспоминания о тайно выкуренных сигаретах, купленных поштучно в магазине канцелярских товаров у греческой богини, подметавшей прилавок излишне пышным бюстом и останавливавшей на покупателе пустые, как у статуи, зрачки. Там же, в темном уголке, худенькая женщина с видом подчиненной поднимала петли на чулках, о чем с витрины вещало сделанное по трафарету объявление («Подъем Петель, Быстро и Качественно»), похожее на таблички на решетках Зоологического сада с латинскими названиями животных. Настойчивый запах карандашей фирмы «Виарку» мешался в лавке с запахом сырости; и дамы весьма округлых форм, возвращаясь с рынка с покупками в газетных кульках, заходили пожаловаться отчаянным шепотом греческим сиськам на свои семейные неурядицы, вызванные маникюршами-извращенками и француженками из кабаре, которые соблазняли их мужей тем, что складывались вчетверо под возбуждающую мелодию «Полуночного вальса», профессионально оголяя ляжки.

Негр, мастурбирующий во дворе, начал в назидание санитарам корчиться в беспорядочных оргиастических конвульсиях, выставив шланг наружу. L’arroseur arrosé[15]. Неутомимая Шарлотта Бронте опять принялась за свое:

— Слушайте, вы, бездельник! Знаете, кто хозяйка этого всего?

И после паузы, рассчитанной на то, что врача успеет крепко взять за горло ужас, как школьника, застуканного на том, что он чего-то не знает, по-хозяйски шлепнула себя ладонью по животу:

— Я.

Глаза, презрительно оглядывающие доктора из-под полуопущенных век, вдруг брызнули лучами длиной с двадцатисантиметровую линейку:

— Не знаю, уволю я вас или назначу директором. Соответственно.

— Соответственно?

— Соответственно решению моего мужа, укротителя бронзовых львов Себаштьяна ди Мелу маркиза ди Помбал[16]. Мы торгуем дрессированными зверями для статуй, каменными бородатыми пенсионерами для фонтанов, неизвестными солдатами с доставкой на дом.

Он перестал ее слушать: тело его все еще изображало любезный вопросительный знак — этакое воплощенное внимание мелкого чиновника, внемлющего начальству, лоб, где все бугорки и ложбинки лица столпились, как прохожие вокруг извивающегося на мостовой эпилептика, морщился, демонстрируя асептический профессиональный интерес, шариковая ручка ожидала идиотского приказа о начертании окончательного диагноза, но на подмостках мозга сменяли друг друга смутные головокружительные сцены затянувшегося до поздних утренних часов сна, с которым тщетно борются вкус зубной пасты на языке и фальшивая рекламная свежесть лосьона после бритья, безошибочные признаки того, что ты уже инстинктивно барахтаешься в повседневной реальности, где нет места прихотливым кульбитам: осенявшие его воображаемые планы Зорро вечно, не начав воплощаться, растворялись во внутреннем меланхолическом Пиноккио, отразившись в нарисованной улыбке поверх его настоящих, сложенных в смиренную гримасу губ. Портье, каждый день будивший его настойчивым звоном колокольчика, представлялся ему сенбернаром с бочонком на ошейнике, спасающим его его in extremis[17] из-под снежной лавины кошмара. Вода из душа, стекая по плечам, смывала с кожи тоскливую испарину отчаяния.

Уже пять месяцев, с тех пор как расстался с женой, врач жил один в апарт-отеле, где вся обстановка номера состояла из матраса и немого будильника, с самого своего рождения непрерывно показывавшего семь часов вечера, и этот врожденный порок радовал доктора, он терпеть не мог часов, в металлическом чреве которых бьется пораженная тахикардическим синдромом пружинка беспокойного сердца. Балкон номера торчал прямо над Атлантическим океаном поверх казино, где кишмя кишели пожилые американки, уставшие фотографировать королевские надгробия в стиле барокко и выставлявшие напоказ с вызывающей содрогание отвагой квакерш-ренегаток свои веснушчатые тощие скелеты в декольте.

Растянувшись на простынях, психиатр чувствовал, как через открытые окна к ногам подступает морская тьма, отличная от земной тьмы своим вечным ритмическим нервным движением. Заводы Баррейру смешивали с лиловым светом утренней зари мускулистый дым своих далеких труб. Чайки, мечущиеся без руля и ветрил, ошалело натыкались то на воробьев в листве платанов, то на керамических ласточек на фасадах домов. Бутылка самогона светилась в пустой кухне, как лампада, зажженная в знак обета достичь циррозного блаженства. Расшвыряв белье по полу, врач постепенно постигал, что одиночество на вкус — алкоголь, который хлещешь из горла без друзей, присев на край кухонной раковины. И в конце концов, хлопком загоняя пробку на место, приходил к выводу, что стал похож на верблюда, пополняющего запасы влаги в горбу перед дальним походом по дюнам, которых век бы ему не видать.

В такие минуты, когда жизнь казалась никчемной и хрупкой, как расставленные престарелыми тетушками по гостиным, пропахшим смесью кошачьей мочи с укрепляющей микстурой, безделушки, по которым легко восстанавливается семейное прошлое во всей его мизерной монументальности, подобно тому как Кювье[18] восстанавливал устрашающих динозавров по крошечному осколку фаланги пальца, воспоминание о дочерях возвращалось и возвращалось надоедливым припевом, от которого никак не избавишься, словно от прилипшего к пальцу пластыря, и во внутренностях начиналась такая революция, что единственным выходом для отчаяния оставался самый экстравагантный: в виде газов. Дочери и стыд за то, что сбежал из дома ночью, собрал чемодан и тихо спустился по лестнице, с каждой ступенькой все острее осознавая, что покидает нечто большее, чем женщину, двоих детей и сложную паутину беспокойных, но приятных и с таким терпением взращиваемых чувств. В наше время развод заменил обряд инициации, стал чем-то вроде первого причастия; уверенность в том, что завтра он проснется без привычных поджаренных тостов на двоих на завтрак (тебе мякиш, мне — корочку), уже в подъезде привела его в ужас. Горестный взгляд жены спускался за ним по пятам: они отдалялись друг от друга так же, как когда-то сближались тринадцать лет назад обычным пляжным летом, в августе, полном смутных стремлений и отчаянных поцелуев в горячей вихрящейся приливной волне. Тело ее даже после родов оставалось легким и юным, а лицо сохранило в неприкосновенности непорочность скул и совершенной формы нос непобедимой отроковицы: рядом с этой стройной красотой в духе раскрашенного Джакометти заметнее было, насколько он неуклюж и нелеп в своей начавшей увядать, вступившей в пору неприветливой осени оболочке. Порой ему казалось несправедливым прикасаться к ней, как будто его пальцы могли причинить ей ничем не оправданные страдания. И он утыкался лицом ей в колени, задыхаясь от любви, бормоча нежные слова на каком-то выдуманном наречии.

Когда же я спекся? — спросил себя психиатр, в то время как Шарлотта Бронте все так же бесстрастно длила свой монументальный кэрролловский монолог. Как некоторые, затрудняясь с ответом, машинально шарят в кармане в поисках шпаргалки, он мысленно запустил руку глубоко в ящик, в бездонный ящик старьевщика, полный сюрпризов, где хранится детство, тема, на которую впоследствии жизнь его создала столько тусклых монотонных вариаций, и вытащил наудачу четко обрисовавшуюся в ракушке-горсти картинку: он сам на горшке перед зеркалом гардероба, где множатся, теснясь и сплетаясь, как мягкие лианы, рукава отцовских пиджаков из ткани «Принц Уэльский», висящих в профиль, будто изображения людей на египетских фресках. Светловолосый карапуз, то тужащийся, то приглядывающийся ко всему вокруг, подумал врач, бросая мимолетный взгляд на возвращенные года, — вполне приемлемое краткое содержание предыдущих серий: его часто оставляли часами сидеть на эмалированной посудине отнюдь не севрского фарфора, где струйка мочи застенчиво позвякивала перебором арфовых струн, сидеть и разговаривать с самим собой от силы четырьмя-пятью односложными словами вперемешку со звукоподражательными междометиями и гримасами одинокого обезьяненка, в то время как этажом ниже плотоядно втягивал в себя муравьедским хоботом съедобную бахрому ковра пылесос под управлением жены дворецкого, на лице которой царила тоскливая желчекаменная осень. Когда же я спекся? — спросил врач малыша, пока и он, и его косноязычный лепет, и зеркало медленно таяли в памяти, уступая место застенчивому подростку с пальцами в чернильных пятнах, занявшему самую удобную позицию на углу для наблюдения за равнодушно и весело пролетающей мимо стайкой школьниц, чьи мелькающие щиколотки наполняли его неясными, но горячими желаниями, которые он в одиночестве заливал в соседней кондитерской чаем из лимонной цедры, исписывая тетрадку вымученными сонетами в духе Бокажа[19], неизменно осуждаемыми за аморальность его благочестивыми тетушками. Между этими двумя стадиями формирования личинки располагались, как в галерее гипсовых бюстов, воскресные утра в безлюдных, увешанных портретами уродливых мужчин музеях с вонючими плевательницами, где кашель и голоса отдавались эхом, как в пустом гараже ночью, дождливые летние месяцы с озерами термальных вод, окутанными фантастическим туманом, сквозь который с трудом прорастали силуэты израненных эвкалиптов, но особенно помнились арии из опер, которые он слушал по радио, лежа в своей детской кроватке, дуэты-ссоры на высоких тонах между сопрано, мощным, как голос зазывающей покупателей торговки, и куда более слабым тенором, который, будучи не в силах одолеть противницу в честном поединке, в конце концов предательски душил ее скользящим узлом бесконечного грудного до, заставляя страх темноты разрастаться до масштабов Красной Шапочки, заштрихованной карандашом виолончелей. Взрослые в то время обладали непререкаемым авторитетом, подкрепленным сигарами и недугами; перетасовываясь, как дамы и валеты в жутковатой колоде, они находили свои места за столом по коробочкам с лекарствами, расставленным возле тарелок; отделенный от них хитрым политическим маневром, заключавшимся в том, что они его купали, а он никогда не видел их голыми, будущий психиатр довольствовался ролью чуть ли не статиста, сидя на полу среди кубиков — жалкого, достойного лишь вассалов развлечения — и мечтая о благословенном гриппе, который бы заставил этих титанов отвлечься от газет, обратить внимание на него и начать усердно ставить ему термометр и не менее усердно делать инъекции. Отец, о появлении которого заранее возвещал запах бриллиантина и трубочного табака, — комбинация, долгие годы казавшаяся врачу магическим символом уверенной мужественности, — входил в комнату с иглой на изготовку и, охладив ему ягодицу, как помазком для бритья, мокрой ваткой, вводил в тело что-то вроде влажной боли, превращавшейся, затвердевая, в колючий камушек; в награду за терпение он получал пустые пузырьки от пенициллина, со дна которых поднимался едва заметный лечебный запах, как с запертых чердаков просачивается сквозь дверные щели плесневый аромат умершего прошлого.

Но он, он, ОН, когда себя профукал? Врач быстро пролистал детство, начиная с далекого сентября, вырвавшего его щипцами из аквариумной безмятежности матки, как выдирают здоровый зуб из уютного покоя десны, задержался на долгих месяцах в Бейре, иллюстрированных бабушкиным халатом в цветочек, сумерками на балконе, висящем над горами, откуда слышен отблеск монотонного горячечного пения медведок, полями на склонах, где линии железных дорог пролегли, как выступающие вены на тыльной стороне кисти, пропустил скучные страницы без диалогов, где речь шла о кончине пожилых родственниц, согбенных ревматизмом до состояния подковы, так что седые космы касались подагрически шишковатых коленей, и едва вооружился психоаналитической лупой, чтобы рассмотреть превратности своей сексуальной премьеры между бутылью марганцовки и сомнительным матрасом, хранившим возле самой подушки не остывший еще след йети, оставленный подошвой предыдущего клиента, премьеры слишком торопливой, чтобы не обращать внимания на столь незначительную деталь, как ботинки, или достаточно стыдливой, чтобы остаться в носках, восходя на этот алтарь гонореи с повременной оплатой, когда Шарлотта Бронте вернула его к утренней больничной реальности, тряся обеими руками за лацканы пиджака и одновременно вплетая свободолюбивую шерстяную нить Марсельезы в местный трикотаж двенадцатисложного фаду ловкими спицами неожиданного контральто. В глубине ее зева, круглого, как кольцо для салфетки, дрожала трепетная слеза увулы, раскачиваясь маятником в ритме воплей, веки над пронзительными зрачками походили на театральный занавес, зачем-то наполовину опущенный в самом разгаре представления по мудро-ироничной пьесе Брехта. Найлоновые канаты затылочных сухожилий проступили от напряжения сквозь кожу, и врач подумал, что вот так бы Феллини внезапно вторгся в одну из разбитых параличом дивных драм Чехова, в которых газообразные чайки изнуряют зрителя невысказанным страданием, просвечивающим сквозь дрожащий огонек улыбки, и что санитарки за дверью, должно быть, уже всполошились, воображая его удушенным черной кружевной подвязкой. Шарлотта Бронте, духовно насытившись, вновь воздвиглась на трон, как маркиза, вернувшаяся motu proprio[20] в непреклонно гордое изгнание.

— Отвратительнейший сраный козел, — равнодушно проговорила она тем рассеянным тоном, каким разговаривают с подружками пожилые дамы, одновременно считая провязанные петли.

Психиатр поспешил воспользоваться благоприятной диспозицией, чтобы улизнуть в траншею процедурной. Медсестра, которую он уважал и чья спокойная дружба не раз помогала сдерживать разрушительные порывы его штормового гнева, мирно занималась приготовлением обеденной порции лекарств, раскладывая таблетки, похожие на детское драже, в расставленные на подносе пластмассовые стаканчики.

— Деолинда, — сообщил он ей, — я дошел до ручки.

Она подняла лицо, шевельнула губами, сложенными клювиком добродушной черепахи:

— Еще не надоело катиться вниз?

Врач воздел манжеты к облезлой штукатурке потолка в патетически библейской мольбе, надеясь, что нарочитая театральность хоть отчасти замаскирует истинные масштабы бедствия:

— Перед вами (внимание на меня!), к вашему счастью и к моей печали, величайший спелеолог депрессии: восемь тысяч метров океански глубокой грусти, чернота желеобразной воды, где отсутствует всякая живность, за исключением одного-двух отвратительных подлунных монстров с антеннами на макушке, и все это без батискафа, без скафандра, без кислорода, что очевидно указывает на то, что я агонизирую.

— Почему бы вам не вернуться домой? — спросила сестра, привыкшая трезво глядеть на вещи и несокрушимо уверенная в том, что, даже не будь прямая кратчайшим расстоянием между двумя точками, все равно следовало бы рекомендовать ее в качестве лучшего средства делабиринтизации слишком извилистых душ.

Психиатр поднял телефонную трубку и попросил соединить с больницей, где работал один из его друзей: пора хвататься за любую соломинку, решил он.

— Потому что не умею, потому что не могу, потому что не хочу, потому что ключ потерял, — объявил он медсестре, которая прекрасно понимала, что он лжет.

Я вру, и она знает, что я вру, и я знаю, что она знает, что я вру, и принимает мое вранье без злобы и сарказма, убедился врач. Время от времени, хотя и очень редко, нам выпадает счастье набрести на такого человека, которому мы нравимся не вопреки нашим недостаткам, а вместе с ними, такие любят нас одновременно безжалостной и братской любовью, чистой, как хрустальная скала, как майская заря, как красный цвет Веласкеса.

— Слушайте, — сказал врач, прикрывая трубку рукавом, — вы даже не представляете, насколько я вам благодарен за то, что вы есть.

В этот момент голос друга добрался наконец до этого конца провода и произнес осторожно:

— Да-да. (Врач тут же вообразил тоненький пинцет, трепетно удерживающий что-то хрупкое и драгоценное.)

— Это я, — ответил он поспешно, подозревая, что вот-вот расчувствуется. — Я дошел до ручки, до такой, что дальше некуда, и было бы неплохо, если б ты мне помог.

По молчанию в трубке он догадался, что друг мысленно прокручивает расписание на сегодня.

— Могу отменить одну встречу во время обеда, — объявил он наконец, — пойдем в какую-нибудь забегаловку, куда ты обычно ходишь, там за гамбургером и облегчишь душу.

— В час в Галереях, — решил психиатр, глядя вслед сестре, выходящей из процедурной с подносом, на котором в пластиковых стаканчиках подрагивали красные, желтые и голубые пилюли. — И спасибо тебе.

— В час, — подтвердил друг.

Врач поспешил повесить трубку, чтобы не слышать коротких гудков, бесполезного мучительного звука, напоминающего ему о горьких ссорах, полных раздражения и ревности. Он поправлял галстук, который сдвинула Шарлотта Бронте, ища биссектрису угла, образованного краями воротника, когда Наполеон с искусственной челюстью, щелкая сотнями коренных зубов, явилась сообщить ему, что его ждут в неотложке. Из ванной, что напротив, выскочила полуголая девица в обнимку со связкой рваных газет.

— Надо построже с Нелией, — заметила корсиканец со вставной челюстью. — Это уже ни в какие ворота. Только что она заявила, что спит и видит, как моя кровь растекается по коридорам отделения.

— У нее и так на ягодицах от уколов живого места нет, — возразил врач. — Что я еще могу с ней поделать? Да и вообще, пролить кровь — это так романтично. Кончина а-ля Цезарь — чего еще желать?

И добавил доверительным шепотом:

— Ну как вам, старшая сестра, идея о насильственной смерти? Глядишь, отделение в вашу честь назовут: в конце концов, Мигела Бомбарду[21] ведь застрелили.

Нелия издали показала им самый непристойный жест из небогатого арсенала выпускницы школы при женском монастыре; несколько газет выпали у нее из рук и шлепнулись на пол рядом с санитаркой, натиравшей полы с помощью дальнего родственника газонокосилки, каковой родственник, жадно и радостно урча, заглотнул, как удав, новости, кашлянул пару раз, взрыднул и замер у стены в картинной агонии киношного кинг-конга. Наполеон зашаркала к аппарату, как мамаша к больному ребенку: врач решил, что в отчаянии она примется делать ему искусственное дыхание изо рта в дырку, и отвернулся, не желая лицезреть сей отвратительный акт противоестественной любви.

— А что, хорош ли робот-полотер в постели? — спросил он медсестру, возвращавшуюся уже без дрожащего очарования драже, с пустым подносом в руках.

— Чем больше узнаешь мужчин, тем больше ценишь бытовую технику, — ответила она. — Я живу в браке с двухкомфорочной плитой, и мы счастливы. Жаль только, что у газового баллона легкие из стали.

— И что же, спрашивается, мы, психи, потеряли в этой психушке? — упорствовал врач. — Почему мы всё еще околачиваемся здесь, ведь нас пока еще каждый день выпускают на волю, при этом еженедельно в Австралию отправляется корабль, и существуют такие бумеранги, которые не возращаются туда, откуда их запустили?

— Я слишком стара, а вы слишком молоды, — объяснила медсестра. — А бумеранги в конце концов всё же возвращаются, хотя бы даже ночью, на цыпочках, виновато насвистывая.

Вернуться, прикинул психиатр и повторил это слово неторопливо, как крестьянин, сворачивающий задумчивую самокрутку на закате посреди пшеничного поля, вернуться, открыть дверь с литературной простотой «Трогательного чуда»[22] и сообщить, улыбаясь: «Я тут»? Вернуться, как дядюшка из Америки, как сын из Бразилии, как чудесно исцеленный из Фатимы, победоносно закинув костыли на плечо и неся на себе отблеск видения небесной хиромантки, ловко демонстрирующей библейские трюки на импровизированной сцене под каменным дубом[23]. Вернуться, как сам он вернулся несколько лет назад с войны в Африке в шесть утра, для того чтобы украсть у судьбы счастливый месяц под крышей мансарды и для того чтобы убеждаться от улицы к улице, что, пока его не было, все осталось прежним: черно-белая страна, выбеленные стены, вдовы в черном, статуи цареубийц, вздымающие карбонарские кулаки к небу на площадях, равнозаселенных пенсионерами и голубями, одинаково позабывшими радость полета. Ощущение, что он потерял ключ, хотя тот так и лежал в бардачке между засаленными бумажками и склянками со снотворным, вызвало у него приступ безнадежного, тоскливого, абсолютного одиночества, прежде незнакомого чувства, сковывающего движения, не дающего набрать номер, напечатанный против его имени в телефонной книге, и попросить спасения у женщины, которую он любил и которая любила его. Собственная беспомощность жестокой болью ударила ему в глаза, застлав их кислым туманом, который невозможно ни прогнать, ни подавить, как отрыжку. Пальцы медсестры легко коснулись его локтя:

— Кто знает, может быть, и есть такие бумеранги, которые не возвращаются. И при этом как-то умудряются выживать.

И психиатру показалось, что его только что соборовали.

Спускаясь по лестнице в отделение неотложной помощи, он издали заметил рядом с тонущим в вечном полумраке, будто ризница, и пропахшим лаком для ногтей кабинетом социальных работников — печальных уродливых созданий, которым и самим-то неплохо было бы получить социальную помощь, — группу распространителей медицинских товаров, занявших стратегические позиции в ближайших дверных проемах и готовых в любую секунду разразиться бурным словесным потоком, порой способным привести к летальному исходу оказавшихся в зоне поражения неосторожных эскулапов, невинных жертв их навязчивого обаяния. Психиатр считал, что агентов по распространению аптечных товаров и торговцев автомобилями объединяет одна родственная черта: слишком изысканное и нарядное красноречие; вторые, вероятно, приходились братьями-бастардами первым, отделившись от основной фамильной ветви в результате какого-то темного несчастного случая с хромосомой и перейдя из семейства фар и поворотников в семейство мазей от ревматизма, но не утратив при этом неутомимой усердной суетливости, свойственной им изначально. Его поражал артистизм этих существ, способных любого вогнать в долги, этих сверхлюбезных непотопляемых неваляшек, обладателей толстых портфелей, хранящих в своих глубинах секрет превращения рахитичных горбунов в атлетов-чемпионов, искусство, с которым они всей толпой воздавали ему почести, не уступающие поклонению волхвов, осыпая дарами в виде пластиковых календариков с рекламой противосифилитических презервативов «Дональд» — врагов номер один демографического взрыва, нежных на ощупь и покрытых на кончике тонкими возбуждающими ворсинками, поднося картонные наборы шахмат, ненавязчиво восхваляющие чуть ли не в каждом доме достоинства микстуры «Эйнштейн» для поддержания и восстановления памяти (три вкуса: клубника, ананас и бифштекс), шипучие таблетки от диареи, вызывающие страшную изжогу, так что страдающих кишечными расстройствами начинала волновать также и тема желудка, маневр, направленный на обогащение продавцов минеральной воды из Педраш-Салгадаш, которую предписывалось пить в кондитерской у стойки мелкими терапевтическими глотками. Врачи, вырвавшись из цепких объятий агентов, покачивались под тяжестью брошюр и образцов товара, очумев от частокола химических формул, противопоказаний и побочных эффектов, некоторые, не пройдя тридцати-сорока метров, падали замертво, с последним вздохом изрыгая сотни пилюль. Дворник равнодушно сметал измятые врачебные трупы в братскую могилу мусорного ведра, напевая под нос мрачную арию могильщика.

Под прикрытием двух полицейских, сопровождавших гордого старца, похожего на помощника нотариуса, замотанного в брезент смирительной рубахи, врач невредимым миновал грозную стаю рекламных агентов, соблазнявших его, словно хор сирен, одинаковыми улыбками, растягивая губы, как мехи аккордеона, меж угодливых щек: как-нибудь таким же утром они утопят меня во флаконе антибиотика «Амигдал», сохранят, точно так же как мой отец непонятно зачем хранил на стеллаже заспиртованную сколопендру, и продадут медицинскому факультету, сморщенного, как жертва выкидыша, чтобы меня выставили в качестве экспоната коллекции монстров в Институте анатомии — этакой ученой лавки мясника с интерьером Замка-призрака, где скелеты, вися на вертикальных металлических стержнях, будто увядшие цветы, занавешивают свое уныние клочьями седых волос, кое-где свисающих с черепушек, уставившись друг на друга пустыми глазницами отставных вояк.

Под прикрытием свиты помощника нотариуса с трепещущими от горделивой застенчивости усами психиатр миновал невредимым и своего знакомого госпитализированного алкоголика, который каждое утро упорно стремился поведать ему во всех подробностях историю бесконечных супружеских дискуссий, подкрепляемых аргументами в виде летающих кастрюль и сковородок («Слышь, дохтур, я этой, бля, по вшивой башке как дал леща, так она аж восемь дней юшкой харкала»), и худенькую конторскую даму, живущую в страхе перед спермой своего мужа и обычно проявлявшую жадный интерес к сравнительной эффективности двухсот двадцати семи различных контрацептивов, и больного с окладистой бородой, озерного водяного, который питал к врачу восторженную привязанность и выражал ее громогласными панегириками, держась на почтительном расстоянии исключительно благодаря санитарам, ответственным за использование смирительных рубах, дышавшим друг другу в волосатые уши чесночным перегаром. Он прошел мимо кабинета зубодера — опустошителя десен, с воем сражавшегося против особо упорного коренного, и решил уже, что каким-то чудом добрался невредимым до неотложки, матовая стеклянная дверь которой казалась ему флагом, маячившим на финише велогонки, когда чей-то зловредный палец властно ткнул его между лопаток, этих выступающих треугольных костей, которые своей формой свидетельствовали о его ангельском прошлом, хоть он и прятал их под тканью пиджака, стесняясь своего божественного происхождения, подобно тому как аристократы громко рыгают под конец обеда, делая тем самым благородную уступку миру, живущему по законам джунглей.

— Друг мой, — воскликнул голос за спиной, — что там насчет коммунистического заговора?

Полицейские, перемещавшие помощника нотариуса с той же осторожностью, с какой грузчики несли бы взбесившееся пианино, постоянно играющее изуродованную фальшивыми нотами сонатину бреда величия, поравнявшись с дверью архива — обиталища близорукой дамы в очках толщиной с пресс-папье, за которыми ее глаза казались настолько огромными, что походили на косматых гигантских насекомых с торчащими во все стороны лапками-ресницами, — предательски бросили врача на произвол низкорослого коллеги, дрейфовавшего в озере обширного шевиотового пальто и увенчанного тирольской шляпой, сидящей на голове, как пробка в горлышке бутылки, готовая вот-вот выскочить под напором неостановимого пенного потока идей. Коллега высунул из волн шевиота руку-крюк, которая, вместо того чтобы взмахами позвать на помощь, повисла, уцепившись за галстук психиатра, как утопающий хватается по ошибке за синюю в белую крапинку морскую змею, тут же развязывающуюся с мягкой инерцией шнурка. Нынче все будто сговорились, подумал психиатр, лишить его последнего подарка, выбирая который жена мечтала уменьшить его сходство с деревенским женихом, застывшим навытяжку для праздничного портрета на фоне ярмарки: он с отрочества носил на своем асимметричном лице фальшивую и грустную печать сходства с покойными родичами из семейных фотоальбомов со стертыми йодом времени улыбками. Любимая, сказал он про себя, трогая галстук, знаю, это слабое утешение, знаю, что не поможет, но из нас двоих именно я оказался не способен к борьбе; и ему вспомнились долгие ночи на мятом простынном берегу, когда его язык неторопливо очерчивал контуры сосков, освещенных сеткой свечек ранней зари, вспомнился поэт Робер Деснос[24], который, умирая от тифа в немецком лагере для военнопленных, сказал: это мое самое утреннее утро, вспомнился голос Джона Кейджа[25], повторяющий «Every something is an echo of nothing»[26], и как ее тело открывалось створками ракушки, чтобы принять его, трепеща, подобно вершинам сосен, овеваемых тихим незримым ветром. Перо на тирольской шляпе коллеги-коротышки металось, как стрелка счетчика Гейгера, оказавшегося над месторождением руды, пока он тащил психиатра в уголок, как больного краба, пойманного цепкой и прочной сетью. Конечности коллеги пребывали под пальто в беспорядочном броуновском движении, как мухи под ворвавшимися в погреб лучами солнца, рукава множились в судорожных жестах охваченного вдохновением проповедника.

— Они наступают, а? Коммунисты-то?

На прошлой неделе врач видел, как коллега ползал на четвереньках в поисках микрофонов КГБ, спрятанных под письменным столом, чтобы передавать прямиком в Москву наиважнейшую информацию о поставленных им диагнозах.

— Наступают, уверяю вас, — блеял коллега, приплясывая от возбуждения. — И вся эта шушера: армия, народец наш благословенный, церковь — ни бе ни ме ни кукареку, сплошная паника, коллаборационизм и соглашательство. Но со мной этот номер не пройдет (и моя жена знает!): если кто ко мне в дом сунется, получит жакан между глаз. Оп-ля-ля! Видели в коридоре плакаты с портретами Маркса, этакого Катитиньи[27] от экономики, трясущего над нами своей бородищей?

И, подойдя еще ближе, шепотом:

— Я замечаю, вы с ними как-то имеете дело, и, хоть не вступаете в шайку, по крайней мере в случае чего вам есть на что сослаться. И правильно делаете: ваш отец — профессор университета. Так вот скажите, вы бы сели обедать за один стол с плотником?

В моем детстве, подумал психиатр, люди делились на три строго разграниченные категории: во-первых, горничные, садовники и шоферы, которые обедали на кухне и почтительно вставали, когда проходишь мимо, во-вторых, портнихи, няньки и сиделки, имевшие право на отдельный столик и некоторые знаки уважения в виде бумажных салфеток, и, наконец, Семья, располагавшаяся в столовой и по-христиански радевшая о своих «крепостных» (о персонале, как их называла бабушка), отдавая им ношеную одежду и рассеянно интересуясь здоровьем детей. Была еще и четвертая категория — «протеже», объединявшая парикмахерш, маникюрш, машинисток и сержантских падчериц, обхаживавших мужчин племени, плетя вокруг них греховную паутину магнетических взглядов исподтишка. «Протеже» не выходили замуж, они «расписывались», не ходили к мессе, не были озабочены грандиозной проблемой посвящения России пренепорочному сердцу Богоматери[28]: они прожигали свои демонические жизни, предаваясь плохо понятным мне наслаждениям на третьем этаже без лифта, откуда мои дядюшки возвращались украдкой, радуясь вновь обретенной молодости, в то время как женщины клана в церкви подходили к причастию, зажмурившись и высунув язык, — хамелеоны, готовые проглотить москита гостии в приступе мистического обжорства. Иногда во время обеда, если психиатр, в то время мальчишка, жевал с открытым ртом или ставил локти на скатерть, дедушка, нацеливая на него указующий перст, замогильным голосом пророчествовал:

— Ты кончишь тем, что окажешься в лапах кухарки, как индюк.

И наступавшее вслед за тем грозное молчание рельефной печатью скрепляло неизбежность катастрофы.

— Ответьте, — требовал коллега. — Вы можете представить себя за одним столом с плотником?

Врач обернулся к нему с тем же усилием, с каким наводят на резкость расфокусировавшийся микроскоп: с высоты пирамиды предубеждений сорок поколений буржуа взирали на него.

— Почему бы и нет? — ответил он, бросая вызов кавалерам с острой бородкой и дамам с округлым, словно выточенным на токарном станке бюстом, которые путем усердного скрещивания между собой с образованием сложных переплетений, путаясь в подтяжках и травмируясь о китовый ус корсетов, чуть ли не столетие героически исполняли супружеский долг и в результате умудрились произвести на свет потомка, способного на бунт столь же немыслимый, как если бы вставная челюсть выскочила из стакана, в котором по ночам щерится белозубой улыбкой, и искусала собственного хозяина.

Коллега отпрянул, как будто перед ним взорвалась петарда.

— Почему бы и нет? Почему бы и нет? Вы анархист, вы маргинал, вы агент восточного блока, вы одобряете передачу африканских территорий черномазым.

Да что этот тип знает про Африку, спросил себя психиатр, в то время как его собеседник, этакая пекарша из Алжубарроты[29], исполненная патриотизма в духе Португальского легиона[30], удалялся, возмущенно повизгивая и обещая приберечь для него особый фонарь на главном проспекте, что знает этот хрен о полувековой войне в Африке, ведь он на ней не умирал и не видел, как умирают другие, что знает этот кретин о местных начальниках-португальцах, которые засовывали лед из холодильника в задницу не угодившим их левой ноге неграм, что знает это ничтожество о мучительном выборе между изгнанием и абсурдным идиотизмом бессмысленной стрельбы, что знает эта скотина о напалмовых бомбах, о беременных, избитых агентами Пиде[31], о минах, вырастающих под колесами грузовиков огненными грибами, о тоске по дому, о страхе, о гневе, об одиночестве, об отчаянии? Как всегда, когда он думал об Анголе, спутанный клубок воспоминаний стремительно, как сдерживаемые рыдания, поднялся у него от кишок к голове: рождение старшей дочери, первого золотого яблочка его семени, переданное по слогам радисту отряда, где он служил, долгие бдения в импровизированном лазарете над ранеными и умирающими, краткая передышка, когда, не чуя ног от усталости, идешь к двери, оставив ассистента накладывать швы, и внезапно — небесная ширь, полная незнакомых звезд, и слышишь, как внутренний голос твердит: это не моя страна, не моя страна, не моя страна; самолет, доставлявший каждую среду почту и свежую провизию, тонкое и бесконечно мудрое терпение лучази[32], малярийный пот, обматывавший поясницу лентами липкой влаги, жена, приехавшая из Лиссабона с немыслимо зеленоглазым младенцем, чтобы отправиться с ним в леса, ее почти мулатская — пальчики оближешь — улыбка на подушке. Волшебные названия: Киту-Куанавали, Земза-ду-Итомби, Наррикинья, Байша-ду-Кассанжи в высокой бахроме подсолнухов, под ярким, будто до костей обглоданным, утренним светом, и мбалунду[33], которых пинками гонят на плантации севера, Сан-Паулу-ди-Луанда[34], напоминающая лиссабонскую Ареейру, жмущуюся к бухте-ракушке. Что знает этот дурак об Африке, спросил себя психиатр, кроме идиотских, циничных и упертых аргументов Национального народного действия[35] или поучительных речей в стиле сапогами по мозгам Салазара, этой бабы без матки, замаскированной под мужчину, плода преступной связи двух каноников, как растолковала одна больная; что знаю я, проживший двадцать семь месяцев за колючей проволокой тоски, защищая интересы мультинациональных корпораций, я, чья жена едва не умерла от скоротечной тропической малярии, я, наблюдавший за медленным течением Донду, зачавший дочь в алмазоносном Маланжи, обошедший кругом голые холмы Дала-Самба, на вершинах которых пучками торчат пальмы из могил династии Нзинга, я, как уехавший туда, так и вернувшийся в скорлупе военной формы, приросшей к телу, что я знаю об Африке?

Воспоминание о том, как жена ждала его в манговых зарослях Маримбы, полных уснувших до сумерек летучих мышей, пронзило его буквально физической болью, будто внутри что-то взорвалось. Я люблю тебя до того сильно, что разучиваюсь любить, я так люблю твое тело и то, что есть в тебе помимо тела, так люблю, что не понимаю, почему мы теряем друг друга, если я сталкиваюсь с тобой на каждом шагу, ведь всякий раз, когда я целовал тебя, я целовал не только плоть; если наш брак зачах от молодости, как другие — от старости, если без тебя мое одиночество набухает от твоего запаха, от широты твоих планов и от крутизны твоих ягодиц, если я задыхаюсь от нежности, о которой не в силах говорить, то здесь и сейчас, любимая, я прощаюсь с тобой и зову тебя, зная, что ты не придешь, и желаю, чтобы ты пришла, не менее страстно, чем, как говорит Молеру[36], слепой ждет, когда наконец почта доставит ему давным-давно заказанные глаза.

Вотделении неотложной помощи больные в пижамах, колыхаясь, дрейфовали на фоне окон, как обитатели морских пучин, еле двигаясь под тяжестью поглощаемых тоннами медикаментов. Старушка в ночной рубахе, похожая на поздние автопортреты Рембрандта, — хромая птица, теряющая на ветру остатки своих пенно-кружевных костей, зависла в десяти сантиметрах над скамейкой. Сонные алкоголики, превратившиеся под воздействием виноградной самогонки в драных серафимов, сталкивались друг с другом на лету. Каждый вечер полиция, пожарные или доведенные до белого каления родственники свозили сюда, как на свалку, тех, кто тщетно пытался застопорить шестеренки мира, разнося в щепки мебель в стиле королевы Анны, обнаруживая странных невидимых существ, притаившихся на стенах, угрожая соседям хлебным ножом или чуя неслышный посвист марсиан, явившихся оповестить остальные галактики о скором явлении Антихриста и постепенно принимавших облик сотрудников родной конторы. Некоторые, впрочем, приходили самостоятельно, бледные с голодухи, и подставляли задницу для инъекций в обмен на ночлег. Этих постоянных клиентов охранник отсылал властным мановением руки а-ля памятник маршалу Салданье в парке Кампу-ди-Сантана, где деревья туманными вечерами казались обнявшимися людьми. К нам сюда, думал психиатр, стекаются потоки бесконечной обездоленности, реки абсолютного одиночества, и мы ни за что не признаемся себе, что эти скорбные реки текут и в нас самих, что мы сами втайне испытываем те же постыдные чувства; обнаружив у других, мы зовем их безумием, хотя безумие это — наше собственное, и мы отгораживаемся от него, выдумывая ему наименования, сажая его за решетку, пичкая таблетками и каплями, отпуская домой на выходные, всячески направляя в русло «нормы» и тем самым чаще всего превращая его носителей в набитые соломой живые чучела. Те, кто говорит, рассуждал он, засунув руки в карманы и разглядывая самогонных серафимов, что у психиатров не все дома, даже не представляют, насколько правы: нигде, как в этой профессии, не встретишь столько субъектов со штопором вместо черепушки, пытающихся вылечить себя самих, навязывая уговорами или силой электросон и гипноз тем, кто приходит к ним в поисках себя, влача из кабинета в кабинет невыносимую печаль, как хромой волочит изуродованную ногу от костоправа к костоправу в надежде на чудо. Клеить диагнозы-ярлыки, слышать, не слушая, глядеть на реку с берега, не видя ни ее подводных течений, ни рыб, которые в ней водятся, ни той впадины в скале, где она зародилась, наблюдать водовороты и половодья, не замочив ног, рекомендовать таблетки по одной три раза в день после еды плюс одну пилюлю на ночь и гордиться своими подвигами, точно бойскаут. Что держит меня в этом зловещем клубе, размышлял он, что вынуждает ежедневно терзаться стыдом за беспомощность собственного протеста, за свой конформный нонконформизм и до какой степени убежденность в том, что переворот можно совершить, только находясь внутри системы, служит мне отговоркой, оправданием для новых и новых уступок? У него не было ясного ответа на эти вопросы, они рождали путаницу в голове и недовольство собой. Когда он впервые пришел сюда интерном и его повели показывать ветхое здание больницы (раньше он видел только двор да фасад), ему почудилось, будто он оказался в древнем захолустном особняке, населенном тенями персонажей Феллини: подпирая сочащиеся влагой липкие стены, слабоумные мастурбировали едва ли не голышом, покачиваясь и ухмыляясь ему жутью своих беззубых ртов; бритоголовые парни попрошайничали, валяясь на солнышке, или закуривали самокрутки, свернутые из потемневших от слюны обрывков газет; старики гнили на прелых матрасах, бессловесные, безумные, как дрожащие растения, бессмысленно длящие свое существование; имелась еще арена восьмого отделения, люди, закованные в цепи, могучие обезьяны, бормочущие бессвязные фразы, выглядывая из хлева, в котором спали. Вот и я, сказал себе врач, помогаю, не помогая, непрерывной работе мощного больного механизма охраны душевного здоровья, помогаю перемалывать в зародыше мельчайшие ростки свободы, неуклюже пробивающиеся в нас в виде беспокойного протеста, помогаю тем, что молчу, что получаю зарплату, что делаю карьеру: как сопротивляться изнутри, почти без поддержки, вялой, но непреклонной махине официальной психиатрии, изобретательнице жирной белой линии, отделяющей «нормальность» от «безумия» с помощью сложной и искусственной сети симптомов, как сопротивляться психиатрии — помешательству, психиатрии — грубому отчуждению, психиатрии — мести кастратов обладателям пениса, сопротивляться этому реальному оружию буржуазии, к которой принадлежишь по рождению и от которой так трудно, оказывается, отречься, так трудно выбрать (как я выбираю) между удобным консерватизмом и мучительным бунтом, который дорого мне обойдется, ведь, если я теперь окажусь без роду и племени, кто меня, подкидыша, усыновит? Партия предлагает мне взамен одной веры другую веру, взамен одной мифологии другую мифологию, и тут я всегда вспоминаю изречение матери Блондена[37] «Веры во мне нет, зато столько Надежды», и в последний момент я резко сворачиваю влево в жажде обрести братьев, которые могли бы за меня постоять и за которых я мог бы постоять ради них, ради себя и ради всего остального. И именно остальное, неназываемое из целомудрия, и есть самое главное, что-то вроде пари, вроде одного шанса из тысячи, это как верить в Белоснежку и в то, что из-под шкафа вот-вот появятся гномы, чтобы убедить нас: это еще возможно. Возможно и здесь, и там, снаружи, ведь стены больницы расходятся концентрическими кругами, охватывая всю страну до самого моря, до причала с колоннами у площади Коммерции, до лижущих причал ручных волн того, что в Португалии зовется рекой[38], так умело впадающей в кроткую ярость, отражающей чистоту небес, порою замаранных жирными пятнами туч, стыдоба моя, сказал поэт[39], общая наша стыдоба моя.

Концентрические стены, повторил он, лабиринт домов и улиц, спотыкающийся, бестолковый бег с крутизны женщины на высоких каблуках вниз к горизонтальному водному простору, стены до такой степени концентрические, что никогда не покинешь их по-настоящему, скорее пустишь шерстяные корни в ковер на полу квартирки в бельэтаже, изразцовый Крит, населенный попугаями в окнах и китайцами в галстуках, бюстами героических цареубийц, жирными голубями и кастрированными котами, где лиризм маскируется под канарейку в тростниковой клетке, заливающейся трелью доморощенных сонетов. Альманах Бертран[40] тут вместо Библии, самые почитаемые животные — хромированные бемби и кивающие головой фарфоровые собачки, похороны — цемент, скрепляющий семью.

Он опять пощупал галстук, проверил, не разошелся ли узел, пробормотал: мои самсоновы волосы из натурального шелка, и даже не улыбнулся. Когда-нибудь куплю себе хипповые бусы и набор индийских браслетов и создам собственный Катманду для личного пользования с Рабиндранатом Тагором и Джеком Керуаком, перекидывающимися в картишки с далай-ламой. Он сделал несколько шагов в сторону кабинетов и увидел в одном из них перед письменным столом помощника нотариуса в смирительной рубахе, объясняющего невидимому терапевту, что у него украли Млечный Путь. Полицейские, перегнувшись через перила своих портупей, прислушивались, как соседки-кумушки, которые глазеют, свесившись с балкона, на уличную сценку. Один из стражей порядка, вооружившись блокнотом и ручкой, старательно все записывал, по-детски прикусив язык от усердия. Тут старушка, левитировавшая над скамьей, суматошно вспорхнув изможденной куропаткой, налетела на врача; от нее несло застоявшейся мочой, одиночеством, заброшенностью и отсутствием мыла. Ох уж эти запахи нищеты, подумал врач, монотонные, трусливые и трагические запахи голода и нищеты. В процедурной, облокотившись на каталки, на ящики с перевязочным материалом, на стеклянные шкафы с лекарствами, медбратья и медсестры обсуждали перипетии последнего профсоюзного собрания, на котором брадобрей и двое шоферов обозвали друг друга соответственно сукиным сыном, педрилой и хреном моржовым. Один из медбратьев, со шприцем на изготовку, уже примеривался, чтобы сделать укол алкоголику, который с гримасой презрения на лице, придерживая штаны на уровне колен, терпеливо ожидал своей участи, как и подобает ветерану. Ясное, почти средиземноморское солнце окутывало золотым ореолом перила балкона, будто плавающие в аквариуме под мощнейшей лампой ирреальной весны.

— Доброе утро, дамы и господа, девочки и мальчики, почтеннейшая публика, — сказал психиатр. — Дошло до меня, что вы воззвали к чуткому слуху начальства, озаботившись, словно добрая мать, каковыми вы и являетесь, срочной надобностью в услугах могильщика. И вот я, скромный приказчик похоронного бюро «Совершенство» (гробы, урны, свечи), явился снять мерки. Будучи членом профсоюза и испытавая лютую ненависть к хозяевам, искренне надеюсь, что покойник воскрес и вышел вон, вознося хвалы блаженному иезуиту Алоизию Гонзаге[41].

Вооруженный шприцем медбрат, с которым психиатр, когда у них совпадало дежурство, имел обыкновение вместе закусывать пузатыми креветками, принесенными санитаром из пивной Мартина Мониша, вонзил свою терапевтическую бандерилью в тело пьяницы, дабы успокоить в нем брожение мирных на данный момент флюидов, готовых, однако, в любую минуту к неожиданному штормовому приливу, и провел с торжественностью епископа, совершающего миропомазание, ватой по ягодице клиента, как школьник, стирающий с классной доски решение слишком легкого для его акробатических способностей примера. Больной так резко дернул вверх веревку, служившую поясом, что порвал ее, и уставился на упавший на пол обрывок с изумлением астронавта, созерцающего лунную водоросль.

— Ну вот, испортил макаронину, теперь и пообедать нечем, — насмешливо прокомментировал медбрат, пряча доброту за сарказмом, слишком очевидным, чтобы быть истинным. Врач давно проникся уважением к этому парню, наблюдая, с какой отвагой тот доступными ему средствами борется с неумолимой концлагерной машиной больницы. Медбрат промыл шприц, несколько раз двинув поршень туда-сюда, положил его в стерилизатор, нагретый узким голубым газовым тюльпаном, и вытер руки рваным полотенцем, казненным через повешение на хирургическом зажиме. Он проделывал все это медленно и методично, как рыбак, для которого время не делится на часы, как линейка на сантиметры, а обладает непрерывной текстурой, придающей жизни неожиданную интенсивность и глубину. Он родился на побережье, в Алгарве, и в вечно голодном детстве его баюкали ветры, прилетавшие с мавританских берегов, он рос близ Албуфейры, где отлив оставляет на пляже запах сладкий, как дыхание диабетика. Забытый всеми алкоголик плелся к двери, шаркая растоптанными сандалиями.

— Анибал, — сказал психиатр медбрату, который исследовал карманы своего халата на предмет наличия спичек, подобно тому как пес роется в поисках места, где закопал сладкую косточку, — вы, когда звонили начальству, обещали, что, если я приду, получу чупа-чупс с малиновым вкусом. Это что ж за подстава, приятель? Ведь всем известно, что я уважаю только вкус мяты перечной.

Медбрат в конце концов нашел спички под стопкой циркулярных писем на белом столе, с которого краска облупилась и сыпалась, как перхоть.

— Там у нас старая история, — сказал медбрат, чиркая спичкой о коробок с непонятной яростью. — Святое семейство, желающее отыметь раком и в самой грубой форме младенца Христа. Одна коза-мамаша чего стоит! Поэму бы ей посвятил из хорошо размоченной розги. Так что крепче держитесь за поручни: вас дожидаются все трое в кабинете в конце коридора.

Врач стал рассматривать настенный календарь, окаменевший в каком-то далеком марте, когда он жил еще с женой и дочерьми и каждая секунда была окрашена легким флером радости. Всякий раз, когда его звали в неотложку, он разочарованным пилигримом отправлялся в тот далекий март, безуспешно пытаясь возродить дни, о которых сохранилось воспоминание, как о тонкой суспензии или растворе счастья в однородном ощущении благополучия, позлащенном косыми лучами мертвой надежды. Обернувшись, он заметил, что медбрат тоже смотрит на календарь, на котором юная блондинка и неимоверно толстый негр в обнаженном виде вступают в некое сложное взаимодействие.

— Женщина или месяц? — спросил его психиатр.

— Женщина или месяц в каком смысле? — переспросил медбрат.

— Фары куда направил? — уточнил психиатр.

— Ни на то ни на другое, — объяснил медбрат. — Я просто подумал, какого хрена мы здесь делаем. Серьезно. Может быть, когда-нибудь что-то изменится в лавочке, и можно будет глянуть на вещи незамыленным глазом. И портных не будут обязывать специальным декретом шить брюки пошире, чтобы никто не знал, у кого какие яйца.

И начал яростно перемывать уже помытые шприцы.

Чертов алгарвиец, подумал психиатр, ты точь-в-точь поэт-неореалист, уверенный, что изменишь мир написанными «в стол» стихами. А может, ты хитроумный селянин — знаток реки и всех ее проток, ожидающий сумерек, чтобы порыбачить на свет керосиновой лампы, припрятанной под сетями на дне лодки. Он вспомнил пляж Прайи-ди-Роша в августе, в год своей женитьбы, вспомнил скалы, обтесанные Генри Мурами[42] бесконечных приливов и отливов, песчаные просторы без единого человечьего следа и как они с женой чувствовали себя Робинзонами Крузо, несмотря на квадратных немецких туристов, андрогинных англичанок, похожих на кастрированных сопрано, пожилых американок в немыслимых шляпах и дымчатые очки местных альфонсов, latin lovers[43] с пластмассовой расческой в заднем кармане брюк, голодными гиенами кружащих в непосредственной близости от женских ягодиц.

— Слышь, командир, — сказал он медбрату, — может, ради этого мы и живем. Но если усядемся и будем ждать сложа руки, сукины дети мы оба.

Он отправился в конец коридора, чувствуя, что был несправедлив к парню, и желая, чтобы тот понял, что нападает он на самом деле на пассивную часть самого себя, на ту свою ипостась, которая сдавалась без борьбы и против которой он сам бунтовал. Нравлюсь я себе или не нравлюсь, подумал он, до какой степени я себя принимаю и в какой точке начинается на самом деле цензура моего протеста? Полицейские, уже выйдя из кабинета, сняли фуражки и показались теперь психиатру голыми и безобидными. Один из них нес смирительную рубаху помощника нотариуса, прижав ее к груди обеими руками, как дядюшка, согласившийся подержать пальто племянника, пока тот занимается в спортзале.

В кабинете Семейство изготовилось к атаке. Отец и Мать по обеим сторонам от стула, на котором сидел сын, замерли в грозной недвижности каменных псов у парадного подъезда, готовых разразиться оглушительным лаем злобных жалоб. Врач молча обошел стол и придвинул к себе стеклянную пепельницу, блокнот с эмблемой больницы, карту социального страхования и книгу регистрации больных, как шахматист, расставляющий фигуры перед началом матча. Младенец Иисус, рыжий, похожий на встревоженную птицу, отважно делал вид, что не замечает его присутствия, и напряженно рассматривал через открытое окно унылые дома проспекта Гомеша Фрейре, наморщив усыпанные прозрачными веснушками веки.

— Итак, в чем дело? — бодрым голосом произнес доктор, чувствуя, что его вопрос звучит как сигнал арбитра к началу кровавой схватки. Если я не защищу мальчишку, подумал он, искоса бросая беглый взгляд на юнца, пока еще умело скрывающего панику, они в два счета разорвут его в клочья. Поколение cogitus interruptus[44], отметил он. Черт, как же не хватает поддержки Умберто Эко.

Отец выпятил манишку.

— Сеньор доктор, — воскликнул он таким тоном, с такой помпой, словно объявлял войну, — довожу до вашего сведения, что этот паршивец принимает наркотики.

И потер руки, будто уладил дельце с начальником отдела. На мизинце — любовно взращенный длинный ноготь и, по соседству с обручальным кольцом, огромный черный камень в массивном перстне, на галстуке с золотыми разводами — коралловая булавка, изображающая футболиста из клуба «Белененсиш», пинающего золотой мячик. Вылитый автомобиль с кучей аксессуаров: покрывала на сиденьях, висюльки и побрякушки, разноцветные полоски на капоте, имя любимого футболиста, намалеванное на дверце. В карте социального страхования значилось: служащий Водопроводной компании (неумытым не ходит — и то хлеб, решил психиатр), изо рта у него несло съеденной накануне чесночной похлебкой.

— Пора бы перекрасить картотечные шкафы, — задумчиво заметил врач, указывая на три металлических параллелепипеда, загромождавшие жуткой массой пространство между дверью и окном.

— Даже моряка бы затошнило от этого зеленого, правда? — обратился он к парнишке, все еще ослепленному дивным зрелищем проспекта Гомеша Фрейре.

Однако губы у юнца уже дрожали, как грудка перепуганного воробья. Держись, посоветовал ему мысленно врач, держись, а то бычок ты — хиленький, а коррида еще и не начиналась. И произвел стратегическую рокировку, поменяв местами пепельницу с книгой учета и бормоча себе под нос: натянем поплотнее фирменные подштанники, эскадра НАТО на подходе.

Тут он услышал неожиданный шум: мать, склонив торс, облаченный в пиджак из пластикового леопарда, полная яростного негодования, вываливала на стол прямо перед его ошеломленным носом содержимое бумажного пакета, набитого упаковками самых разнообразных лекарств. Слова вылетали у нее изо рта, как пули-горошины из оловянной пушки, которую в детстве подарили психиатру во время одной из его бесчисленных ангин:

— Мой сын должен быть не-мед-лен-но госпитализирован, — распорядилась она тоном надзирателя исправительной колонии, обращаясь к набедокурившей Вселенной в целом. — Вот, это все — таблетки, в четвертом классе второй год сидит, родителей не уважает, если отвечает, цедит сквозь зубы, соседка снизу говорит, видели его у площади Рату, с какой-то девкой, не знаю, как еще вам объяснить, но и так все ясно. И это в шестнадцать лет, в апреле исполнилось, рожала через кесарево, чуть концы не отдала, под капельницей валялась, представьте себе. А мы-то к нему все добром, денег не жалели, книжки покупали, говорили ласково, буквально хоть ложкой нас ешь. Ну что, разве не так? А тут еще вы, доктор, — у вас тоже, наверное, дети — со своими вопросами про цвет каких-то шкафов.

Передышка, чтобы наполнить воздухом понтоны-сиськи, между которыми приютилось сердечко из эмали на цепочке с портретом подкаблучника-мужа, помоложе, чем сейчас, но так же густо увешанного амулетами, и новый бросок в кипящие воды гнева:

— Несколько недель в больнице вправят ему мозги: у меня золовка в третьем работала, я знаю, какие тут методы. Несколько недель взаперти, без дружков, без аптек, откуда они лекарства тянут. Вот ведь некому прекратить все это безобразие: с тех пор как умер Салазар, у нас вечно не понос так золотуха.

Врач вспомнил, как много лет назад, вернувшись с ужина у одной из многочисленных тетушек, они обнаружили в кабинете отца агента Пиде, поджидавшего брата — председателя Ассоциации студентов-юристов, и какое смешанное со страхом отвращение этот тип, рассматривающий в отсутствие отца хозяйским взглядом корешки его трактатов по неврологии, вызвал у них. Лишь самый младший смотрел на этого шута без ненависти, потрясенный наглой профанацией святилища курительных трубок, к которому все всегда подходили с осознанием, почти благоговейным, его сакрального смысла, и восторженно следовал по пятам за святотатцем, ловя каждое его движение. Внезапно врачу захотелось схватить эту Деву Марию за крашенную в блондинистый цвет шевелюру и, не торопясь, несколько раз с толком приложить ее головой об угол раковины, той, что слева от стола, под косым зеркалом, в котором он со своего места видел только слепой и серый кусок стены, как будто шестиугольную поверхность, в которой он столько раз лицезрел самого себя, вдруг поразила катаракта; его ошеломило, что он не видит наклеенной на стеклянный зрачок, покрытый амальгамой, вопросительно изогнутой улыбки Чеширского кота.

— Больница или тюрьма, — внушительно проговорил муж гарпии, поглаживая чудовищную булавку на своем галстуке, — потому что слова для нас — пустой звук.

Жена потрясла рукой, сделав пальцы веером, будто стряхивая его ненужные слова: это она командовала операцией безраздельно, и никто не смел встревать со своими замечаниями. Внучка капрала жандармерии, подумал психиатр, моральная наследница ржавого ножа, которым ее дед спускал с народа шкуру.

— Доктор, вы уж решите этот вопрос не откладывая, — сказала она, и леопардовый пиджак ощетинился искусственной шерстью. — Заберите его, будьте добры: дома он мне не нужен.

Мальчишка было дернулся, но она подрубила его порыв под корень, выставив грозный указующий перст:

— Не перебивай, гаденыш, когда я с доктором разговариваю. — И решительно — психиатру: — Вы как хотите, но мы с ним отсюда не уйдем.

Врач двинул вперед по доске письменного стола пешку степлера. Наколотые на ржавые гвозди графики дежурств, некоторые с его именем (наше имя в напечатанном виде перестает нам принадлежать, подумал он, становится чужим и безличным, не таким родным, как написанное от руки), украшали стены.

— Ждите в коридоре, пока я поговорю с мальчиком, — сказал он, ни на кого не глядя, бесцветным мертвым голосом. Друзья старались не спорить с ним в минуты, когда тон его становился нейтральным, лишенным красок, а глаза будто гасли. — И дверь прикройте.

Прикройте дверь, прикройте дверь: психиатр с женой держали дверь в спальню дочерей открытой, и иногда, во время близости, путаные слова, которые девочки бормотали во сне, сплетались с их страстными стонами в единую звуковую нить, связывавшую их всех так тесно, что уверенность в том, что они никогда не смогут расстаться, побеждала страх смерти, подменяя его успокаивающим ощущением вечности: ничто не изменится, дочери никогда не вырастут, а ночь растечется огромной нежной тишиной со спящим котом, растянувшимся запрокинув голову у калорифера, с бельем, разбросанным как попало по стульям, в компании верных и привычных вещей. Он думал о том, как на покрывале становилось все больше белых пятен спермы и что подушка жены была вечно испачкана помадой, подумал о неповторимом выражении ее лица, когда она кончала или когда, сидя на нем верхом, заложив руки за голову и выпрямившись, двигалась то в одну, то в другую сторону, чтобы лучше ощущать пенис, а большие груди покачивались на ее стройном торсе. ЛТВ, — сказал он ей без слов, сидя за больничным столом, вспомнив морзянку, которой они изъяснялись так, что никто больше их не понимал, ЛТВ до конца времен, любимая, сейчас, когда мы с тобой — Педру и Инеш[45] в склепах Алкобасы, ожидающие неизбежного чуда. И он вспомнил, чтобы перебить подступающие слезы, что волосы каменных инфантов растут внутри головы и сплетаются в пыльные косы и что он сам писал об этом в одной из тетрадок со стихотворениями, которые время от времени рвал и выбрасывал, как некоторые птицы заклевывают собственных птенцов в приступе тошнотной жестокости. Сантименты раздражали его все сильнее: явный признак старения, отметил он, буквально исполнив пророчески торжественную сентенцию матери пациента:

— Будешь продолжать в том же духе, останешься один, как пес.

И портреты в рамках как будто подтверждали ее правоту, кивая в знак пыльного и выцветшего согласия.

Младенец Иисус, продолжавший с интересом рассматривать приклеенный снаружи к оконному стеклу пейзаж Ботелью[46], скользнул по врачу быстрым взглядом, и тот, оставив свой внутренний сюжет ради сюжета, который привел его сюда, ухватился за враждебность мальчишки, как хватаются в последнюю минуту за поручни трамвая, вскакивая на ходу на подножку:

— Так что же у тебя с котелком-то творится? — спросил он.

По дрожи ноздрей он догодался, что мальчишка колеблется, и разом выложил все карты, вспомнив инструкции по спасению утопающих из своего детства, плакаты, вывешенные на пляже, с усатыми мужиками в плавках, стремительно рассекающими волны между пятью колонками набранных мелким шрифтом предупреждений и запретов.

— Слушай, — сказал он парню, — мне вся эта история противна не меньше, чем тебе, и я не играю тут в доброго дядю полицейского. И даже если твои старики направят мне ствол в лобешник, ты здесь не останешься, но тебе все же стоило бы хоть в общих чертах объяснить мне, в чем дело: вдруг вдвоем мы что-нибудь да нароем в этом дерьме, а может, и нет, но попытка не пытка.

Рыжий снова уставился в окно: он взвесил все, что услышал, и выбрал молчание. Его розовые ресницы блестели на солнце, как нити паутины между чердачных балок.

— Помоги мне помочь тебе, — настаивал психиатр. — Поодиночке мы ничего не добьемся. Я говорю с тобой совершенно откровенно. Ты один и в беде, твои родители там за дверью спят и видят, как бы тебя к нам упрятать; черт возьми, я прошу тебя только об одном: помоги мне этого не допустить, не столбеней, как испуганный хорек.

Младенец Иисус, сжав губы, продолжал изучать проспект Гомеша Фрейре, и психиатр понял, что продолжать глупо; он двинул назад степлер-пешку, почувствовав ладонью приятную прохладу металла, опираясь на зеленое сукно стола, поднялся с неохотой, как Лазарь, разбуженный некстати явившимся Христом. Выходя, пробежался пальцами по волосам мальчишки, и тот втянул голову в плечи, как черепаха, поспешно прячущаяся в свой панцирь: для этого пацана, как и для меня, мало что можно сделать, мы оба с ним, хотя и разными путями, докатились до самого дна, куда ни одна рука не дотянется, и как только кончатся запасы кислорода в легких, пиши пропало. Только бы с собой заодно кого-нибудь не утопить.

Он резко распахнул дверь и обнаружил, что родители мальчишки, согнувшись, подсматривают, как маленькие, в замочную скважину; оба поспешно выпрямились, с трудом возвращаясь к заученной роли взрослых, и врач испытал к ним чуть ли не жалость, ту самую, которую каждое утро ощущал при виде бородатой физиономии в зеркале, в которой едва узнавал себя и которая казалась ему потертой карикатурой на него прежнего. Медбрат, возвращаясь с обеда, шел вдоль стены, шаркая шлепанцами, которые всегда носил на дежурстве. Храп алкоголика, которому недавно делали укол, мешался с шарканьем влажных подметок.

— Вы сейчас отведете мальчика домой, — сказал психиатр родителям рыжего. — Отведете сына домой тихо и мирно и вернетесь сюда в понедельник для долгой и обстоятельной беседы, потому что случай этот надо обсудить как следует и не торопясь. И воспользуйтесь воскресеньем, чтобы заглянуть поглубже друг другу в душу и в душу вашего чижика в клетке. Да-да, друг другу и чижику в клетке.

Спустя несколько минут он стоял в больничном дворе у своей маленькой исцарапанной машины, вечно грязной — мой крошечный самоходный бункер, моя защита. Когда-нибудь в недалеком будущем, решил он, я, окончательно сбрендив, приклею на капот фаянсовую ласточку.

Когда он вошел в ресторан, почти бегом, потому что часы на соседней подземной стоянке показывали час с четвертью, друг уже ждал его по ту сторону стеклянной двери, разглядывая детективы, теснящиеся на чем-то вроде крутящейся проволочной этажерки, на этакой металлической сосне, под которой прямо на полу в качестве навоза для удобрения валялись стопками газеты правого толка. Киоскерша с лисьим лицом под защитой стены, выстроенной из журналов, практиковалась в схематичном английском, рассыпаясь в любезных «камонах» перед парой англосаксов средних лет, с недоумением прислушивающихся к странному жаргону, в котором изредка попадались отдельные смутно знакомые слова. Лисица подкрепляла свою речь обильной пояснительной жестикуляцией в духе ярмарочной марионетки, собеседники в ответ подавали сигналы гримасами, и друг, отвлекшись от книг, завороженно наблюдал за этим исступленным танцем существ, остающихся безнадежно чужими друг другу, несмотря на героические попытки, размахивая руками, найти наконец общий язык. Психиатр отчаянно пожелал появления какого-нибудь эсперанто, способного преодолеть внешние и внутренние расстояния, разделяющие людей: пусть бы некий словесный агрегат прорубил окна в утро из глубокой ночи, царящей у каждого внутри, как от некоторых стихотворений Эзры Паунда открываются перед нами во внезапном озарении наши собственные чердаки и откуда ни возьмись берется уверенность, что рядом, на, казалось, пустой скамейке — попутчик, и — радость от внезапного взаимопонимания. Среди тех вещей, которые особенно сближали его с женой, была и эта способность понимать друг друга, не закутываясь в оболочку фраз, с одного брошенного искоса взгляда, причем степень их знакомства не имела значения: это происходило с самой первой встречи, и они оба, совсем молодые тогда, были, словно молнией, поражены тайной мощью этого чуда, ведь ни с кем другим они не переживали единства настолько полного и глубокого, что, думал он, если бы дочери когда-нибудь достигли его, вышло бы, что не зря он их делал, да и для них все жизненные кори-скарлатины обрели бы смысл. Старшая особенно его беспокоила: он опасался хрупкости ее неуместного гнева, многочисленных страхов, напряженных и внимательных зеленых глаз на лице, сошедшем с портретов Кранаха; он воевал в Африке, и потому ему не пришлось почувствовать, как она шевелится в животе у матери, а сам для нее многие месяцы оставался фотографией в гостиной, плоским бесплотным изображением, на которое ей показывали пальцем. В их беглых поцелуях при встрече будто сохранялся остаток этой взаимной обиды, с трудом сдерживаемой на краю нежности.

Меланхоличный адмирал в отставке, влачивший свою обшитую галунами старость в мечтах о трепещущих на горизонте Индиях рядом с киоском у входа в ресторан, распахнул стеклянные двери и выпустил двух типов весьма ученого вида, причем оба были в очках, и один заявлял, обращаясь к другому:

— Я ему так все и выложил, ты ж меня знаешь. Рысью к нему в кабинет и с ходу: если вы, сукин сын, не отправите мне мой раздел обратно, не то что костей — рогов не соберете. Видел бы ты, как этот говнюк обосрался.

Что заставляет швейцаров-адмиралов, подумал врач, менять море на рестораны и гостиницы, где капитанский мостик скукожился до размеров потертого половика, и протягивать согнутую руку за чаевыми, как слон в Зоологическом саду тянет хобот за связкой морковок в руке служителя. Ну, слушай, Жорж, я покажу мою страну отважных моряков[47], бороздящих лицемерные воды смиренного раболепия. На тротуаре ученые мужи махали руками пустому такси, как жертвы кораблекрушения равнодушно удаляющемуся кораблю. Та самая пара англичан среднего возраста рискнула, с помощью раскрытого на первых страницах грамматического катехизиса, издать какие-то восклицания на языке зулу, в которых слышались отдаленные отзвуки курса португальского для иностранцев Лондонского лингафонного института типа: Сад моего дяди больше, чем карандаш моего брата. Психиатр, воспользовавшись исходом жертв кораблекрушения, боком, как египтяне из «Истории» Матозу[48], протиснулся в вестибюль Галерей и удостоился воинского приветствия адмирала, больше похожего на неопределенный поклон, и, как всегда, поразился, что морской волк не плюнул на средний палец и не поднял его, чтобы определить направление ветра на манер корсаров с черной нашлепкой на глазнице из фильмов его детства. Мы оба с ним состарившиеся Сандоканы[49], подумал врач, пираты, для которых приключения ограничиваются чтением некрологов в вечерней газете и надеждой на то, что отсутствие нашего имени на этой странице означает, что мы живы. А между тем мы постепенно разваливаемся: сначала волосы, потом аппендикс, желчный пузырь, то один, то другой зуб; нас будто отправляют частями по почте. На улице ветер трепал ветви платанов, как врач недавно вихры мальчишки в больнице, а в небе за тюрьмой скапливалось нечто серое и угрожающее. Друг, который в этот момент тронул его за локоть, был высок, молод, слегка сутул, с мягким, древесно-травяным покоем в глазах.

— Мой дед провел здесь хрен знает сколько месяцев, — сообщил психиатр, указывая подбородком на здание тюрьмы и картонную стену вдоль улицы Маркиза да Фронтейры, мрачной из-за надвигающегося дождя. — Он сидел там уйму месяцев после мятежа в Монсанту[50], был офицером-монархистом, представляешь, даже выписывал «Дебати». Отец часто рассказывал нам, как они с моей бабушкой ходили навещать его в каталажку, шли вверх по проспекту летом, изнемогая от жары, он, одетый в матроску, как обезьянка шарманщика, она — в шляпе и с зонтиком, толкая перед собой огромный беременный живот, как грузчик Флорентину — фортепьяно на громадной тачке. Нет, серьезно, представь картинку: голубоглазая немка, отец которой застрелился из двух пистолетов, сел за письменный стол — и бац! — с мальчишкой, упакованным в карнавальный костюм, шагают вдвоем на встречу с усатым капитаном, который вынес из форта раненого и тащил его на плечах вниз, пока не наткнулся на штыки карбонариев. На овальных старых фотографиях той бурной эпохи уже и лиц не разберешь, а к тому времени, как мы родились, Салазар успел превратить страну в стадо дрессированных семинаристов.

— Когда я ходил в школу, — сказал друг, — учительница с вонючими и вдобавок кривыми ногами задала нам нарисовать зверей из Зоосада, а я изобразил собачье кладбище, помнишь его? Как кладбище Сан-Жуан, только собачье? Мне кажется иногда, что вся Португалия — нечто в этом роде, убогая и безвкусная тоска о прошлом и лай, придавленный грубо отесанными могильными плитами.

— Нашему Барбосу в знак вечной памяти от его Лениньи, — провозгласил врач.

— Дорогой Жужу от хозяев Милу и Фернанду, которые никогда ее не забудут, — отозвался друг.

— Теперь, — сказал психиатр, — по случаю кончины любимой овчарки вместо торжественных похорон публикуют объявления с благодарностями Божественному Святому Духу и Младенцу Иисусу Пражскому в «Диариу ди Нотисиаш». Хреновая страна: если бы король дон Педру явился снова в этот мир, ему во всем его королевстве некого было бы оскопить[51]. У нас прямо так и рождаются членами «Ассоциации инвалидов торговли»[52], а амбиции сводятся к главному призу в лотерее «Лиги слепых имени Святого Иоанна Божьего» — навороченному «Форду Капри», выставленному в кузове грузовика, увешанного орущими громкоговорителями.

Друг задел своей светлой бородой плечо психиатра: он был похож на активиста-эколога, сделавшего буржуазному миру щедрую уступку, повязав галстук.

— Так начал ты писать? — поинтересовался он.

Что ни месяц, друг оглоушивал психиатра этим пугающим вопросом: для врача мусолить слова означало примерно то же, что предаваться постыдному тайному пороку, страсти, удовлетворение которой он вечно откладывал.

— Пока я не начал, могу убеждать себя, что, если бы начал, писал бы хорошо, — объяснил он, — и тем компенсировать колченогость всех своих многочисленных конечностей хромой сороконожки. А если возьмусь за книгу всерьез и при этом выдам нагора дерьмо, где тогда искать оправдания?

— Можно не выдавать на-гора дерьмо, — заметил друг.

— С таким же успехом можно выиграть дом в рождественскую лотерею журнала «Ева», не покупая журнала. Или быть избранным папой римским. Или забивать штрафные «сухим листом» при полном стадионе. Ладно, так и быть, когда умру, ты опубликуешь все мое неизданное наследие с поучительным вступлением «Имярек, каким я знал его». Назовешь себя Макс Брод, а меня в интимные моменты можешь именовать Францем Кафкой.

Они покинули адмирала, шумно сморкающегося в парус носового платка, и поднялись на второй этаж: врачу здесь нравился приглушенный инкубаторный свет высоких трубообразных ламп, перехваченных металлическими кольцами. Посетители сидели плечом к плечу, как апостолы на Тайной вечере, а по другую сторону подковообразных стоек бармены в белом метались с неистовством насекомых под присмотром типа в штатском, заложившего руки за спину, вылитого прораба на стройке, который, пожевывая зубочистку, наблюдает за каторжным трудом рабочих: врач никогда не понимал, зачем нужны эти молчаливые властные субъекты, следящие рыбьими глазами, облокотясь о гигантский «мерседес» цвета синих трусов, за тем, как остальные работают. Друг наклонился за меню, лежавшим на металлическом подносе поверх бутылочек с горчицей и соусами (кулинарная косметика, подумал врач), открыл его благочестивым кардинальским жестом и стал вполголоса читать названия блюд с монашеским ликованием в голосе: он никогда никому не уступал этого сладострастного занятия, тогда как психиатр интересовался в первую очередь ценами — наследие родительского дома, где нескончаемый суп чудесным образом множился и множился изо дня в день, становясь все более водянистым. Однажды, когда врач был уже взрослым, на столе появилась бутылка вина, и мать объяснила, обводя ясными глазами изумленное потомство:

— Сейчас, слава богу, мы можем себе это позволить.

Старушка моя, подумал он, старенькая моя старушка, никогда мы не понимали друг друга как следует: едва родившись, я чуть не угробил тебя эклампсией, когда меня тащили из твоей утробы щипцами, и, с твоей точки зрения, я ковыляю по жизни, то и дело спотыкаясь и падая, навстречу неминуемому окончательному провалу. Мой старший не в себе, объявляла ты гостям, чтобы оправдать странности (как ты считала) моего поведения, мою необъяснимую меланхолию, стихи, написанные тайком, сонеты — сосуды для хранения приступов бесформенной тоски. Бабушка, к которой я ходил по воскресеньям, влекомый округлой задницей ее прислуги, жившая под сенью славы и наград двух покойных генералов, за бифштексом горько упрекала меня:

— Ты убиваешь свою мать.

Тебя ли я убиваю или себя, старушка, так долго походившая на мою сестру, маленькая, красивая, хрупкая, пастушка из смальты и тумана Сардиньи[53], делившая время между Прустом и «Пари-Матч», без конца рожавшая наследников мужеского полу, оставаясь все такой же узкобедрой и тонкокостной? Возможно, от тебя я унаследовал вкус к молчанию, а следовавшие одна за другой беременности не оставили тебе времени и сил, чтобы любить меня, как мне было необходимо, как я хотел, пока, оказавшись наконец лицом к лицу, ты, мать, и я, сын, не осознали, что стало слишком поздно для того, чего, по-моему, никогда и не было. И вот, когда мы молча глядим друг на друга, будто чужие, неотменимо далекие, что ты на самом деле думаешь обо мне, о моем невысказанном желании вернуться в твою утробу, чтобы выспаться там медленным каменным сном без сновидений, сделать паузу, улечься, как булыжник, забыв о пугающей гонке, будто навязанной извне, заставляющей мчаться в тоске и тревоге туда, где мерещится несуществующий покой. Я убиваю себя, мама, и никто, или почти никто, этого не замечает, болтаюсь на ниточке улыбки, а внутри у меня сыро от слез, как в пещере, где каплями стекает по стенам пот гранита и стоит невидимый туман, в котором я прячусь. Даже фоновая музыка в ресторане — не более чем молчание, записанные в скрипичном ключе пастилки Ренни, регулирующие пищеварение страусов, торопливо причащающихся пиццей, фоновая музыка, всегда напоминающая мне о тридцать вторых нотках — камбалообразных рыбках, затаившихся холмиками в песке нотного стана и разглядывающих медовыми глазками аквариум — колыбель смиренных кишок. Другу наконец удалось привлечь внимание одного из барменов, который вибрировал от нетерпения, пришпориваемый раздающимися отовсюду призывами, как конь, подгоняемый одновременными противоречивыми командами, потряхивая гривой поредевших от постоянной нервотрепки волос.

— Ты что возьмешь? — спросил друг у врача, оспаривающего свой метр стойки у необъятных размеров дамы, занятой разрушением столь же гигантского пирамидального мороженого в стиле барокко из замороженных фруктов, с которым она сражалась, нанося ему сокрушительные удары ложкой, и было непонятно, кто из них кого пожирает.

— Гамбургер с рисом, — сказал психиатр, не глядя в рыбно-мясной часослов, в котором латынь уступила место кухонному французскому, записанному под диктовку авторитетной дамы поварского сердца. — И пеммикан, о бледнолицый брат мой, прежде чем пуститься в путь к благословенным лугам вечной охоты.

— Гамбургер и свиную ножку, — перевел друг для бармена, едва не взрывающегося от нетерпения. Еще минута, подумал врач, и он треснет, как стена во время землетрясения, и обломки с грохотом рухнут на пол.

— Обморок старинного здания, — сказал он вслух, — обморок здания — лауреата премии виконта ди Валмора в области архитектуры, пораженного проказой и древоточцем.

Дама с мороженым бросила на него косой взгляд бродячей собаки, видимо встревоженная возможной угрозой ее праву исследовать на собственной шкуре съедобный мусор: первым делом — взбитые сливки, а метафизика — уж потом, подумал психиатр.

— Так что? — спросил друг.

— Что что? — переспросил врач.

— Ты все треплешь языком, а я пока не услышал ни слова, — сказал друг. — Бормочешь, как последняя ханжа в церкви.

— Я тут вообразил, что писать — это почти то же, что реанимировать словарь Морайша[54], грамматику для четвертого класса и прочие залежи мертвых слов, и я то полон кислорода, то пуст и преисполнен сомнений.

Напротив них косоглазая девица, этакий сексуально озабоченный воробышек, что-то шептала, хихикая, на ухо сорокалетнему мужчине, согнувшемуся в три погибели, чтобы расслышать ее чириканье. Психиатр готов был чуть ли не биться об заклад, что это бывший падре, судя по округлости его жестов и по вялому изгибу толстых губ, между которыми он с четким ритмом метронома совал кусочки хлеба, в промежутках пережевывая их медленно и слегка брезгливо, как верблюд. С его тяжелых век стекали медленные и тусклые взгляды в сторону косоглазой, и она в восторге покусывала ему гнилыми зубами ухо, как жирафа, тянущаяся толстым языком поверх ограды к листьям эвкалипта.

Второй официант, вылитый Харпо Маркс[55], подтолкнул к ним, поставив на бумажные скатерти, ломтики жареной свинины и гамбургер. Занеся вилку, медик почувствовал себя теленком, силком влекомым к кормушке, которую он делит с другими телятами, стонущими под игом служебного рабства, не оставляющего времени ни радости, ни надежде. Работа, поездка по воскресеньям в автомобиле в пределах обязательного треугольника дом — Синтра — Кашкайш, снова работа, снова поездка, и так без конца, пока внезапно из-за угла наперерез не вылетит инфаркт и, завершая порочный круг, катафалк не подбросит нас до конечной остановки «Кладбище Празереш». Скорее, скорее бы, молил он всем существом бога своего детства, бородатого буку, закадычного друга тетушек, работодателя хромого ризничего из Нелаш, любителя голубей, хозяина ящиков для пожертвований и начальника святых Экспедитов[56] из боковых алтарей, к которым, судя по всему, он относился как к осточертевшим любовникам. Поскольку никто врачу не ответил, он съел единственный красовавшийся на гамбургере гриб, похожий на пожелтевший, давно не чищенный зуб. По молчанию друга было понятно, что тот, как обычно терпеливый, словно дерево, дожидается объяснений по поводу утреннего звонка.

— Я дошел до ручки, — сказал врач, все еще с грибом во рту, вспоминая, как в детстве на уроках катехизиса ему объясняли, что говорить, не проглотив облатки, — великий грех. — До самой ручки. Если не сказать до ножки.

Сидящий рядом с косоглазой девицей старец в ожидании обеда читал «Ридерс Дайджест» с заголовками типа «Я — тестикул Иоанна». Подумал бы лучше, что ей толку от его шестидесятилетних тестикул.

— Я дошел до ручки, — продолжал психиатр, — и не уверен, что выберусь. Не уверен даже, что есть выход, понимаешь? Я, бывало, слушал пациентов и удивлялся: ну как вот этот или вот эта умудрились провалиться в колодец, откуда у меня руки коротки их достать? Или — помнишь — нам в студенческие годы показывали раковых больных, которых на этом свете удерживает одна тонкая пуповина морфия. Я им от души сочувствовал, брал лекарства и слова с полки собственного страха, но чтобы стать одним из них — ну уж нет, потому что у меня, черт побери, были силы. У меня были силы: была жена, были дочери, были планы стать писателем, конкретные вещи, которые держат. Чуть возьмет тоска, знаешь, как это бывает по вечерам, идешь в комнату к малышкам, пробираешься среди разбросанного детского барахла, смотришь на их спящие мордочки и успокаиваешься: мне было на что опереться, я ощущал опору, я был защищен. Как вдруг жизнь, сука, вывернулась наизнанку, и вот я валяюсь, как таракан, на спине, дрыгаю лапками, а опоры нет. Мы, видишь ли — я о себе и о ней, — мы очень друг друга любили, да и сейчас любим, но вся гадость в том, что я не могу перевернуться на брюхо, встать на ноги, позвонить ей, сказать: давай бороться, потому что, похоже, разучился бороться, руки опускаются, голос осип, шея голову не держит. Но, мать твою, я только того и хочу, на что не способен. Похоже, мы потому проиграли, что оба не умели прощать, не смогли смириться с тем, что не во всем согласны, и все равно, сколько мы друг друга ни раним, сколько ни получаем друг от друга тычков, наша любовь (да, вот так и надо говорить: наша любовь) не сдается и крепнет, и ни один порыв ветра не смог до сих пор ее загасить. Я как будто только и в состоянии любить ее издалека, и при этом так мечтаю, черт меня дери, любить ее лицом к лицу, любить врукопашную, как было у нас с самого начала, с тех пор как познакомились. Подарить ей то, чего до сих пор не смог дать, но что есть во мне, возможно, уснувшее, застывшее, оно во мне дышит, как ждущее своего часа зерно. То, что я хотел дать ей с самого начала и хочу до сих пор, нежность, понимаешь? Нежность без эгоизма, повседневность без рутины, полное растворение в «мы», простое и теплое, как птенец в руке, как маленький дрожащий звереныш, наш.

Он замолчал: перехватило горло. А тем временем господин с «Дайджестом», предварительно загнув уголок страницы, наклонил пакетик с сахарным песком, осторожными щелчками помогая содержимому высыпаться в желтушный настой лимонной корки. Тучная дама прикончила мороженое и теперь слегка клевала носом, как сытый удав. Трое близоруких подростков что-то обсуждали, склонившись над бифштексами и искоса поглядывая на одинокую блондинку, застывшую с поднятым ножом, как журавль, задравший ногу и в этот миг застигнутый мыслью о вечном.

— Ни ты ей не найдешь замены, ни она тебе, — сказал друг, отодвигая пустую тарелку тыльной стороной ладони, — никто так не подходит каждому из вас, как ты ей и она тебе, но ты наказываешь и наказываешь себя, как алкоголик, переполненный чувством вины, сидишь в своем дурацком Эшториле, пропал, тебя нигде не видно, ты испарился. Я все еще жду, когда мы закончим работу об Acting-Out[57].

— У меня сейчас голова пустая, — сказал врач.

— Да ты весь пустой. Так почему бы тебе прямо сейчас не убиться об стену?

Психиатр вспомнил, что сказала ему жена незадолго до расставания. Они сидели на красном диване в гостиной под его любимой гравюрой Бартоломеу[58], кот грелся, примостившись между ними, и тут она подняла на него свои большие и решительные карие глаза и заявила:

— Я не согласна, чтобы — со мною или без меня — ты сдался, потому что я верю в тебя, я сделала на тебя ставку.

Он вспомнил, как это пронзило его, какой болью отозвалось, как он прогнал кота, чтобы обнять стройное смуглое тело жены, повторяя в тоске и отчаянии ЛТВ, ЛТВ, ЛТВ: она была первой, кто полюбил его целиком, со всем гигантским грузом недостатков. И первой (и единственной), кто побуждал его писать, чего бы ему ни стоили эти, как каждый раз представлялось, бесцельные и мучительные попытки впихнуть стихотворение или рассказ в границы прямоугольного листа. А я, спросил он себя, что я-то для тебя сделал, в чем действительно тебе помог? В обмен на твою любовь — эгоизм, в обмен на заинтересованность — равнодушие, пораженчество в обмен на стойкость.

— Я кричащий караул засранец: я так обосрался, что ножки не держат. Все требую внимания от других, а сам другим — ни шиша. Лью крокодиловы слезы, которые меня самого не утешают, да, похоже, я только о себе и думаю.

— Попробуй для разнообразия побыть мужчиной, — сказал друг, ловя одного из братьев Маркс за рукав, чтобы заказать двойной кофе. — Попробуй побыть мужчиной хоть чуть-чуть. Может, это тебя удержит в вертикальном положении.

Врач опустил глаза и наткнулся взглядом на свой нетронутый гамбургер. От вида остывшего мяса, политого жирным соусом, его мучительно замутило, внезапный водоворот поднялся от внутренностей к горлу. Он сполз с табуретки, как с жесткого, неожиданно неустойчивого седла, мышцами живота сдерживая тошноту и подставив ладони к подбородку. Ему удалось добежать до уборной, и, согнувшись, он начал потоками изрыгать в ближайшую к двери раковину остатки вчерашнего ужина вместе с ошметками сегодняшнего завтрака, белесые скользкие отвратительные куски, сползавшие в отверстие слива. Когда он очухался настолько, что смог сполоснуть рот и руки, то увидел в зеркале, что друг стоит у него за спиной и смотрит на его осунувшееся и бледное лицо, все еще кривящееся от удушья и колик.

— Вот надо же, — сказал он отражению ангела-хранителя своей тоски, запечатленного, будто на изразцах, на фоне кафельной плитки, — вот надо ж, блядь, пизда с ушами, триппер ей в жопу, до чего хуево быть мужчиной, а?

Тень от туч, ночным колпаком накрывших будто вырезанный из картона силуэт тюрьмы, простиралась аж до середины парка, когда врач отправился на поиски своего автомобиля, оставленного, по обыкновению, неизвестно где под золотисто-зеленой сенью платанов, окружавших огромное, но отнюдь не внушительное пустое пространство, подступавшее к самой реке. Кучка цыган, сидя на корточках на тротуаре, вела громогласную дискуссию о праве собственности на дряхлые настенные часы с агонизирующим маятником, болтавшимся, как свисающая с каталки рука больного, издававшие время от времени еле слышное тик-так, подобное последнему вздоху умирающего. Еще не настал час, когда силуэты гомосексуалов в выжидательных позах заполняют промежутки между деревьями, и дорогие автомобили, в которых тихо угасают важные сеньоры подобно горько-сладким увядающим фиалкам, не принялись еще, как голодные коты, оглаживать их своими лоснящимися боками. Именно здесь произошла первая встреча психиатра с проституткой, мерявшей широкими хозяйскими шагами восемь метров известняка, величаво красуясь в фальшивых жемчугах и ужасающих кольцах со стекляшками; эта гигантская пекарша из Алжубарроты спасла его решительными ударами дамской сумочкой от зазывных улыбок двух сирен-трансвеститов, затянутых в красные шелка, но при этом обутых в здоровенные армейские башмаки, видимо, каптенармусов, восполнявших скудное денежное довольствие этаким маскарадом, чтобы властно увлечь его в комнату без окон, украшенную изображениями пьяных монахов и портретом Кэри Гранта в кружевной рамке на комоде. Разрываясь между вожделением и страхом, будущий врач наблюдал, стоя в одних носках и прижав к животу одежду, которую не знал, куда деть, за преображением этой дешевой Маты Хари в монстра с геркулесовыми сиськами, рвущего одним движением толстую телефонную книгу, из того самого цирка, который выгуливал каждое лето по пляжу шелудивых тигров и артистов в костюмах, усыпанных тусклыми блестками. Женщина улеглась меж простыней, как кусок ветчины между половинами булки, и он, совершенно обалдевший, осторожно приблизился и робко коснулся покрывала, как боязливый купальщик в позе продрогшей балерины пробует пальцами воду в бассейне. Потолок являл собой карту неведомых континентов, писанных сыростью по штукатурке. Нетерпеливый окрик: ну, до завтра управимся или как? — швырнул его на кровать с нездешней силой волшебного пенделя, и психиатр лишился девственности, нырнув целиком в огромный мохнатый тоннель и уткнувшись носом в подушку, усыпанную, как новогодняя елка клочьями ваты, шпильками, к которым прилипли жирные и плоские, словно лезвия, чешуйки перхоти. Два дня спустя, обнаружив в трусах капли жгучего стеарина, он обрел через уколы аптекаря уверенность в том, что любовь — опасная болезнь, которая лечится коробкой ампул и омовениями теплым раствором марганцовки в биде горничной, чтобы скрыть жар преступной страсти от вопрошающего взгляда матери.

Но нынче, невинной дневною порой, парк был населен только жизнерадостными, попугайски щебечущими что-то друг другу японцами, которым цыгане впаривали настенные часы не менее решительно, чем мамаша, лопатой запихивающая еду в глотку непослушным отпрыскам, и японцы разглядывали этот странный сундук, набитый минутами, снабженный маятником за стеклянной дверцей, напоминавшим сердце Христа, отштампованное на бумажных образках, со смесью удивления и ужаса, с которым смотрели бы на доисторического предка, лишь отдаленно смахивавшего на хромированные НЛО, посылавшие световые сигналы с их тонких запястий. Психиатр внезапно ощутил себя ископаемым рядом с этими существами, чьи узкие глаза щурились объективами фотоаппарата «Лейка», а на место желудков давным-давно были пересажены карбюраторы «Датсун», навсегда свободные от изжоги и от газов, норовивших вырваться наружу то ли вздохом, то ли отрыжкой: кто знает, несварение это или печаль, не раз думал доктор, когда грудь его теснил и подступал к горлу как бы шар, надутый из жвачки, но без жвачки, вырываясь изо рта с тихим свистом пролетающей кометы, и предпочитал думать, что разыгрался эзофагит, тогда как на самом деле это искала выхода его заблудившаяся тоска.

Машина оказалась зажатой между двумя громадными «универсалами», слонами цвета слоновой кости, этакими подпорками для книг на полке у двоюродной бабушки, вынужденными нехотя подпирать какую-то жалкую брошюрку. В ближайшие же дни куплю себе восьмиосный грузовик и тут же стану волевым до умопомрачения, решил врач, втискиваясь в свой маленький автомобильчик с бардачком, заваленным неиграющими кассетами и упаковками давно просроченных лекарств: он хранил это барахло, как другие хранят в ящике письменного стола склянку с камнями, извлеченными из собственного желчного пузыря, в трогательной надежде расставить в прошлом вешки теми предметами, которые поток жизни за ненужностью оставляет валяться на берегах, и время от времени перебирал коробочки с медикаментами, подобно арабу, ласкающему свои таинственные четки. «Я человек уже не молодой»[59], — процитировал он вслух, как делал всегда, когда Лиссабон, неторопливым и задумчивым жестом лангуста в виварии смыкал клешни у него на горле и дома, деревья, площади и улицы толпой ломились в его мозг, отплясывая, как на картинах Сутина[60], сумасшедший хищный чарльстон.

Крутя руль, как штурвал корабля, то в ту, то в другую сторону, он ухитрился прошмыгнуть между двумя дремлющими гиппопотамами-«универсалами», чьи ленивые глаза-фары едва виднелись над поверхностью асфальтовой реки, между этими гигантскими млекопитающими, чьи погонщики, сладкоречивые коммивояжеры, в поисках охотничьих трофеев мотались по провинции, то останавливаясь в туземных поселках, то взбираясь на помосты, покрытые псориазными пятнами ржавчины, вокруг которых старички, опираясь на палки, с авторитетным видом сплевывали между грубых кожаных сапог, и влился в нескончаемый всхлипывающий муравьиный поток автомобилей, регулируемый равнодушным миганием светофоров. Ярко-зеленый был похож на цвет радужек старшей дочери, когда она радостно улыбалась из-под взлохмаченной светлой челки, маленькая ведьма, оседлавшая вместо метлы деревянную зебру карусели и все скакав-шая, скакавшая на ней в бешеном восторге. Психиатру представлялось тогда, будто она гораздо старше, чем на самом деле, и он, облокотившись на железные перила и меланхолически отсчитывая деньги за очередной билет кассиру, ощущал себя престарелым рыцарем, запутавшимся в собственных кальсонах, на пути к близкому финалу в виде рака простаты и последнего в жизни катетера — аттракционам, так часто кладущим конец множеству безвестных судеб.

Мотор чихал и задыхался: бесконечная вереница капотов еле двигалась вперед рывками по страдающей несварением проезжей части, тем временем доктор на ходу высматривал среди лауреатов премии виконта ди Валмора в стиле барокко, монастырей Жеронимуш в миниатюре, скрывавших в чреве династии полковников запаса и ярких громогласных восьмидесятилетних полковничих, дом, где вел прием его дантист; психиатр по пятницам работал только до обеда, так что старался обставить пустой туннель безразмерных выходных мелкими второстепенными занятиями, как в свое время его тетушки, вооружившись четками, добрым словом и мелкими монетами, заполняли удобное утреннее время посещением тех, кого они с гордостью именовали «наши подопечные», покладистых бедняков, которым неуемный жупел коммунизма не внушил еще сомнений в непорочности девочки-святой, отучавшей их собратьев материться. Будущий врач иногда сопровождал теток во время этих жутковатых благотворительных рейдов («Не подходите к ним близко: еще подхватите заразу!»), от которых сохранил мучительное воспоминание об остром запахе голода и нищеты и о паралитике, ползающем в грязи между бараками и тянущем руку к тетушкам, твердо обещавшим ему, потрясая в воздухе молитвенниками, вечное блаженство при условии безграничного почтения к нашему фамильному серебру.

По возвращении домой будущий психиатр, в свою очередь, получал урок Закона Божьего («Молитесь, дитя, чтобы не было революции: этот народец вполне способен перебить нас всех, как мух»), ему объясняли, что Бог, существо по определению консервативное, обеспечивает институциональное равновесие, одаривая тех, кто не имеет прислуги, эффективной скоротечной чахоткой, освобождая их от ежедневной монотонной работы по дому и приливов в начале менопаузы, тех мучительных моментов, когда, внезапно густо покраснев, тетушки вынуждены были со стыдом вспоминать о том, что и у них под юбкой имеются хоть и придушенные, однако все еще теплящиеся сексуальные потребности. И тут ему вспомнилось, что, когда он начал мастурбировать, мать, озадаченная, пошла показывать мужу пятно на трусах, после чего будущий психиатр получил официальное приглашение в отцовский кабинет, в домашнюю святая святых, где отец вечно изучал, посасывая трубку, загадочные болезни по немецким книгам. Вызовы в кабинет сами по себе были наиболее торжественными и страшными эпизодами его детства, так что он просачивался в монаршие покои, заложив руки за спину, причем язык сам принимал форму, удобную для извинений, сердце при этом колотилось, как у теленка, посланного на убой. Отец, писавший что-то, примостив доску на коленях, бросил на него косой строгий взгляд, похожий на черное платье, из-под которого виднеется как знак тайного понимания краешек кружевной нижней юбки, и красивым глубоким голосом, каким он декламировал детям, когда те валялись с ангиной, сонеты Антеру[61], присев на край кровати с книгой в руке, произнес торжественно, будто проводил обряд инициации:

— Будь аккуратнее и не забывай мыть руки.

И только тогда, подумал врач, он впервые физически ощутил, что и отец тоже был когда-то молодым и ему, тому самому, в чье серьезное, худое, будто выточенное лицо, в чьи светящиеся карие глаза сын сейчас всматривался, в свою очередь приходилось сталкиваться с тоскливой неизбежностью перехода от метаморфоза к метаморфозу по пути к идеальному насекомому, в которое так и не суждено перевоплотиться. Я не справлюсь, не справлюсь, не справлюсь, твердил он про себя, стоя на ковре в отцовском кабинете и созерцая строгий силуэт отца, склонившийся над бумагами сосредоточенно, будто вышивальщица. Будущее представлялось ему жадной и мрачной соковыжималкой, готовой засосать его тело в свою ржавую горловину, путешествием кувырком по сточным канавам к безысходному морю старости, оставляющему на песке во время отлива зубы и волосы как свидетельства отнюдь не величавого возраста патриарха, а бесславного одряхления. Портрет матери улыбался с полки меланхолическими розовыми отблесками, как будто радостное солнечное утро с трудом пробивалось сквозь витражную смальту ее губ: она ведь тоже не справилась, не в силах выбрать между корзинкой с вязаньем и романами Эсы, одиноко забившись в уголок дивана, погруженная в загадочные размышления; да, возможно, и с остальными, с оставшейся частью семейной стаи, произошло то же самое, все они остались одинокими, если не вовсе всеми покинутыми, безнадежно отрезанными от мира пропастью отчаяния. Он будто вновь увидел деда на веранде дома в Нелаш в те вечера, когда закат тянет по горам лиловый туман из экранизаций Библии, увидел, как дедушка созерцает каштаны с горечью адмирала, замершего на мостике тонущего корабля, увидел вновь бабушку, шагающую туда-сюда по коридору, сжигаемую лихорадкой никому не нужной энергии, увидел дядюшек, задавленных повседневностью, вспомнил вялое смирение гостей, услышал молчание, внезапно прерывавшее разговоры, увидел, как в эти мгновения все испуганно дергались, ерзали, пораженные невысказанным ужасом. Кто же справился, вопрошал сам себя врач, пытаясь припарковать машину у кабинета дантиста и наконец пристроив ее задом к шелудивой бакалейной лавке, удушенной вместе со своими рисом и картошкой гигантским супермаркетом, предлагавшим портясенным покупателям заранее пережеванную американскую пищу, упакованную в целлофановый голос Энди Уильямса, вырывающийся клубами соблазнительного пара из расставленных повсюду с хитрым расчетом громкоговорителей, кто же умудрился явить себя себе идеальным румынским гимнастом, застывшим в воздухе во время упражнения на кольцах, роняя хлопья талька из тарзаньих подмышек? Возможно, я мертв, подумал он, почти наверняка, я умер, и ничего важного со мной уже не случится, гангрена жрет внутренности, в голове — пустота, а там наверху, над землей, мягкая рука ветра шелестит в тщетных поисках не пойми чего кронами кипарисов, будто перелистывая мятую газету.

В прихожей у дантиста в полутьме незримо парило жужжание бормашины, готовое жадной мухой спикировать на сладкий сахарок зазевавшегося зуба. Худая и бледная регистраторша, похожая на страдающую гемофилией графиню, протянула ему через стойку прозрачные пальцы:

— Что у нас хорошенького, сеньор доктор?

Она принадлежала к особой разновидности португальцев, переплавляющих события жизни в пугающую цепь уменьшительно-ласкательных суффиксов: так на прошлой неделе врач был буквально раздавлен подробнейшим рассказом о гриппе ее сына, маленького извращенца, любителя поиграть со штекерами хозяйского телефонного коммутатора, направляя в Бостон или Непал стоны боли от лиссабонских абсцессов:

— Бедняжечка страдал животиком, я ему градусничек под мышечку, а глазики у малышечки вот такусенькие от воспаленьица, целую неделю сидел на куриных бульончиках, я даже думала позвонить вашему папочке, сеньор доктор, в таком возрасте никогда не знаешь, не отразится ли это на головке, но уже, слава Богу, идет на поправочку, я обещала поставить свечечку святой Филомене, а сейчас оставила его в кроватке, он там сидит спокойненько и играет в телефонисточку: раз уж здесь не может отвечать на звоночки, делает вид там, что отвечает, вот только что инженер Годинью, такой полненький симпатичный господин, звонил, что его, мол, беспокоит зуб мудрости, и очень удивился, что не слышно моего Эдгарушечки, он так к нему привык, даже вот прямо и говорит мне: дона Делмира, а мальчик-то где? А я ему: волей Божьей через недельку будет тут как тут, сеньор инженер; не потому что он мой сынок, мне даже неудобно из-за этого, но вы не представляете, как он ловко управляется с наушниками, когда вырастет, точно устроится в Радиокомпанию Маркони, моя сестра так и говорит: никого не видала, кто как Эдгар Филипи (она его называет Эдгаром Филипи, потому что его так зовут: Эдгар по отцу и Филипи по крестному), так вот, она говорит: Никого не видала, кто так ловко, как Эдгар Филипи, управляется с коммутатором, и это правда, моя сестрица замужем за электриком, и тут ее не проведешь, только бы, Боже и Пресвятая Богородица, грипп не дал ему осложнения на ушки. Но я даже думать об этом не хочу, а то мне плохо станет, вот видите: эффортил принимаю, меня доктор из поликлиники предупредил: сеньора, следите за давлением, с почками у вас все в порядке, но за давлением следите, так что вот вам, доктор, талончик на следующую пятницу.

Подобные речи, смахивающие на сувенирные каравеллы, сплетенные из филиграни, подумал психиатр, приводят меня в такой же восторг, как кружевные напероны и расписные карусели — амулеты народа, агонизирующего среди пейзажа, состоящего из сплошных кошек на подоконниках и подземных писсуаров. Сама река астматически, а отнюдь не величаво вздыхает из глубины отхожих мест: обогнув мыс Доброй Надежды, море непоправимо разжирело и стало ручным, как собаки консьержек, трущиеся о наши щиколотки с раздражающей покорностью кастратов. Опасаясь нового потока жалоб на нездоровье, врач скрылся в глубине пещеры-приемной, подобно крабу, убегающему от настойчивого ловца морских деликатесов. Там стопка миссионерских журналов под железной кованой лампой, изливающей мутный свет своим скошенным глазом, гарантировала ему безгрешный покой за чтением «отче наш» на языке зулу. Примостив свои кости на изрядно потертом сотнями или тысячами предыдущих носителей кариеса черном кожаном сиденье, этаком коне, забальзамированном в форме стула, однако еще способном на пару-тройку неловких антраша, он выудил из стопки благочестивой периодики остатки еженедельника со смеющейся монахиней-мулаткой на обложке, где священник-шотландец в длинной статье, иллюстированной фотографиями зебр, повествовал об успешной христианизации племени пигмеев, двое из которых, диакон М’Фулум и субдиакон Т’Локлу, работают в настоящее время в Ватикане над революционной диссертацией, в коей приведут расчет реальной высоты Ноева ковчега, исходя из средней длины шеи жирафы: этнотеология ниспровергает катехизис. Скоро какой-нибудь каноник из Саудовской Аравии станет доказывать, что Адам был верблюдом, змей — движущимся конвейером, Бог Отец — шейхом в очках «Рей-Бен», погоняющим стадо ангелов-евнухов не вылезая из своего шестидверного «мерседеса». Иногда психиатру казалось, что Ага Хан[62] на самом деле и есть воплощение Христа, отыгрывающегося за крестные муки скоростным спуском на лыжах со швейцарских вершин в компании Мисс Филиппины, а истинные святые — это загорелые парни, рекламирующие «Ротманс-Кинг-Сайз», застыв в мужественных позах ветеранов эротического фронта. Он мысленно сравнил себя с ними, и воспоминание об отражении, которое он время от времени внезапно ловил в зеркалах кондитерских, отражении тощего, хилого типа, слегка даже забавного, заставило его в миллионный раз с горечью вспомнить о своем земном происхождении и, следовательно, бесславном будущем. Упорная нудная боль терзала его челюсть. Он чувствовал себя одиноким и беззащитным, вынужденным играть в какие-то безумные шахматы по неведомым ему правилам. Срочно требовалась нянька, которая учила бы его ходить, нависая над ним щедрыми горячими сосцами капитолийской волчицы, затянутыми в шелковистый розовый бюстгальтер. Никто и нигде не ждал его. Никто о нем особенно не беспокоился. И черный кожаный стул нес его, как плот после кораблекрушения, по пустынному городу.

Эта ошеломляющая уверенность в том, что кругом ни души, посещавшая его чаще всего по утрам, когда он мучительно сгребал сам себя в кучу вязкими и склизкими движениями астронавта, очнувшегося по возвращении со звезд в двух метрах от сбитых в комок простыней, слегка ослабла при звуке шагов из коридора и слов приветствия от бледной жертвы гемофилии («Добрый день, барышня Эдит, боюсь, вам придется немножечко подождать в приемной»), доносившихся из ее каморки с интонацией слезной мольбы, подобной заунывному чтению Корана за решетчатым окошком мечети. Оторвав взгляд от благочестивых пигмеев, постигших свет христианства на поучительном примере жития святого Алоизия Гонзаги, он узрел юную блондинку, которая подошла и села на стул — точную копию его стула, только по другую сторону лампы, и, сначала искоса бросив на врача быстрый и проницательный оценивающий взгляд, как бы лизнув языком прожектора, остановила на нем ясные глаза и захлопала ресницами, как горлицы хлопают крыльями, пристраиваясь в локтевом сгибе статуи. В доме напротив какая-то толстуха вытрясала половик, протиснувшись между зарослями гераней, а ее сосед сверху, сидя в одной майке на складном брезентовом табурете посреди балкона, уткнулся в газету с новостями спорта. Было четверть третьего. Блондинка достала из сумки книгу из серии «Вампир», заложенную билетом на метро, скрестила ноги, как лезвия ножниц, и свод ее стопы выгнулся, как у балерин Дега, застывших в мгновенно-извечном движении и окутанных ватным паром нежности художника: у летучих существ всегда найдется восторженный почитатель.

— Привет, — сказал врач таким тоном, каким Пикассо обращался, должно быть, к своей голубке.

Брови блондинки двинулись навстречу друг другу и сошлись, образовав фигуру, напоминающую очертаниями крышу беседки, которую слегка задевают, подобно ветвям платанов, непослушные пряди.

— Это случилось в те давние времена, когда зубная боль умела говорить, — сказала она.

Тембр голоса у нее был такой, каким представляется голос Марлен Дитрих в юности.

— У меня ни один зуб не болит, потому что все вставные, — сообщил врач. — Я просто пришел заменить их на акульи, чтобы сподручнее было заглатывать рыбок из аквариума крестной.

— А я пришла убить дантиста, — заявила блондинка. — Только что в конторе у Перри Мейсона[63] мне подсказали, как провернуть это дело.

В школе ты наверняка мгновенно щелкала квадратные уравнения, решил психиатр, опасавшийся прагматичных женщин: его вотчиной всегда был смутный блуждающий сон или мечта, которую не расчислишь с помощью таблицы логарифмов, он с трудом мог свыкнуться с идеей геометрической упорядоченности жизни и оттого чувствовал себя заблудившимся и растерянным муравьем без компаса. Отсюда его ощущение, что дни ползут в обратном порядке, как старинные часы, чьи стрелки движутся в обратную сторону, пытаясь оживить покойников с портретов, становящихся все отчетливее с каждым возвращенным часом. Бороды дедушек из Бразилии торчали из семейного альбома, юбки с кринолинами топорщились в ящиках, набитых фотографиями, кузены в гамашах вели светские беседы в гостиной, сеньор Барруз-и-Каштру необыкновенно выразительно декламировал стихи Антониу Гомеша Леала[64]. Сколько мне лет? — спросил сам себя врач, приступая к очередной самопроверке, позволявшей ему кое-как разобраться с внешним миром, этой вязкой субстанцией, в которой тонули его растерянные шаги. Дочери, удостоверение личности и работа в больнице еще привязывали его к повседневности, но такими тонкими нитями, что он парил, как семечко одуванчика, готовое улететь прочь с каждым порывом ветра. Расставшись с женой, он потерял опору и направление: брюки болтались на поясе, на воротничках не хватало пуговиц, он постепенно становился похожим на бродягу, в тщательно выбритой бороде которого угадывался пепел прошлой достойной жизни. В последнее время, глядя на себя в зеркало, он стал замечать, что знакомые черты и те его покидают: на месте мимических складок от улыбки он замечал морщины отчаяния. Лба на лице становилось все больше и больше, так что скоро впору будет делать пробор у самого уха и зачесывать на лысину липкие от фиксатуара пряди в смешных потугах выглядеть моложе. Внезапно он вспомнил ностальгический вздох матери:

— Мои сыновья все такие красивые лет до тридцати.

И ему отчаянно захотелось вернуться к началу, на старт, где обещания победы не просто уместны, но категорически приветствуются: область вовеки неосуществленных планов всегда казалась ему родиной, родным кварталом, домом, в котором он знал на память каждый уголок, каждую скрипящую доску.

— Хотите, вечером поужинаем вместе? — спросил он у блондинки, совершенствующей свои преступные замыслы, опираясь на бездарную дедукцию Перри Мейсона — мастера выстраивать перед ошеломленным судьей силлогизмы, исполненные непробиваемой тупизны.

Гемофиличка позвала его из коридора; он поспешно записал номер телефона на странице, вырванной из миссионерского журнала, на которой ризничие-каннибалы с явным аппетитом причащались плоти и крови Христовой («В семь? В полвосьмого? В полвосьмого вернетесь из парикмахерской?»), и направился в кабинет дантиста, воображая ляжки блондинки, небрежно раскинутые на простынях в приятной истоме после жаркой любви, веснушчатый лобок, запах кожи. Садясь в пыточное кресло, окруженное устрашающими инструментами: сверлами, крюками, зондами, щипцами, искусственными челюстями на тарелке, — он предавался возбуждающим фантазиям о ее квартире: ковры на полу, книги, распространяемые «Кружком книголюбов»[65], на полках, плюшевые игрушки, которые помогают иным женщинам возвращать себе иллюзорную невинность, фотографии в память о невозвратно почивших романах, подруга в очках и с угреватой кожей, обсуждающая проблемы левого движения, антибуржуазно затягиваясь сигаретой «Три двадцатки». В припадке женоненавистничества врач имел обыкновение классифицировать женщин по сорту потребляемого ими табака: дама породы неконтрабандного «Мальборо» читает Гора Видала, лето проводит на Ибице, душек Жискара д’Эстена и принца Филиппа «так бы и съела», интеллект представляется ей неким досадным недоразумением; дама разряда контрабандного «Мальборо» интересуется дизайном, бриджем и Агатой Кристи (на английском), посещает бассейн с морской водой в гостиничном комплексе Мушашу и считает культуру довольно забавным феноменом, особенно в сочетании с игрой в гольф; представительницы же племени, курящего «СГ-Гигант», обожают Жана Ферра[66], Трюффо и «Нувель обсерватер», голосуют за социалистов и поддерживают с мужчинами одновременно свободные и иконоборческие отношения; у представительниц класса «СГ» с фильтром на стене висит портрет Че Гевары, духовной пищей им служат труды Райха[67] и журналы, посвященные дизайну интерьера, они не могут уснуть без снотворного, выходные проводят в кемпинге у озера Албуфейра за тайными переговорами о создании марксистского кружка; женщины в стиле «Легкие португальские» не красятся, коротко стригут ногти, изучают антипсихиатрию[68] и мучаются тайной страстью к уродливым авторам-исполнителям песен протеста в расстегнутых до пупа рубахах в стиле рыбаков из Назарé, которые горой стоят за социальную справедливость, имея о ней довольно схематичное представление, и, наконец, девицы-люмпены, курящие самокрутки, изнемогающие под песни «Пинк Флойд» в исполнении проигрывателя на батарейках, стоящего на земле около мотоцикла «сузуки» случайного приятеля, подростка, с рекламой амортизаторов «Кони» на спине клеенчатой куртки. Особняком в этой поверхностной таксономии стояла группа пользующихся мундштуком: то были дамы в менопаузе, хозяйки бутиков, антикварных лавок и ресторанов в Алфаме, позвякивающие марокканскими браслетами и переходящие прямо из объятий салонов красоты в руки кавалеров, либо слишком молодых, либо слишком старых, лелеющих их меланхолию и исполняющих любые прихоти в дуплексах на Кампу-ди-Орики, наполненных голосом Лео Ферре[69] и уставленных фигурками работы Розы Рамалью[70], где лампы, предусмотрительно повернутые в сторону, погружают увядшие груди в спасительный целомудренный полумрак. Ты, мысленно обратился психиатр к жене, в то время как дантист, сей саркастический Мефистофель, поворачивал в его сторону беспощадно бьющую в глаза лампу, более годную для освещения боксерского ринга, ты, подумал он, умудрялась не подставляться под мои насмешки, под мою иронию, маскирующие нежность, которой я стесняюсь, и любовь, которая пугает меня, возможно, ты просто с самого начала догадалась, что за вызовом, за агрессивностью, за надменностью прячется отчаянный призыв, вопль слепого, сверлящий взгляд глухонемого, который не слышит, но пытается угадать по губам окружающих слова утешения, так нужные ему. Ты всегда приходила без зова, всегда утоляла мою боль, мой страх, мы вырастали бок о бок, учась друг у друга причащаться одиночества на двоих, как когда я уезжал под дождем в Анголу, а твои сухие глаза — камни, вобравшие в себя эссенцию любви, — молча смотрели мне вслед. И он как будто вновь пережил послеобеденные часы в Маримбе, под огромными манговыми деревьями, на которых несметные полчища летучих мышей дожидались ночи, повиснув вверх тормашками, как плотоядные зонтики (мышиными ангелами называла их одна знакомая), и вновь увидел старшую дочь, только-только научившуюся ходить, которая спотыкалась о нас, хватаясь за стены. Мы не приспособлены для испытаний, решил психиатр в тот миг, когда дантист вешал ему аспиратор в уголок рта, мы плохо выдерживаем испытания и чаще всего с появлением первых затруднений спасаемся бегством, побежденные еще до боя, тощие псы, мелкой рысью шныряющие у задней лестницы отеля в надежде утолить голод. Жужжание сверла вернуло его к неизбежности боли, и, когда это крошечное произведение фирмы «Блэк-энд-Декер» коснулось его коренного зуба, он вцепился обеими руками в подлокотники кресла, втянул живот, зажмурился и, как делал всегда в преддверии боли, прилива тоски или бессонницы, вообразил себе море.

Улица с одним ярко освещенным и другим затененным тротуаром походила на хромого в разных ботинках. Врач задержался на крыльце дантиста, пощупал ноющие челюсти, чтобы убедиться, что от глаз и ниже он по-прежнему существует: с тех пор как увидел в Африке глаза крокодила, плывущего по течению в надежде наткнуться на какую-никакую заблудшую плоть, он боялся выпрыгнуть из себя и поплыть, лишившись балласта внутренностей, мимо слепых аккордеонистов, вносящих ноту фальши в каждый перекресток, играя на своих ревматических инструментах Шопена в ритме пасодобля. Этот город, его город, своими площадями и проспектами являл ему всегда бесконечно изменчивое лицо капризной любовницы, с конусообразными тенями угрызений совести, ползущими из-под деревьев. Ему случалось внезапно наткнуться на статую Нептуна посреди мелкого озерца, как пьяный, выйдя из-за фонарного столба, внезапно утыкается в жесткий подбородок сурового полицейского, чей культурный багаж пополняется исключительно грамматическими ошибками начальника отделения. Все статуи показывали пальцем в сторону моря, призывая отправиться в Индию или тихо утопиться, смотря по состоянию духа и по уровню готовности к приключениям, накопленному в детстве: врач смотрел на буксиры, похожие на грузчиков, толкающих перед собой огромные танкеры-пианино, и мысленно передавал им право на физические и духовные усилия, от которых отказался, забившись внутрь самого себя, как старый эскимос, брошенный во льдах и ничего не чувствующий, кроме поселившегося внутри его северного сияния. Вернувшись с войны, врач, привыкший жить в лесу или среди подсолнуховых плантаций, привыкший к тому, что для африканцев время — это вечность и терпение, когда минуты, вдруг став растяжимыми, превращались в недели спокойного ожидания, вынужден был ценой мучительных усилий приспосабливаться, вновь привыкать к украшенным изразцами домам, убеждая себя, что именно так выглядят его родные пенаты. Бледность лиц заставляла его диагностировать коллективную анемию, португальский язык без акцента казался ему не менее унылым, чем рабочий день письмоводителя. Вокруг него толклись субъекты, полупридушенные власяницами галстуков, постоянно болтающие о каких-то сводящих скулы пустяках: бог Зомби, властелин Судьбы и Дождей, не стал переходить вслед за ним экватор, поддавшись очарованию континента, где даже смерть окрашена в цвета ликующих триумфальных родов. Утратив Анголу и не обретя вновь Лиссабона, психиатр чувствовал себя сиротой вдвойне, и эта безродность-бесплеменность мучительно длилась и длилась, потому что многое поменялось за время его отсутствия: на улицах стали вдвое чаще толкаться локтями, телевизионные антенны на крышах распугали голубей и прогнали их в сторону реки, обрекая на участь чаек, неожиданные морщины придавали ртам тетушек выражение разочарованных Монтеней, обилие семейных новостей отправляло его в какие-то доисторические главы фамильного сериала, из которого он знал только страницы, посвященные эпохе палеолита. Кузены, которых он оставил в коротких штанишках, бурчали себе в пробивающиеся бороды что-то куда более бунтарское, чем когда-либо приходило в голову ему, отмечались годовщины смерти родственников, которых он оставил увлеченными коллекционированием облигаций Казначейства — занятием, выросшим из детской привычки собирать блестящие крышечки от бутылок, — словом, похоже было, что в его лице вернулся в этот мир брат Луиш ди Соуза[71], только почему-то в пиджаке.

Так что в свободные вечера, оседлав маленький исцарапанный автомобиль, он методично возобновлял знакомство с городом, район за районом, церковь за церковью, при этом паломничество всегда заканчивалось на Скале Графа Обидуша, откуда началось когда-то его путешествие навстречу вынужденным приключениям, и до сих пор с графом его связывало, несмотря ни на что, почтительно-мазохистское дружеское чувство, какое питают обычно жертвы к палачам на пенсии. Кабинет дантиста располагался в ничем не примечательной, как диета при гепатите, части города, где продавцы цветов расставляли на тротуарах корзинки со своей агонизирующей весной, отчего в воздухе веяло похоронами, и это напомнило ему тот поздний вечер, когда он зашел поужинать во французский ресторан неподалеку от замка Святого Георгия, где при виде цен рука сама тянулась к пилюлям от изжоги, стихавшей, впрочем, стоило только отведать нежное филе миньон. Был июнь — месяц празднеств в честь народных святых[72], и Лиссабон напялил карнавальный костюм в мистическо-богохульном стиле, как если бы голая женщина увешалась стеклянными драгоценностями: отзвуки маршей клокотали в водостоках, нотариусы в приступе загробного веселья наводнили Алфаму, копируя жесты Дракулы. Площадь, где был ресторан, нависавшая над рекой наподобие цепеллина, застроенного низкими домишками, корчащимися от колик, как на картинах Сезанна, поросла деревьями, вобравшими в себя немыслимое количество мрака, теней, которыми ветер бренчал, как мелочью в кармане, как монетами ветвей и листьев, чреватых спящими птицами. Англичане, тощие, как восклицательные знаки, неторопливо высаживались из такси, двигатели которых раздраженно ревели, будто почуяв в себе призвание работать на рыболовных траулерах. Сквозь кружево шума проглядывала, как предчувствие, вогнутая сеть тишины, той самой угрожающей тишины, которая живет в унаследованном от детских приступов паники опасении, внушаемом темнотой, и психиатр, заинтригованный, принялся искать взглядом ее источник от окна к окну, пока не обнаружил на нижнем этаже распахнутую дверь в пустую комнату, без картин, без занавесок, меблированную одним только гробом под черным сукном, стоящим на двух скамейках, да женщиной средних лет со слезами, застывшими на щеках, — воплощением персонажа «Броненосца „Потемкин“», трагической статуей горя.

Возможно, это и есть жизнь, думал врач, перепрыгивая через корзину хризантем, чтобы оказаться около своей машины, тонущей в цветах, как труп командора: в центре — покойник, а вокруг— празднество в честь святого Антония, карета скорби, окруженная веселым водоворотом жареных сардин и фейерверков, и обнаружил, что зубная боль пробудила в нем презренные образы «Модаш и Бордадуш»[73], которые и составляли истинную суть его души: стоило ему опечалиться, и они воскресали в нем как ни в чем не бывало: дурной вкус, вера в муки Христовы и желание примоститься, как кенгуренок в сумке, на коленях у кого угодно — вот подлинные материалы, вылезающие наружу, едва поскребешь тонкий лак снобизма. Он завел мотор, чтобы покинуть остров золотистых лепестков, из-под которых вынырнул с кривошипно-шатунным всхлипом, как дельфин из озера, и спустился к площади Мартина Мониша[74], разбрасывая растения, как Венера Боттичелли, вновь воплощенная поэтом Сезариу Верде[75]: «Мир чувств западного человека» был отчасти его нижним бельем, кальсонами александрийского размера, никогда не снимаемыми, даже в жаркие минуты случайной связи.

Проспект Алмиранти Рейш, вечно серый, дождливый и грустный под июльским солнцем, размеченный, словно бакенами, продавцами газет и инвалидами, труси´л, прихрамывая, в сторону Тежу между двумя деснами пораженных кариесом зданий, как опаздывающий господин в новых ботинках спешит к трамвайной остановке. Предприимчивые ребята, настороженно зыркая по сторонам, активно впаривали контрабандные часы посетителям открытых кафе, где чистильщики обуви, скорчившиеся на деревянных подобиях ночных горшков, создавали неожиданно детсадовскую атмосферу. В гигантских обеденных залах, похожих на бассейны без воды, одинокие безработные, застыв в терпеливых позах, дожидались Страшного суда перед доисторическими кружками пива и гренками третичного периода. Парикмахерские, кишащие тараканами, предлагали домохозяйкам с больным воображением неожиданные варианты причесок, к которым пыльные галантерейные лавки готовы были добавить последний штрих в виде кружевного бюстгальтера — грудной москитной сетки, способной путем чудодейственного подъема бюста резко омолодить любую жертву четвертьвекового супружеского смирения. Психиатру нравились переулки, питающие эту величавую медленную реку, полную мелких галантерейных лавок и сапожных мастерских простецки-загородного вида, по которой в сторону Байши сплавлялись фрагменты провинциальной вселенной, куски Повуа-де-Санту-Адриан, дрейфующие по Лиссабону, и неожиданно всплывающие пивные, устланные, будто ковром, шелухой от бобов люпина: ему легче дышалось вдалеке от больших магазинов с кассирами-всезнайками, одетыми лучше, чем он сам, и от конных цареубийц, устремленных вперед в бронзовом порыве. В детстве он часами стоял перед угольной лавкой по соседству с родительским домом, где чумазый титан, прессуя уголь в брикеты, грозился отыметь свою жену с грандиозным размахом, и, бывало, во время обеда будущий врач застывал с вилкой в руке, прислушиваясь к глухим отзвукам энергичной любовной схватки: если бы он мог, непременно забаррикадировался бы комодами в стиле королевы Анны и кувшинами с букетами пластмассовых роз, а заболев, попросил бы, чтобы кислород в больнице ему подавали с чесночной отдушкой. На площади Фигейра, где близость чаек угадывается по беспокойству воробьев точно так же, как тень улыбки свидетельствует о неминуемом примирении, зуб окончательно перестал болеть, укрощенный маневрами дантиста, сделавшего его вновь неприметным и анонимным. В этом профессионале бормашины было что-то от школьного надзирателя, всегда готового посредством хорошей взбучки загнать в рамки любого оригинала. Король Жуан IV, сомнительный герой[76], созерцал пустыми глазницами вереницу веранд, представительств и контор, не способных справиться с атакующей их плесенью, табачным перегаром и влажностью. За каждой стеной угадывались неисправные сливные бачки, в каждом вихрастом подростке — член Ассоциации инвалидов торговли, в каждой женщине-полицейской — безнадежность грядущей менопаузы. Врач добрался до Золотой улицы, очищенной от менял до полной стерильности, прямой, как мысли благочестивого каноника, и направился к стоянке у реки, где всегда выгуливал свое одиночество, ибо принадлежал к типу людей, страдающих не по средствам. Тут на деревянной скамье он, бывало, целыми вечерами читал Марка Аврелия и Эпиктета, заклиная далекую потерянную любовь. Волны по-братски лизали ему собачьими языками ноги, и казалось, что так, начиная от щиколоток, можно смыть с себя всю несправедливость мира.

Он остановил машину около трейлера с немецкими номерами, настолько грязного, что от него явно веяло духом приключений, слегка смягченным уютными занавесочками в горошек, и опустил стекло, чтобы вдохнуть запах ила, стоя в котором по колено мужчины и женщины собирали наживку в ржавые консервные банки. Жнецы отлива, сказал он сам себе, взращенные фашизмом цапли, длинноногие птицы голода и нищеты. Барабанная дробь крови в венах привела ему на память стихи Софии Андрезен:

Вот люди чьи лица

Умеющие то радоваться

То злиться

То на рабов похожие

То на царей

Заставили возродиться

Надежды и силы мои

И я не боюсь сразиться

Ни с гадюкой ни с коброй

Не устрашусь я в битве

Ни коршуна ни свиньи.

За спиной его грохотали машины, подчиняясь властным взмахам рукавами, которыми со своих цирковых тумб подгоняли их регулировщики, укротители с воздушной пластикой танцоров. Лавки, где торгуют птицами, порхали среди продовольственных и хозяйственных магазинов, в которых связки веников лохматыми плодами свисали с потолка, взмывали прямиком в небо мансарды, отчаянно маша крыльями развешенных между балконами выстиранных рубах, выцветавших на фоне щек-фасадов. Мощное здание Арсенала ощетинилось водорослями, грезя о немыслимых кораблекрушениях. Чуть дальше кладбище расстилало белую скатерть могил, похожих на молочные зубы, над строем деревьев и шпилями церкви: четыре пополудни постепенно созревали на часах, чей бой, казалось, со времен Фернана Лопеша[77] оставался все таким же: спокойным и размеренным, как мертвая трагедия. Поезда, отходившие от набережной Содре, влекли в Эшторил первых игроков и последних туристов, норвегов с указательным пальцем, заблудившимся в карте города, улицы и река начали стекаться в единый летний горизонтальный покой, который дымящиеся трубы заводов Баррейру окрашивали в пролетарский пурпур — предвестник заката. Грузовое судно входило в гавань в ореоле прожорливых чаек, и психиатр подумал, как бы рады были дочери стоять в этот миг с ним на этом самом месте, осыпая его дождем нетерпеливых вопросов. Тоска по дочерям постепенно смешалась с тоской, навеваемой обликом перекликавшихся прибрежных жнецов, чьи возгласы долетали до него искаженными и приглушенными, преломленными в воздухе, почти сведенными на нет, низведенными до слабых отблесков эха, из которого ветер ткал звуковые вуали; на спину давил всей своей тяжестью Лиссабон, будто горб из домов, среди которых бродячие псы тщетно вынюхивали метку идеального пекинеса. Крошечные лица дочерей были в его глазах обведены болезненными линиями раскаяния, которые по выходным он тщетно пытался стереть щедрыми подачками и вязкой нежностью, играя роль расточительного волхва, подносящего бесчисленные шоколадки, о которых его не просили. Думая о том, что вечером он не поцелует их сонные физиономии и не пожелает спокойной ночи, что не придет на цыпочках отгонять их ночные кошмары, не будет шептать им на ухо слова любви из секретного словаря утенка Дональда и Белоснежки, что, не обнаружив его утром в постели рядом с мамой, они не удивятся, ведь уже начали привыкать, он чувствовал себя злодеем, совершившим чудовищное преступление: бросившим собственных детей. В будние дни он мог только тайно шпионить за ними, быть Жозе Матиашем этих двух безвозвратно потерянных Элиз[78], шедших другой, своей дорогой, двух крошечных капелек его крови, за которыми он, раздираемый горем, шел, отставая все больше и больше. Наверняка они разочаровались в нем, были ошарашены его дезертирством, и все еще ждали, что он вернется, что они услышат его шаги на лестнице, что он их обнимет, засмеется знакомым смехом. Кружили по спирали в голове слова отца: жаль мне в этой истории только твоих дочерей, — заряженные сдержанным волнением, в котором угадывалась скрытная любовь, замеченная и оцененная будущим медиком, только когда он вышел из подросткового возраста. Он почувствовал себя злобным ничтожеством, больным животным, запертым в удушающем пространстве настоящего без прошлого и будущего. Надо ж было соорудить из собственной жизни смирительную рубаху, в которой невозможно шевельнуться, надо ж было обмотать себя ремнями недовольства собой, запереть в клетку одиночества, наполнявшего его беспросветной горькой тоской. Где-то часы пробили полпятого: если ехать достаточно быстро, можно успеть к концу школьных занятий, и это будет истинным освобождением, победой радости над тупой усталостью: что-то в нем, что-то, пришедшее из самых глубин памяти, настойчиво уверяло, противореча устрашающему официальному гнету таблицы умножения, что существует где-то некий черный квадрат, то ли на чердаке чердака, то ли в подполе подпола, где дважды два — не четыре.

Скорчившись между витриной кондитерской и ларем-холодильником с мороженым, рокочущим, будто сонный белый медведь, психиатр наблюдал за воротами школы подобно краснокожему, из засады под скалой подкарауливающему бледнолицых разведчиков. Верного вороного он до этого оставил в трех-четырех сотнях метров у рощи, что в Бенфике, населенной жирными горлицами — этакими модифицированными соколами, приспособленными к выживанию в городской среде, вынуждающей Великого Маниту маскироваться под Христа с картины «Страсти Спасителя» и ползти чуть ли не по-пластунски от платана к платану под недоуменными взглядами бродячих мелочных торговцев, краснокожих братьев, также вступивших на тропу войны, но ограничивающих боевые действия беспорядочным бегством при виде полиции, подхватив подносы со скальпами, замаскированными под кошельки, носки и тесьму. Сейчас, за бруствером из шоколадных пломбиров, обшаривая горизонт близоруким орлиным взором, психиатр подавал сигаретным дымом сигналы, в каждой букве которых отчетливо читалась безмерность его тревоги.

В доме напротив жила в окружении кошек и портретов популярных епископов с их же автографами престарелая тетушка и ее неразлучная слепая на один глаз прислуга — почтенные скво семейного племени, посещаемые на Рождество делегациями скептически настроенных родственников, потрясенных их воинствующим долголетием. Втайне психиатр не мог простить родственницам того, что они пережили бабушку, которую он очень любил и до сих пор вспоминал с нежностью: когда ему было плохо, он шел к ней, входил в комнату и без церемоний заявлял:

— Я приласкаться пришел.

Он клал ей голову на колени, и ее пальцы, прикасаясь к его затылку, усмиряли беспричинный гнев и утоляли жажду нежности. С шестнадцати лет и до сего времени единственными серьезными потрясениями для него стали смерти двух-трех человек, питавших к нему неизменную привязанность, которую не могли разрушить даже его неожиданные выходки. Эгоизм психиатра измерял пульс мира в соответствии c вниманием, которое уделил ему мир: о других он вспоминал слишком поздно, когда они уже давным-давно отвернулись от него, утомленные его дурацкой спесью и презрительным сарказмом, маскирующими застенчивость и страх. Лишенный доброты, терпимости и мягкости, он беспокоился лишь о том, чтобы о нем самом беспокоились, и был единственной темой своей заунывной симфонии. Он даже спрашивал друзей, как они умудряются существовать вне его эгоцентрической орбиты, в пределах которой стихи и романы, прожитые, но так и не написанные, тянулись за ним нарциссическим шлейфом, не имевшим никакой связи с жизнью, сотканным из пустых словесных конструкций, из изысканных фраз, не обремененных чувством. Упоенный созерцатель собственных страданий, он мечтал переформулировать прошлое, раз уж не удавалось бороться за настоящее. Трусливый и тщеславный, он не решался прямо взглянуть себе в лицо, понять, что он никчемный труп, начать мучительно учиться быть живым.

Группки матерей — его ровесниц (каковой факт каждый раз несказанно удивлял психиатра, никак не желавшего признавать, что и он стареет) — заклубились у школьных ворот, квохча, как стая несушек, и врач решил было подняться к престарелой тетушке, чтобы оттуда, укрывшись за портретом Кардинала Патриарха[79], похожего на разбогатевшего клоуна, наблюдать за воротами школы с удобной снайперской позиции, стреляя снарядами тоски из обеих усталых глазниц. Но слепое око служанки, которое преследовало бы его от епископа к епископу и от кошки к кошке, просвечивая весь его внутренний мир млечным светом катаракты, заставило его отказаться от проекта «Ли Харви Освальд»: он знал, что ему не по силам выдержать молчаливый допрос, смягченный показной радостью старушек, которые наверняка упорно повторяли бы ему в тысячный раз мучительную историю его появления на свет: ребенок весь фиолетовый, захлебнувшийся собственными выделениями, а рядом — мать с эклампсией. Смирившись и затаившись в траншее у кондитерской, чья кофейная машина с громким ржанием пускала пар из нервных породистых алюминиевых ноздрей, он облокотился об электрический айсберг холодильника, как эскимос о свое иглу, и остался ждать рядом с безногим нищим, сидящим на одеяле, протянув руку к коленям прохожих.

Как в Африке, подумал он, точно как в Африке, в ожидании благословенного наступления сумерек в беседке жангу в Маримбе, когда тучи накрывали Камбу, а Байша-ди-Кассанжи наполнялась отзвуками грома. Ожидание сумерек и почты, прибывающей с колонной грузовиков, ожидание твоих длинных влажных писем о любви. Ты, больная, в Луанде, дочь далеко от обоих, и солдат-самоубийца в Манганду, который прилег на койку в казарме, приставил автомат к подбородку, пожелал всем спокойной ночи, и — бац: осколки зубов и костей, впечатавшиеся в цинковый потолок, кровавые пятна, мясо, хрящи и жуткая дыра на месте нижней половины лица; он агонизировал четыре часа, бился в судорогах, как жаба, на кушетке в лазарете, капрал держал над ним керосиновую лампу, бросавшую на стены огромные смутные тени. Манганду, лай дворняг из темноты, скелетообразных собак с ушами как у летучих мышей, ночные небеса с незнакомыми звездами, вождь из Далы и его больные сыновья-близнецы, очередь на прием на ступенях медпункта, вся трясущаяся от малярии, следы укусов, разбухшие от дождя. Однажды после обеда мы сидели у колючей проволоки на плите, вроде могильной, на которой намалеваны эмблемы батальонов, как вдруг откуда ни возьмись на дороге в Шикиту грохочущий американский грузовик, весь в пыли, а там — лысенький человечек, гражданский, один, не агент Пиде, не начальник, не охотник, не член бригады по борьбе с проказой, а фотограф, фотограф со всей своей амуницией и немыслимо старинной треногой, как на пляже или на ярмарке, и давай предлагать всех сфотографировать, по одному или вместе, чтобы послать в письме родным бледные улыбки изгнанников на память о войне. В Маланжи не было детского питания, и наша дочь вернулась в Португалию бледненькая, желтушная, как все белые в Анголе, ржавая от лихорадки, проспав целый год в казарме в колыбели из пальмовых ветвей рядом с нашими койками; я вскрывал труп на полянке, чтобы не задохнуться от вони, когда меня позвали к тебе: обморок, ты сидела на стуле, сколоченном из обломков старой бочки, я закрыл дверь, присел на корточки рядом с тобой и заплакал, повторяя: до конца дней, до конца дней, до конца дней, уверенный, что ничто не может разлучить нас, морской волной к тебе мое тело стремится, воскликнул Неруда[80], и так было с нами, да и когда я один, когда не могу сказать тебе, то есть говорю, обезумев от любви, но ты не можешь услышать: слишком много ран нанесли мы друг другу, слишком часто терзали друг друга, пытались убить в себе друг друга, и все равно, гигантской подземной волной к тебе, как к берегу, пшеница моего тела клонится, ко-лосья пальцев ищут тебя, стремятся тебя коснуться, цепляются за твои волосы, твои стройные ноги сжимают мой торс, поднимаюсь по лестнице, открываю двери, вхожу, матрас еще хранит мой сонный отпечаток, вешаю одежду на спинку стула, морской волной, морской волной стремится к тебе мое тело.

Тереза, наша помощница по хозяйству, вышла со стороны проспекта Гран Вашку, где листья шелковиц превратили солнце в зеленую аквариумную лампу, рассыпающую рассеянные блестки, так что люди в этом свете, казалось, плыли в расслабленных рыбьих позах, и прошествовала мимо него медленной походкой священной коровы, которая могла бы казаться слишком торжественной, если бы не самая добродушная на свете улыбка. Если уж Тереза меня не застукала, никто не застукает, подумал врач, еще сильнее вжимаясь в айсберг и начиная чувствовать животом гладкую прохладу эмали: еще чуть-чуть, и он просочится сквозь стенку холодильника, кокона, в котором человеческие личинки рискуют превратиться в торт из мороженого «Кассата», — перспектива быть съеденным ложкой во время семейного ужина вдруг показалась ему приятной. Нищий на одеяле, подсчитывавший выручку, решил, что угадал его намерения:

— Если собираешься тибрить, то и мне прихвати рожок. Ванильный, а то язва, чтобы ее черти драли.

Сеньора, увешанная пакетами, выходя из кондитерской, с ужасом покосилась на странную пару бандитов, планирующих дерзкое ограбление холодильника, и тут же бросилась со всех ног в сторону Дамайи, испугавшись, видимо, что они начнут угрожать ей леденцовым пистолетом. Нищий, эстет в душе, восхитился широтой ее бедер:

— Ишь какой бубен. — И добавил автобиографический штрих: — До аварии я каждое воскресенье такой причащался. Девки с Арку-ду-Сегу дешевше полушки, а нынешние-то бляди дороже трески выходят.

Шумная стайка детей появилась у ворот школы — верный знак, что уроки окончены: нищий злобно заерзал на своем одеяле:

— Бессовестная малышня больше ворует, чем подает.

А нет ли, прикинул врач, в этой раздраженной реплике зародыша вечной истины, и эта мысль заставила его взглянуть на соседа иными глазами: скажем, Рембрандт в конце жизни едва ли был намного состоятельнее, и что мешает увидеть Паскаля в сборщике платы за пользование водой? Антониу Алейшу[81] продавал лотерейные билеты, Камоэнс на улице писал письма по заказу неграмотных прохожих, Гомеш Леал исписывал александрийским стихом бланки с печатью нотариуса, на которого работал. Десятки гениев, достойных Нобелевской премии, в застиранных джинсах дразнят полицию на демонстрациях маоистов: в наше странное время ум кажется глупостью, а глупость — умной, и, похоже, на всякий случай лучше не слишком доверять ни тому ни другой, как в детстве ему советовали держаться подальше от подчеркнуто любезных господ в странно блестящих очках, осаждавших мальчиков и девочек у школьного забора.

Бульвар наполнялся ребятишками, которых чьи-то руки гнали домой, как гонят торговцы стаю рождественских индюшек по площади Фигейра, и врач предался меланхолическим размышлениям о том, сколь трудно воспитывать взрослых, никак не желающих осознать жизненную необходимость жвачки или коробки пластилина и настолько озабоченных такой идиотской ерундой, как правила поведения за столом, выцарапывающих неприличные надписи на мраморе общественных уборных и ругающих за безобидные каляки карандашом на стене гостиной. Нищий, который, без сомнения, понял бы и эти и другие плоды напряженного мыслительного процесса, в это время прятал выручку в карман жилета подальше от загребущих рук учащейся молодежи и разворачивал справку о туберкулезе, чтобы склонить на свою сторону колеблющихся благодетелей.

Тут врач в группе девочек, одетых в одинаковые форменные клетчатые юбки, заметил дочерей: старшую, блондинку с прямыми волосами, и младшую с каштановыми кудряшками. Они пробирались сквозь толпу к Терезе, и внутренности отца, вдруг ставшие слишком большими, вздулись грибами нежности. Ему хотелось бежать к ним, схватить их за руки и уйти с ними вместе, как в финале «Большого Мольна»[82], навстречу невероятным приключениям. Будущее, словно снятое камерой «Панавижн», простиралось перед ним, истинное и выдуманное, как волшебная сказка, укутанная голосом Пола Саймона[83]:

We were married on a rainy day

The sky was yellow

And the grass was gray

We signed the papers

And we drove away

I do it for your love

The rooms were musty

And the pipes were old

All that winter we shared a cold

Drank all the orange juice

That we could hold

I do it for your love

Found a rug

In an old junk shop

And I brought it home to you

Along the way the colors ran

The orange bled the blue

The sting of reason

The splash of tears

The northern and the southern

Hemispheres

Love emerges

And it disappears

I do it for your love

I do it for your love[84].

Пока Тереза надевала им на головы красно-белые береты, психиатр заметил, что у младшей с собой любимая кукла, тряпичное существо, с глазами, грубо намалеванными на голом лице, и с разинутым в зловещей лягушачьей гримасе ртом: они спали в кровати вместе и поддерживали сложные родственные отношения, судя по всему, изменявшиеся в зависимости от настроения девочки; я получал о них смутные сведения из отдельных случайно брошенных фраз, заставлявших меня постоянно тренировать воображение. Старшая, отличавшаяся тревожным взглядом на мир, с помощью неодушевленных предметов вела отчаянную битву Чарли Чаплина с грозными шестернями жизни[85], заранее обреченная на героический провал. Скрючившись от пронзивших его колик любви, врач представил себе, будто оформил на дочерей страховку мечтами, проценты за которую вносил колитом и неосуществленными планами, истощавшими его организм, надежда, что они пойдут дальше, чем он, наполняла его ликованием первопроходца, верящего, что дочери усовершенствуют жалкий папенов котел[86] его желаний, из трещин в котором струями хлещет горячий пар. Тереза распрощалась с подружкой, стойко выдерживающей атаку малолетнего классового врага, яростно щиплющего ее за голени и обещавшего в будущем превратиться в сурового босса, и направилась вместе с девочками в сторону проспекта-аквариума, с домами, дрожащими в светлой тени деревьев.

The sting of reason

The splash of tears

The northern and the southern

Hemispheres

Love emerges

And it disappears

I do it for your love

I do it for your love.

Согбенный, как поэт Шиаду[87] на своем бронзовом табурете, врач мог бы при желании прикоснуться к ним, когда они проходили почти вплотную к нему по пути домой, не сводя завороженных глаз с железного утенка над входом в табачную лавку, которого за несколько мелких монет можно было заставить качаться из стороны в сторону и трястись, как эпилептик. От волнения врач закашлялся, и нищий, повернув к нему свой щетинистый череп, разразился саркастическим смехом:

— Что, заводят тебя? Ну ты проказник.

И во второй раз за день психиатр почувствовал, что ему хочется проблеваться до дна, выблевать весь запас дерьма, которое в нем накопилось.

Врач пристроил машину на одной из улочек, расходящихся в разные стороны от Шелковичного сада[88], как ножки насекомого, у которого вместо панциря трава и деревья, и отправился в бар: у него было еще два часа до сеанса психоанализа, и он подумал, что, может быть, удастся отвлечься от себя, наблюдая за другими, особенно за той категорией других, которые разглядывают свое отражение в рюмке виски, за теми вечерними рыбами алкогольного аквариума, для коих кислородом служит двуокись углерода из пузырьков газировки «Каштеллу». Интересно — думал он, — чем вечерние завсегдатаи баров занимаются по утрам? И решил, что с уходом ночи пьяницы, должно быть, испаряются и рассеиваются в разреженной дымной атмосфере, как джинн из лампы Аладдина, а как только начинает смеркаться, вновь обретают плоть, улыбку и неторопливую мимику анемоны, руки-щупальца тянутся к первой рюмке, опять включается музыка, жизнь встает на привычные рельсы, и крупные фаянсовые птицы пускаются в полет над ламинатными небесами печали. Каменные арки изогнулись над садом, словно брови, изумленные своим соседством с анархией и путаницей людского муравейника на площади Рату, и психиатру почудилось лицо, которому несколько сотен лет, удивленно и серьезно созерцающее затерянные между деревьями качели и горку, на которых врач ни разу не видел ни одного ребенка, такие же с виду заброшенные, как карусели с мертвой ярмарки: он не смог бы объяснить причину, но Шелковичный сад всегда представлялся ему воплощением одиночества и глубочайшей меланхолии, даже летом, и впечатление это преследовало его с той далекой поры, когда он приходил сюда на час раз в неделю брать уроки рисования у чудаковатого толстяка, чья квартира на втором этаже была вся забита пластмассовыми моделями самолетов: материнская тревога, подумал врач, вечная тревога матери за меня, ее постоянный страх, что в один прекрасный день она увидит, как сын с мешком за плечами бродит по помойкам, собирая пустые бутылки и тряпье, превратившись в профессионального нищего. Мать не слишком верила, что он когда-нибудь станет взрослым ответственным человеком: все, что он делал, она воспринимала как игру, даже за относительной профессиональной стабильностью сына ей чудилось обманчивое затишье перед катастрофой. Она часто рассказывала, как привела будущего психиатра на приемный экзамен в лицей имени Камоэнса и, заглянув со двора в окно класса, увидела, что все остальные ребятишки, склонились над своими билетами, и только психиатр, задрав голову и полностью отключившись от происходящего, рассеянно изучает лампу на потолке.

— И этого мне было достаточно: я тут же поняла, что его ожидает в жизни, — подытоживала мать с победоносно-скромной улыбкой пророка Бандарры[89], только гораздо более проницательного.

Для успокоения совести, однако, она пыталась бороться с неизбежным, прося каждый год директора сажать ее сына за первую парту «прямо перед учителем», чтобы врач волей-неволей впитывал премудрости разложения многочленов, классификации насекомых и прочую жизненно необходимую информацию, вместо того чтобы заниматься такой ерундой, как стихи, которые украдкой он писал в тетрадях для изложений. Полный перипетий процесс обучения и воспитания психиатра обрел для нее масштабы изматывающей войны, где обеты Деве Марии Фатимской перемежались с наказаниями, горестными вздохами, трагическими пророчествами и жалобами тетушкам, безутешным свидетельницам несчастья, считавшим, что малейшее семейное потрясение непосредственно касается их. Сейчас, глядя на окно третьего этажа, где обитал учитель рисования, врач вспомнил о своем грандиозном провале на практическом зачете по анатомии, на котором ему дали в руки подернутый тиной сосуд с выкрашенной в красный цвет подключичной артерией, прячущейся среди переплетения прогнивших сухожилий, вспомнил, как у него воспалялись веки от формалина и как, взвесив на домашних кухонных весах все четыре тома Трактата о костях и мускулах, суставах, нервах, сосудах и внутренних органах, торжественно объявил сам себе перед этими шестью килограммами восемьюстами граммами концентрированной научной мысли:

— Хуй мне в рот, если я буду изучать все это говно.

В то время он мучился над созданием крайне слабой поэмы, навеянной «Бледным огнем» Набокова, и верил, что обладает размахом Клоделя периода великих од, смягченным сдержанностью Т. С. Элиота: отсутствие таланта — благодать, как он убедился позднее, только вот трудно бывает с этим смириться. И, приняв свою заурядность, поняв, что он обычный человек, иногда позволяющий себе, как куропатка, вспорхнуть в каком-нибудь случайном стихотворении, и спину его не тяготит гигантский горб бессмертия, он почувствовал, что может себе позволить страдать без оригинальничанья, молчать, не окружая себя стеной печальной сосредоточенности, которая ассоциировалась у него с гениальностью.

Психиатр обошел Шелковичный сад, пройдя вдоль пахнущих солнцем домов, впитывающих штукатуркой фруктовый сок света. На одной стене, где остатки сорванных плакатов болтались, как тряпье на лысом затылке, он прочел надпись углем:

НАРОД

ОСВОБОДИЛ

ТОВАРИЩА

ЭНРИКИ

ТЕНРЕЙРУ[90]

И логотип анархистов внизу: ироничное А, заключенное в круг. Шедший впереди него слепой стучал по камушкам тротуара тростью, будто отбивая ритм неуверенными кастаньетами: мертвый город, подумал врач, мертвый город в гробу из изразцов, ожидающий без надежды всякого, кто еще явится, будь то слепые, пенсионеры, вдовы, Салазар, который, бог его знает, может, и не умер. В больнице, где работал врач, был пациент, алентежанец, серьезный, очень сдержанный сеньор Жоакин, всегда в шляпе с мягкими полями и в идеально чистом и отглаженном комбинезоне, постоянно находившийся на прямой телепатической связи с бывшим председателем Совета министров, которого он почтительно именовал «наш профессор» и от которого получал указания о том, как следует организовать работу государственных учреждений. Он служил в республиканской гвардии где-то в затерянном поселке на равнине, когда в один прекрасный день стал, угрожая ружьем односельчанам, сгонять их на строительство тюрьмы в городе Кашиаш, повинуясь инструкциям, которые ему нашептал на ухо наш профессор. Время от времени психиатр получал письма из родного поселка сеньора Жоакина, подписанные настоятелем местного собора или начальником пожарной бригады, с просьбой ни в коем случае не выпускать на волю этого грозного эмиссара призрака. Однажды врач вызвал сеньора Жоакина к себе в кабинет и сказал ему то, что не осмеливались сообщить санитары:

— Сеньор Жоакин, наш профессор скончался полтора месяца назад. Вот и в газете фотография.

Сеньор Жоакин выглянул за дверь, чтобы убедиться, что никто не подслушивает, вернулся в кабинет, наклонился к психиатру и прошептал:

— Это все понарошку, сеньор доктор. Он подсунул им труп двойника, и оппозиция проглотила наживку; ну сами посудите: он вот только минут пятнадцать назад назначил меня министром финансов. Наш профессор переиграет всех.

Салазар, каналья, так ты вообще никогда не помрешь, подумал тогда врач, не зная, как справиться с одержимостью сеньора Жоакина: сколько же еще на свете таких сеньоров Жоакинов, готовых вслепую следовать за бывшим хромым семинаристом с душой скаредной экономки, пересчитывающей мелочь в чулане? На самом-то деле, рассуждал врач, огибая Шелковичный сад, Салазар лопнул, и из его живота выскочили сотни Салазарчиков, готовых продолжать его дело с тупым усердием бездарных учеников, сотни Салазарчиков, сотни кастратов-извращенцев, возглавляющих редакции газет, организующих митинги, плетущих заговоры под юбками своих дон Марий[91] или вопящих в Бразилии о великих достоинствах корпоративизма. И это в стране, где случаются закаты, идеальные по цвету и освещенности, как картины Матисса, сияющие строгой красотой монастыря Алкобаса, в стране, где народ так закален в баталиях, что аж яйца закоптились, и сколько бы при Новом государстве их ни пытались спрятать под сутаны, но все равно, ах, Мендеш Пинту[92]: твердя «Аве Мария» и паля из пушек, мы ринулись на них и не успели прочесть «Верую», как всех их уложили.

Он вошел в бар, как будто в жаркий день нырнул под влажную сень беседки, увитой виноградными лозами, и, прежде чем глаза привыкли к полумраку, разглядел в темной мгле лишь смутные отблески ламп на стекле бутылок и на металле, похожие на рассеянные огни Лиссабона, когда смотришь на него со стороны моря туманными ночами. Спотыкаясь, он инстинктивно добрел до стойки, как близорукий пес, отыскивающий кость, которую должен был оставить хозяин, но тем временем смутные фигуры приобретали очертания, зубы, оскаленные в улыбке, плавали где-то рядом, рука, сжимающая рюмку, качнулась слева, и мир столов и стульев и каких-то людей возник из ничего, обрел объем и плотность, окружил его, и стало так, как будто солнце, светящее там, снаружи, и деревья, и каменные арки Шелковичного сада вдруг оказались далеко-далеко, затерялись в нереальном измерении прошлого.

— Одно пиво, — попросил врач, оглядываясь кругом: он знал, что его жена часто заходит в этот бар, и искал ее следы на пустых скамейках, ждал, что они, как вмятина на матрасе, обозначат отсутствие ее тела, подадут знак, что она была здесь, и это позволит ему воссоздать ее рядом с собой во плоти, в улыбающейся, теплой, дружественной плоти. Какая-то парочка, почти касаясь друг друга головами, перешептывалась в углу, добродушный великан изо всех сил хлопал приятеля по беззащитному плечу, превращая его суставы в братскую манную кашу.

С кем же ты сюда ходишь, спросила себя вспыхнувшая в груди врача ревность, о чем говоришь, с кем ложишься в незнакомые мне постели, кто сжимает руками твои стройные бедра? Кто занимает место, прежде бывшее моим, оставшееся моим для меня, кто заполняет пространство нежности моих поцелуев, кто занял палубу, где мачтой служил мой пенис? Кого несет попутным ветром по твоему животу? Вкус пива напомнил ему Портиман, вонь над Скалистым пляжем, похожую на запах изо рта диабетика, море, дрожащее в ознобе от женственного дыхания восточного ветра, их первую близость в гостинице в Алгарве, сразу после свадьбы, когда оба они трепетали от страха и желания. Совсем юные, они тогда учились друг у друга находить тропинки, нащупывать пути к наслаждению, новорожденные жеребята, жадно бодающие головой материнский сосок, прижавшиеся друг к другу в великом изумлении оттого, что открыли истинный цвет радости. Когда влюбленными мы встречались дома у твоих родителей, сказал себе врач, под страшными рожами китайских масок, я ждал, когда услышу твои шаги на лестнице, стук высоких каблучков по ступеням, и во мне рос порыв ветра, ярость, рвотный позыв наоборот, жажда тебя, живущая во мне постоянно, заставлявшая меня возвращаться пораньше из Монтижу, чтобы нам скорее упасть рядом на матрас в спешке, как будто мы вот-вот умрем, вызывавшая внезапные эрекции, стоило только подумать о твоих губах, о твоей сладострастной манере отдаваться, о ракушечном изгибе твоих плеч, о твоих больших, нежных и мягких грудях, заставляла меня жевать и жевать твой язык, путешествовать по твоей шее, ослепнув от твоего блеска, входить в тебя единственным и неповторимым движением, как шпага входит в ножны. Ни разу не встречал я тела, настолько созданного для меня, как твое, сказал себе врач, наливая пиво в кружку, по всем человеческим и античеловеческим меркам, по всем реальным и выдуманным критериям, которые не становятся менее критериями оттого, что выдуманы, никогда не встречал я такой огромной и прекрасной возможности единения с другим человеком, настолько абсолютного совпадения, такой способности быть понятым без слов и самому понимать молчание, чувства и мысли другого; мне всегда казалось чудом, что мы познакомились на пляже, где я впервые увидел тебя, стройную, смуглую, хрупкую, твой серьезный и до того античный профиль, подбородок, упирающийся в согнутые колени, увидел сигарету, которую ты курила, кружку пива (такую же, как эта) на скамейке сбоку от тебя, твое пристальное звериное внимание, множество серебряных колец у тебя на пальцах, вечная жена моя, моя единственная жена, мой светоч во тьме, портрет моих глаз, сентябрьское море, любовь моя.

Ну почему я умею любить, спросил он себя, рассматривая пузырьки газа, прилипшие к стеклу, почему я умею говорить о любви только этими завитушками перифраз, метафор и образов, почему я вечно в заботе о том, чтобы приукрасить, пришпилить к чувствам кружевную бахрому, излить восторг и тоску в пошлом ритме минорного фаду, чтобы душа раскачивалась под душещипательные мелодии а-ля Коррейя ди Оливейра[93] в рясе, тогда как все это чисто, ясно, прямо, не нуждается в красивостях, строго, как статуя Джакометти в пустом зале, и так же скромно-красноречиво: возлагать слова к ногам статуи — все равно что класть бесполезные цветы на грудь покойнику, все равно что дождю танцевать над полным воды колодцем. Черт меня побери вместе с моим романтическим сиропом в венах, вместе с вечным неумением произносить сухие и точные, как камень, слова. Он запрокинул голову, сделал глоток и почувствовал, как жидкость сернистым стеарином медленно струится по горлу, взбадривая вялые нервы; он злился на самого себя и на вычурные пассажи из журнала «Кроника феминина»[94], каленым железом запечатленные в мозгу, он считал себя архитектором собственной пошлости, пренебрегшим образцовым высказыванием Ван Гога «С помощью красного и зеленого цветов я пытался выразить все самые отвратительные страсти рода человеческого»[95]. Грубая откровенность фразы художника вызвала у него физическое ощущение щекотки, как бывало, например, когда он слушал «Реквием» Моцарта или саксофон Лестера Янга[96] в «Этих глупых вещах»[97], когда ощущаешь музыку телом, как будто мудрые пальцы легко пробегают по затекшей ягодице.

Он заказал еще пива и попросил телефон у официанта, объяснявшего коллеге суть своих претензий к учительнице французского языка в школе, где учился его отпрыск, и набрал номер, записанный под диктовку блондинки на странице, выдранной из миссионерского журнала: девять или десять гудков — и никакого ответа. Он положил трубку и набрал номер снова, надеясь, что на телефонном узле перепутали провода и что голос Марлен Дитрих, тихий, но отчетливый, как голосок сверчка Пиноккио, вот-вот донесется до него через дырочки в черной пластмассе. Однако в конце концов пришлось вернуть телефон официанту.

— Тетушки нет дома? — поинтересовался тот с добродушной иронией капитана алкогольного судна, готового к долгому ночному рейсу.

— Возможно, конгресс Дочерей Марии[98] несколько затянулся, — предположил праздный гуляка, принимавший на борт четвертый стакан джина и начинавший замечать, что пол под ним накренился.

— Или она на уроке катехизиса объясняет, что такое обрезание, — встрял приятель, который был явно из тех, кто не желает отставать и отчаянно пытается попасть в ногу с остальными.

— Или ей на меня насрать, — произнес врач, обращаясь к непочатой бутылке пива.

Что хорошо в барах, так это возможность беседовать с горлышком бутылки, не рискуя нарваться на ссору или драку: и вдруг буквально за секунду он понял пьяниц, не теоретически, через объяснения извне внутрь Психиатрии, слишком точные и потому ошибочные, но просто нутром, через желание сбежать и спрятаться, которое и сам испытывал не раз.

Указательный палец бездельника деликатно коснулся его плеча:

— Браток, мы одни на палубе.

— Но есть малышки в скафандрах, ожидающие нас в Сингапуре, — добавил приятель, боясь, что взвод ушагает куда-то без него.

Бездельник бросил на него уничижительный взгляд, полный королевского высокомерия, навеянного джином:

— Заткнись, тут мужской разговор.

И — врачу по-братски на ухо:

— Вот выйдем отсюда и прямиком в «Рысью нору»[99], утолим тоску на сиськодроме.

— Бляди, — заворчал раздосадованный приятель.

Железная клешня гуляки сжала его локоть до хруста:

— Не более, чем твоя мамаша, говнюк. — И, обращаясь к пустым столам, властным тоном: — Кто при мне позволит себе плохо отозваться о дамах, тому мало не покажется.

Лицо его угрожающе и зло кривилось, глаза искали жертву, но, за исключением парочки в углу, увлеченной сложной игрой в шлепки и обжимания, и тускло светящихся ламп, народу на борту не наблюдалось, таким образом, оставшиеся были обречены довольствоваться компанией друг друга, точно как, подумал психиатр, за колючей проволокой в Африке: к концу командировки даже в кинга играли со сжимавшимся от злобы горлом, мурашками в пальцах от желания отхлестать по физиономии, с гневом, готовым выстрелом вырваться изо рта. С чего это я то и дело вспоминаю тот ад, спросил он себя, то ли потому, что я еще не вырвался из него окончательно, то ли потому, что заменил его другой, новой пыткой? Он проглотил полбутылки пива, как принимают горькое лекарство, и изорвал на клочки, такие мелкие, как смог, номер телефона блондинки, которая, должно быть, в эти минуты рассказывала любовнику, как подшутила над неким идиотом в приемной дантиста: он вообразил, как они оба хохочут, и под их смех, звеневший в ушах, уговорил оставшиеся полбутылки пива, высосав из стакана последний потек пены: улитка, улитка забродившей ржи, высунь пьяные рожки, помоги мне удержаться на плаву, потому что плавать я не умею. И он вспомнил одну историю — жемчужину семейной хроники — о бабушкиных друзьях, паре по фамилии Фонсека, где жена, дама крупная, тиранила своего низенького мужа: к примеру, чуть сеньор Фонсека что-то слабо вякнет, как она кричит: Фонсека не разевает рта, потому что Фонсека — дурак, соберется сеньор Фонсека закурить, а она: Фонсека не курит, и так постоянно. Как-то вечером бабушка разливала чай гостям и, когда очередь дошла до Фонсеки, спросила: — Сеньор Фонсека, вам зеленый или черный? Жена сеньора Фонсеки, чуткая, как страдающая желчекаменной болезнью сторожевая собака, тут же взвилась: Фонсека чаю не пьет; и в наступившей вслед за тем тишине случилось немыслимое: сеньор Фонсека, до тех пор все сорок лет супружеской диктатуры остававшийся кротким, безответным и покорным, ударил кулаком по подлокотнику кресла и изрек голосом, шедшим, казалось, из его наконец размороженных тестикул:

— И зеленого хочу, и черного тоже.

Пора, сказал себе врач, расплачиваясь за пиво и разжимая лапы гуляки, который дошел уже до фазы объятий, пора стартовать отсюда на всех парах, как малафья из яиц.

На улице вечерело: возможно, ближе к ночи его жена придет в этот бар и даже не глянет на каменные арки сада.

Как всегда, опаздываю на психоанализ, подумал психиатр, останавливаясь на красный сигнал светофора, на который в этот момент готов был целиком взвалить ответственность за все несчастья мира, и в первую очередь, разумеется, за свои собственные. Он стоял в крайнем правом ряду на проспекте Республики, за грузовиком, и, дрожа от нетерпения, созерцал перпендикулярный поток машин, ползущий со стороны Малой Арены, несуразной кирпичной мечети, храма бычьих рогов. Две юные красавицы, увлеченные беседой, прошли мимо, и врач, пока они удалялись, следил за движением их лопаток и бедер, гармоничными, как движения птицы в полете, за жестами, за тем, как одна из них убирала волосы с глаз: когда я был моложе, вспомнил он, то был уверен, что ни одна женщина не заинтересуется мной, моим широким подбородком, моей худобой, и вечно застревал в заикающейся застенчивости, когда на меня смотрели, чувствовал, что краснею, борясь с сильнейшим желанием умчаться галопом прочь; в четырнадцать то ли пятнадцать лет меня впервые привели в сотый дом по улице Мунду, до этого я никогда не был в Байрру Алту ночью, не видел такого скопления узких теней и неподвижных фигур, я вошел в дом терпимости полный любопытства и страха, едва переставляя ноги от желания пописать в баночку для анализа. Я сел в зале, полном зеркал и кресел, рядом с женщиной в комбинации, настолько занятой вязанием, что она даже не подняла головы от спиц, и напротив пожилого господина, ожидавшего своей очереди, положив на колени папку, на которой отпечатался след от обеденной чашки кофе с молоком, и вдруг увидел себя умноженного до тошноты в граненых зеркалах, десятки растерянных меня, в ужасе уставившихся друг на друга: ясно, что причиндал в моих трусах тут же сократился до размеров, которые он принимал после ледяной ванны, превратившись в гармошку из сморщенной кожи, способную разве что пописать и то наискось, и я затрусил жалкой трусцой побитого пса к выходу, где хозяйка, у которой варикозные вены выпирали из тапочек, ругалась с пьяным солдатом, ломившимся в дверь в облеванных сапогах.

Светофор переключился на зеленый, и тут же за спиной требовательно взвыло такси: ну вот отчего, черт побери, таксисты, спросил он сам себя, — самые вредные существа на свете? Да еще и люди без лица: один затылок и плечи, как гвозди, торчащие из спинки переднего сиденья, а если повезет, еще и пара пустых глаз в прямоугольничке зеркала заднего вида, стеклянные невыразительные зрачки, как у ослов или мулов с водокачки. Может быть, непрерывная езда по Лиссабону вызывает у людей что-то вроде взрывной эпилепсии, возможно, от этого города тошнит и зло берет, если вынужденно колесить по нему во всех направлениях, а возможно, людскому роду вообще свойственна накатывающая волнами человеконенавистническая экзальтация, и мы, сдержанные люди, всего лишь прикидываемся любезными. Он обматерил таксиста, который в ответ показал ему здоровенный кулак, как будто два бойскаута помахали друг другу флажками, и свернул на улицу Иоанна XXI[100], по левой стороне которой, повернувшись задними фасадами, стояли его любимые закопченные дома с маркизами, торчащими, будто бородавки над шаткими семейными гнездами, в которых он мысленным взором видел гладильные доски и меланхоличных домработниц. Друг Сезариу, с нежностью мысленно проговорил психиатр, на прошлой неделе я видел сцену, способную вдохновить тебя на пару веселых александрийских строф: я искал, где бы поужинать, и, проходя мимо твоего освещенного бюста, воздвигнутого на газоне времен королевы Стефании[101], заметил сидящую на ступенях у подножия памятника старушку в черном с большой корзиной у ног и тут же понял, что разница между тобой и Эсой такая же, как между объятиями с каменной статуей девственницы и теплым прикосновением живого существа, вышедшего во плоти и крови из твоих стихов.

Он пересек улицу, состоящую из гаражей и мастерских, уже погрузившихся в нерабочую темноту, с баром в самом конце, принадлежавшим бразильцам (португальцы — дураки, говорил водовоз-галисиец из рассказа матери, мы приезжаем и продаем им их собственную воду), и припарковал машину у мебельного магазина на углу проспекта Ошкара Монтейру Торреша[102] и улицы Аугушту Жила[103], где были выставлены на всеобщее обозрение отвратительные комоды и писанные маслом букеты в овальных резных рамах. На витрине красовался пастельный портрет борзой на фоне «Инфанты» Веласкеса; казалось, собака улыбается с многозначительным выражением, которое иногда внезапно удается криворукому художнику как бессознательная насмешка бездарности над собою. Врач, остолбенев, некоторое время созерцал феноменальную алюминиевую люстру, думая о том, что безвкусица по-своему тоже требует неслабого воображения, потом ему захотелось прилечь на кровать, извлеченную из кошмарных снов доктора Мабузе, привидевшихся ему во время ночного несварения желудка, чтобы узнать, какие бредовые метаморфозы произойдут с его телом к изумлению только что приехавшей из провинции прислуги, которую его отец водил в Зоосад. Это слон, объяснял отец, и горничная ошеломленно разглядывала животное, изучала его ноги, голову, хобот; вот носорог, говорил отец, вот бегемот, тут горилла, там страус, горничная переживала потрясение за потрясением: глаза на лоб, рот открыт, руки прижаты к груди, и вот когда они наконец добрались до вольера жирафы, удивление девушки достигло апогея. Несколько минут она, обомлев, рассматривала пятнистую длинную шею и голову там, наверху, потом подошла к отцу и шепотом спросила:

— Сеньор доктор, а это как называется?

— Это жирафа, — объяснили ей.

Горничная долго переваривала новое слово, не сводя со странного зверя глаз, и наконец, восторженно выдохнула:

— Жирафа… Имя — ну прямо в точку.

Тем временем окончательно стемнело, и в непроглядной тени у подъезда психиатр разглядел группу парней из Кабо-Верде в темных очках, яростно спорящих о чем-то, размахивая светлыми рукавами. Внезапно из-под мышки у одного из них радиоприемник на батарейках изрыгнул струю оглушительной музыки, как будто бачок унитаза смыл рвоту, разразившись беспорядочными тридцать вторыми. Чуть дальше в рюмочной завсегдатаи как по команде повернули головы в сторону телевизора под потолком, изливающего на них голубоватый флуоресцентный рентгеновский свет, обнажая скелеты улыбок; по энтузиазму, с которым дискутировали выходцы из солнечного Кабо-Верде, врач заключил, что их громогласный юмор был предварительно подкреплен изрядной дозой красного вина, присутствие которого угадывалось в каждом восклицании и взрыве хохота. Толстуха с нижнего этажа дома напротив с интересом наблюдала сцену из окна, вывалив груди на подоконник: наверняка на шее у нее болтается эмалированный портретик падре Круша[104], побился сам с собой об заклад психиатр, поднимаясь по лестнице на сеанс психоанализа, еще имеется жирная собачонка по кличке Бенфика, сын работает в банке, а внучка Соня-Мариза носит очки с заклеенным левым стеклом для исправления косоглазия.

Сочиняй, сочиняй, сейчас с тебя всю скорлупу-то облупят, предупреждал он сам себя по пути в кабинет для групповых занятий, после того как дверь с сухим щелчком затвора открылась: в последнее время, как ему казалось, он слишком много получал по шапке от психоаналитика, и, как в детстве, когда его наказывали, по его мнению, незаслуженно, в нем росла огромная обида на психолога, казалось с наслаждением разрушавшего один за другим его воздушные (но необходимые?) замки: здесь чувствуешь себя ручным быком на бойне, отметил про себя врач, мясники-садисты колют тебя в обрубки ног булавками, а ты терпишь, надеясь только на то, что от этого мясо твое станет нежнее; тут тебя укрощают, кастрируют, вынимают мозг, превращают в антиматерщинную девочку-святую в мирском варианте за две с лишним тысячи в месяц. Что это за хренотень, что за зверская умственная клизма, если я выхожу отсюда скрюченным, как старый ревматик, страдающий заодно люмбаго, ишиасом, шпорами на пятках и зубной болью, поскуливаю по дороге домой, как побитая собака, но все равно каждый раз возвращаюсь, являюсь сюда аккуратно через день, чтобы получить очередную взбучку или полное равнодушие и никакого ответа на то, что именно сейчас меня терзает, никакой подсказки, как выбраться из ямы или хотя бы учуять капельку свежего воздуха там, наверху, ни одного жеста, который бы указал направление хоть к какому-то покою, к какому-то миру, к мало-мальской гармонии с самим собой: Фрейд, еб твою еврейскую мать, засунь себе в жопу своего Эдипа. Он открыл дверь в кабинет и, вместо того чтобы послать всех присутствующих куда подальше, поздоровался и дисциплинированно занял единственный свободный стул.

Группа была в полном составе: пять женщин, трое мужчин (вместе с ним) и специалист по групповой терапии, развалившийся в обычном своем кресле, закрыв глаза и вертя на подлокотнике снятые с руки часы: ах ты козел, подумал психиатр, ах ты козел хуев, как-нибудь во время сессии надо бы дать тебе пинка по причиндалам, чтобы проверить, живой ли ты вообще, и, будто прочитав его мысли, психоаналитик поднял на него сонные равнодушные веки, тут же переведя взгляд на картину на стене, изображавшую сельский пейзаж: разноцветные черепичные крыши, церковная колокольня, предгрозовое небо; в открытое окно доносился приглушенный спор кабовердцев и музыка из приемника, достигшая крейсерской мощности; сквозь занавески можно было разглядеть очертания соседних домов, признак того, что жизнь продолжается за пределами этого внешне застойного сосуда концентрированных страстей.

Одна из женщин говорила о своем отце, о том, как ей сложно сблизиться с ним, и врач, уже десятки раз слышавший эту старую песню и считавший ее особо скучной и монотонной, постепенно отвлекся на стены, которые стоило бы покрыть новым слоем краски, на большие черно-белые стулья, похожие на жирных пингвинов, на стол в углу, покрытый красной скатертью, с телефоном и двумя пришпиленными над ним ободранными списками: на этот стол терапевт клал конверты для гонораров, в которые вкладывал записки с числами от 1 до 31, обведя шариковой ручкой те, что соответствовали датам очередных сессий. Один из мужчин, казавшийся врачу довольно симпатичным, дремал, подпирая ладонью подбородок: сегодня у нас прямо парламент, подумал психиатр, которого тоже клонило в сон и обволакивало вялой пеленой равнодушия, не дававшей сосредоточиться. Женщина, говорившая об отце, вдруг замолчала, и другая начала долгую историю о подозрении на менингит у сына: диагноз в конце концов не подтвердился, но прежде пришлось проделать крестный путь по приемным покоям больниц и выслушать кучу противоречивых мнений, причем каждый доктор с презрением опровергал предыдущий вердикт своего коллеги; тут дремавший проснулся, потянулся и попросил у врача сигарету. Справа от него девушка с сиротским видом сосала пастилки от боли в горле, время от времени тихонько пощелкивая языком, уголки рта были у нее горько опущены, как брови у очень печальных людей.

Я хожу сюда бог знает сколько лет, подумал врач, оглядывая попутчиков, бóльшая часть которых пустилась в плавание по волнам психоанализа еще раньше, чем он, но до сих пор вас толком не знаю и не могу понять, как познакомиться с вами, как узнать, чего вы хотите от жизни, чего от нее ждете. Бывает, что вдали от вас, я о вас думаю и скучаю, а потом спрашиваю себя, что вы для меня значите, и не нахожу ответа, потому что у меня почти ни на что нет ответа, и я то и дело спотыкаюсь то об один, то о другой вопрос, как Галилей перед тем, как открыл, что Земля движется, и эта истина дала ему ключи ко всем вопросам. И еще врач подумал: что за объяснение найду в один прекрасный день я, что за инквизиция его осудит и кто заставит меня отречься от моих маленьких личных побед, от мучительных побед дерьма над дерьмом, из которого я создан? Он взял со стола, что стоял в центре, треснутую пепельницу и закурил сам, дым рванулся в легкие с жадностью, с какой сжатый воздух наполняет воздушный шар, и пронзил его тело чем-то вроде тихого ликования; психиатр ясно вспомнил свою первую сигарету, выкуренную в одиннадцать лет тайком от матери перед окошком ванной с восторгом оттого, что это — настоящее приключение. «Честерфилд». Мама закуривала их под конец обеда, сидя у подноса с кофеваркой в окружении мужа и детей, и будущий врач следил за дымом, вьющимся вокруг железной люстры на потолке, то растекаясь, то образуя синеватые прозрачные завитки, плывущие медленно, как облака в летнем небе. Отец стучал своей трубкой по серебряной пепельнице с надписью «Дым рассеется, а дружба останется» в серединке, безграничный покой царил в столовой, и психиатра посещала умиротворяющая уверенность, что никто из тех, кто сейчас сидит за столом, никогда не умрет: шестнадцать пар светлых глаз вокруг серебряной вазы, объединенные общностью черт и более или менее долгим совместным прошлым.

Некоторые члены группы расспрашивали женщину о подробностях болезни ребенка, врач заметил, что психоаналитик, казавшийся застывшим в каталепсии, потихоньку скребет ногтем пятнышко на черно-красном галстуке с узором: этот хрен, подумал он, мало того, что уродлив, так еще и одевается из рук вон плохо: вон, даже носки у него со звездочками, просто идеальная униформа для того, чтобы попить водички в кондитерской на Парижском проспекте в компании дамы с жирными боками, затянутыми в шелка цвета сливы, и чернобуркой, сделанной из псориазного кролика, на шее; в глубине души ему хотелось, чтобы психоаналитик одевался в соответствии с его, врача, критериями элегантности, тоже, кстати, спорными и размытыми, когда дело касалось его собственного гардероба: один из братьев любил повторять, что он, психиатр, напоминает остолбеневшего деревенского жениха в необъятном пиджаке и с плохо заглаженными стрелочками на брюках с портрета, сделанного уличным фотографом. Хожу расфуфыренный, как Белый Кролик из «Алисы», и требую от тех, кто хочет заслужить моего уважения, чтобы они появлялись в костюме Безумного Шляпника; так, возможно, мы удостоимся крокета с Червонной Королевой, одним ударом отрубим голову повседневности Повседневья и сиганем прямо в Зазеркалье. Однако он тут же предостерег себя: Вашему Величеству не следует рычать так громко, и все-таки на что похоже пламя свечи, когда свеча погасла?

Третий мужчина в группе, очкарик, похожий на героя «Эмиля и сыщиков»[105], признался, что его бы обрадовала смерть дочери, потому что тогда жена уделяла бы ему больше внимания, чем вызвал ропот различной степени возмущения у присутствующих.

— Твою мать, твою мать, — пробормотал, раскачиваясь на стуле, тот, что недавно дремал.

— Нет, правда, — настаивал третий. — Бывает, так и тянет опрокинуть в кроватку кипящий кофейник.

— Боже мой, — проговорила та, что рассказывала о менингите, шаря в сумочке в поисках платка.

Последовало молчание, которым психиатр воспользовался, чтобы закурить новую сигарету, а отец-душегуб снял очки и тихонько предположил:

— Возможно, всем нам хочется убить тех, кого мы любим.

Психоаналитик начал заводить часы, и психиатр вообразил себя присутствующим на звериной ассамблее под председательством Додо: какая странная внутренняя механика всем этим управляет, подумал он, и какой подземный кабель соединяет несвязные фразы, придавая им ускользающий от меня смысл и плотность? Может, мы стоим на пороге молчания, как в некоторых стихотворениях Готфрида Бенна[106], в которых фразы приобретают неожиданный вес и таинственный и вместе с тем очевидный смысл сновидений? Или мы, как Альберти, «этой ночью я чувствую, как умирают от ран слова»[107], и питаюсь тем, что в промежутках между ними сверкает и бьется? Когда плоть превращается в звук, где плоть и где звук? И где ключ, с помощью которого можно расшифровать эту азбуку морзе, сделать ее простой и конкретной, как голод, желание помочиться или жажда другого тела?

Он открыл рот и произнес:

— Я скучаю по жене.

Одна из девушек, которая еще ничего не говорила, сочувственно улыбнулась, это придало ему смелости, и он продолжил:

— Я скучаю по жене и не могу сказать об этом ни ей, никому другому, кроме вас.

— Почему? — неожиданно спросил психоаналитик, как будто тайно и без предупреждения вернувшись из долгого странствия по своему ледяному нутру. Его голос, казалось, открыл некое притягательное пространство впереди, и психиатру захотелось туда нырнуть.

— Не знаю, — поспешил он ответить, боясь, что отклик, которого ему удалось добиться, быстро угаснет и он окажется перед восемью скучающими или враждебными физиономиями. — Не знаю, или нет, на самом деле знаю. Думаю, меня слегка пугает любовь других ко мне и моя любовь к другим, и я боюсь проживать ее до конца, целиком, отдаваться этому и бороться за это, пока хватает сил, а когда сил не остается, находить в себе еще силы, чтобы продолжать битву.

И он рассказал об огромной любви, связавшей почти на пятьдесят лет бабушку и дедушку со стороны отца, так что детям и старшим внукам приходилось громко топать ногами, подходя к комнате, где они уединились. Он будто снова увидел, как старики сидят за столом, держась за руки, во время семейных обедов, как дедушка гладит бабушку по головке и называет «моя Старушка» с глубокой и очевидной нежностью. Рассказал и о том, как умирал дедушка и как стойко бабушка перенесла его болезнь, агонию и смерть, не проронив ни слезинки, и как угадывалось ее безмерное страдание под маской абсолютного спокойствия без слез и жалоб, и как она шла, вся дрожа, но выпрямив спину, за его гробом, как принимала с вежливой улыбкой соболезнования командира воинского эскорта, сопровождавшего погребальную церемонию ее мужа-офицера, как раздавала детям личные вещи отца и тут же организовала всю жизнь таким образом, как — мы были уверены — дедушке бы понравилось: за обедом стала садиться во главе стола, и мы приняли это как должное, и так и оставалось до тех пор, пока восемнадцать лет спустя не настал ее черед умирать, и она пожелала, чтобы в гроб ей положили ту фотографию, которую он подарил ей на серебряную свадьбу. Врач рассказал и о том, что произнес отец на панихиде, а речь его была буквально такова: Мы все потеряли мать, и врач долго думал над этой фразой, сказанной о бабушке, чья черствость раздражала его, и пришел наконец к выводу, что это правда и что он, прожив тридцать лет, не сумел оценить по достоинству эту женщину и в очередной раз ошибся, как часто ошибался, когда судил о людях, но теперь уже, как всегда, поздно и ничего не исправишь.

— Прошлое не перепишешь, но можно лучше прожить настоящее и будущее, а вы мандражируете — аж поджилки трясутся, — сказала девушка, которая раньше ему улыбалась.

— Так и будет, пока у вас остается потребность наказывать себя, — добавил психоаналитик, внимательно изучая ноготь большого пальца своей левой руки, к которому, похоже, были приклеены микрофильмы с полным собранием трудов Мелани Кляйн[108].

Психиатр откинулся на спинку стула, стараясь нащупать в кармане третью за эту сессию сигарету; выходит, я себя так наказываю, подумал он, но если я это делаю, то зачем? И за какой смутный и непостижимый для меня грех? Или я просто ни на что большее не способен, и таков мой особый способ ощущать, что я на этом свете, как алкоголику необходимо выпить, чтобы почувствовать, что он существует, а бабник должен совокупляться, чтобы убедиться, что он мужчина? И тут мы приходим к основному вопросу, и вопрос этот, с вашего позволения, А Кто Я Такой? Спрашиваю я сам себя, и ответ, неизменный, упорно повторяющийся, всегда одинаков: говно.

— Почему вы так не любите себя? — спросил отец-убийца.

— Возможно, потому же, почему мой дядя Жозе въезжал верхом на кухню к моей бабушке, — ответил врач.

И рассказал, как дядя Жозе, с которым ему не довелось быть знакомым, месяцами абсолютно неподвижно просиживал у окна, ни с кем не разговаривая, но в один прекрасный миг вдруг вскакивал, цеплял на лацкан фрака гвоздику, седлал кобылу и окунался в лихорадочную деятельность, носясь по магазинам и кабаре, а в перерывах рысью со старческим донкихотским ликованием скакал верхом по буфетным племянников и друзей.

— Дядя Жозе сам не знал, зачем гарцует среди кастрюль под вопли возмущенных кухарок, вот и я не знаю, отчего себя не перевариваю, — сказал психиатр. И добавил тихо тоном человека, завершающего некий внутренний путь: — Мой прадедушка застрелился из двух пистолетов, обнаружив, что у него рак.

— Вы не ваш прадедушка, — заметил психоаналитик, почесывая локоть, — и этот ваш Германт — всего лишь некий Германт[109].

— Вы живете в мире мертвых, чтобы не жить в мире живых, — сказала девушка, которая не могла поладить с отцом. — Вы похожи на голос за кадром, дающий пояснения к фотографиям из семейного альбома.

— Почему бы вам не посмотреть на нас, на тех, кто дышит? — поставил вопрос ребром отец-убийца.

— И на себя как на того, кто дышит, — предложила та, которая улыбалась. — Вы — как ребенок в кроватке, который боится темноты и лезет с головой под одеяло.

Какого хрена эти рожи все разом на меня взъелись? — мысленно спросил себя врач.

— Хулиганы обижают слепенького калеку, — пожаловался он вслух как мог, выдавив из себя улыбку.

— Пока слепенький калека, который вовсе не слепенький и никакой не калека, не заморочил голову хулиганам и самому себе, чтобы продолжать извлекать выгоду из того, что он слепенький и калека, — ловко ввернула меланхоличная дева с ангиной, — давайте не станем поддаваться песням сирен и заражаться его жалостью к самому себе: если вам нравится пидарасить собственную душу — на здоровье, только нам-то этот спектакль зачем?

Воцарилось гробовое молчание, и стал слышнее шум транспорта снизу, ночной шум, будто шаги кота, скользящего бочком по освещенным улицам города: всего несколько минут — и я буду стоять один под неоновым светом, подумал психиатр, и ломать голову, в каком бы ресторане поужинать, а каждого из этих прохиндеев дома кто-то ждет; это последнее умозаключение подняло в его душе дикую злобу на них за то, что им лучше удается справляться с липкой пылью депрессии.

— Хорош кудахтать с насеста! — взревел он, изобразив непристойные знаки обеими руками.

— Один дочь хочет убить, другой нас посылает, — возмутилась с улыбкой одна из девушек. — Выдумщики вы курам на смех: сочиняете себе картонные страдания.

— Котята с крыши, которые, вместо того чтобы звать кошку в течке, мяукают о тоске и печали, — уточнила та, что говорила про менингит.

Психоаналитик громко высморкался и, скомкав платок, сунул его в карман брюк: казалось, он остался совершенно безразличен к разговору, отдавшись пассивному пережевыванию каких-то растительных мыслей. Внутренний мир этого молодого еще толстяка представлял собою для психиатра абсолютную загадку, хотя уже не первый год они встречались трижды в неделю в этой комнате, такой же неухоженной, как и ее хозяин, с портьерой, будто из ризницы, при входе и коричневым от дыма бесчисленных сигарет потолком, в комнате, где многое из жизни врача стояло на кону. Он незаметно покосился на часы на руке у сонного мужчины: еще несколько минут, и аналитик, упираясь пальцами в подлокотники кресла, поднимется и объявит об окончании сеанса. Спуститься по лестнице, выйти на улицу, начать все с начала: вынырнуть из колодца, выбраться на зеленую поляну, выжать мокрую одежду и отправиться в путь, как тогда, когда вернулся из Африки и не знал, что делать, и оказался в длинном-длинном коридоре без единой двери, а тут еще дочь и беременная жена и дикая усталость в костях, гремящих от непосильной работы. Он вспомнил могилу Зе из Тельяду[110] в Дале и хижину сеньора Гашпара с крышей из дерна среди высоких деревьев, по которым скакала огромная белолицая ручная обезьяна, привязанная длинным ремнем к железному столбу, вспомнил, как в горящем грузовике погиб капрал Перейра, вспомнил фантастическое зрелище ночных пожаров: с тех пор, как меня возили в Падую[111] к первому причастию, я многое повидал.

— Извините за картонные страдания, — сказала девушка, которая недавно смеялась над ним. — Я знаю, что вам приходится не сладко.

Психиатр быстро погладил ее по руке, пока психоаналитик приступал к процессу подъема с кресла, и бросил на нее косой голгофский взгляд:

— Дочь моя, — заверил он, — еще сегодня ты будешь со мной в раю.

Оставшись один в ночи на улице Аугушту Жила, сидя в машине с неработающим двигателем и погашенными огнями, психиатр положил руки на руль и заплакал, изо всех сил стараясь не издать ни единого звука, так что плечи у него содрогались, как у актрисы из немого кино, прячущей локоны и слезы в объятиях старичка с бородкой: блядь, блядь, блядь, блядь, повторял он про себя, потому что внутри у меня не осталось ничего, кроме этого слова, этого жалкого протеста против переполнявшей меня непролазной печали. Я чувствовал себя абсолютно беззащитным и очень одиноким, но не желал в этот миг никого звать на помощь, потому что (я знал это) есть тропинки, которые надо пройти в одиночестве, без подмоги, даже рискуя отдать концы в одну из бессонных ночей, превращающей нас в Педру и Инеш в склепе в Алкобасе, обреченных лежать каменными изваяниями до конца света. И я вспомнил рассказ одного человека о том, как в детстве мама водила его в гости, а было это в те времена, когда люди общались друг с другом как бы на цыпочках, деликатничая без меры; и он вспоминал, как входил в дома, вытянувшиеся по стойке смирно, населенные огромными часами и пианино с канделябрами, чья музыка, дрожа, склонялась под порывами сквозняка, слушал жалобы дам, задыхавшихся от тяжести штор из дамасского шелка и от вздохов мертвецов с развешанных по стенам портретов, и думал: как должно быть в этих домах грустно в три часа пополудни. Так что год за годом он сливал аптечный спирт в цветочные вазы и тайком пил его, чтобы полдень для него никогда не кончался.

Ночь на улицах и площадях в эту пятницу напомнила врачу те ночи детства, когда он, уже в постели, слушал доносившиеся из кабинета те самые оперные дуэты, которые до его спальни долетали в форме ужасающих ссор: папа-тенор и мама-сопрано орали друг на друга под зловещий аккомпанемент оркестра, усугубленный ночной темнотой, пока один из них не душил другого удавкой до-диеза, вслед за чем наступала глубокая тишина — знак свершившейся трагедии; кто-то валялся на ковре в луже хвостатых восьмушек, забитый до смерти бемолями, и четверо маэстро из похоронного бюро, одетых в черное, вот-вот должны были внести по лестнице гроб, похожий на футляр контрабаса, с распятием из двух скрещенных дирижерских палочек на крышке. Горничные в наколках и накрахмаленных передниках исполняли в столовой «Хор охотников»[112] с акцентом жителей Бейры, являлся падре в костюме Хозе, окруженный испанской стайкой Дочерей Марии Заступницы. Вой немецкой овчарки с соседней кожевенной фабрики разносился над землей подобно стонам собаки Баскервилей в аранжировке Сен-Санса.

По ночам в Лиссабоне кажется, будто живешь внутри романа Эжена Сю, где целая страница отведена Тежу, а улица Барона Саброза — растрепанная закладка, отмечающая место, докуда он дочитан, и это несмотря на заросли антенн на крышах[113], похожих на кусты с картин Миро. Психиатр, который никогда не пользовался платком, утер сопли и слезы куском зеленой ткани, которым обычно вытирал стекло, запотевшее от его теплого коровьего дыхания, включил свет (освещенная приборная панель представлялась ему всегда празднично украшенной деревушкой в провинции Алентежу, на которую смотришь издалека) и завел мотор своего маленького автомобиля, чья вибрация передавалась его телу так, как будто он сам был деталью отполированного сцепления. В дверном проеме, как раз рядом, юная девушка целовалась с лысым господином; ее спина была столь чувственна и гармонична, что напоминала некоторые быстрые наброски Стюарта[114], и врач отчаянно позавидовал невзрачному мужичку, который ее гладил, вращая глазами навыкате, как у вареного леща. Желтая американская машина с зелеными стеклами, припаркованная тут же, наверняка принадлежала ему: пластмассовый скелет, подвешенный к зеркалу заднего вида, излучал волны той же длины, что и перстень на его мизинце с золотой монетой в один фунт, удерживаемой тремя серебряными зубчиками. Женись я на дочери своей прачки, был бы, может, и счастлив[115], процитировал вслух врач, глядя на субъекта, из приоткрытого рта которого вырывались звуки, похожие на кипение, как бывает, когда кто-то со вставной челюстью прихлебывает слишком горячий кофе. Когда доживу до его лет, буду есть поцелуи, как суп, и зубочисткой выковыривать застрявшие между зубами остатки нежности; и, возможно, какой-нибудь девушке, вроде этой, покажется, что я элегантен, как менгир.

Oh darkness darkness darkness[116]: бесформенная ночь, вытекающая из домов, зарождающаяся на поверхности земли, берущая начало из асфальта, из луж, из деревьев, из неподвижного молчания реки, из сундуков и комодов в коридорах старых домов, набитых одеждой покойников; врач уже добрался до проспекта Дефенсореш-ди-Шавеш и продолжал потихоньку ехать вперед в безрассудной надежде, что время промчится очень быстро и через три квартала он окажется, счастливый и сорокалетний, в собственном домике в Эшториле в окружении борзых с отличной родословной, безупречно одетый и со светловолосыми детками, тогда как на самом деле знал, что впереди тревожная грусть, беспокойство, которому не видно конца, если он вообще возможен. Обычно он боролся с таким состоянием, проводя ночь то в одном, то в другом отеле (из «Рекса» в «Импалу», из «Импалы» в «Пенту», из «Пенты» в «Импалу»), и поутру чувствовал себя странно огорошенным, проснувшись в незнакомой безликой комнате, подходил к окну и видел там все тот же город, все те же машины, все тех же людей (а я — будто апатрид в родной стране), мыл подмышки образцом мыла «Португальское сено», предоставленным администрацией, и оставлял ключи на стойке с фальшивой непринужденностью отпускника.

Психиатр обогнул прощадь Жозе Фонтана, где в первый раз, возвращаясь из школы, увидел двух собак в любовном слиянии, преследуемых в праведном пуританском гневе торговкой каштанами, которая летом разъезжала на трехколесном велосипеде с ящиком мороженого, демонстрируя таким образом завидную гибкость, свойственную отечественным политикам; семь лет подряд врач ежедневно проходил между деревьями этого парка, населенного в равной пропорции пенсионерами и детьми, с подземным туалетом под эстрадой, охраняемой муниципальным цербером, с самой зари распространявшим колеблющиеся пары хронического перегара: врач всегда воображал, что сторож тайно женат на каштанщице-мороженщице, с которой сразу после наступления сумерек совокупляется со звуком, подобным чмоканью присоски, мешая алкогольную отрыжку с морозным ванильным выдохом, в брачных покоях уборной, украшенной пояснительными рисунками, подобными тем плакатам, которые со стен медпунктов посвящают нас в секреты искусственного дыхания способом изо рта в рот. Пожилой гомосексуал с нарумяненными щеками прохаживался между скамейками, бросая на учащихся взгляды липкие, как карамель. И некий достойный господин с портфелем, стоя у фонтана, торговал порнографическими фотографиями с таким же миссионерским жаром, как если бы у дверей церкви вручал картинки с изображениями святых отрокам, идущим к первому причастию.

При въезде на проспект Дуки-ди-Лоуле светящиеся вывески китайских ресторанов, кулинарная клинопись на потребу обжорам, чуть не соблазнили его экзотическими названиями блюд, но он тут же подумал, что, сидя один за столиком, еще сильнее почувствует свое одиночество и что придется балансировать, не помогая себе даже зонтиком, на канате собственной скорби на глазах у равнодушной публики, так что он оставил машину ниже, почти вплотную к телефонной будке, точно такой же, как та, фотографию которой он видел несколько недель назад в одном журнале: та была битком набита улыбающимися людьми, и подпись гласила: НОВЫЙ МИРОВОЙ РЕКОРД: ТРИДЦАТЬ ШЕСТЬ АНГЛИЙСКИХ СТУДЕНТОВ В ОДНОЙ ТЕЛЕФОННОЙ БУДКЕ. Лежащая на рычаге трубка вызывала желание позвонить жене (Я люблю тебя, я никогда не переставал тебя любить, давай вместе бороться за нас с тобой), и поэтому он побежал прочь чуть ли не галопом, бросился вниз по ступенькам торгового центра «Ночь и день» к закусочной в полуподвале и, опередив привратника, похожего на его учителя в четвертом классе, сам толкнул входную стеклянную дверь.

В забегаловках с длинными стойками возникало что-то вроде братства Тайной вечери, которое помогало психиатру худо-бедно держаться, как будто локоть справа и локоть слева скрепляли разбитые в щепки кости его отчаяния, не давая им рассыпаться по полу, подобно палочкам в игре микадо. Он устроился между не по годам серьезным парнишкой, одетым как грустный библиотекарь, и парой в разгаре кризиса, ощетинившейся безмолвной супружеской ненавистью и нервно курившей, устремив взор к горизонту неминуемого бракоразводного процесса, заказал бифштекс и стакан воды и стал рассматривать сотрапезников за стойкой напротив, в основном девушек для определенного рода услуг из соседнего кабаре, застывших над своим кофе, как священники, окаменевшие при совершении причастия. В их пальцах с огромными алыми ногтями дымились контрабандные американские сигареты, которыми они по традиции окуривали чашечки, и врач развлекался тем, что пытался на их лицах под слоем дешевого грима и за искусственными гримасами, заимствованными из фильмов, шедших в кинотеатре «Эдем», разглядеть морщины, которые навеки оставляет в уголках рта и глаз полное лишений детство, эти нестираемые иероглифы нищеты. До женитьбы он захаживал иногда в бары, предлагавшие услуги проституток, на окраинах Байрру-Алту в горбатых переулках, темных, как пустые глазницы, чтобы выслушать фантазии о невинном отрочестве в духе романов Корин Тельядо[117], рассказанные за кружкой теплого пива в преддверии катастрофического будущего, не оставляющего ни одной жертвы в живых. Хуев капитализм, подумал он, даже об этих несчастных ты не забыл; да погибнем мы, и да здравствует чертова система, и да множатся мировые войны, которыми ты лечишь свои регулярные припадки-кризисы: снизим уровень безработицы за счет гибели миллионов, снова перемешаем карты и опять начнем игру, ведь, как срифмовал тут один: мол, в конце концов не важно, что кто-то голодает, ведь и тех, кто ест, на свете пока еще хватает[118]. Ему случалось отвозить этих девушек на такси в каморки без лифта, где они обитали, и поражаться мебели, сколоченной из ящиков, портретам в проволочных рамках и картонным чемоданам, оклеенным изнутри голубой бумагой со звездочками, как на внутренней стороне конвертов; эти бедолаги, удивлялся про себя психиатр, сохраняют в неприкосновенности вкусы и привычки провинциальных горничных, которыми они, возможно, когда-то и были, несмотря на помаду из аптеки и духи с запахом инсектицида, которыми они маскируются; в них по-прежнему живет атавистическая подлинность, до которой мне, выросшему среди месс седьмого дня[119] и приличных манер, далеко, и, когда они стирают наволочку в эмалированном умывальнике и ложатся спать в постель, лампочка без абажура под потолком, похожая на вылезшее из орбиты глазное яблоко, напоминает светильник над Герникой, освещающий картину разорения. И я здесь, предаваясь смертному греху, чувствую себя так, будто, не исповедавшись, принимаю причастие.

Пережевывая бифштекс, склонившись над тарелкой, врач ощущал, как напряжение в семействе слева, закипая, переходит в газообразное состояние яростной ссоры, в приливную волну, смывающую с песчаного берега прошлого остатки приятных воспоминаний, тягот, пережитых вместе, тревожных бессонных ночей над кроваткой больного ребенка.

Мужчина терзал ключи от автомобиля, раздувая ноздри и потирая их дрожащими руками, женщина с вызывающей усмешкой отбивала чайной ложкой по пивной кружке ритм боевого барабана; ее профиль, напряженный, как у кошки, готовящейся к прыжку, напоминал скульптурные маски в фонтанах, застывшие в каменном гневе. Мальчик-нотариус с другой стороны пересказывал полной женщине содержание «Кузена Базилиу»[120] с полным достоинства самодовольством чрезвычайно глупого человека: в нем уже угадывался будущий член Верховного суда или председатель генеральной ассамблеи спортивного клуба, произносящий с глубокомысленным видом помпезную ерунду, и психиатр ощутил к бедняге прилив искреннего сострадания, которое всегда испытывал к людям, не замечающим присутствия других, ибо сами они окружены непроницаемыми стенами неизлечимого идиотизма. Двое иностранцев спустились по лестнице и уселись рядом с девушками из кабаре, которые тут же взбодрились, как легавые, почуявшие дичь: блондинка с огромной грудью, обтянутой тесной футболкой, вызывающе улыбнулась пришельцам, и врач почувствовал, как в штанах у него набухает солидарная эрекция, между тем иностранцы шепотом принялись обсуждать, какой стратегии следует придерживаться: было видно, что они колеблются между смущением и желанием и что мнения их разделились. Блондинка вытащила из сумки полуметровый мундштук и, не сводя глаз с одного из иностранцев, попросила у него прикурить; грудь у нее надулась под тесной майкой, как голубка, распушившая перья в брачном танце, иностранец отпрянул в испуге перед этим нацелившимся на него плотоядным растением, пошарив в карманах, он нащупал коробок спичек с рекламой авиакомпании, и вот закачался жалкий язычок пламени: ах, ты только прилетел, мой голубчик, подумал врач, принимаясь за мусс и разглядывая ошеломленную физиономию иностранца, только явился, и вот-вот кончишь так, как тебе и не снилось в твоей блядской жизни, как тебе никогда не кончалось во время тех асептических коитусов, которых ты до сих пор удостаивался, шляясь по своей иностранщине. И он вспомнил о мгновении перед самой эякуляцией, когда тело, обратившись волной, растущей с каждым новым порывом наслаждения, становясь все сильнее, все тяжелее, все гуще, вдруг рассыпается пенным взрывом размером с целый мир, и наши клочья летят отдельно от нас во все четыре стороны простыни, и мы засыпаем, разливаясь жидкостью, бесцветной мякотью, блаженные жертвы нежности. Ему привиделись выходные, которые он провел с женой, уже после того, как они разошлись, в гостиничке у пляжа Гиншу, прилепившейся к склону с наветренной стороны, вспомнились ночные чайки и песчаные пощечины ветра, и комната, в которой они поселились, с окнами на море и узким балконом, парившим над волнами. Там, на матрасе, они любили друг друга, потрясенные тем, что вновь открывают один другого пóра за пóрой с каждым прикосновением, с каждым долгим поцелуем, с каждым любовным заплывом; и опять именно он не нашел в себе сил для продолжения, именно он отступился, испуганный, не захотел бороться за то, чтобы остаться вместе. Послушай, произнес он, выскребая ложкой остатки мусса со дна вазочки, послушай: ты так глубоко во мне, ты пустила столько мощных корней, что никому и ничему, даже мне, не обрубить их, и, когда я сумею одолеть свою трусость, свой эгоизм, эту сортирную грязь, не дающую мне отдавать, отдаваться и брать, когда я добьюсь этого, когда я этого действительно добьюсь, я вернусь.

Блондинка и один из иностранцев вышли, держась за руки, на проспект Дуки-ди-Лоуле, второй же, в свою очередь, переживал осаду со стороны брюнетки, крошечной и худощавой, похожей на муху-дрозофилу, пытавшейся объясниться с ним размашистыми нетерпеливыми жестами из неистовой комедии дель арте. Пара в ссоре удалилась, сопя от гнева. Они шагали осторожно, будто несли носилки с фигурой святого во время процессии, боясь расплескать хоть каплю взаимной ненависти. Мать (или жена?) мальчика-библиотекаря попросила счет. Официанты болтали с поваром около электрической кофеварки. Кто выходит последним, гасит свет, подумал врач, вспоминая о том, как в детстве боялся темноты. Если сейчас же не смотаю удочки, дело дрянь: кроме меня, здесь никого и не осталось.

Каждую ночь примерно в это время психиатр проделывал путь по автостраде и по Маржиналу, возвращаясь в Монти-Эшторил, где его никто не ждал, в маленькую квартирку без мебели, нагло вскарабкавшуюся на верхний этаж здания такого роскошного, что становилось неловко. У стойки портье в просторном вестибюле из стекла и металла, с искусственным водоемом, с растениями из ботанического сада и несколькими каменными уступами, имелась панель с кнопками, посредством которых бесплотный трубный глас, достойный звучать во время Страшного суда, с величественным тембром дырявого ведра или ночной подземной автостоянки доносил до каждого этажа отеческие наставления по ведению домашнего хозяйства. Сеньор Феррейра, хозяин наводящего трепет голоса, занимал апартаменты в нижнем этаже за запертой дверью в стиле несгораемого шкафа, которая, вероятно, по мнению архитектора, гармонировала с общей обстановкой этого претенциозного бункера: скорее всего, тот же творец был автором незабвенного портрета борзой с витрины мебельного магазина и фантастической алюминиевой люстры оттуда же: эти три плода неустанных творческих бдений явно несли печать одного и того же гения. Не менее замечательной была и гостиная сеньора Феррейры, куда врач иногда заходил, когда надо было срочно позвонить по телефону, и где, помимо диковин меньшего масштаба (как то: фарфоровый студент из Коимбры, играющий на гитаре, бюст папы Пия XII с накрашенными глазами, черный бакелитовый осел с пластмассовыми букетами в седельных сумках), красовался громадный настенный ковер, на котором была выткана парочка тигров с добродушными коровьими физиономиями, как на треугольных обертках плавленого сыра, с брезгливостью истых вегетарианцев обедавших газелью, схожей размерами и физической формой с тощим кроликом, устремив взор на каменные дубы на горизонте в апатичном ожидании чуда. Врач каждый раз замирал с телефонной трубкой в руке, забыв о том, что собирался кому-то звонить, и, потрясенный, не мог оторвать глаз от этой несусветной красоты. Жена сеньора Феррейры, питавшая к психиатру безотчетную симпатию, которую всегда испытывают к несчастным и сирым, приходила с кухни, вытирая руки о передник:

— Знаю, вам тигрики нравятся, доктор.

И становилась рядом с психиатром, склонив голову набок, и разглядывала с гордостью своих зверушек, а потом являлся сеньор Феррейра и произносил своим знаменитым трубным гласом фразу, казавшуюся ему высшим выражением восторга перед творением художника:

— Ах, подлецы, прямо вот-вот заговорят.

И действительно, врач ожидал, что с минуты на минуту один из тигров, обратив к нему вышитые крученым шелком глаза, с горестным стоном прорычит: О боже!

Ведя машину по автостраде, внимательно наблюдая за сгустками мрака, которые фары, вскрыв один за другим, мгновение спустя пожирали, глядя на трагически ирреальные деревья, вырванные из темноты, на непролазные кустарники, на извилистую и дрожащую ленту мостовой, психиатр подумал, что, кроме ковра сеньора Феррейры, у него с Эшторилом ничего общего: он родился в роддоме для бедных, вырос и всегда жил, пока не ушел из дому несколько месяцев назад, в бедном районе без роскошных особняков с бассейнами, без отелей для иностранцев. Пивная «Яркая звезда» была его кондитерской «Гарретт»[121], где вместо пирожных подавали поджаренные кусочки цыпленка и бобы люпина, а вместо дам из Красного Креста восседали водители городских трамваев, которые, снимая фуражки, чтобы вытереть пот со лба, казались голыми. Этажом ниже квартиры его родителей жила Мария Фейжока, хозяйка угольной лавки, а в соседнем доме — дона Мария Жозе, торговавшая какой-то смутной контрабандой. Он знал лавочников по именам, а всех соседей — по прозвищам, его бабушки величаво приветствовали рыночных торговок, словно титулованных особ. Флорентину, вечно пьяный легендарный носильщик, чьи лохмотья топорщились на теле, будто перья, то и дело напоминал с фамильярностью, удесятеренной хорошей дозой красного вина: мы с вашим папашей ближайшие друзья, маша ему рукой от столика в таверне, что по пути к кладбищу, над которой красовалась вывеска «На обратном пути не забудьте зайти», сводившая смерть к поводу для выпивки. Тут же агентство «Молот» («Зачем так упорно цепляться за жизнь, когда всего за пятьсот эскудо мы вам организуем шикарные похороны?») выставляло урны и восковые ручонки, расположившись в стратегически правильном месте между кладбищем и питейным заведением. Врач относился с бесконечной нежностью к Бенфике своего детства, превращенной в Повоа-ди-Санту-Адриан из-за алчности строителей: с такой нежностью встречают старого друга, изуродованного множеством шрамов, в лице которого тщетно силятся найти родные черты из прошлого. Если снесут дом Пиреша, сказал он сам себе, думая об огромном старом здании напротив родительского дома, по какому магнитному полюсу я буду ориентироваться, у меня ведь осталось так мало ориентиров, и так трудно стало заводить новые? И он вообразил себя плывущим по городу без штурвала и без компаса, плутая в лабиринтах улочек, ведь Эшторил для него навсегда останется чужим, заграничным островом, на котором он не сможет обжиться, ни звуками, ни запахами не напоминающим родные чащобы. Из его окна был виден Лиссабон, и, глядя на размазанное пятно города, он ощущал его и далеким и близким одновременно, мучительно далеким и близким, как дочери, как жена, как мансарда со скошенным потолком, где они жили («Поющий дворик»[122] называла его она), полная картин, книг и разбросанных детских игрушек.

Он въехал в Кашиаш, где волны, ударяясь о стены форта, взлетали вертикальными гардинами. Ночь стояла безлунная, и река смешивалась с морем в единое черное пространство слева от него, в гигантский пустынный колодец, где не светились огни ни одного корабля. Красные люстры ресторана «Монако» за влажными оконными стеклами напоминали анемичные маяки в бурю; я ужинал там после свадьбы, подумал психиатр, и никогда больше не случалось в моей жизни такого чудесного ужина: даже в жареном мясе был какой-то удивительный привкус; когда мы допили кофе, я вдруг понял, что в этот раз впервые не надо отвозить тебя домой, и эта мысль пробудила в моих внутренностях такую бурную радость, как будто именно с этого момента началась моя настоящая взрослая мужская жизнь, открытая, несмотря на неизбежность войны в ближайшей перспективе, мощному потоку надежды. Он вспомнил о машине, которую одолжила им бабушка на медовый месяц: это была последняя машина ее мужа, поршни ее мотора двигались медленно, как колыбель, вспомнил о странном ощущении от кольца на пальце, о новом костюме, который он впервые надел в этот день, и о том, как старательно берег стрелочки на брюках. Я люблю тебя, повторял он вслух, вцепившись в руль, как в разбитый штурвал, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю, люблю твое тело, твои ноги, твои руки, твои трогательные звериные глаза, он говорил так, как говорил бы слепец, обращаясь к человеку, который потихоньку вышел из комнаты, слепец, орущий, обращаясь к пустому стулу, хватая воздух руками, ловя ноздрями исчезающий запах. Если поеду сейчас домой, мне хана, сказал он, я не в силах сейчас выдержать встречу с зеркалом в ванной, со всей этой тишиной, которая затаилась в ожидании меня, с кроватью, схлопнувшейся, как липкий моллюск в своей ракушке. И он вспомнил о бутылке самогона на кухне и о том, что можно сесть на деревянную скамью на балконе со стаканом в руке и смотреть, как дома гурьбой сбегают вниз, к пляжу, волоча за собой свои террасы, деревья, свои изувеченные сады; случалось, что он и засыпал под открытым небом, уткнувшись головой в штору, пока корабль выходил из гавани и отправлялся в плавание под его усталыми веками, и так он обретал какое-то подобие покоя до того часа, когда лиловый луч зари вперемешку с воробьиным чириканьем будил его, вынуждая ковылять к постели, как ребенок, который, не проснувшись толком, идет среди ночи пописать. К скамейке на балконе прилипли окаменелые птичьи экскременты, он отколупывал их ногтями, на вкус они были как известка в детстве, пожираемая тайком, в тот момент, когда кухарка, абсолютная владычица царства кастрюль, на минутку вышла.

Машин по пути попадалось мало, и психиатр ехал медленно по правой стороне полосы у самой пешеходной дорожки; он не разгонялся с тех пор, как на прошлой неделе утром какая-то заблудшая чайка мягко, как комок перьев, шмякнулась о ветровое стекло, и врач увидел уже за спиной дрожащую на асфальте агонию ее крыльев. Следующая за ним машина затормозила перед птицей, и врач, уезжая, заметил, глянув в зеркало, как водитель вышел и направляется к белому холмику, так отчетливо очерченному на гудроне, но постепенно становившемуся все меньше и меньше. И вот сейчас волна вины и стыда, которым он не находил объяснения (вина в чем? стыд за что?), хлынула из желудка в рот изжогой, и ему отчего-то пришла на ум суровая фраза Чехова: «Людям давай людей, а не самого себя»[123]; вслед за тем врач подумал о «Чайке» и о том, как глубоко был потрясен, прочтя эту пьесу, о персонажах с виду мягких, плывущих по течению, в обстоятельствах с виду приятных и забавных (Чехов совершенно искренне полагал, что написал комедию), но пропитанных гнетуще-тоскливым восприятием жизни, которое разве что Фитцджеральд смог позднее воспроизвести и которое возникает временами в звуках саксофона Чарли Паркера[124], внезапно распинающего нас на кресте отчаянного соло, собрав всю невинность и все страдание мира в одном пронзительном выдохе на одной ноте. Тогда врач подумал: я и есть эта чайка, и тот, кто уезжает от меня, — тоже я. И у меня не хватает смелости даже на то, чтобы вернуться и самому себе помочь.

Поднявшись на холм в Эшториле и минуя старый форт с его огромной уродливой металлической рыбой, следящей за танцующими парами (сколько времени я уже туда не хожу?), психиатр снова представил себе пустую квартиру, зеркало в ванной и бутылку на кухне рядом со стальной раковиной — единственные спасательные буи в безнадежной тишине дома. Снаружи у входа вечно шумели под сильным ветром сухие листья эвкалипта, пощелкивая, как ударяющиеся друг о друга вставные челюсти. Автомобили жильцов, почти все большие и дорогущие, стояли носом к стене, как обиженные дети. В его почтовом ящике, кроме пары забытых рекламных листовок и еженедельной пропагандистской газеты Социал-демократического центра[125], которую он, не читая, спешил засунуть в ящик хозяев дома, патетически восклицая: «Кесарю кесарево», никогда для него ничего не было, ни единого письма; он чувствовал себя маркесовским полковником, переполненным неизбывным одиночеством, со светящимися грибами в кишках, вечно ждущим вестей, которые не приходили и которым так и не суждено было прийти, медленно истлевающим в этом бессмысленном ожидании, подкармливаемом жалкими зернами обещаний. И потому, как только загорелся зеленый сигнал светофора, внезапно переменив планы, он свернул направо и махнул в Казино.

Белеющее в глубине парка, похожего на парк Эдуарда VII в миниатюре, охраняемого анемичными пальмами, протестующе скрипящими, как тугие выдвижные ящики в отелях Висконти, населенных персонажами Хичкока, и похожими на безруких охранников автостоянки с голодными глазами, поблескивающими из-под козырьков фуражек, как алчные птицы, пойманные в насупленные сети бровей, здание Казино напоминало уродливый трансатлантический теплоход, окруженный жилыми домами и деревьями, омываемый волнами музыки из «Wonder-Bar»[126], криками хриплых чаек-крупье и безбрежным молчанием океанской ночи, пропитанной густыми запахами одеколона и течных пуделиных сук. Поезда, отправлявшиеся в сторону Лиссабона со станции Тамариш, увозили с собой на пустых скамьях строки Дилана Томаса, которые ты так любила:

In the final direction of elementary town

I advance as long as forever is[127].

И врач представил, как сонно клюет носом в пустом вагоне, а его двойник за стеклом скользит по домам, по остаткам крепостных стен, по огням кораблей в ритме стихов поэта, чью книгу жена обычно брала в постель и с которым вела идеальный молчаливый диалог без его, психиатра, участия:

for the lovers,

Who pay no praise or wages

Nor heed my craft or art[128].

Именно к Дилану Томасу до сих пор я ревновал сильнее всего, подумал психиатр, пристраивая машину в тени туристского автобуса, водитель которого объяснял потрясенному шоферу такси, в чем прелесть интимных отношений с француженками определенного возраста, умеющими превратить коитус в нечто легкое и не затрудняющее пищеварения, вроде суфле из спаржи. Я отчаянно ненавидел и самого Дилана Томаса, и сумбурно-категоричные стихотворения этого толстого рыжего алкаша, позволявшие ему проникать вместе с тобой в такие потаенные глубины, близкие к снам, куда мне путь был заказан: я ловил только их глухие отзвуки в отдельных словах, которые ты неразборчиво бормотала в экстазе захлебывающейся русалки. Я и сам не знал, до чего ненавидел Дилана Томаса, сказал себе психиатр, шагая по мокрой ночной траве к палубе Казино, навстречу его матросам, притворившимся чопорными лакеями, меняющими пепельницы неторопливыми движениями весталок, ненавидел этого мертвого соперника, явившегося с туманных северных островов, с улыбкой задумчивого пирата на наивном пухлощеком лице, этого валлийского проходимца, ломавшего шлюзы языка своими напыщенными фразами, полными колоколов и конских грив, этого любовника из пены, этого веснушчатого призрака, этого типа, жившего в бутылке из-под виски, как коллекционная модель парусника, сгорающего в алкогольном пламени с болезненным изяществом строптивого феникса. Кейтлин[129], сказал психиатр, обмениваясь со швейцаром таинственными каббалистическими улыбками в стиле Кирико, Кейтлин, из Нью-Йорка я призываю тебя under the milk wood[130] ныне, в ноябре 1953 года, когда я умер и когда некий остров растворился в пейзаже моего воображения, окруженный алчной яростью альбатросов, Кейтлин, на днях я отправлюсь на станцию Тамариш и уеду на электричке в Уэльс, туда, где ты ждешь меня за чашкой чая, печального, как цвет твоих глаз, в зале, в котором ничто не изменилось и где густой ресторанный дым отделяет тебя каменной стеной от поспешности моих поцелуев. Кейтлин, этот печальный вой маяка — мой бычий рев тоски по тебе, этот мелодичный свисток локомотива — песнь любви, на которую единственно я способен, это бурчание в животе — трогательный порыв нежности, эти шаги на лестнице — стук моего сердца в предчувствии встречи: давай вернемся к началу, перепишем жизнь начисто, переиграем, будем раскладывать пасьянс на двоих по вечерам, пить черешневый ликер, выставлять за дверь мусорный ящик, трясясь, как нищий паяц, к ужасу соседей и кошек, открывать банку с икрой и медленно есть свинцовые крупинки, пока они не превратятся в дробь для браконьерских ружей и мы не выстрелим друг в друга, устроив прощальный фейерверк, и таков примерно, Кейтлин, будет наш уход.

Во дворе Казино группа англичан, покидая борт роскошного, как гостиная Кларка Гейбла, экскурсионного автобуса, где в оконных рамах вместо стекол — полотна Ван Эйка, с бульканьем извергала из бледных ртов возгласы сдержанного восторга. Полковник колониальных войск в белом смокинге, чуть не лопавшемся на нем от неумеренного потребления пива black velvet, уделял по половине своих седых усов двум индианкам в сари, загадочным, как дамы треф, скользящим по земле так, словно под сложностью юбок у них спрятаны резиновые колесики. Прозрачные шведы с кругами под глазами от недосыпа, вызванного слишком большой долготой дня у них на родине в течение целых шести месяцев, жались к оливковолицым мексиканцам, которых Джон Уэйн[131] из фильма в фильм мочит с жизнерадостностью эффективного инсектицида. Дряхлые польские графини раскланивались друг с дружкой, как обветшалые вопросительные знаки, румяна витали над их морщинами, не прилипая к коже, словно пыльца, притягивающая крупных сенегальских жуков с глазами навыкате и с десятками достойных папы римского перстней на пальцах. Время от времени ляжки французского балета, затянутые в черные чулки, или разинутые огромные челюсти шпагоглотателя-тибетца выскакивали передохнуть из-за гардин ресторана, как струи пара из-под крышки кастрюли. Фадистка, завернутая в шаль, с отсутствующе-трагической задумчивостью Федры сжимала двумя руками бокал ритуального джина. Толстые кавалеры в расстегнутых жилетках либо выходили из уборных с таким облегчением на лицах, будто шли из исповедальни, либо похрапывали, валяясь как попало на диванах. В желудках игральных автоматов звенели сотни жадных копилок, изрыгая излишки пищи в хромированные слюнявчики. Попасть сюда, подумал психиатр, проходя мимо инвалидной коляски с сидящим в ней безногим, все равно что проснуться внезапно среди ночи с ощущением, будто кровать в темноте переместилась и ты оказался в другой стране, за пределами родных территориальных вод, под вертикальным ослепительным светом боксерского ринга, заливающим тебя как проявитель, демонстрируя в зеркалах избыток морщин, проснуться внезапно среди ночи и нырнуть в издевательский кошмар, наводненный беспокойной толпой, ищущей в беспричинном ажиотаже причину для ажиотажа; вот и я, добавил психиатр, убегая и догоняя одновременно, ношусь кругами без конца и без цели, безголовый пес с двумя хвостами, которые гонятся друг за другом и уворачиваются друг от друга, меланхолически лая и подвывая от одиночества. Я променял свое истинное существование на пустые фейерверки бредящего письмоводителя, брызжущие фальшивыми картонными радостями, я превратил жизнь в пластмассовую сценку, в схематичную имитацию реальности, слишком сложной и взыскательной для моего жалкого арсенала чувств. И вот я, ничтожный пьеро неудавшегося карнавала, сжигаю сам себя карманным огоньком отчаяния.

Врач обменял две банкноты по тысяче на фишки по пятьсот эскудо и подсел к столу своего любимого французского банка[132], за которым почти никого не было, потому что игра там шла не совсем чистая. Спиной он ощущал исступленную нервозность за столами с рулеткой, которая вечно выводила его из себя жуткой медлительностью: крупье все считал и считал бесконечные столбики фишек, а вокруг роились игроки, склоняясь к зеленому сукну, как нацелившиеся на жертву богомолы. Особенно бросалась в глаза очень высокая и очень тощая англичанка в платье на бретельках, болтающемся у нее на ключицах, как на вешалке, вся еще лоснящаяся от кремов для загара. Фишки выскальзывали из ее скелетообразных пальцев, когда она протягивала их к столу через головы других игроков угловатыми движениями подъемного крана. Крупье объявил малый, чипер собрал проигравшие фишки и удвоил выигравшие. Врач заметил, что женщина слева от него записала три малых подряд после двух больших, так что подвинул фишку ценой в пятьсот эскудо в зону больших и стал ждать. Сначала разведать обстановку, сказал он себе, как обычно поступала мать на рынке: хоть какая-то польза от бесконечных наблюдений за тем, как она торгуется, покупая фрукты. И улыбнулся, представив себе, какие слова мать, сама осмотрительность и экономия, сказала бы, увидев, как он рискует суммами, которые ей казались заоблачными, как он поздно ложится спать, отчего все больше опаздывает по утрам в больницу, как он стремительно катится по наклонной плоскости к неминуемому краху: трагические истории о состояниях, промотанных в казино, звучали зловещим рефреном на семейных сборищах из уст аэдов племени. Тетушка Манэ, восьмидесятилетний памятник истории, чья улыбка пробивала зигзагообразный путь сквозь броню из засохших румян и кремов, спустила в свое время фамильное серебро в баккара и пользовалась закладной вместо удостоверения личности.

— Малый, — сказал крупье, ставя на стол стакан для костей и тут же начав перешептываться с инспектором, причем оба нежно склонили друг к другу головы, как апостолы на Тайной вечере: Иисус и Иоанн в совместном упоении Святым Духом. Чипер смахнул фишку врача со стола так стремительно и ловко, как хамелеон подхватывает языком зазевавшуюся муху. Женщина добросовестно записала: малый, это была толстая блондинка не первой свежести в шубе из искусственного меха на пухлых плечах, профиль ее был точь-в-точь как на овальном портрете Лавуазье из учебника физики для четвертого класса лицея, и ставила она каждый раз по двести пятьдесят эскудо с яростной решительностью игрока, который упорно проигрывает. С противоположной стороны стола какая-то потертая старушка метала по двадать упрямых эскудо на тузов в надежде на чудо. Двое с лицами разбогатевших прорабов пребывали в колебаниях, покусывая кончик спички, этакая жевательная резинка уроженцев Томара, подумал врач, вновь делая ставку на большой, каракатицы в собственных чернилах, дизельный «мерседес» цвета тусклого золота, и на фасаде дома надпись: Вилла Мелита. Женщина в пластмассовом леопарде пропустила ставку. Выпало 12, 13, 14, 12 и 18, прорабы поставили по пять тысяч эскудо на малый. Некто юный и рыжий вынырнул из-за спины врача и поставил пятьсот на большой: хана мне, подумал психиатр без видимой причины, если не считать пророческого спазма в районе пищевода. Он протянул руку к своей фишке и уже почти дотянулся, чтобы забрать ее, когда крупье поднял голову и с жестоким равнодушием обронил: Малый. Крупье и аналитики, черт бы вас побрал.

— Прощай же шепчу задыхаясь как мальчик от нежности горькой к тебе[133], — прошептал врач фишке, которую чипер подгреб к растущей перед ним куче, если так и дальше пойдет, я скоро стяну с себя последние носки, поставлю их на тузы, выиграю футболку Формулы-1 и покончу с собой, приняв смертельную дозу кругляшек по сотне эскудо. Толстуха поерзала, устраиваясь поудобнее на стуле, и задела своим бедром бедро врача, который поставил вслед за ней на большой из благодарности: когда к твоему колену жмется складка чужой плоти, тебе не так одиноко. Подрядчики поставили на малый, рыжий парень, раздосадованно ворча, удалился; в каждом классе лицея имени Камоэнса всегда был один рыжий, вспомнил психиатр, один рыжий, один жиртрест и один очкарик на первой парте; жиртрест хуже всех успевал по физкультуре, очкарик — лучше всех по географии, а рыжий был любимой жертвой учителей для возмездия за анонимные проделки: кто-то, скажем, помочился в корзину для бумаг, гавкнул во время чтения «Лузиад», написал мелом на доске похабщину; к концу второй четверти родители, сами рыжие, как правило, переводили своих чад в частные школы, возможно специально зарезервированные за рыжими, где порнографические открытки были в свободном доступе, где негры-атлеты предавались содомии с собаками, священники в рясах онанировали в исповедальнях, гомосексуалы устраивали откровенные дикие оргии. Толстуха улыбнулась ему; у нее не хватало одного верхнего резца, а десны были бледные, как у Васко да Гамы на сороковые сутки авитаминоза.

— Большой, — объявил крупье, подхалимски хихикая над какой-то шуткой инспектора.

Интересно, что шутки начальства всегда смешны и к месту, лишний раз убедился врач в правоте своего брата — автора этой сентенции, которому обыкновенное угодничество представлялось чем-то непостижимым; чипер между тем облокотился на стол и потянулся к крупье, чтобы тот пересказал ему инспекторскую шутку, которую чипер выслушал с торжествующей улыбкой, поправляя воротничок:

— Так ведь, Мейрелеш?

Мейрелеш, обменивавший фишки какому-то горбуну, вскинул брови, не поднимая глаз от работы, и изобразил гримасой понимание, как делали тетушки психиатра, когда вопросы племянников заставали их за подсчетом петель в пройме свитера. А вырос ли я, удалось ли мне на самом деле вырасти, спросил себя психиатр, отвечая коленом на давление бедра женщины в пластиковом леопарде и окидывая ее медленным косым оценивающим взглядом, действительно ли я вырос или остался все тем же испуганным мальчишкой на корточках в гостиной среди гигантских взрослых, обвиняющих меня, сверлящих меня молча грозным взглядом или слегка покашливающих, прикрыв рот двумя пальцами, мол, все плохо, но что уж тут поделаешь? Дайте мне время, взмолился он этому хороводу идолов с острова Пасхи, преследующих его своей жестоко разочарованной любовью, дайте время, и я стану ровно тем, кем вы хотите, таким, как вы хотите, серьезным, собранным, последовательным, взрослым, услужливым, любезным, набитым соломой, мелочно амбициозным, зловеще веселым, сумрачно недоверчивым, бесповоротно мертвым, дайте мне время.

Only give me time,

time to recall them

before I shall speak out.

Give me time,

time.

When I was a boy

I kept a book

to which, from time

to time,

I added pressed flowers

until, after a time,

I had a good collection.

But the sea

which no one tends

is also a garden

when the sun strikes it

and the wave

are wakened.

I have seen it

and so have you

when it puts all flowers

to shame[134].

Время, повторил врач, мне позарез нужно время, чтобы собраться с духом, наклеить все свои вчерашние дни в альбом («who’d think to find you in a photograph, perfectly quiet in the arrested chaff»[135]), привести в порядок черты лица, глянуть в зеркало: на месте ли нос, и продолжить путь к тому дню, который начнется с твердой решимости стать победителем. Время, чтобы дождаться тебя у дверей министерства, подняться с тобой по лестнице, вставить ключ в замочную скважину и нырнуть в обнимку, не зажигая света, в кровать, смутно освещенную фосфоресцирующими стрелками электронного будильника, путаясь в немыслимом количестве одежды и в нежных всхлипах, вновь обучаясь читать по Брайлю страсти. Толстуха положила ему на руку длиннющие темно-красные ногти; на ее запястье, похожем на лапку засохшей ящерицы, красовался браслет из поддельной филиграни с огромным медальоном Девы Марии Фатимской, звенящим, ударяясь о фигу[136] из слоновой кости, и психиатр почувствовал, что его вот-вот сожрет рептилия из третичного периода, челюсти которой, измазанные кровавой помадой, явно демонстрировали, что она жаждет жестокого убийства. Глаза динозавра уставились на него с фальшивым вниманием, придаваемым обильно наложенной тушью для ресниц, под бровями, выщипанными до толщины кривой, проведенной рейсфедером, грудь вздымалась и опускалась в ритме жабр, раскачивая многочисленные ожерелья, как корабли у причала. Лапка паукообразно карабкалась по его рукаву, пощипывала его большой палец, ляжка целиком впитала его ляжку, острый каблук придавливал его ступню, отрывая ему в яростной ласке пятку. Горбун, усевшись слева, громко сосал таблетки от горла, распространяя кругом запах ингалятора для астматиков; если на секунду крепко зажмуриться, можно было бы без труда представить себе, что ты в комнате Марселя Пруста, прячешься за стопкой тетрадей с рукописью «Recherche du Temps Perdu»[137]: c’est trop bête[138], так он обычно говорил о своих писаниях, je peux pas continuer, c’est trop bête[139]. Дорогой дядюшка Пруст: обои, камин, железная кровать, твоя трудная и отважная смерть, но увы, я сидел за столом в Казино, и одиночество разъедало меня изнутри, как жгучая кислота, мысль о пустой квартире пугала, и стоило представить себе очередную ночевку на балконе, как я начинал заранее стонать от радикулита. Охваченный паникой, я двинул оставшуюся фишку на Большой: если выиграю, отправлюсь прямиком в Монти-Эшторил, залезу под простыню, буду мастурбировать и думать о тебе, пока не усну (рецепт относительного успеха); если проиграю, приглашу эту пожилую удавиху на скромную оргию, достойную ее пластикового леопарда и моих потертых джинсов и с учетом того, что подошел горестный конец трудового месяца; и непонятно было, какую из двух катастроф предпочесть: равный ужас вызывали что одиночество, что рептилия. Роскошная испанка задела его великолепной ягодицей, подушкой под более счастливую голову: эпоха тощих коров была, без сомнения, его судьбой навеки, и он смиренно приспосабливался к ней с безропотностью кроткого быдла: какая-нибудь скамейка в парке терпеливо дожидалась его меланхолически праздной старости, и вполне возможно, что по пятницам самый младший из братьев будет кормить его у себя дома ужином, в качестве гарнира к жареному мясу подавая советы и укоризны:

— Мама так и знала, что ты не наберешься ума.

И вполне возможно, что он не только никогда не наберется ума, но (что еще печальнее) ему не суждено то особое счастье, которое обычно обусловлено отсутствием этого странного атрибута, этого балласта, без которого легко возносишься к радостным вершинам веселого безумия, без тоски, без забот, без планов, когда отрочество становится состоянием души, призванием или судьбой.

— Мама так и знала.

Мама всегда все так и знала. И мне казалось, что инспектор Казино постепенно перенимает ее пророческий дар, веки его тяжелеют от огорчения, лоб хмурится, рука с зажженной сигаретой чертит в воздухе эллипсы, как бы снимая с себя этим жестом всякую ответственность:

— Чего от этого мальчика можно ожидать?

Ничего, припечатал он вслух со злостью, испугавшей горбуна, и в этот самый момент, крупье поставил стакан на стол, поднял глаза, оглядел присутствующих, подтянул галстук и провозгласил:

— Малый, — вынося, сам того не зная, окончательный приговор.

— Авы уверены, что вы доктор? — спросила рептилия, недоверчиво оглядывая его изношенные джинсы, потертую футболку, растрепанные волосы. Они вдвоем сидели в маленькой машине психиатра («Не знаю, втиснусь ли я в эту штуку») рядом с внушительным туристским автобусом, принимавшим обратно на борт груз из старушек-американок в вечерних платьях, с очками на серебряных цепочках, висящими на шее, как соски у младенцев, сопровождаемых блондинами, похожими на Хемингуэя с последних портретов.

— Я обычно людям доверяю, но всякое бывает, — добавила она, по-полицейски изучая удостоверение, которое он ей показал, — сколько раз уже нарывалась. Веришь так кому-нибудь, веришь — и на тебе: давай сюда сумочку и прощай, милая, стой на улице, считай ворон. Вы извините, это не про вас, но за грешника платит праведник, как святые отцы говорят, а береженого бог бережет. У меня двоюродный брат со стороны отца санитаром в Сан-Жозе, в первом отделении, Каррегоза его фамилия, вы знакомы? Низенький такой, полный, лысый, немного заикается, сходит с ума по «Атлетико»? Эмблему поверх халата носит, играл за юниоров, жену его парализовало, она только и говорит: чёрдери, чёрдери? Вы уж простите, что я осторожничаю, но Мендеш мне всегда говорил: Дори (меня Дори зовут), держи ухо востро с незнакомыми, легче перебдеть, чем потом расхлебывать, то же я слышала от сеньоры, которой груди отрезали в институте рака, поднимала петли на чулках, а теперь все на капельницах, да на капельницах, ей почти так же плохо пришлось, как Мендешу, бедняге, он после революции вынужден был переехать в Бразилию, а что поделаешь, оставил мне нежное письмо, обещал, что вызовет, что никого так не любил, как меня, что это вопрос нескольких месяцев, как только устроится там, так и сразу, а мулаток он видеть не может: вонючие они. Месяц, другой — и полечу на боинге в Рио-де-Жанейро, он доктор финансовых и экономических наук, без работы куковать не будет, я вообще не видела, чтобы Мендеша мог кто-нибудь обскакать, работает, как пес, несчастный, хотя легкими слабоват, но это еще не все: деликатность, манеры, и как обращается с женщинами, прямо угадывает, чего мы хотим, ни разу меня не бил, почти каждую неделю цветы, украшения, ужины в Комодору, кино. Я ему, понятно, говорю: малыш, зачем столько роскоши, но Мендеш знал, что я такие вещи обожаю, и не слушал, он просто святой, я так и вижу его с аккуратными бачками (я ему подарила машинку для стрижки «Филишейв» на Рождество), в рубахе «Роза Негра» с иголочки, лак на ногтях так и блестит.

Пауза.

— Вот и вам бы галстук из натурального шелка, пиджак из пьедепуля, а на голову — фиксатуар Брилькрим? В первый раз вижу такого доктора-неряху, прямо механик какой-то, доктор должен быть представительным, так ведь? Кто захочет иметь дело с психиатром, если он — поп косматый? Я вот если в банк иду, так уж требую почтения, солидности, по лицу сразу видно, знающий человек или нет — а как же, специалист, если себя уважает, носит жилетку, БМВ у него серебристое, дома люстры, в ванной золотые краны в виде рыбок водой плюются, войдешь — и видишь: денег куры не клюют, одна мебель на вес золота, вот скажи, что в наше время делать без денег, я без денег гибну, деньги — мое горючее, знаешь ли, отбери у меня мою сумочку крокодиловой кожи, и я — как без рук, привычка к роскоши — чего ты хочешь, не поверишь, но мой отец был профессором ветеринарии в Ламегу.

Она достала контрабандный «Эмел» из жуткой картонной сумки, имитирующей крокодила, и закурила от огонька фальшиво-черепаховой зажигалки. Врач заметил, что туфли на неимоверно высоких каблуках она носит с подследниками и что глубокие, не закрашенные ваксой заломы уродуют кожу союзки: распродажа на площади Чили, поставил он диагноз. У корней волос, где пробор, прорастала седина, толстый слой пудры, как ни старался, не мог скрыть глубоких морщин вокруг глаз и на увядших щеках, обвисших вокруг подбородка, как мягкие занавески из плоти. Должно быть, в бумажнике у нее фотографии внуков (Андреи Милены, Паулу Алешандри, Сони Филипы).

— Через неделю мне стукнет тридцать пять, — нагло заявила она. — Если обещаешь надеть смокинг и отвести меня в приличный ресторан, подальше от «Каракойш да Эшперанса»[140], я тебя угощаю: с тех пор как Мендеш уехал, у меня в сердце вакуум.

И, сжимая ему плечо:

— Я такая чувствительная особа — жуть, просто не могу без любви. Ты, факт, зарабатываешь прилично, врачи дерут с нашего брата дай боже, если бы тебя привести в порядок, причесать, купить костюмчик на проспекте Рома, может, стал бы и ничего себе, да только мне все это: деньги там, внешний вид — безразлично, меня интересуют только чувства, душевная красота, ты понял, лишь бы мужчина хорошо со мной обращался, возил гулять в Синтру по воскресеньям — и все, и я, считай, счастлива, как канарейка. Я очень веселая — знаешь? — спокойная такая, домашняя. Я, малыш, из того поколения, кому с милым и в шалаше рай: дай мне только мою пенную ванну, депиляцию ног, открытый счет в кондитерской — и больше ничего не надо. У тебя ведь есть двести эскудо одолжить мне на такси до Лиссабона, потому что поезд — это не для моих нервов, у тебя наверняка есть двести эскудо, ты ведь хорошо зарабатываешь, и вообще ты джентльмен, терпеть не могу парней, которые не джентльмены, бездельники такие, вечно одна матерщина на языке у пиздоболов. Извини, но я человек прямой, за словом в карман не лезу, знаю, что говорю, ты со мной по-хорошему, и я с тобой по-хорошему, я тебя буду радовать, если ты меня, конечно, полюбишь, поймешь, оплатишь квартиру; чего я хочу — так это посвятить жизнь кому-то, чтобы водил меня в кино или в кафе, платил бы мне за квартиру, обходился бы как положено, чтобы ему нравился мой песик-таксик, чтобы принимал меня такой, какая я есть. Кстати, мы могли бы быть счастливы с тобой, как ты думаешь? А двести монет подкинешь? Не веришь мне? Ах, малыш, я влюбляюсь прямо с первого взгляда, тут ничего не поделаешь, ты мне глянулся, дай-ка очки надену, рассмотрю тебя получше, чтобы влюбиться еще сильнее.

Сначала она вытащила очешник, но тут же затолкала его обратно на дно сумки («Черт, это для дали») и извлекла из-под кучи бумажных платков, трамвайных билетиков и валяющихся как попало документов очки с линзами такими толстыми, как целые калейдоскопы, зрачки за ними исчезали, растворяясь в толще стекла: психиатр чувствовал себя как под дешевым микроскопом.

— Ой, малыш, да ты молоденький, — вскричали потрясенные диоптрии, — тебе примерно столько же, сколько мне, тридцать три, тридцать четыре от силы, да? Спорим на двести пятьдесят эскудо, что тебе тридцать четыре, я насчет возраста никогда не ошибаюсь, если бы так и с лотереей, я бы уже открыла магазинчик в Ареейру уебись сколько лет назад, Мендеш поклялся мне костями покойного брата, что устроит мне такой в Пенья-ди-Франса, но потом явились эти коммунисты, всех нас обобрали, и все пошло в задницу, накрылось медным тазом, но, если ты думаешь, что я отступилась, ты слеп как муж, который не видит дальше своих рогов: Дори упряма, как осел, в любви и в бизнесе я волкодав: своего не упущу, вцепляюсь мертвой хваткой. Да, кстати, сколько у тебя лежит в банке, больше сотни тысяч? А то мы могли бы, если хочешь, открыть парикмахерскую на паях, «Салон Дори» классно бы звучало, правда? Неоновые буквы снаружи, чистота внутри, богатая клиентура, мастерицы отборные, тихая музыка, кресла бархатные, все как в кино, а я бы сидела за кассой: коммерция — мой конек, ведь я десять лет торговала галантереей у Мендеша и ни разу не допустила ни малейшего ущерба «Аванезе ди Арройуш», а закрылась она, потому что должна была закрыться: магазины тоже изнашиваются, знаешь, как мужские причиндалы, твой-то, плутишка, наверняка весь изношен, но Дори наладит, можно и на одной струне сыграть так, что ах, а еще поставщики «Аванезы» драли с нас втридорога, черти, тут я случайно познакомилась с Леалом, он еще пел на радио, ты его точно знаешь, вот-вот должен был на телевидение попасть, он мне такие песни посвящал в романтическом жанре, я аж плакала, представляешь, видный такой парень, не придерешься, его даже пригласили сниматься в фотосериале для «Хроники», такая история об одном инженере, он сын графини, влюблен в горничную своей матери, которая, оказывается, внучка маркиза, но сама не знала, маркиз жил в Кампу-ди-Орики, в инвалидном кресле, я ему твердила: Леал, соглашайся, соглашайся же, у тебя финансы поют романсы, к тому же ты вылитый инженер, но у парнишки гордость взыграла, он разозлился, да будь это даже кино, говорит, я еще тысячу раз подумал бы, да будь это даже индийский фильм, он просто помешался на индийских фильмах, кто хотел с ним встретиться, всегда мог его найти у дверей отеля «Авиш», очень похож был на Артуро де Кордова[141] и Тони ди Матуша[142], тот же голос, те же аккуратные кудри, такая же тонкая талия, каждую среду и четверг занимался с гирями и гантелями в Атенеу, а в Кашиаше и на пляже девчонки на него так и вешались, Мендеш смирился, простил меня, он знал мой темперамент и прощал, Леал женился на хозяйке ювелирной лавки из Амадоры, на этой козе драной, у которой и сисек-то толком нет, вдова моряка, тот моряк наварил какие-то сраные бабки на контрабанде: приемники привозил, а может, пизду своей жены предлагал всем подряд направо и налево, я месяц без таблеток уснуть не могла, все вздыхала, даже радиосериал разонравился, Мендеш меня отпаивал липовым чаем, бедняжка, утешал: Дори, я, мол, если доктор разрешит, пойду запишусь на гимнастику в Атенеу, у бедненького была грудная жаба, еле-еле по лестнице поднимался, тут же задыхаться начинал, а сколько раз на мне сознание терял, Дори, успокойся, твой Сладенький здесь, с тобой, Мендеша звали Рейналду, Рейналду-ди-Консейсан Мендеш, но я его называла Сладенький, ему так нравилось, я от горя на пять кило похудела, эх, блядь, встретила бы эту гнойную жабу, рога бы ей зубами пообломала, говноторговка, кошка ошпаренная, в октябре откинула копыта, спасибо аневризме, я благодарственный молебен оплатила у Антония Блаженного, теперь мне радоваться до конца жизни, падре что-то бормочет по-латыни у алтаря, а я на коленях про себя: ты сам не знаешь, о чем молишься, мошенник, да здравствует кладбище Бенфика: там теперь та, которая меня отпидарасила.

Врач доехал до Маржинала и свернул к Монти-Эшторил: у подножия холма там была одна ночная забегаловка, в которой он не слишком рисковал встретить знакомых: ему было бы неловко, если бы его увидели в компании этой слишком шумной особы, как минимум раза в два его старше, боровшейся с дряхлостью и нищетой, играя этот абсурдный спектакль, смешной и трогательный одновременно, от которого ему становилось стыдно: по сути, они ничем друг от друга не отличались, и их отчаянная борьба была одинаковой: оба бежали от невыносимого одиночества, и оба, из-за нехватки сил и смелости, без малейшей попытки сопротивления сдавались тоскливому утру, как перепуганные совы. Врач вспомнил фразу Скотта Фитцджеральда — грустного матроса того корабля, на котором все они плыли, с усталым сердцем, питавшимся горьким кислородом алкоголя, высаженного на берег перед последним рейсом: в настоящих ночных потемках человеческой души всегда три часа утра. Он протянул руку и с искренней нежностью погладил динозавра по затылку: привет, старушка, прорвемся вместе через этот мрак, как бы говорил ей его большой палец, скользя вверх и вниз по ее шее, прорвемся сквозь этот мрак, ведь выход только через дно, как объявил Павия[143], прежде чем обняться с поездом, выход только через дно, и, возможно, опираясь друг на друга, мы туда доберемся, Брейгелевы слепцы, бредущие на ощупь, мы доковыляем туда с тобой, по этому коридору, полному детскими страхами и волками, населяющими бессонные ночи, полные угроз.

— Ах, ах, — воскликнула Дори с победной улыбкой, — шалунишка!

И сжала мне яйца своей клешней, как щипцами для орехов, так что я завопил от боли.

Ночное кафе должно было стать последним пунктом сегодняшнего маршрута: единственными его обитателями, если не считать кривого официанта, который принес нам с явной неохотой джин и пластиковую тарелку с попкорном, и девушку-дискжокея, читавшую «Утиные истории» в своей поющей клетке, словно карлик из музыкальной шкатулки, застывший в позе эмбриона, оказались два сонных типа, облокотившихся на барную стойку, опустив свои конские морды в корзины со жмыхом и скосив глаза на доисторическую женщину, крутившую передо мной гигантскими бедрами и глядевшую вокруг рассеянно, будто созерцая неинтересные развалины. Лампы на потолке, мягко пульсируя в ритме танго, освещали жалкую и вульгарную сцену моей казни: железные стулья за столиками на тротуаре, неработающий телевизор на высокой полке, шелуху и круглые отпечатки бокалов на столиках: умер в нищете, говорилось в учебниках о покойных поэтах, скелетообразных бородачах, застывших в задумчивых позах, размышляя, вероятно, о том, что бы еще заложить в ломбарде, или складывая в уме прекрасные александрийские строфы. Дори, с приближением рассвета, вернулась памятью в золотую юность, когда она, горничная, расцветала от матримониальных обещаний своего кузена-солдата, и заказала сэндвич со свиной колбасой и салом, от которого предложила врачу в порыве внезапной учтивости откусить первым; жевала она с открытым ртом, что придавало ей сходство с бетономешалкой, и они танцевали, передавая друг другу куски хлебной корки («Папочка, ланна, ты такой хуэнький»), как жертвы кораблекрушения, по-братски делящие рацион на спасательном плоту. Кривой толкнул локтем в бок лошадиные морды, и все трое очумело уставились на них, завороженные нелепейшей картиной: постаревший подросток повис на шее гигантской китихи времен палеолита с огромной завитой гривой. Твою мать, подумал в ужасе врач, вдыхая запах духов, подобных отравляющим газам войны 14 года, испаряющихся смертельным облаком с затылка женщины, вот что бы я делал, окажись я на моем месте?

Сейчас пять утра, и клянусь, я по тебе не скучаю. Дори там, в комнате, спит пузом кверху, раскинув руки, как распятая на простыне, а ее вставные зубы, отклеившись от неба, вздымаются и опускаются в такт дыханию с влажным хлюпаньем вантуза. Мы пили самогонку с кухни из латунного ковшика, сидя голышом на кровати, которую отравляющий газ Первой мировой сделал непригодной к обитанию, даже листья, нарисованные на наволочках, и те обуглились, я выслушал ее долгую исповедь, утер обильные слезы, от которых у меня на локте осталась смутная татуировка из туши для ресниц в виде куста, накрыл ее до подбородка простыней, словно милосердным саваном, скрывающим бесформенное тело, и вышел на балкон отковыривать затвердевшие птичьи испражнения. Холодно, дома и деревья медленно рождаются из мрака, море разлеглось светлеющей с каждой минутой и все более отчетливо различимой скатертью, но я не думаю о тебе. Я чувствую себя прекрасно, я весел, свободен, доволен, слышу, как стучит по рельсам последний поезд, угадываю по звуку, что просыпаются чайки, ловлю дыхание мирного города вдалеке, счастливо и широко улыбаюсь, мне хочется петь. Если бы у меня был телефон и ты бы мне сейчас позвонила, тебе пришлось бы осторожно поднести трубку к уху, как раковину, и сквозь завитки бакелита за много-много километров донеслись бы до тебя с этого бетонного балкона, висящего над остатками ночи, отзвуки моего молчания, победное эхо моего молчания, глухое пиано волн. Завтра я начну жизнь сначала, буду взрослым и серьезным, буду ответственным, таким, каким желает меня видеть мать, таким, каким надеется видеть меня семья, приду вовремя на работу, буду пунктуальным и строгим, причешусь, чтобы не пугать пациентов, подчищу свой вокабуляр, выпалывая обидные непристойности. Возможно даже, любимая, я куплю себе настенный ковер с тиграми, как у сеньора Феррейры: можешь считать меня идиотом, но надо же хоть за что-то уцепиться, чтобы жить.

Константин Львов. 24 часа из жизни лиссабонского доктора

Обыкновенно дебютное произведение зрелого человека становится вместилищем накопленного им жизненного опыта. Не является исключением и первый роман крупнейшего из ныне здравствующих португальских писателей — Антониу Лобу Антунеша (р. 1942), опубликованный в 1979 году. Вот некоторые вехи его биографии. Лобу Антунеш — старший сын выдающегося невролога, выучился — не по собственному выбору — на психиатра, был военным врачом во время колониальной войны Португалии в Анголе (1971–1973); от первой жены, с которой они расстались, у будущего писателя родились две дочери.

А теперь обратимся к страницам дебютной книги Антунеша.

Сюжет романа «Слоновья память» — один день из жизни почти сорокалетнего врача-психиатра Антониу, который без малого полгода тому назад оставил обожаемую жену и дочек, тоскует, страдает, потихоньку опускается. Читатель следует за героем сквозь заурядную пятницу: врачебная смена в психиатрической клинике, обед с другом-коллегой, визит к дантисту, печальное наблюдение за дочками, идущими домой из школы, бокал в баре, сеанс групповой терапии у психоаналитика, одинокий ужин, краткий и неудачный визит в казино, знакомство с потрепанной проституткой, жалкая ночная попойка и бездарный секс.

В своем стремлении вместить всю жизнь героя в один прожитый им день Лобу Антунеш повторяет эксперимент Джеймса Джойса. Ирландский писатель отправил Блума блуждать по Дублину, снабдив его семейным кризисом и подчеркнутым вниманием к физиологии. Брак доктора Антониу тоже дал трещину, а свои физиологические отправления он осознает как душевные: «Волна вины и стыда хлынула из желудка в рот изжогой».

Продолжает традицию высокого модернизма и непрекращающийся внутренний монолог Антониу, который многого желает, на еще большее способен, но почти не имеет возможностей для деятельности, который ищет любви и бежит ее. Подобные сомнения терзали другого несостоявшегося Гамлета — Дж. Альфреда Пруфрока, героя знаменитого стихотворения Т. С. Элиота. Но своею пышностью «Песнь любви» португальского психиатра оказывается куда ближе не сбивчивому монологу лысеющего англосакса, но звучным стихам автора ветхозаветной Песни песней.

Многими качествами главный герой Лобу Антунеша напоминает интеллектуалов-неудачников Чехова (не будем забывать, что он врач!), и, случайно сбив на дороге чайку, доктор думает: «Я и есть та чайка, и тот, кто уезжает, тоже я, и у меня не хватает смелости даже на то, чтобы вернуться и самому себе помочь». И далее герой заново переживает потрясение, вызванное чтением чеховской комедии, с ее мягкими персонажами, словно плывущими по течению. Можно вспомнить и о том, что некоторые чеховские интеллигенты пережили русскую революцию и деградировали, превратившись в Кавалеровых и Бабичевых, не без зависти взиравших на ростки новой жизни с обочины. Сходство романа Лобу Антунеша с повестью Юрия Олеши усиливается благодаря определенному сходству финалов произведений.

Стилистически роман Антунеша также близок русской словесности. Португальский писатель склонен к вычурным метафорам, как и упоминавшийся выше Олеша: «Смирившись и затаившись в траншее у кондитерской, чья кофейная машина с громким ржанием пускала пар из нервных породистых алюминиевых ноздрей, он облокотился об электрический айсберг холодильника, как эскимос о свое иглу…» Ему свойственны причудливые метаморфозы образов в пределах одного предложения, мастером которых был Гоголь: «Проспект Альмиранте Рейш… размеченный, словно бакенами, продавцами газет и инвалидами, трусил, прихрамывая, в сторону Тежу между двумя деснами пораженных кариесом зданий, как опаздывающий господин в новых ботинках спешит к трамвайной остановке».

Подчас автор перестает контролировать поток образов и впадает едва ли не в самопародию: «Не раз доктор тайно замышлял нырнуть солдатиком вглубь полотен Чимабуэ и <…> порхать бы там, как куропатка, замаскированная под лоснящегося серафима, задевая крыльями колени святых дев, неотличимых, как ни странно, от женщин с картин Поля Дельво, застывших, словно манекены, воплощением обнаженного испуга».

И тогда воспоминания доктора Антониу начинают походить на записки Палисандра Дальберга. Пожалуй, сближает почти ровесников Лобу Антунеша и Сашу Соколова и отношение к жизни. Их герои не принимают жизнь как назидательный урок, для них она, скорее, является «школой для дураков», «наполненной бессмысленными шумом и яростью». Надо сказать, что Антунеш называет себя последователем Фолкнера и написал в свое время предисловие к переводу романа «Шум и ярость». Русский читатель может оценить степень влияния Фолкнера по отрывкам романа «А мне что делать, когда все горит?»[144].

Вернемся к герою дебютного романа Антунеша. Что заставляет его бессильно убегать от размеренной жизни и счастливой семьи? Как обычно и случается, одни причины страданий коренятся в душе доктора, другие обступают его снаружи.

Во-первых, Антониу страшится будущего, которое «представлялось ему жадной и мрачной соковыжималкой, готовой засосать его тело в свою ржавую горловину…»

Во-вторых, героя изводят тайные муки творчества: «Отсутствие таланта — благодать, только вот трудно бывает с этим смириться».

В-третьих, доктора угнетает характер его умственного развития: «…Он не только никогда не наберется ума, но (что еще печальнее) ему не суждено то особое счастье, которое обычно обусловлено отсутствием этого странного атрибута…»

Это причины внутренние, но для жизненного кризиса есть и много внешних. Отечество для героя романа — это собачье кладбище, «убогая и безвкусная тоска о прошлом и лай, придавленный грубо отесанными могильными плитами». Доктор Антониу живет в стране, на тощем горле которой словно не разомкнулись железные пальцы мертвого уже диктатора Салазара, в стране, окончательно утратившей эфемерный имперский ореол (потеряна португальская Африка — Ангола).

Доктора преследует кошмар колониальной войны, где он, впрочем, только и ощущал свою нужность. В настоящем же чуткий врачеватель осознает бесполезность своих знаний и умений, неспособность помочь страждущим.

Вероятнее всего, эти причины и обусловили странное, на первый взгляд, бегство героя из семейного гнезда, его стремление к отщепенству. А быть может, доктор Антониу пытается в меру небольших своих сил оттащить подальше от возлюбленных женщин тяжкий груз своих необоримых печалей.

Примечания

1

…самый настоящий, только еще в два раза натуральнее. Л. Кэрролл «Алиса в зазеркалье» (англ.). Здесь и далее примеч. пер.

2

Дьогу Инасиу Пина Маники в конце XVIII в. возглавлял португальскую полицию. Создатель исправительных домов для детей и подростков, приютов для бездомных, известен гонениями на сторонников идей Великой французской революции.

3

Чимабуэ (настоящее имя Ченни ди Пепо; около 1240 — около 1302) — флорентийский живописец.

4

Поль Дельво (1897–1994) — бельгийский художник, видный представитель сюрреализма.

5

Морис Равель в 1899 г. создал знаменитую «Павану в честь усопшей инфанты».

6

Доктор Мабузе — психоаналитик, феноменальный гипнотизер, мастер перевоплощения, карточный игрок, гениальный и безжалостный преступник — вымышленный литературный персонаж, созданный немецким писателем Жаком Норбертом (1880–1954).

7

Ирвин Аллен Гинзберг (1926–1997) — американский поэт, основатель битничества и ключевой представитель бит-поколения наряду с Д. Керуаком и У. Берроузом. Автор знаменитой поэмы «Вопль» (1956).

8

Жервазиу Жоржи Гонсалвиш Лобату (1850–1895) — португальский писатель, драматург, журналист, комедиограф, переводчик и преподаватель декламации. Его произведения отражают жизнь португальской столицы конца XIX в. Наиболее известно произведение «Лиссабон в рубахе», экранизированное в 1960 г.

9

Жулиу Данташ (1876–1962) — португальский писатель, врач, политик и дипломат. Творил в самых различных жанрах, но наиболее известен как драматург. Самая знаменитая его пьеса — «Ужин кардиналов». Часть интеллектуалов считали его ретроградом, например Алмада Негрейруш написал даже «Манифест анти-Данташ». При жизни Данташ пользовался огромной популярностью и уважением, но после его смерти о нем довольно скоро стали забывать.

10

Жозе Томаш ди Соуза Мартинш (1843–1897) — португальский врач-подвижник, преподаватель Лиссабонской медико-хирургической школы. Самоотверженно, и часто безвозмездно, боролся с туберкулезом. Был прекрасным оратором, производил сильнейшее впечатление на слушателей и учеников. Был так почитаем, что со временем превратился в сознании людей во что-то вроде святого. У его памятника до сих пор оставляют таблички со словами благодарности за излечение (ex-voto).

11

Один из центральных комфортабельных районов Лиссабона, так сказать «буржуазный район».

12

Покровительница девственниц.

13

Городу и миру (лат.) — этими словами начинаются послания папы римского.

14

Вознесем сердца (лат.) и Благодарение Богу (лат.).

15

Политый поливальщик (франц.). Название одного из первых фильмов братьев Люмьер. Стало поговоркой со значением: не рой другому яму, сам в нее попадешь.

16

Себаштьян Жозе Помбал, полное имя Себаштьян Жозе ди Карвалью-и-Мелу, граф ди Оэйраш, маркиз ди Помбал (1699–1782) — влиятельный португальский политик эпохи Просвещения, один из самых ярких представителей «просвещенного абсолютизма». Статуя маркиза со львом, сидящим у его левой ноги, украшает площадь маркиза Помбала в Лиссабоне.

17

В последний момент, перед самой смертью (лат.).

18

Жорж Леопольд Кювье (1769–1832) — французский естествоиспытатель, натуралист. Считается основателем сравнительной анатомии и палеонтологии.

19

Мануэл Мария Барбоза ду Бокаж (или Бокажи; 1766–1805) — португальский поэт, предвестник романтизма. Автор множества сонетов.

20

По собственной воле (лат.).

21

Мигел Бомбарда — португальский врач, ученый и политик-республиканец. В 1910 г. был застрелен в своем кабинете душевнобольным пациентом. Больница, в которой работал автор, носит имя Мигела Бомбарды.

22

Рассказ классика португальской литературы Ж. М. Эсы де Кейроша (1845–1900) о том, как Христос, которого мечтал увидеть больной ребенок, пришел к нему домой.

23

Фáтимские явления Девы Марии — серия событий в португальском городе Фáтима. По уверениям трех детей-пастушков, им на поляне под каменным дубом многократно являлась Дева Мария и передавала им сообщения религиозного характера и пророчества. В настоящее время в Фатиме выстроен храм и святилище.

24

Робер Деснос (1900–1945) — французский поэт, писатель и журналист.

25

Джон Милтон Кейдж (1912–1992) — американский композитор, философ, поэт, музыковед, художник. Пионер в области алеаторики, электронной музыки и нестандартного использования музыкальных инструментов, Кейдж был одной из ведущих фигур послевоенного авангарда. Критики называли его одним из самых влиятельных американских композиторов ХХ столетия.

26

«Каждое нечто — это отклик на ничто» (англ.). Цитата из книги Джона Кейджа «Тишина».

27

Антониу Жоакин Феррейра (1880–1969), по прозвищу Катитинья, в 50–60 гг. прошлого века появлялся везде, где были дети, чаще всего — летом на пляжах. Он рассказывал ребятишкам интересные истории, играл с ними, но прежде всего следил, чтобы они не утонули, не заблудились. Дочь Катитиньи умерла в детстве, и с тех пор он отдавал всю свою любовь и нежность чужим детям. Когда-то он был юристом, получил прекрасное образование и воспитание, но последние годы решил посвятить детям. Он стал почти легендарной фигурой. Носил окладистую бороду и пышную шевелюру, был совершенно седым, чем напоминал рождественского деда и Карла Маркса.

28

Речь идет об одной из трех тайн, которую, как утверждают католики, поведала Богоматерь, явившись троим пастушкам в Фатиме в 1917 г.

29

Полулегендарная героиня сражения при Алжубарроте 14 августа 1385 г., в котором португальцы разгромили испанцев.

30

Португальский легион — военизированная организация, основанная в 1936 г., в период существования так называемого Нового государства, возглавляемого премьер-министром Антониу ди Оливейра Салазаром. Целями организации были провозглашены «защита духовного наследия» и «борьба с коммунистической угрозой и анархизмом». Во время Второй мировой войны Португальский легион был единственной португальской государственной организацией, которая открыто принимала и поддерживала Гитлера.

31

Тайная полиция в период диктатуры Салазара.

32

Народ группы банту, проживающий на территории Анголы, Заира и Зимбабве.

33

Народ группы банту, входящий в группу народов овимбунду.

34

Прежнее название Луанды.

35

Партия, которую возглавлял Салазар.

36

«Что говорит Молеру» — роман Диниша Машаду (1930–2008), португальского писателя и журналиста.

37

Жан-Франсуа Гравеле-Блонден, или Шарль Блонден, или просто Блонден (1824–1897) — знаменитый французский канатоходец, неоднократно переходивший по канату Ниагару, в том числе с человеком на плечах.

38

Лиссабон расположен на берегу залива Мар-де-Палья, который одновременно считается широким устьем (эстуарием) реки Тежу.

39

Поэт — Алешандре О’Нейл (1924–1986). Цитируется его стихотворение «Португалия».

40

Альманах Бертран ежегодно издавался сетью книжных магазинов «Ливрария Бертран» с 1899-го по 1969-й, в нем публиковались календари, статьи, стихи, пословицы, анекдоты, карикатуры, загадки и логические задачи.

41

Алоизий Гонзага (1568–1591) — святой Римско-католической церкви, монах из ордена иезуитов, умер, оказывая помощь больным во время эпидемии чумы в Риме.

42

Генри Спенсер Мур (1898–1986) — английский художник и скульптор.

43

Латинские любовники (англ.) — термин, отражающий стереотипное представление о латиноамериканцах и о представителях романских народов Европы как о необычайно страстных и искусных любовниках.

44

Точнее: cogito interruptus, прерванный мыслительный акт (лат). Выражение, придуманное Умберто Эко и послужившее названием его статьи 1967 г., впоследствии включенной в книгу «На периферии империи».

45

Инес де Кастро родом из Кастилии (в Португалии звалась Инеш ди Каштру) — незаконная любовь инфанта дона Педру, от которой он имел четверых детей. Придворные, боясь, что из-за бастардов начнется гражданская война, добились казни Инес. Педру, став королем, жестоко отомстил убийцам своей возлюбленной, с которой он, как утверждал, успел тайно обвенчаться. Захоронения Педру и Инеш находятся в Алкобасе.

46

Карлуш Ботелью (1899–1982) — португальский художник, писавший много городских пейзажей.

47

Цитата из стихотворения Антониу Нобре «Лузитания в Латинском квартале». Перевод Ирины Фещенко-Скворцовой.

48

Школьный учебник 40-х годов: Антониу Г. Матозу «Краткий курс всемирной истории».

49

Сандокан — герой серии пиратских романов итальянского писателя Эмилио Сальгари (1862–1911).

50

Мятеж монархистов в 1919 г.

51

Именно так по легенде он поступил с убийцами своей возлюбленной Инеш.

52

Благотворительная организация, созданная португальскими коммерсантами в 1929 г.

53

Строка из сонета Антониу Сардиньи (1887–1925) «Готический напев», которую неизвестный поклонник написал когда-то на обороте фотографии матери Антониу Лобу Антунеша.

54

Знаменитый толковый словарь XVIII в.

55

Адольф Артур Маркс, более известный как Харпо Маркс (1888–1964) — американский актер, комик, участник комедийной труппы Братья Маркс.

56

Два католических святых-тезки, оба мученики, дни поминовения которых — 18 и 19 апреля.

57

Психоаналитический термин, часто употребляемый без перевода, однако имеющий несколько синонимов на русском языке: отыгрывание [вовне]; отреагирование вовне; разрядка — психический механизм защиты, состоящий в бессознательном провоцировании развития тревожной для человека ситуации.

58

Бартоломеу Сид душ Сантуш (1931–2008) — португальский художник, проживший бóльшую часть жизни в Лондоне.

59

Первая фраза из рассказа американского писателя Германа Мелвилла (1819–1891) «Писец Бартлби».

60

Хаим Соломонович Сутин (1893–1943) — французский художник парижской школы, уроженец Минска.

61

Антеру Таркиниу ди Кентал (1842–1891) — португальский лирик, публицист, основатель португальской секции Первого интернационала. Одна из его книг так и называется — «Сонеты».

62

Принц Карим Ага-хан IV (р. 1936) — духовный лидер, имам мусульманской общины исмаилитов-низаритов, мультимиллионер, основатель курорта Порто-Черво. В 1964 г. принимал участие в горнолыжных соревнованиях на зимних Олимпийских играх в Инсбруке.

63

Перри Мейсон — адвокат из серии детективных романов Эрла Стенли Гарднера (США).

64

Антониу Дуарте Гомеш Леал (1848–1921) — португальский поэт-декадент и литературный критик.

65

Существующий с 1971 г. клуб и одновременно книготорговая сеть.

66

Жан Ферра (1930–2010) — французский композитор и поэт-песенник.

67

Вильгельм Райх (1897–1957) — австрийский и американский психолог, один из основоположников европейской школы психоанализа. Идеи Райха оказали влияние на «новых левых» на Западе.

68

Антипсихиатрия — международное движение и теоретические концепции, сформировавшиеся на фоне социальной нестабильности в начале 60-х гг. XX в. и представлявшие радикальную оппозицию психиатрии; антипсихиатрия направлена на демифологизацию, разоблачение и радикальную перестройку современной психиатрии как массовой формы насилия.

69

Лео Ферре (1916–1993) — франко-итальянский поэт, переводчик, певец и композитор.

70

Роза Рамалью (настоящее имя Роза Барбоза Лопеш; 1888–1977) — португальская керамистка, знаковая фигура в португальском народном творчестве.

71

Мануэл ди Соуза Коутинью, известный под монашеским именем брат Луиш ди Соуза (1555–1632) — классик португальской литературы. Стал писателем только после принятия монашеского сана (в 1613 г.). Много путешествовал, был в плену в Алжире, где познакомился с другим пленником — Мигелем де Сервантесом, жил в Испании, несколько лет провел в Латинской Америке.

72

Народные святые — святой Антоний, святой Иоанн и святой Петр; все праздники в июне.

73

«Модаш и Бордадуш» — журнал, выходивший с 1912-го по 1977-й. Возник как приложение к газете «Секулу», адресованное женщинам. Помимо кулинарных рецептов и публикаций, посвященных моде и рукоделию, там публиковались и литературные произведения.

74

Мартин Мониш (погиб в 1147 г.) — соратник короля Афонсу Энрикеша (1112–1185), участвовал вместе с ним в отвоевании Лиссабона у мавров.

75

Сезариу Верде (1855–1886) — португальский поэт. Мир чувств западного человека — одно из самых известных его стихотворений.

76

Некоторые историки считали короля Жуана IV (1604–1656), при котором произошло освобождение Португалии от власти Испании, недостойным звания героя.

77

Фернан Лопеш (между 1380 и 1390 — около 1460) — один из крупнейших хронистов Португалии периода раннего этапа португальских географических открытий. Носил статус королевского хрониста при дворе короля Дуарте I. Автор труда «История Португалии», дошедшего до нашего времени лишь во фрагментах.

78

Жозе Матиаш — герой одноименной повести Эсы де Кейроша, всю жизнь любивший красавицу Элизу издалека. Возлюбленная была замужем, но, когда она овдовела, Жозе Матиаш отказался жениться на ней и предпочел продолжать платонический роман, следить за ней из окна, стоять под дверью, терзаясь ревностью ко второму мужу, а после смерти второго мужа — к любовнику.

79

Патриарх Лиссабона, наряду с патриархом Венеции и патриархом Иерусалима — один из трех епископов католической церкви, носящих титул патриарха.

80

Цитата из стихотворения «Так и есть, любимая, сестра моя, так и есть» (1923).

81

Антониу Фернандеш Алейшу (1899–1949) — самый известный португальский поэт из народа, сочинял стихи и куплеты в духе народной поэзии.

82

Фильм 1967 г., снятый режиссером Жан-Габриэлем Албикокко по одноименному роману Алена-Фурнье.

83

Пол Фредерик Саймон (р. 1941) — американский рок-музыкант, поэт и композитор, обладатель трех премий «Грэмми» в номинации «Лучший альбом года».

84

Мы поженились дождливым днем.

Небо было желтым,

А трава — серой.

Мы подписали бумаги

И уехали.

Все это ради твоей любви.

Комнаты пахли плесенью,

Трубы проржавели.

Всю ту зиму мы делили холод на двоих,

Мы выпили весь апельсиновый сок,

Который могли бы сберечь.

Все это ради твоей любви.

Я нашел плед

В лавке старьевщика

И принес его домой к тебе,

По дороге он полинял,

Оранжевый цвет сочился печальным синим.

Ожог оправданий

Всплеск слез

Северное и Южное

Полушария

Любовь появляется

И исчезает

Все ради твоей любви

Все ради твоей любви.

85

Один из эпизодов фильма «Новые времена».

86

Герметичный котел с клапаном, изобретенный французским физиком Дени Папеном (1647–1712).

87

Антониу Рибейру по прозвищу Шиаду (1520?–1591) — поэт-сатирик, современник Камоэнса. Прозвище получил по названию улицы в Лиссабоне, на которой жил. Памятник поэту Шиаду выполнен в виде сидящей, сильно наклонившейся вперед фигуры.

88

Неофициальное название сада имени Марселину Мешкиты, португальского драматурга конца XIX — начала XX в.

89

Гонсалу Аннеш Бандарра (1500–1556) — португальский сапожник-пророк, автор стихов, в которых предсказывал приход мессии и превращение Португалии во всемирную монархию.

90

Энрики Эрнешту Серра душ Сантуш Тенрейру (1901–1994) — офицер португальского флота, дослужившийся до контр-адмирала, получил известность как один из руководителей Центрального совета Домов рыбаков (профессиональных объединений рыбаков, возникших в период правления Салазара, когда диктатор проводил политику так называемого Нового государства). Сразу после Революции гвоздик (1974) попал под суд по обвинению в финансовых нарушениях, был оправдан, уехал в Бразилию.

91

Намек на Марию ди Жезуш Фрейри Каэтану (более известную как дона Мария), экономку Салазара, у которой по слухам, была с ним интимная связь.

92

Фернан Мендеш Пинту (1509–1583) — португальский путешественник, писатель, автор знаменитого «Странствия» — книги воспоминаний о путешествиях автора по странам Востока, в которой немало батальных сцен.

93

Антониу Коррейя ди Оливейра (1879–1960) — португальский поэт, убежденный монархист, получил признание в годы так называемого Нового государства (диктатуры Салазара), когда его стихи вошли в школьные хрестоматии.

94

«Crónica Feminina» («Женская хроника») — журнал, основанный в 1956 г., известен своими фотосериалами, предшественниками радио- и телесериалов.

95

Цитата из письма Винсента Ван Гога брату Тео, в котором художник дает пояснения к своей картине «Ночное кафе».

96

Лестер Янг (1909–1959) — американский тенор-саксофонист и кларнетист, один из крупнейших музыкантов эпохи свинга.

97

«Эти глупые вещи напоминают мне о тебе» — песня, написанная в 30-е гг. прошлого века английским композитором Джеком Стрейчи (1894–1972) на стихи английского поэта Альберта Эрика Машвица (1901–1969), который иногда подписывался псевдонимом Хольт Марвелл. Ее исполняла Элла Фицджеральд и многие другие прославленные джазовые музыканты.

98

Дочери Марии Заступницы — одна из конгрегаций католической церкви.

99

Ресторан, существовавший на проспекте Либердади в 70-е гг., по ночам превращавшийся в бордель.

100

Иоанн XXI — единственный папа римский португальского происхождения. Взошел на папский престол в XIII в.

101

Стефания Гогенцоллерн-Зигмаринген (1837–1859) — супруга короля Педру V. Умерла 22 лет от роду, всего через год после того, как вышла замуж за короля Португалии. Площадь ее имени и одноименная улица находятся рядом с садом имени Сезариу Верде, где установлен его бюст.

102

Ошкар Монтейру Торреш (1889–1917) — первый португальский военный летчик, погиб в Первую мировую войну.

103

Аугушту Сезар Феррейра Жил (1873–1929) — португальский адвокат и поэт.

104

Католический священник Франсишку Родригеш да Круш, или падре Круш (1859–1948), при жизни приобрел славу святого. В народе его так и называли: святой падре Круш. В годы Первой республики, когда церковь была крайне непопулярной и подвергалась гонениям, вопреки запрету открыто носил сутану, проповедовал веру, исповедовал грешников и активно занимался благотворительностью.

105

Книга немецкого писателя Эриха Кёстнера (1899–1974) и снятый по ней одноименный фильм.

106

Готфрид Бенн (1886–1956) — немецкий эссеист, новеллист и поэт-экспрессионист, врач. Лауреат премии Георга Бюхнера.

107

Последняя строка из стихотворения Рафаэля Альберти «Ноктюрн».

108

Мелани Кляйн (урожд. Райцес; 1882–1960) — британский психоаналитик, стоявшая у истоков детского психоанализа, игровой психоаналитической терапии и теории объектных отношений.

109

Намек на роман Марселя Пруста «У Германтов».

110

Жозе Тейшейра да Силва по прозвищу Зе из Тельяду (1818–1875) — португальский военный, ставший впоследствии знаменитым разбойником, о котором ходили легенды, будто он грабит богатых и делится награбленным с бедняками (португальский Робин Гуд). В конце концов был схвачен и отправлен в ссылку в африканскую колонию, где занялся торговлей, женился на местной женщине и вел довольно беззаботную жизнь. Похоронен в Анголе.

111

Вероятно, главный герой, как и автор, назван в честь святого Антония Лиссабонского и Падуанского (1195–1231).

112

Из оперы «Волшебный стрелок» Карла Марии фон Вебера (1786–1826).

113

В Португалии нет коллективных антенн, от каждого телевизора на крышу проведена отдельная.

114

Скорее всего, Юлиус Леблан Стюарт (1855–1919) — американский художник, бóльшую часть жизни проживший во Франции.

115

Цитата из стихотворения «Табачная лавка» Алвару ди Кампуша (гетероним Фернандо Пессоа).

116

О, тьма, тьма, тьма (англ.). Цитата из песни «Daylight & Darkness» («Свет и тьма») Смоки Робинсона (р. 1940), американского автора-исполнителя.

117

Корин Тельядо (настоящее имя Мария дель Сокорро Тельядо Лопес; 1927–2009) — испанская писательница, автор любовных и эротических романов.

118

Цитата из стихотворения «Кондитерская» Мариу Сезарини ди Вашконселуша (1923–2006), поэта и художника, представителя португальского сюрреализма.

119

Заупокойная месса. В католической церкви мессы служат в первый, седьмой и тридцатый день после смерти.

120

Роман Эсы де Кейроша.

121

Знаменитая кондитерская в Эшториле, открытая в 1934 г., славится своими пирожными.

122

Название популярной португальской кинокомедии, вышедшей на экраны в 1942 г.

123

Фраза из письма Чехова брату Александру от 8 мая 1889 г. с разбором его пьесы и советами о том, как писать. «Главное, берегись личного элемента. Пьеса никуда не будет годиться, если все действующие лица будут похожи на тебя. В этом отношении твоя „Копилка“ безобразна и возбуждает чувство досады. К чему Наташа, Коля, Тося? Точно вне тебя нет жизни?! И кому интересно знать мою и твою жизнь, мои и твои мысли? Людям давай людей, а не самого себя».

124

Чарли (Чарльз) Паркер (1920–1955) — американский джазовый саксофонист и композитор, один из основателей стиля бибоп.

125

Партия правого толка.

126

«Чудо-бар» (англ.). Бродвейский мюзикл, по которому был снят фильм, вышедший на экраны в 1934 г.

127

Цитата из стихотворения Дилана Томаса «Двадцать четыре года». «Но к тому же неизбежному поселенью, куда все идут / Я двигаюсь столько времени, сколько длится мое „навсегда“» (перевод Василия Бетаки).

128

Урезанная цитата из стихотворения Дилана Томаса «Одиноко мое ремесло» (In my craft or sullen art). «А для тех… Кто не слышал и не услышит вовеки моих речей» (перевод Василия Бетаки).

129

Кейтлин Томас, в девичестве Макнамара (1913–1994) — жена и муза Дилана Томаса.

130

Под сень молочного леса (англ.). «Под сенью молочного леса» — название сборника рассказов Дилана Томаса.

131

Джон Уэйн (настоящее имя Мэрион Роберт Моррисон; 1907–1979) — американский актер, «король вестерна».

132

Французский банк — португальская игра в кости, в которую играют в казино. Крупье мечет три кости, игроки ставят на сумму выпадающих очков. Есть три варианта: большой, когда сумма составляет от 14 до 16 очков, малый, когда сумма от 5 до 7 очков, тузы, когда сумма составляет 3 очка. Выигрыш, когда выпадает большой или малый вариант, равен ставке, а если выпадут тузы, то в 60 раз превышает ставку.

133

Цитата из стихотворения Алешандре О’Нейла «Прощание по-португальски». Перевод Марка Самаева.

134

Два отрывка из поэмы американского поэта Уильяма Карлоса Уильямса (1883–1963) «Асфодель, этот зелененький цветок». «Дайте мне только время вспомнить их, прежде чем выскажусь. Дайте мне время, время. Когда я был маленьким, я завел себе книжку, куда время от времени клал сплющенные цветы, пока со временем не собрал отличную коллекцию. Но море, до которого никому нет дела, это ведь тоже сад, когда солнце хлещет его и просыпаются волны. Я это видел, и вы тоже видели его тогда, когда все цветы бледнеют перед ним» (англ.).

135

«Кто бы мог подумать, что ты окажешься на фотографии, совершенно спокойный и неподвижный среди застывшей шелухи» (англ.). Цитата из стихотворения американского поэта Нельсона Бентли (1918–1990), которое называется «Atget’s Lens» («Объектив Атже»). Эжен Атже — французский фотохудожник (1857–1927).

136

Португальцы верят, что комбинация из трех пальцев приносит удачу, так что держат ее изображение дома и носят в виде украшений.

137

«В поисках утраченного времени» (франц.).

138

Это слишком глупо (франц.).

139

Дальше не буду читать, это слишком глупо (франц.). Цитата из воспоминаний Жана Кокто о Прусте. «Каждую ночь Марсель Пруст читал нам „По направлению к Свану“. Эти чтения добавляли к страшному беспорядку в его комнате путаницу временной перспективы, ибо читать он начинал с любого места, ошибался, перевертывал несколько страниц подряд, начинал сначала, останавливался, желая объяснить нам, что шляпа, поднятая в знак приветствия в первой главе, обретет особый смысл в последнем томе, и вдруг прыскал, зажимал себе рот рукою в перчатке и словно размазывал по щекам и бороде этот рвущийся наружу смех. „Нет, это слишком глупо, — повторял он. — Больше не буду читать. Это слишком глупо“» (Жан Кокто. «Портреты-воспоминания»).

140

Ресторан на улице Эшперанса считается скромным, однако когда Жоржи Амаду приезжал в Португалию, то любил бывать именно там.

141

Артуро Гарсия Родригес (1907–1973), известный как Артуро де Кордова, — мексиканский актер так называемого Золотого века мексиканского кино (1936–1959), лауреат многих премий.

142

Тони ди Матуш (1924–1989) — знаменитый португальский певец, исполнитель фаду.

143

Антониу Флореш Бугалью (1933–1968), писавший под псевдонимом Криштован Павия, — португальский поэт, сын поэта Франсишку Бугалью. Единственная его книга, опубликованная при жизни, вышла в 1959 г. и называлась «35 стихотворений». «Выход только через дно» — название и строка из одного из его стихотворений.

144

Иностранная литература. 2011. № 5.

Content

Антониу Лобу Антунеш
Слоновья память
(роман)

Слоновья память

Константин Львов. 24 часа из жизни лиссабонского доктора

Примечания