Анастасия Гор

Рубиновый лес

© Гор А., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Рубиновый лес

Посвящается моему папе, который научил короля Оникса безмерно любить свою дочь, а Медвежьего Стража – защищать слабых. Мы встретимся в Надлунном мире.

Пролог

Половину жизни Солярис считал, что ненавидит людей. Эта ненависть началась с молока.

– Ты будешь пить, братик?

Юта смотрел на него глазами, полными надежды, и давился голодной слюной так, будто не видел еды месяцами. Несмотря на то что домашний стол всегда ломился от сахарного тростника, инжирных пирогов и прочих сладостей, ничто не могло превзойти вкуса топлёного молока, на поверхности которого ещё плавали несцеженные сливки. Солярис прекрасно знал это, ведь знаменитая драконья слабость к молоку не обошла стороной и его. Однако он караулил разноцветные телеги купцов у главных ворот и отстаивал длинные очереди вовсе не ради себя, а ради того, чтобы сказать:

– Нет, я ведь купил его для тебя.

Юта ахнул и, поколебавшись лишь секунду для приличия, жадно приник ртом к тонкому горлышку, выхватив у Соляриса бурдюк. С его вылупления прошло всего-навсего несколько лет, потому он легко забывался от восторга: внезапно отращивал хвост в приступах радости, а иногда и вовсе не мог совладать с собственными конечностями, будто впервые принял человеческий облик.

Вот и сейчас молоко залило ему всё лицо, скатываясь под ворот рубахи жемчужными каплями, на что Сол рассмеялся, доставая платок: если он вернёт младшего брата в таком виде домой, то им обоим несдобровать!

– И всё-таки люди готовят самое вкусное топлёное молоко на свете, – воссиял Юта, быстро опустошив бурдюк почти до самого дна. – Как хорошо, что они привозят его к нам в Сердце!

Драконий город под названием Сердце существовал больше десяти тысяч лет и, словно настоящее сердце, что билось в груди каждого живого существа, никогда не умолкал. Здесь трещали раскалённые угли под ступнями сородичей, кружащихся в танце, и пахло острыми специями, привезёнными из далёких краёв. Здесь каждый второй норовил напоить тебя медовухой, а каждый третий приходился тебе дальней роднёй. Здесь вращались искусные механизмы, изобретённые Старшими, и сгорали пёстрые ткани, не выдерживая внутреннего жара тех, кто был в них одет. Здесь ковалось лучшее в мире оружие и эхом пела свирель, будящая раньше рассвета. А ещё здесь можно было купить всё на свете – от самого дорогого дейрдреанского льна до вкуснейшего топлёного молока.

Всё это существовало столетиями… Но исчезло за одну ночь.

– Братик… Мне что-то нехорошо…

По лицу Юты больше не текло молоко – по нему текла кровь. Солярис судорожно искал на теле брата раны, но их не было – кровоточил сам Юта, везде и отовсюду сразу. Тёмно-бордовая кровь лилась у него изо рта и носа, сочилась из-под ногтей. Она пузырилась на подбородке и, капая на ступени, шипела на камнях, источая пар. Эта кровь была слишком горячей даже по меркам драконов, в чьих жилах пылал солнечный огонь: Солярис несколько раз обжёгся до волдырей, пытаясь обнять Юту за плечи и остановить то, что остановить было невозможно.

– Смотри на меня, Юта! Я здесь!

Но брат не увидел бы его, даже если бы ещё не потерял к тому моменту сознание: брызжа из-под век, кровь залила ему глаза, окрасив в алый и белки, и золото радужки. Серебряная чешуя порезала Солярису руки: в судорогах Юта лихорадочно покрывался ею то тут, то там. А затем эта чешуя вдруг порвалась на нём, как изношенная одежда, и начала отслаиваться вместе с кожей и мясом от самых костей.

– Юта!

Спустя всего несколько минут Солярис держал на руках уже не брата, а безобразное месиво. Ни лица, ни чешуи, ни золотых глаз – только мокрые язвы, мгновенно разложившаяся плоть и молоко, пролитое из бурдюка вместе с Мором. Таких бурдюков на земле всего города лежало немерено, как и маленьких окровавленных трупов в окружении плачущих матерей.

Ночь Мора, когда тысяча детёнышей сделала свой последний глоток молока, стала самой громкой ночью в истории Сердца. Впервые драконы выли как волки и ненавидели так же сильно, как их, оказывается, ненавидели люди.

Больше Солярис никогда не слышал свирели и не вдыхал аромата острых специй. Всё, что окружало его с того дня, – это лязг мечей и кровь сородичей, в которой утопали тлеющие пёстрые ткани.

«Докажи, что драконов, рождённых в Рок Солнца, недаром считают особенными. Не подведи Старших. Не подведи Юту!»

Пролетая над лесом – последним, что отделяло Соляриса от замка Дейрдре, – Сол едва сдерживал тошноту: сладость бузины смешалась со смрадом смерти. Он видел горящие факелы меж заснеженных деревьев и слышал рёв, с которым драконы вгрызались в воинов королевского хирда. Несколько сородичей погибло прямо на лету, подкошенные снарядами баллист, и Солярис взмыл ввысь, под самые облака, чтобы избежать удара. Как бы он ни хотел помочь, война не его удел.

Его удел – отмщение.

Кожистые крылья отбрасывали маслянистые тени, сгущая темноту, и, слившись с ней, Солярис быстро миновал гудящий лес. Тот стал рубиновым от крови, как и его любимый город.

«Война никогда не закончится, если мы не покажем человеческому роду, каково это – терять своих детей!»

Солярису минуло всего полвека: пускай тело уже окрепло, но едва ли он смог бы задавить и лошадь. На свете жили драконы гораздо крупнее, и если раньше Сол мечтал вырасти до их размеров, то теперь гордился своей худощавой комплекцией: именно она позволила ему пересечь все девять туатов и остаться при этом незамеченным. Благодаря ей же он бесшумно приземлился на синюю крышу башни-донжона, что возвышалась над замком Столицы в туате Дейрдре, сложил крылья и протиснулся в единственное стрельчатое окно.

Витражные стёкла посыпались с башни вместе со снегом.

Люди – жестокие, порочные звери, что хуже болезней… Но в этом крошечном существе, которое Солярис обнаружил в центре башни, не было ни порока, ни элементарных представлений о нём. Она пахла сливками и овсяным печеньем, как сладкое лакомство в зимний Эсбат, и даже не закричала, когда он спрыгнул с широкого подоконника и приземлился перед ней на передние лапы.

Человеческий детёныш. Значит, вот как они выглядят.

В подвесной колыбели, набитой лебяжьим пухом и меховыми подстилками, лежала крохотная девочка трёх месяцев от роду. Несмотря на поздний час, она не спала, но и не плакала тоже. Лишь тянулась ручками к резным фигуркам животных из черёмухи и ольхи, свисающим с жёрдочки. Светлые волосы цвета морского песка топорщились, как петушиный хохолок, а глаза оттенком напоминали васильковые лепестки. Зависший над колыбелью Солярис видел в них собственное отражение – белоснежного зверя, пышущего жаром, из-за которого в башне становилось душнее, чем в городской бане, – но ничего больше. Драконы в этом возрасте не только гораздо крупнее, чем люди, но и умнее – они, по крайней мере, уже умеют бояться.

Солярис встрепенулся, вспомнив о том, зачем он здесь, расправил крылья и медленно занёс когтистую лапу. Дитя-то совсем мелкое, тоньше рыбьей косточки… Одного удара вполне хватит, чтобы рассечь тельце пополам, а хлёсткого удара хвоста – чтобы разломать вместе с кроваткой. Острая чешуя не оставит живого места.

Люди истребляют его род – он истребляет их. Они уничтожили беззащитных детёнышей – он отвечает тем же.

Солярис повторил это про себя несколько раз.

Люди истребляют его род – он истребляет их. Они уничтожили беззащитных детёнышей – он отвечает тем же. Они совершили зло – и он… он тоже совершает зло.

Огонь мира сего, какой же в этом смысл?!

– Схватить его!

На миг Солярис перестал видеть в глазах ребёнка васильковые лепестки и своё отражение – он увидел огонь. Такой же беспощадный, как война, и такой же рубиново-красный, как та кровь, что брызнула из его крыльев и боков, которые обвила стальная цепь.

Что за скверна? Это он принёс её с собой?..

– Сияй, мерило небесное, зажги сердца своих сыновей!

Солярис услышал хруст своих костей, топот дюжины воинов хирда и женское пение, несущее древний сейд. В тот момент боги навсегда отвернулись от него и обернулась судьба. У неё был невинный детский лик, но жилистые женские руки, пропитанные соком священных трав и помеченные ритуальными шрамами. Эти же руки крепко держали веретено, перебирали нити и связывали их так же, как связывали души.

– Пылай, мерило небесное, согрей утробы своих дочерей!

Королевская вёльва кружила вокруг Соляриса, пригвождённого к полу, – босая, погружённая в транс, заляпанная его солнечной кровью и расцвеченная ожогами от неё, как краской. Солярис узнал эту песнь – единственная существующая драконья молитва, воспетая ещё Первым Старшим, которую людям не положено знать.

Но вёльва не просто знала её – она её извращала.

– Скрепляй, мерило небесное, горячее, чем звёзды, крепче, чем закалённая сталь. Как река впадает в море, как за счастьем неизбежно горе, так два становятся одним. Сияй, пылай, скрепляй и будь неразрушим!

Солярис взвился, растягивая лязгающие звенья цепей, и попытался раскрыть крылья, чтобы дотянуться костяными гребнями до навалившихся на крепления воинов. Ярость, скопившаяся в грудной клетке, уже подкатывала к горлу жарким огнём. Он собирался выдохнуть её – выдохнуть и сжечь дотла весь замок раньше, чем вёльва закончит его проклинать, – но костяное остриё веретена оказалось быстрее.

Удивительно, сколь легко вёльва пробила его толстую чешую, которая была не по зубам даже метательным копьям. Солярис рухнул на брюхо как подкошенный: боль прошила всё тело от груди до хвоста и показалась Солу такой сильной, будто в него и впрямь засадили копьё.

Воздух сотряс пронзительный детский плач. Очевидно, костяное веретено настигло не его одного.

– Дракон Солярис, в Рок Солнца рождённый, дарован принцессе Рубин, рождённой в Ночь Мора. Сияй, сверкай, скрепляй!

Вёльва знает не только их молитву? Она знает… его самого?

И тогда Солярис понял: боги не просто отвернулись от него – они уготовили ему участь, что хуже смерти.

– А ты куда меньше, чем я ожидала, – сказала вёльва, склонившись над Солярисом так низко, что, если бы не очередная цепь, обмотавшаяся вокруг его морды после попытки выдохнуть пламя, Сол бы откусил её разукрашенное лицо. – Впрочем, для госпожи так даже лучше.

– Виланда, – позвал кто-то. – Ну что там?

– Я закончила. Её последняя воля исполнена.

Солярис не услышал, что и кому она сказала дальше, – цепи почему-то ослабли, когда вёльва бросила окровавленное веретено на пол. Недолго думая, Сол воспользовался этим: встал на дыбы, подбросил в воздух несколько кричащих воинов и, ударив вёльву наотмашь хвостом, бросился к окну. Затем, не оглядываясь, оттолкнулся от рамы, усыпанной витражными стёклами, расправил крылья в прыжке…

И камнем упал вниз.

1

Короли и боги

В нашем мире сердцами людей правит четвёрка богов. Каждому из них принадлежит своя сторона света.

На Севере восседает Волчья Госпожа – мать холодов и древнего сейда, из которого вёльвы, её верные жрицы, плетут нити человеческих судеб. За Госпожой всегда следует стая верных волков, вскормленных её собственным грудным молоком, а путь им устилают трава-ворожея и животные кости. Поклоняться Госпоже означает поклоняться женской мудрости и тем силам, что должны оставаться недостижимыми для людей.

На Западе звонко смеётся Кроличья Невеста, пробираясь через вербеновые поля, – олицетворение детства, влюблённости и проказливых игр. Она несёт за собою весну, а потому не нуждается в ином одеянии, кроме как в нежном платье из белого льна. Стая кроликов с сияющим мехом следует за ней не менее верно, чем волки за Госпожой. Там, где ступает Невеста, восходят посевы, и её поцелуй хранит новорождённых да бедняков.

На Востоке хозяйничает Совиный Принц – юноша, сияющий ярче алмазных сокровищниц прошлых и будущих королей. Покровитель купцов и художников, путешественников и мудрецов, убийц и воров. Одни молятся ему, чтобы убить, а другие – чтобы не быть убитыми. Готов возложить на алтарь фамильные драгоценности с подогретым клубничным вином – и Принц будет следовать за тобой до рассвета, кем бы ты ни был.

На Юге караулит границы Медвежий Страж – покровитель военных и заступник всех обездоленных, чья сила превосходит силу тысячи свирепых берсерков, а сострадание не знает границ. Сырое мясо и уважение к предкам – единственный бог, который не просит о большем. Страж следит за исходом каждой войны и каждого боя, ибо тот, кто держит в руке меч, держится за руку Стража.

Я не знала, кому из них мне следует молиться, поэтому молилась всем четверым. День ото дня, с утра и до вечера, прося лишь об одном – чтобы отец согласился. На мой тринадцатый день рождения я наконец-то получила его разрешение, а вместе с этим и исполнение своей мечты – мой первый в жизни полёт на драконе.

Даже самые дорогие ткани из Ши, славящегося своими искусными портными и тутовыми шелкопрядами, не ласкали кожу так, как это делал ветер над уровнем облаков. Я навсегда запомнила это чувство, жжение в груди и пульсацию крови в висках. Всё моё существо кричало о том, что небеса не созданы для людей. Чешуя – жёсткая и острая, как маленькие ножи, торчащие во все стороны, – цеплялась за одежду и резала пальцы. А свист, с которым крылья резали воздух за моей спиной, оглушал и напоминал первобытную музыку.

Весь Дейрдре казался крошечным сверху, но ещё меньше казались люди, снующие по нему. Отсюда даже можно было разглядеть Изумрудное море и пики заснеженных гор, напоминающие гребни на спинах уснувших драконов. Между такими же гребнями сидела и я сама, прижавшись к хребту Соляриса животом, когда перед глазами вдруг заплясали чёрные пятна, а воздуха стало катастрофически не хватать. Слишком воодушевлённый первым за тринадцать лет полётом, Сол не услышал мой затихающий голос… А затем, окончательно забыв о моём существовании, нечаянно сбросил меня вниз.

С тех пор у нас с Солярисом появилось два незыблемых правила: никогда не летать без специального ремня, прикрепляющего меня к его гребням, и стараться не подниматься выше облаков, потому что, когда я оказываюсь без сознания от разреженного воздуха, поймать меня в случае падения становится ещё сложнее.

Несмотря на то что с того дня миновала уже тысяча таких полётов, во снах мне всегда являлся самый первый. Правда, в этот раз с моим сном было что-то не так… Вместо Цветочного озера, куда мы с Солярисом упали на самом деле, мы провалились в огненное пекло. Весь Дейрдре полыхал, как погребальный драккар[1] моей матери, и не осталось в нём ни людей, ни животных, ни моего дома – только бесконечный и безжалостный пожар.

Я распахнула глаза и, держась за старые шрамы под рёбрами, резко села на постели. В воздухе больше не пахло гарью и запёкшейся смолой священных тисовых деревьев – только мелисса и лаванда, набитые в подушку моей заботливой няней-весталкой. У меня ушло несколько минут на то, чтобы прийти в себя, исследуя пальцами деревянное изголовье кровати и отметины, оставленные на нём: беркана, соуло, эйваз… Оберегающий став[2], любовно выточенный зазубренным драконьим когтем много лет тому назад. Почему же вы, древние руны, не работаете?

– Матти, ты спишь?

Я осторожно тронула её рукой, зарытую под медвежьими шкурами на соседней подушке. Из-под них выглядывали лишь её ступни в шерстяных носках, наверняка заледеневшие, как и мои. С наступлением зимы камин переставал справляться со своей задачей, а месяц воя и вовсе был самым суровым месяцем в году. Даже растопленный тиковыми поленьями и прикормленный вином для пущего жара, камин затухал и превращался в прах уже к утру, если за ним не следить. Чтобы не подхватить воспаления лёгких, приходилось просыпаться несколько раз за ночь и менять жаровню, снова и снова согревая постель.

Я растёрла замёрзшие ноги и, нащупав под шкурой длинную ручку, вытащила оттуда медную сковороду. К счастью, камин ещё держался. Решив не будить Матти, я сама откопала на его дне несколько тлеющих углей и горячую золу, пересыпала их на дно жаровни и, замотав ту в льняную ткань, вернула в постель. Обнаружив источник тепла, Матти тут же вытянулась и обвилась вокруг жаровни, как змея.

Цварк. Цварк!

Я стряхнула с ладоней копоть и запрокинула голову. Крыша ходила ходуном, но уже спустя минуту эта дрожь, сопровождаемая металлическим лязганьем, сместилась на внешние стены башни.

– Глупая ящерица, – пробурчала я, укутываясь в овчину, и направилась к двери, ведомая не столько бессонницей после кошмарного сна, сколько любопытством.

За семнадцать лет посты хускарлов ни разу не менялись: я знала их расположение наизусть – пожалуй, даже лучше, чем названия покорённых отцом туатов. Тем более за воинами всегда тянулся отчётливый шлейф медовухи, без которой в месяц воя было трудно согреться, – благодаря этому их приближение чувствовалось за лигу[3]. Виляя по каменным коридорам, я быстро пересекла восточное крыло и оказалась в южном, а ещё через пять минут юркнула в пристроенную башню, стоящую особняком от остального замка. В ней гулял ветер, просачиваясь сквозь трещины в камне, а со стен на меня смотрели гобелены паутин. Дойдя до последнего факела в напольном держателе, я тем самым пересекла невидимую границу… и окунулась во тьму.

Несмотря на то что башня состояла всего из одной комнаты, в ней было сложно ориентироваться на память: мебель кучковалась и часто передвигалась, будто никак не могла найти своего места. Выставив перед собой руки, чтобы не убиться о какой-нибудь косяк, я очертила пальцами комод, а затем, шаг за шагом, добралась до письменного стола и нащупала связку свечей. К счастью, серные черенки всегда лежали рядом с ними. Выверенным движением подпалив несколько фитилей, я облегчённо выдохнула, распустив по комнате слабый свет, и огляделась.

– Как холодно, – вырвалось у меня от удивления.

Такой холод был неестественным для местного обитателя. Это настораживало едва ли не больше, чем его непосредственное отсутствие: насколько давно он ушёл, что башня успела так остыть? Я вставила свечи в настенные канделябры возле кровати, а одну взяла с собой, чтобы приблизиться к дырявому креслу, поверх которого лежала открытая книга. Жухлые страницы, затёртая обложка с рунической вязью… В той едва читалось «Память о пыли».

– А я говорил, что твоя весталка абсолютно бестолкова. Она даже не научила тебя стучаться!

Визг поднялся к горлу, но, так как подобное случалось не единожды, я тут же проглотила его обратно и обернулась с раздражённым выражением на лице. Если бы не глаза Соляриса, светящиеся в темноте, как огоньки ещё двух жёлтых свечей, я бы даже не поняла, что он уже здесь. Оказывается, стрельчатое окно, выходящее на утёсы Изумрудного моря, было не заперто: оно бесшумно приоткрылось, впуская Сола, и точно так же бесшумно закрылось на щеколду.

Как жаль, что я не заметила этого раньше и не заперла его на улице в назидание!

– Что ты здесь делаешь? – спросил Солярис, решив, что от испуга я, похоже, онемела. Отчасти так оно и было. – Замёрзла и снова пришла просить, чтобы я подышал огнём в твой камин? Разбуди Матти или оденься потеплее. Мне некогда.

Я осторожно приблизилась и сощурилась, пытаясь разглядеть, что он несёт в руках с серповидными агатовыми когтями, до сих пор покрытых жемчужной ребристой чешуёй. Лунный свет падал на холщовый мешок, явно тяжёлый – Солярис спрыгнул с подоконника не так грациозно, как обычно. Внутри мешка при этом что-то загрохотало.

– Эй, ты слышишь меня? – Солярис сбросил загадочный мешок на постель и выпрямился. Его силуэт удлинился, а глаза – единственное, что было видно при таком освещении, – загорелись ещё ярче. – Иди спать!

– Отец убьёт тебя, если снова увидит пробоины в крыше. Ты ведь знаешь, что карабкаться по замку запрещено! В прошлый раз после твоих «прогулок» на ремонт ушла половина казны.

Солярис зажёг сразу с десяток свечей из разорённой мною связки. Для этого ему даже не пришлось искать черенки – он просто поднёс фитили к губам. В комнате резко посветлело… И потеплело тоже. Тело Сола всегда источало нечеловеческий жар, потому я и находила в его башне убежище – и от холода, и от бессонницы, и от одиночества. Правда, не сказать, чтобы Солярис был от этого в восторге…

– Я не гулял, – сказал Солярис, когда я уже было решила, что он мне не ответит.

– Для дежурств у нас есть хускарлы и хирдманы, – напомнила я.

– Я и не дежурил.

– А что ты тогда делал?

В этот раз ответа всё-таки не последовало.

Несмотря на то что в первородном облике Солярис весил пару тонн, из-за чего крыши под ним частенько проламывались, в человеческой форме он передвигался плавно и тихо, как сам ветер. Даже старые доски, которыми были вымощены полы башни, не скрипели от его шагов так, как от моих, хоть я и была в два раза меньше. Без единого звука Солярис обошёл постель и водрузил капающие свечи на каменные выступы в углах комнаты, что обычно предназначались для алтарей, но сейчас пустовали.

– Солярис… – позвала я, заставляя его повернуться.

Когда зернистый свет растёкся и рассредоточился по комнате вместе с расставленными свечами, глаза Соляриса погасли, сделавшись золотисто-медовыми, как пчелиные соты. В них отражалось не только свечное пламя, но и те невзгоды, что Солу довелось пережить, когда меня ещё не было и в помине. Чешуя окончательно сползла с его фарфоровых рук, выглядывающих из-под закатанных рукавов домотканой рубашки, – так же легко на улице таял снег с приходом весны. Сейчас он таял и в его взъерошенных волосах, тоже жемчужных, как украшения в моей королевской шкатулке. Они никогда не отрастали, не меняли ни цвета, ни длины – Солярис не менялся тоже, застыл на пике своей юности. Внешне он был одного возраста с самым молодым ярлом, назначенным моим отцом в прошлом году, но достаточно было заглянуть в эти красивые светящиеся глаза, чтобы понять – Сол намного старше.

– Если ты соскучился по полётам и первородному облику, то мог бы просто сказать, – прошептала я, даже не пытаясь скрыть вину, которую чувствовала за это. За его жизнь в заточении и неволе. – Моё Вознесение уже завтра. Мы сможем летать столько, сколько захотим. Главное, не нарушай запреты отца и не досаждай ему. Иначе я… не смогу защитить тебя.

В башне пахло старостью и пылью, но, когда здесь находился Солярис, её заполнял запах пергамента, кожаных переплётов, мускуса и сухого тепла. Эти ароматы окутали меня, когда он подошёл вплотную. Я увидела, как смягчилось его лицо со строгими и упрямыми чертами, и уже в тысячный раз поймала себя на мысли о том, какие же у него белые брови и ресницы: те почти сливались с кожей. Зато губы горели ярко, обветренные на морозе.

Когда Солярис нагнулся ко мне, рубаха с широким воротом сползла с одного его плеча, оголяя шею. Тонкая полоса цвета запёкшейся крови, охватывающая её, была шершавой на ощупь. Я точно знала это, потому что собственноручно сняла с Сола тот ошейник из чёрного серебра, который её оставил.

– Рыбья кость, – удручённо вздохнул Солярис, смотря на меня сверху вниз, и я вспыхнула. Теперь он вздумал бросаться глупыми детскими прозвищами?! – Подойди сюда.

Он попятился и возвратился к той стороне постели, на которой лежал холщовый мешок. От близости Соляриса к канделябру по всей спальне рассыпались тени – так мерцала серьга из латуни в его левом ухе. Свет играл на всех тринадцати гранях маленького изумрудного шарика на конце её подвески. Как только я двинулась следом за Солом, теней на полу стало в два раза больше: в моём ухе, только правом, свет приветствовала идентичная серьга.

– Что это? – спросила я, наклоняясь ближе к мешку, и тогда Солярис дёрнул за шнурок, высвобождая его содержимое. – Дикий!

Ругательство само слетело с уст, когда на покрывале передо мной рассыпались черепа. Большинство из них уже начали крошиться, молочно-белые после обжига в ритуальном огне, в котором торжественно сгорала их плоть после смерти. Солярис протянул к ним руку и подхватил один черепок, продев в его глазницу заострённый коготь. В черепе совсем не осталось зубов и даже отсутствовала нижняя челюсть, отчего он выглядел ещё более жутко, чем остальные.

– Где ты их взял? – скривилась я, тронув черепок лишь кончиком указательного пальца, когда Солярис забавы ради протянул его мне как увеселительную игрушку.

– Собрал трофеи после плотного ужина.

– Какого ещё ужина?! Ты сегодня ел пирог с лососем, я же видела.

– Это с позапрошлого.

Я скептически приподняла одну бровь и оглянулась на комнату. Из здешней мебели Солярис использовал только письменный стол, заваленный старыми книгами, и шкаф с одеждой, которую мне регулярно приходилось штопать у портнихи. Всё остальное занимало место коллекции ради: потемневшие зеркала и надколотые витражи, ржавые ремесленные инструменты и резные фигурки, сломанные луки и затупленные мечи… Я считала это сором, а Солярис – своими сокровищами. Он находил особую прелесть в тех вещах, что другие отвергали или считали уродливыми. Наверное, то, что теперь он начал коллекционировать человеческие останки, тоже не должно было меня удивлять.

– Они из склепа Тысячи Потерь, – неожиданно сознался Солярис и выбросил крутящийся на когте черепок обратно в груду прочих.

Нет, всё-таки я удивилась. А ещё почувствовала, как даже в овечьей накидке и рядом с драконом мороз пробрал меня до костей.

– Ты вторгся в склеп хирда, павшего в битве при Рубиновом лесу?! – Я терпеливо дождалась, когда Солярис кивнёт, и только тогда закричала: – Разорять захоронения запрещено точно так же, как и ломать крышу! Если кто-нибудь узнает…

– Не узнает, если перестанешь орать, как кошка, которой на хвост наступили.

– Зачем тебе останки бедных воинов, скажи на милость?

– Вечером я застал возвращение Мидира в замок. Судя по выражению его лица и грязной одежде, Красный туман снова объявился.

– Туман?.. – Я осела на постель в изножье, так, чтобы не касаться разбросанных черепов, и устало помассировала пальцами занывший от перенапряжения лоб. – Дикий. Это поистине дурное известие. Но я всё равно не понимаю… Зачем ты вторгся в склеп хирда? Думаешь, если лес зовётся «рубиновым», а туман – «красным», то у них обязательно должно найтись нечто общее?

Солярис снисходительно цокнул языком и, поставив локти на изножье кровати, посмотрел на меня со смесью умиления и разочарования.

– Красный цвет – цвет потустороннего мира. Недаром кровь и у людей, и у драконов красная. Мы все пришли оттуда.

– И чем, по-твоему, Рубиновый лес и Красный туман могут быть связаны?

Солярис опять ничего не ответил – только моргнул медленно, будто рептилия, которой я часто его дразнила. Возможно, отвечать ему было и нечего – о Красном тумане, уносящем по сотне человек разом в местах своего появления, было почти ничего не известно. Всё, что находили воины хирда, прибывая на место, где успел побывать туман, – это куцые кровавые облачка, стелющиеся низко к земле, словно неаккуратно состриженная овечья шерсть. И абсолютно пустые деревни. Фермерские угодья, домашний скот и даже мебель – туман не трогал ничего, кроме самих людей. Те растворялись вместе с ним так, словно их никогда не существовало. Из-за этого никто толком и не видел, как именно приходил туман и как он исчезал, – за все полгода с момента его первого появления очевидцев набралось меньше, чем пальцев на одной руке.

Рубиновый лес сильно отличался от того, что беззастенчиво сожрало уже четверть туата Талиесин и навело панику на все близлежащие земли. Ведь Рубиновый лес был страшен разве что своей историей, которая насчитывала уже семнадцать зим. Остроконечные изумрудные листья окрасились в цвет потрошённой плоти после того, как на землю пролилась кровь тысячи славных воинов хирда, полёгших в войне от драконьих когтей. Корни деревьев впитали её, а вместе с тем впитали жизнь: отныне даже зима не могла заставить листья посереть и опасть. Лес дышал, потому что его недра согревали неупокоенные души. И всё-таки он был безопасен… В отличие от тумана, который, поглощая, никогда и никого не возвращал.

– Иди спать, – сказал Солярис в который раз. – В такое позднее время даже вёльвы к сейду не взывают. Скоро начнёт светать, а у тебя Вознесение на носу. Тебе тоже не стоит сердить короля Оникса, хоть он тебя и любит.

Солярис знал, на что давить. Я заворчала, неохотно слезая с постели, и одёрнула ночную сорочку под накидкой, нецеломудренно задравшуюся до самых бёдер. Впрочем, Солярис даже бровью не повёл, уже полностью поглощённый книгой, оставленной на дырявом кресле. Что бы Сол ни собирался делать с похищенными черепами, он явно хотел сначала дождаться моего ухода. Попытки провести его, снова расспросить или переубедить не имели смысла: там, где я была просто упряма, Солярис был невыносим.

– Эй, постой-ка.

– А?

– Вот, держи. Только цыц!

Моя ступня уже зависла над порогом комнаты, когда Солярис, как всегда, сменил гнев на милость. Порой он был так же непредсказуем в своём настроении, как месяц синиц, когда Изумрудное море не знало покоя и за одни сутки штиль сменялся штормом, а затем снова штилем. Отложив книгу и подхватив вместо неё с тумбы грушевидную склянку, помутневшую от пыли и времени, Солярис быстро наполнил её своим дыханием и впихнул мне в руки.

– Этого должно хватить, чтобы ты смогла уснуть.

Я опустила глаза на склянку, обёрнутую в лоскут ткани, чтобы я не обожглась: в закалённом стекле плескалось настоящее пламя, только искристо-синее, словно сапфиры, – самый горячий огонь из тех, который умели выдыхать драконы. У меня оставались считаные минуты на то, чтобы добраться до спальни и выпустить его в очаг. Только поэтому я ограничилась улыбкой и шепнула:

– Спасибо. А ты не читай слишком долго! Иначе опять завтра глаз не разомкнёшь.

Солярис молча уселся в кресло и, закинув ногу на ногу, уткнулся в книгу, будто мне назло. К его счастью, мне действительно нужно было спешить.

Когда я возвратилась в свои покои, по наитию миновав посты стражи точно так же, как и до этого, Матти даже не изменила своего положения на постели. Она всегда спала как убитая и наверняка продолжила бы спать, даже если бы Солярис тогда не ушёл с крыши башни, а постучался в окно и попросил его впустить. Камин же как раз успел угаснуть: я торопливо подбросила в него колбу, побоявшись открывать её голыми руками, и несколько раз стукнула по ней кочергой, пока на стекле не проступила трещина. Голубой огонь полился наружу, и закопчённые поленья вновь вспыхнули, да так ярко и высоко, что едва не подпалили мне брови.

Довольная результатом и волной жара, прокатившейся по студёной спальне, я забралась к Матти под слой сшитых медвежьих шкур. Из дальнего конца комнаты со стороны запада на меня смотрел алтарь: в предрассветный час глаза Кроличьей Невесты всегда наливались жемчужным блеском – согласно преданиям, такого же цвета были шкурки её звёздных крольчат. В месяц воя живые цветы достать было практически невозможно, но вёльвы знали толк в обращении с дарами природы и умели подолгу сохранять их первозданную красоту. Именно поэтому алтарь, сплетённый в пирамидку из живых венков, всё ещё цвёл и благоухал, распуская по комнате приглушённую сладость вербены. Смешиваясь с запахом лаванды, набитой в мою подушку, и запахом Соляриса, оставшемся на моих волосах, он убаюкивал. Я быстро уснула, согретая изнутри.

Правда, спалось мне пускай и сладко, но недолго.

– Драгоценная госпожа!

Сколь бы крепко или мало ни спала Матти, она всегда просыпалась с восходом солнца, будто её в детстве петух клюнул в темечко. Я застонала, пряча голову под подушку, и, кажется, случайно выбила ногой жаровню: что-то металлическое покатилось по полу, грохоча.

– Драгоценная госпожа, сегодня ваш первый Совет, вы забыли? Уже почти семь утра! Драгоценная госпожа… Рубин, Дикий тебя побери, вставай же!

Матти дёрнула на себя медвежьи шкуры и легко перевернула меня на спину.

– Прошу тебя, поднимись! Или я больше никогда не буду гадать с тобой на углях! Из-за этого мы снова легли так поздно…

– Именно так и нужно ложиться накануне Вознесения, – сонно пробормотала я, свешивая с кровати ноги и растирая слезящиеся глаза: Матти уже раздвинула шторы, и за окном оказалось так бело от снегопада, что меня ослепило. – Кто знает, когда ещё мне доведётся провести вечер в компании моей любимой молочной сестры?

Будучи старше меня на четыре года и приходясь мне не только главной служанкой, но и единственной подругой, чья мать стала моей кормилицей, Матти всегда крайне ответственно подходила к своему «титулу». Впрочем, её работа заключалась лишь в том, чтобы следить за моим расписанием, помогать выбирать лучшие наряды и развеивать мою величественную скуку. Матти была со мной почти так же давно, как и Солярис: мы вместе учили арифметику, вместе перечитали половину книг в библиотеке и вместе таскали сливовые плюшки с кухни, а затем так же вместе получали за это нагоняи. Пусть я и не просила об этом, но порой Матти даже брала на себя вину за мои проступки, будь то разбитая ваза или дорожка из капель крови на полу, один вид которой приводил моего отца в неистовство. Будто бы справедливости ради боги наделили Матти не только львиной храбростью, но и соразмерной красотой, подобной красоте Кроличьей Невесты, из-за чего Матти всегда окружали мужчины. Но, какой бы высокородный господин ни приходил к ней свататься, она оставалась предана лишь мне одной.

– В этом платье ты, кажется, была на приёме ярла Олвена… А этому бежевому вообще не место в шкафу! С твоей персиковой кожей ты будешь похожа в нём на бледную моль. Хм… Может быть, винно-красный… Или красно-гранатовый…

Моих нахмуренных бровей было достаточно, чтобы Матти, неловко улыбнувшись, отбросила все красные платья в сторону. Ярлы, посещающие Столицу, считали, что это страшное неуважение – не подарить мне нечто такого же цвета, как камни, в честь которых меня назвали. Именно поэтому при одном лишь взгляде на мой гардероб в глазах рябило от алого цвета, а в каждой шкатулке можно было найти минимум пять рубиновых украшений. Уже в десять лет при виде и того и другого меня сразу начинало тошнить.

– Фиалковое! – озарило Матти, и она вскинула над своей головой фиолетовое платье с аметистовым поясом и типпетами на рукавах из тафты.

Я одобрительно кивнула, глядя на неё с деревянного табурета, на котором сонно раскачивалась всё это время. Цвет платья напоминал мне не фиалки, а чернику, которую мы с Солом добывали на скорость, пробираясь по летнему лесу с плетёными корзинками наперевес. В этой чернике быстро оказывались и наши рты, и наши руки. Такого же цвета было небо, когда мы возвращались домой. Такой цвет был у моего детского счастья.

– Да, согласна. Замечательное платье.

Матти расплылась в улыбке с обворожительной щербинкой между верхними зубами и принялась подыскивать мне башмаки. Сама она уже нарядилась в платье, выгодно выделяющее её пышную грудь и похожее на то, что прежде она отбросила в сторону. В отличие от меня, Матти, с её вороными волосами, очень шли светлые оттенки, а диадема с дымчатыми бриллиантами идеально подчёркивала серые глаза с вкраплениями весенней зелени. Несомненно, Матти знала толк в моде, и потому я безоговорочно доверяла её вкусу.

Подняв вверх руки, я позволила Маттиоле одеть меня сначала в нижнее платье, затем в верхнее. Усыпанное камнями, последнее весило почти как половина меня, и вскоре я почувствовала, как ноют плечи. Когда же на них легла ещё и выбитая накидка из заячьего меха, до того длинная, что волочилась за мной по полу, я едва сдержалась, чтобы не согнуться пополам.

– Зато тепло. И красиво! – как всегда, приободрила меня Матти, и я сдержанно кивнула.

По её мнению, такую красоту было неприлично прятать за длинными волосами, поэтому Матти прилежно расчесала мои локоны гребнем и забрала их на затылке фибулой[4]. Слитая из золота в форме трёх лунных ипостасей, фибула почти терялась в такого же цвета волосах, но зато придавала уверенности – когда-то давно её носила моя мать.

– А ты чем займёшься сегодня? – спросила я напоследок, когда, ущипнув за щёки, чтобы придать им здоровый румянец, Матти подтолкнула меня к двери.

– Подготовкой к пиру, конечно! Нужно забрать твоё платье у портнихи и масло из ветивера для ванны, созвать филидов и проследить, чтобы на кухне с блюдами никто не напортачил. Вечером соберутся все ярлы, в том числе новый ярл твоего отца, Дайре. Самый молодой и, между прочим, самый красивый, если верить слухам. – Матти многозначительно понизила голос, но, не встретив ожидаемой реакции, насупилась: – Тебе что, совсем неинтересно посмотреть на него?

– Почему же? Интересно. Он должен быть очень убедителен и хорош в политике, раз сумел понравиться моему отцу настолько, что обошёл своих старших братьев и родного дядю в очереди на трон.

Матти скривилась так, будто глотнула скисшей браги, а затем бросила задумчивый взгляд на камин, пылающий слишком бодро для зимнего утра и подозрительно отливающий синевой. В огне всё ещё потрескивали осколки разбитой склянки.

– Ох, кажется, я поняла…

– Маттиола, не начинай.

– Слушаюсь, драгоценная госпожа.

Это было моим единственным аргументом, когда речь заходила о Солярисе. Отношения между ним и Матти были чуть лучше, чем его отношения с моим отцом, но не более того. Виной всему был сам Солярис. Иногда мне казалось, что он не просто носит, а хвастается клеймом королевского зверя – привязанного, но не приручённого. Сол делал всё для того, чтобы ненависть к нему не утихла с годами и чтобы его не смогли принять: огрызался, ссорился, преступал закон и даже перевоплощался там, где это было неуместно. Немудрено, что новые сплетни о нём рождались чуть ли не ежечасно. Особенно Солярису нравились слухи из туата Немайн о том, как он пожирает младенцев и спит в гнезде из их изуродованных тел. Видимо, быть покорённым врагом человечества казалось ему престижнее, чем быть его другом. Иногда я задавалась вопросом: Солярис действительно презирает людей? Значит ли это, что в глубине души он презирает и меня тоже?

Почему-то я думала об этом всю дорогу до зала Совета, пока шла в сопровождении трёх угрюмых хускарлов. Наверное, просто думать о Солярисе, неразлучном со мною против собственной воли, было проще, чем размышлять о Красном тумане, с которым я могла сражаться лишь библиотечными фолиантами и пустыми теориями.

Благодаря расположению на пике холма замок в любую погоду со всех сторон заливало солнце. Даже сейчас, в лютую пургу, что забелила весь пейзаж за витражом окон, солнечные лучи обтачивали серые камни и раскрашивали их в шафрановый цвет, отражаясь от специальных зеркал, развешенных под потолком по всему замку. Кованые решётки и высокие своды арок нависали над коридорами, а художественные барельефы на стенах рассказывали истории о божественных сидах и прославленной королеве Дейрдре, которая произошла от них и воздвигла это место.

Зал Совета располагался в самой удалённой части замка. Из-за толстых стен слышимость здесь стремилась к нулю, и, если бы не частичная глухота отца, заставляющая говорить громче и советников, и его самого, я бы точно не смогла подслушивать Совет так, как делала это сейчас, прильнув ухом к расщелине между дверями.

– Мидир, кто-нибудь из ярлов уже в курсе?

– Никто, мой господин.

– О чём речь? Мы снова будем обсуждать туман?

– Уже десятая деревня на его счету. Считаешь, что уместнее было бы обсудить повышение налогов?

– Возможно. Вознесение предполагает минимум семидневное празднество, а это немалые расходы. Запасы драконьих драгоценностей не бесконечны. Пир Темры и так нас разорил…

– Так продай тот золотой слиток, что носишь на груди и называешь брошью. Разве эта вещица не из сокровищницы Дейрдре?

Два мужских голоса, затеявших спор, заглушили моё тяжёлое дыхание и разбегающиеся мысли. Значит, Солярис оказался прав: Мидир и впрямь вернулся с дурными вестями…

– Прикусите языки! – Голос отца, сухой, как осенние листья, но твёрдый, как воля Медвежьего Стража, восстановил порядок и тишину в зале меньше чем за секунду. – Совет ещё не начался, а вы уже сцепились как кошка с собакой. Мидир, пока мы ожидаем, я хочу знать больше…

Голоса снова смешались. В основном я слышала Мидира, но и второй советник, Гвидион, тоже вставил пару слов. Правда, слишком тихих, а оттого неразборчивых. До сих пор молчал только четвёртый советник – за всё то время, что я морально и физически готовилась войти в зал, а заодно собирала полезную информацию, которой со мной могли не решиться поделиться открыто, голос четвёртого советника так ни разу и не прозвучал.

– Где Дикий носит этого крамольца?! – вдруг воскликнул Гвидион. – Уже давно пора начинать!

Так в замке могли обозвать лишь одного человека. Выходит, четвёртый советник до сих пор отсутствует? Тоже опаздывает, как и я? Раз так, то…

– Должно быть, вы захотите войти первой, драгоценная госпожа?

Я вмиг покрылась испариной и отскочила от двери так, будто не имела права здесь находиться. Четвёртый королевский советник, Ллеу, которому прямо сейчас Гвидион беззастенчиво перемывал кости, стоял прямо за моей спиной.

Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, почему именно он опоздал: румяные от пара щёки, запах елового масла и сырого дерева купальни, растянутая рубашка, надетая так спешно, что шнуровка на груди осталась развязанной и обнажала тело до пупка. Левая часть головы, выбритая и расписанная хной, всё ещё блестела от влаги. С правой же стороны вились вороные косы – с них тоже капала вода. Почему Ллеу разгуливал практически голым и мокрым в такую лютую стужу, оставалось для меня загадкой, но в этом и заключалась вся суть Ллеу: чувство холода было чуждо ему точно так же, как пунктуальность или совесть. Во многом благодаря именно этому он и стал королевским сейдманом.

– Тоже увлеклись утренними процедурами и задержались? – Ллеу сложил руки за спиной и по-птичьи склонил голову вбок. – Уверен, на вас не станут серчать так, как на меня.

– Думаю, меня там и не ждут так, как вас, – ответила я, на что Ллеу вновь улыбнулся. Впрочем, улыбаться он, кажется, не переставал даже во сне.

Если бы Ллеу распустил свои косы, прикрыл выбритую часть головы и сгорбился, дабы замаскировать в складках рубахи отсутствие пышной груди, любой принял бы его за Матти. Не только потому, что Матти была его сестрой-близнецом, но и потому, что худощавая фигура, узкие плечи и тонкие запястья действительно делали Ллеу похожим на женщину. Черты лица у него были даже нежнее, чем у меня, а серо-зелёные глаза с кошачьим разрезом напоминали драгоценные камни на манжетах моего платья. Он будто бы всегда немного щурился, глядя на мир сквозь низко опущенные ресницы, как мой отец смотрел сквозь пальцы на его зверские практики в катакомбах. Те были далеки от того сейда, который практиковала их с Матти мать – Виланда, прошлая королевская вёльва, подарившая мне Соляриса, а спустя несколько лет сгинувшая от паучьей лихорадки словно в наказание.

С тех самых пор, как Матти отреклась от наследства вёльвы и сей путь вместо неё избрал Ллеу, в замке стали поговаривать, будто Виланда зачала близнецов от разных мужчин. В одну ночь она разделила ложе сначала со своим мужем, а затем с Совиным Принцем, произведя от первого на свет Матти, а от второго – Ллеу. Мол, только это объясняло, откуда у Ллеу, как у мужчины, такие способности к сейду. И никого не смущало, что вообще-то создательницей всех тайных практик считалась Волчья Госпожа и Совиный Принц не имел к ним никакого отношения. Из-за этого слухи звучали вдвойне нелепо. Так что если я во что-то и верила, то только в одно: Ллеу был крайне талантлив, а талантливые люди не могут быть просты.

– Я подожду здесь, – учтиво произнёс Ллеу, и улыбка, намертво прилипшая к его лицу, натолкнула меня на мысли о лисах. Если они прикрывают морду пушистым хвостом, то это не значит, что за ним не оскалены зубы. – Дам вам несколько минут.

– Благодарю, – кивнула я и, дождавшись, когда Ллеу уйдёт с прохода и спрячется за угол, кивнула хускарлам, дабы те отворили для меня неподатливые двери.

Даже Матти держала с Ллеу ухо востро. Но раз он давал мне возможность явиться на Совет первой и тем самым произвести не такое плохое впечатление, какое я бы точно произвела, явись на него последней…

– Доброе утро, благочестивые господа. Надеюсь, я не слишком припозднилась.

– Драгоценная госпожа!

На поверку зал Совета, где творилась история, представлял собой всего лишь небольшую каменную комнату, похожую на короб, – в пять раз меньше тронного зала, но в два раза больше моей спальни. Прежде я никогда не бывала здесь, но часто подглядывала за заседаниями в замочную скважину. Вблизи легендарный стол выглядел куда внушительнее: из шлифованного белого камня, словно обтянутого рыболовной сетью из яхонта, он служил не только местом заседаний, но и картой. Прямо на его поверхности был выточен весь Круг – девять туатов, названные в честь своих героев-основателей и покорённые Ониксом в ходе десятилетних завоеваний ещё до моего рождения: Найси, Дану, Ши, Немайн, Талиесин, Керидвен, Медб, Фергус и, конечно, сам Дейрдре. Реки, леса, горные хребты и два моря по двум краям нашего необъятного мира, за одним из которых пряталась вымершая драконья обитель, – всё это тоже было здесь. Я едва удержалась, чтобы не начать лапать карту руками: интересно, какая она на ощупь? Вырезанные в камне шпили наверняка острые, а вот что насчёт городов, Столицы и нашего собственного замка? Работа мастера была настолько изящна, что, казалось, в последнем даже можно пересчитать окна…

Кроме стола в зале Совета, увы, больше не было ничего примечательного: лишь пять одинаковых стульев с резными спинками, банки с разноцветными красками для разметки обстановки на карте, вышитые гобелены на стенах и двое крупных мужчин у дверей. Те были такими неподвижными, что походили на часть декора. Парадные золотые пластины, ножны, инкрустированные камнями, и кожаные доспехи с ониксовыми наручами… Тех, кто служил лично королю и кого называли берсерками, от рядовых хирдманов и хускарлов отличала не только лучшая в Дейрдре одежда, но и нечеловеческая сила. Поговаривали, будто лишь благодаря целой армии таких берсерков мой отец и завоевал Круг, ведь они дрались яростнее медведей, а раны у них заживали так же быстро, как на собаках.

Но было в них и ещё кое-что особенное… А именно отсутствие языка в сочетании с незнанием грамоты. В период завоеваний мой отец соблюл все возможные и невозможные меры для того, чтобы ни один его военный план не покинул этот замок. С тех пор ряды берсерков заметно поредели из-за ненадобности, грозные воины даже почти исчезли, но отец по-прежнему держал парочку из них под рукой.

– Драгоценная госпожа! – воскликнул Гвидион снова. – Мы не ожидали вашего визита…

Не обращая на него внимания, я повернулась к стулу во главе стола и, даже не успев толком рассмотреть отца, сидящего на нём, тут же поклонилась так низко, как только позволяли платье и меховая накидка, путающаяся у ног.

– Истинный господин, я прошу дозволения занять своё законное место.

– Законное место?..

– Место дяди Оберона, истинный господин.

Я не видела отца, но кожей почувствовала, как он напрягся и впился пальцами в подлокотники своего стула.

Как на человеческой руке пять пальцев, так и у короля должно было быть пять советников, включая его самого. Мой отец, король Оникс, – указательный палец: куда он показывал, туда и поворачивалась голова всего Дейрдре и остальных восьми туатов. Советник Мидир – большой палец, давящий всех нечестивых и неугодных, нарушающих покой туатов или угрожающих ему. Советник Гвидион – безымянный палец, хранитель казны и мастер торговли. До сих пор отсутствующий Ллеу исполнял роль мизинца – несмотря на скромные размеры этого пальца, рука без него далеко не так проворна, как с ним. Ллеу нёс в себе волю богов, закрывая бреши там, где их не были способны закрыть политика, деньги или убийства. А ещё он следил за здоровьем моего отца… и отсрочивал неизбежное.

Долгое время средним пальцем, ответственным за политику, за которую теперь также вынужденно отвечал Гвидион, был мой дядя по имени Оберон. Но семнадцать зим назад, когда отец потерял своего младшего брата по вине Мора, королевская рука лишилась этого пальца. Все эти годы она оставалась неполноценной, ведь сожми кулак и увидишь – средний палец разделяет все прочие и прижимается к указательному теснее всего. Именно поэтому средним пальцем мог стать лишь тот, в ком текла кровь королевы Дейрдре.

Им могла и должна была стать я.

– Ещё рано. Твоё Вознесение завтра, Рубин.

– Верно, но вы ведь сами дали мне слово, что я приму участие в Совете накануне. А этот Совет как раз последний перед тем, как мне исполнится восемнадцать, – напомнила я и осмелилась приподнять глаза.

Сказать, какие эмоции в этот момент испытывал мой отец, было невозможно: его лицо плотно закрывала деревянная маска из священного тиса. Лишь в прорезях для глаз мелькали васильковые радужки и молочные бельма, а в прорези для рта – плотно сжатые тонкие губы. Вот откуда по коридорам и залу тёк бальзамический травяной запах – с внутренней стороны маска была тщательно смазана настоем из мирта и наперстянки. Без неё здесь бы давно стоял смрад гниющей плоти: хватало нескольких минут на свежем воздухе, чтобы язвы отца снова открылись. Сейчас даже его волосы были спрятаны под капюшоном – от греха подальше.

Молчание неприлично затянулось. Я снова уткнулась взглядом в пол и склонилась ещё ниже. Любому другому на моём месте следовало бы молиться четырём богам о том, чтобы выжить, но я могла позволить себе молиться лишь о том, чтобы не лишиться шанса уничтожить Красный туман. Ведь если меня не допустят…

– Раз дал слово, то садись.

Скрипнул стул, чиркнув ножками по каменному полу. Смахнув чёлку и приподняв глаза, я увидела, который именно: то был свободный стул в конце стола, на который жестом указал отец и который тут же отодвинул для меня Мидир. С сердца будто упал камень. Я наконец-то выпрямилась и торопливо прошествовала к своему месту.

– Добро пожаловать в Совет, драгоценная госпожа, – сказал Мидир, придерживая мою накидку, чтобы помочь усесться. В отличие от Гвидиона, произнёсшего то же самое со скептическим прищуром, он точно поприветствовал меня искренне.

Приходясь кузеном ярлу из Медб и будучи верным цепным псом моего отца, Мидир много недель гонялся за проклятым Красным туманом, как настоящий пёс за парой норок. Я не видела его так давно, что и не признала бы в других обстоятельствах: за время походов каштановые волосы Мидира с сединой и бронзовыми бусинами отросли до мочек ушей, а массивную квадратную челюсть полностью спрятала густая щетина. Красный плащ, надетый поверх лёгких охотничьих доспехов, напоминал о крови, которую тот годами проливал на войнах бок о бок с моим отцом. О том же самом напоминали и шрамы, испещряющие всё его лицо. Когда мы оба устроились на своих местах, оказавшись по соседству, плечо Мидира невольно прижалось к моему: со своей комплекцией он мог в одиночку завалить медведя, а потому едва умещался на одном стуле.

– Раз с этого дня к нам присоединилась драгоценная госпожа, то теперь членов Совета официально пять, – сказал Гвидион, нервно постукивая перстнями по каменному столу. – Это значит, здесь присутствует четверо из них, что даёт нам право начать совет, не дожидаясь Ллеу.

По сравнению с моим отцом и Мидиром, закалёнными в битве и сохранившими статную форму даже на склоне лет, по Гвидиону было заметно, что он никогда не держал в руках оружие. Его лицо было круглым и рыхлым, а тело – щуплым и бесформенным под шерстяной туникой и соболиным мехом. На каждой броши и фибуле, держащих этот мех, красовались руны удачи, благополучия и богатства. В отличие от тех рун, что были высечены на изголовье моей постели, эти руны явно работали – с Гвидионом наш туат поистине процветал. Однако это наверняка стоило ему немало усилий и нервов, поскольку к сорока годам он почти полностью облысел.

– Пятый советник тоже здесь, истинный господин. Прошу великодушно простить меня за промедление!

Ллеу вошёл в зал Совета как никогда вовремя, и я мысленно прикинула, сколько минут прошло – кажется, две или три. Моя фора истекла.

Если в коридоре Ллеу стоял в одной рубахе, то сейчас на его плечах висел плащ из лиловой замши. Каждый шаг Ллеу сопровождался мелодичным перезвоном колокольчиков на его плетёном браслете – всего пять: золотой для Совиного Принца, серебряный для Волчьей Госпожи, бронзовый для Кроличьей Невесты, медный для Медвежьего Стража… И чёрный ониксовый, который звенел громче других, но не принадлежал ни одному из богов. Или я просто не знала, кому он мог принадлежать.

Забавно… В коридоре этих колокольчиков на Ллеу не было точно так же, как и плаща, ведь иначе я бы его услышала. Он снимает их, чтобы передвигаться по замку незамеченным? Интересно, для чего?

– Моё терпение не бесконечно, – произнёс Оникс, и, пускай его лицо было скрыто под маской, я не сомневалась, что оно искажено праведным гневом. – То, что ты владеешь уникальными знаниями сейда, не даёт тебе уникальных привилегий.

– Каюсь, истинный господин. Я виноват.

В зале повисло невысказанное раздражение. Все присутствующие здесь, включая меня, прекрасно знали, что это не первая и уж точно не последняя промашка Ллеу. До того как моего отца подкосили болезни, а Ллеу вдруг изобрёл от них чудодейственные припарки и рунические ставы, я была единственной, кому Оникс прощал ошибки. Чтобы убедиться в этом, достаточно было вспомнить мою первую нянечку: та оказалась голышом на морозе в месяц воя сразу после того, как, подстригая мне волосы, задела моё ухо ножницами. Конечно, обычное опоздание не шло ни в какое сравнение с пролитием священной королевской крови – одним из самых страшных преступлений, по мнению Оникса, – но в молодости тот карал и за меньшее. Однако сейчас всё было иначе, и ни я, ни другие советники не переставали гадать: всё дело в старости, что сточила острые углы его каменного сердца, или же в том, что Оникс был зависим от Ллеу?

Во всём Круге простой кивок моего отца стоял в одном ряду с божественным благословением. Дождавшись его, Ллеу быстро занял своё место на краю стола. Он снова улыбался.

– Теперь можно начинать, – объявил Оникс. – Мидир! Расскажи Совету то, что уже поведал мне.

Мидир резко поднялся, задев и едва не опрокинув мой стул. Прочистив горло, он мрачно оглядел всех собравшихся и на одном дыхании отчеканил то, что обдало меня ужасом, как ледяной водой:

– Как вы уже знаете, шесть месяцев назад мы столкнулись с невиданным прежде явлением – Красным туманом. Впервые он появился на юге, в туате Талиесин, где по вине тумана всего за неделю пропало две деревни вместе с пятьюстами крестьянами. – Мидир наклонился к полке с красками у края стола и окунул два пальца в красноречивый клюквенный цвет, а затем тряхнул рукой, окропляя красными точками то место на каменной карте, о котором говорил. – Скот остался не тронут, дома и хозяйства тоже. Версия о разбое и угоне жителей в рабство для незаконной добычи руды была опровергнута после того, как тот же туман заметили на востоке туата Медб. – Мидир тряхнул рукой ещё раз. – Последствия те же – ни одного человека в поселении. Затем это повторилось ещё в семи местах. Судя по наблюдениям картографов, туман движется хаотично, но расстояние между точками, где он возникает, не превышает трёхсот лиг. А вчера на рассвете туман появился в Найси, почти на самой границе с Дейрдре, в тени Аспидовых холмов…

На карте появилась ещё одна клюквенно-красная точка, и я поёжилась, глядя на то, как близко туман подобрался к моему родному городу.

– Есть основания полагать, что рано или поздно туман появится в Столице? – озвучил мои мысли Гвидион, неуютно заёрзав на своём стуле.

– Если так, то ему достанется более пятнадцати тысяч человек одним махом, – мгновенно подсчитал Ллеу, и его улыбка померкла. – Включая нас…

– Да, это проблема, но не первоочередная, – ответил Мидир, и оба советника уставились на него в недоумении. – Куда важнее то, что туман больше не двигается. Появившись в Найси прошлым утром и обуяв деревню Лофорт, он так до сих пор и не исчез.

– Что? Красный туман всё ещё там?!

Я лишь беззвучно приоткрыла рот и мельком оглядела остальных. Гвидион и Ллеу выглядели такими же ошеломлёнными, ведь если нам и было что-то известно о Красном тумане наверняка, так это то, что он не задерживается на одном месте дольше нескольких часов и исчезает так же быстро, как появляется. Так почему же он теперь стоит на месте?

– Какова площадь участка, который занимает туман? – спросил Оникс, даже не дрогнув. Возможно, потому что Мидир уже лично поведал ему о тумане всё, что знал, а возможно, потому что это было далеко не самое страшное, что выпадало на долю моего отца.

– Около двадцати лиг в длину и ширину.

– Вы отправили группу разведчиков? – в свою очередь спросил Ллеу. – Нельзя утверждать, что жители деревни тоже исчезли, как и все прочие, если туман по-прежнему там.

– Я бы не скакал весь день напролёт в Столицу, если бы уже не сделал всё от меня зависящее! – огрызнулся Мидир, вытирая окрашенные красным пальцы прямо о штанину. Никто не жаловал в Совете Ллеу, слишком юного, а оттого не пользующегося авторитетом, но Мидир не жаловал его больше всех. – Двое моих лучших солдат перестали отвечать уже через миг после того, как скрылись в тумане. Предварительно мы привязали пару верёвок к их поясам, но те будто топором перерубили… Любые попытки войти в туман и узнать, что он прячет, оборачиваются потерями.

– По крайней мере, теперь у нас есть шанс, – подметил Оникс, ни разу не изменив своего положения на стуле с того момента, как я вошла в зал: локти упирались в стол, а спина была натянута как струна. Лишь по этому и по его полуслепым глазам, мелькающим в прорезях, я могла судить, что отец всё-таки не так спокоен, как хочет казаться. – Прежде никому из наших людей не удавалось увидеть Красный туман воочию. Ты, Мидир, теперь главный его свидетель. Однако стоило отправить в туман не разведчиков, а местных вёльв. Если туман – детище сейда, вёльв он не тронет, и те сразу разберутся с ним.

– Это не похоже на сейд, – тихо сказал Ллеу, гипнотизируя взглядом карту из камня. Его глаза были прикованы к месту между скалами на границе двух туатов, которые в реальности оккупировала проклятая напасть. – Тем более…

– Вёльв я отправил следом за разведчиками. Четырёх найденных в округе Найси и ещё трёх из Медб, отправленных моим кузеном, – перебил Мидир. – Сгинули тоже.

Король Оникс резко выдохнул и опустил плечи. Ллеу тут же насторожился и сунул руку под полы плаща, откуда выглядывали склянки и ритуальные ножи. Но нет, моему отцу не было плохо – так выглядела его ярость. Запоздало поняв это, Ллеу убрал руку и притих. Остальные затихли тоже.

– Истинный господин. – Гвидион нарочито откашлялся и чересчур весело предложил: – Может быть, нам стоит отправить туда Ллеу? Даже если туман действительно не детище сейда, возможно, побродив по окрестностям, Ллеу, как опытный сейдман, выяснит его природу…

– Вы прекрасно знаете, что я не могу отлучаться из замка, – парировал Ллеу, и колокольчики на его браслете вызывающе звякнули, словно в подтверждение этих слов. – Я должен поддерживать здравие нашего господина. Это гораздо важнее, чем несколько сотен чумазых землепашцев.

Лицо Мидира вспыхнуло, и он уже во второй раз едва не опрокинул мой стул, рывком поднимаясь на ноги. Пожалуй, именно нежелание лицезреть драку и последующее наказание Мидира подбросило мне те крупицы смелости, которых мне не хватало, чтобы спросить вслух:

– Туман выглядит как стена или как дым? У него есть чёткая граница?

Я бы соврала, если бы сказала, что не задумывалась об этом прежде. Вопрос сидел в моей голове с тех самых пор, как отца впервые известили о загадочном тумане, пожинающем людей, как осенний урожай. Каким был этот туман вживую? Насколько он плотный? Насколько непроницаемый? Что было бы, окажись я рядом с ним или в нём?

Король вскинул ко мне свою маску. Мне почудилось, будто прорезь для рта в ней стала шире, а уголки этой прорези потянулись вниз в недовольстве.

– Граница нечёткая, но она есть, – ответил Мидир, выдержав паузу, чтобы вернуть на место стул, сесть и снова собраться с мыслями. – Там, у деревенского тракта, растёт можжевельник… Туман не заходит дальше него.

– А каков туман в высоту?

– Не выше того самого можжевельника. Шагов двадцать или тридцать…

– Тоже с чёткой границей?

– Не совсем. Там туман рассеивается и становится похожим на дым.

– Значит, пролететь над туманом можно?

Лишь в тот момент Оникс понял, к чему я веду, и, прежде чем кто-либо из советников успел высказаться, поднял свою тяжёлую жилистую руку в ониксовых перстнях и отрезал:

– Ты не полетишь.

Другого ответа я и не ожидала, а потому ничуть не растерялась.

– Разве мы не хотим узнать, что скрывается в этом тумане? Сверху я увижу гораздо больше, чем кто-либо из ныне живущих видел с земли. Это не первый мой полёт, отец. В чём дело? Будь я сыном, то уже прошла бы через десяток битв, – резко заметила я, и взгляды советников оцарапали мою кожу, как камни на манжетах, которые я незаметно трогала под столом, пытаясь унять дрожь, дабы та не передалась моему ровному голосу. – Однако я дочь, поэтому не покидаю замка и даже не спускаюсь в Столицу…

– Отсутствие личного опыта в битвах не делает тебя хуже, как тебя не делает хуже и то, что ты дочь, а не сын, – не менее резко заметил отец, откинувшись на спинку стула. – Каждый правитель силён по-своему. И у каждого правителя есть свои слабости. Для того и нужны советники – они усиливают первое и компенсируют второе. Так что, если ты хочешь аргументировать своё предложение тем, что тебе для полноценного Вознесения и достойного правления обязательно нужно побывать на передовой…

– Нет, я лишь хотела сказать, что полёт на драконе не сравнится с участием в войне, – сказала я, выдержав испытывающий взор полуслепых глаз. – Это мелочь по сравнению с тем, через что пришлось пройти тебе в мои годы. Именно поэтому я прошу позволить мне отправиться к Красному туману вместе с Солярисом. У меня ведь завтра день рождения. Пусть это будет твоим мне подарком.

В детстве я часто видела кровь. Она заливала щели в полу между изразцами, расходилась пятнами по коврам и смешно булькала, когда я прыгала по её лужам в своих блестящих башмачках. Кровь никогда не пугала меня, как не пугал и отец, измазанный ею до кончиков пальцев и держащий такой же окровавленный меч после расправы над теми, кого считал предателями. Забираясь к нему на колени, я делала вид, будто не замечаю, как он откладывает этот меч в сторону и вытирает багряные руки о свои роскошные одежды, лишь бы не испачкать мои.

У каждого правителя действительно есть свои слабости, и главной слабостью Оникса всегда была я.

– Сегодня в полночь соберутся восемь ярлов, чтобы вознести тебе почести и принести свои гейсы, – произнёс отец. – Это лишь первый пир цикла Вознесения, но он важнее прочих, так как именно с него начинается твой королевский путь.

– Граница с Найси пролегает всего в четырёх часах лёта от замка. Столько же времени нужно, чтобы вернуться назад. Я буду дома к заходу солнца, – больше пообещала, нежели констатировала факт я, едва справляясь с волнением.

– Тогда решено. – Оникс поднялся. Все советники, включая меня, рефлекторно поднялись следом за ним. – Моя дочь, принцесса Рубин, полетит на драконе Солярисе к деревне туата Найси, охваченной Красным туманом. Отправляйся прямо сейчас. На всё у тебя есть десять часов.

– Слушаюсь, истинный господин.

Король Оникс первым вышел из зала Совета, держась за учтиво подставленный локоть Ллеу, подоспевшего к дверям и вставшего рядом с немыми берсерками. Я же вышла последней, вопреки правилам приличий, задержавшись у каменной карты. И тут и там на ней виднелись красные отметины – засохшая краска Мидира. На белом камне она напоминала разбрызганную кровь. Я дотянулась до туата Найси и рукавом стёрла с него все красные точки, как собиралась раз и навсегда стереть с лица земли проклятый Красный туман.

2

Туман

На улице вовсю валил снег, будто кто-то выпотрошил облака, как подушки, и осыпал землю лебяжьими перьями. Деревья, сторожевые башни и розовый сад, окружающий замок со стороны утёсов, захлебнулись в них, став безликой частью зимы.

Швырнув на постель аметистовое платье вместе с заячьей накидкой, я невольно задержалась перед окнами, любуясь на творение месяца воя, но быстро опомнилась и вернулась к сборам. К тому моменту, когда я закончила переодеваться и заплетать волосы, солнце уже приближалось к зениту. Угловой алтарь Кроличьей Невесты сиял и искрился в его лучах, усыпанный кристаллами розового кварца и вербеной. Несколько цветков пожухли и осыпались, хотя я была готова поклясться, что, когда уходила, на них не было ни одного признака увядания…

– Оставьте меня, – велела я хускарлам, когда они провели меня через южное крыло замка до обугленных факелов в пристроенной неказистой башне. Независимо от времени суток в ней всё так же царил душный полумрак, и хускарлы даже не стали спорить, молча отступив. Там, где я находила убежище, они видели логово свирепого зверя.

К их счастью, этот зверь до сих пор дрых в своей постели.

– А я ведь говорила не читать до утра!

От звука моего голоса Солярис закопошился и с головой нырнул под шерстяное одеяло, будто я могла не заметить его и уйти. Наружу выглядывали лишь жемчужная макушка да голые ступни, белые, как сама простынь. А на придвинутом к изножью дырявом кресле скучала всё та же книга с пожелтевшими страницами в масляных пятнах. Только закладка в виде шёлковой ленты лежала на другом месте – кажется, на целых три или четыре раздела дальше, чем вчера. Немудрено, что теперь Солярис стонал, ворчал и злился, когда я, не сдаваясь, воскликнула ещё громче:

– Солярис, выбирайся из своего гнезда! У нас важное поручение от короля.

Его спальное место действительно напоминало гнездо: сбитые одеяла, ворох подушек с бахромой, меховые подстилки и размотанные клубки шерсти образовывали воронку. При свете дня в глаза ещё отчётливее бросалось то, сколько же в башне сора. Из-за тумб, деревянных стульев и прочей мебели, кучкующейся вокруг кровати, к ней было не подобраться.

Я цокнула языком и, не дождавшись реакции, решила действовать. В мужских штанах передвигаться было куда удобнее, нежели в юбке, так что я легко перепрыгнула скопление тумб и, не без синяков добравшись до кровати, сдёрнула с Соляриса одеяло. Из-под того выкатились черепа павших воинов хирда, разбросанные прямо между подушек.

Дикий! Он даже не удосужился убрать их с постели, прежде чем лечь спать!

– Хлебнула бесстрашия из фляги Медвежьего Стража, мелочь? – Сол неуклюже смахнул черепа на пол и, закряхтев, перевернулся с живота на спину, до того сонный, что его глаза напоминали две узкие щёлки, а уголок рта блестел от потёкшей слюны. – Если не отстанешь, я откушу тебе лицо.

– Если не встанешь, глупая ящерица, отец откусит его нам обоим!

Я красноречиво нависла над Солярисом, явно не понимающим, насколько я серьёзна. Ему повезло, что он выглядел так мило, когда не пытался перегрызть кому-нибудь горло. Спутанные перламутровые волосы лежали на подушке веером, а кожа, молочно-фарфоровая, будто бы светилась изнутри, как алебастр. Оглядев вмятину от перины на его щеке, я непроизвольно опустила взгляд ниже и внезапно обнаружила…

– Ты голый.

– Я в курсе. Так и должно быть, когда ложишься спать без одежды.

Мне на лицо будто насыпали угля из ночной жаровни: я почувствовала, как оно раскалилось от смущения, и отвернула голову так резко, что услышала, как хрустнула шея. Но, сколько головой ни маши, увиденное уже не забудешь: длинная бледная шея, острые ключицы, плоский живот с рельефными мышцами… и, к счастью, плотная простынь, скрывающая нижнюю половину туловища там, где выпирали угловатые косточки таза и маленькие жемчужные чешуйки. Те собирались гроздями и не исчезали даже тогда, когда Сол перевоплощался. Зато в остальном тело Соляриса напоминало чистый пергамент: ни родинок, ни веснушек, ни шрамов. Безупречная, безукоризненная красота, неестественная для человека. С такой внешностью любая девица из Круга с радостью вручила бы ему своё сердце, если бы он приложил для этого всего капельку усилий. Может, то и была истинная причина, по которой человеческие мужчины ненавидели драконов столь крепко, что охотно вступили с ними в войну, едва подвернулся повод?

– Уже в четвёртый раз… – простонала я, растирая скулы, чтобы побыстрее прогнать с них румянец. – В четвёртый раз я застаю тебя голым! Ну почему нельзя спать в сорочке, как это делают все?! Ты ведь знаешь, что я часто прихожу тебя будить…

– Вот именно. Жизнь ничему тебя не учит.

Услышав скрип кровати, прогнувшейся под весом Соляриса, я облегчённо вздохнула: по крайней мере, он проснулся и даже сел. С чувством выполненного долга перебравшись обратно через тумбы, я подошла к окну и открыла щеколду, выпуская на улицу драконий жар, застоявшийся в башне, чтобы впустить вместо него бодрящую морозную свежесть.

– Так о каком поручении короля ты говорила? Разве могут быть какие-то поручения, когда у тебя сегодня Вознесение?

Я облокотилась о широкий подоконник, застеленный растаявшим за ночь воском, и осторожно посмотрела на Соляриса. Тот уже натянул на себя хлопковые штаны и рубаху, однако его волосы всё ещё смешно топорщились во все стороны, и несколько прядей запутались в изумрудной серьге, раскачивающейся над его левым плечом. На ходу разбирая их пальцами (по непонятной мне причине он ненавидел расчёски), Солярис закрыл платяной шкаф и обернулся. Мне даже не пришлось отвечать на его вопрос, потому что, осмотрев меня прояснившимся после сна взглядом, он тут же задал новый:

– Почему на тебе лётная одежда?

Поразительно, что он не заметил её сразу: по сравнению с моими помпезными платьями, вышитыми золотом и драгоценностями, простой доспех из варёной кожи сразу должен был броситься в глаза. Короткая куртка с песцовым мехом на воротнике, высокие сапоги, перчатки из чёрной замши и коса с лунной фибулой вместо привычно распущенных волос – зная, какими опасными бывают полёты, к каждому из них я одевалась и готовилась даже тщательнее, чем к своим дням рождения.

– Потому что мы летим к деревне на границе туата Найси, где нас ждёт Красный туман, – ответила я таким тоном, будто это было очевидно. – Оказывается, он всё ещё там, и по приказу отца мы должны пролететь над ним, чтобы попытаться разузнать больше.

Пожалуй, умолчать о том, что это я выпросила у отца такой «приказ», было действительно умным решением, потому что лицо Соляриса и без того исказилось. Он выпрямился во весь рост и, едва не стукнувшись лбом о балдахин, в один прыжок пересёк и собственную кровать, и рухлядь, которой её забаррикадировал.

– Ты спятила, Рубин?! Зачем ты вызвалась?

Я невольно щёлкнула языком. И почему Солярис так хорошо меня знает?

– Ты ведь сам хотел исследовать природу тумана. – Я кивнула на постель, по которой раскатились старые крошащиеся черепа, а затем на книгу с красноречивым названием «Память о пыли», повествующую о тех славных днях, когда древний союз королевы Дейрдре с драконами действительно чего-то стоил. – Такого шанса может больше не представиться. Когда ещё туман будет смирно стоять и ждать нашего прихода? Моё Вознесение в полночь, так что времени у нас по горло. А летаешь ты быстро, управимся за полдня. Да-да, я знаю, если со мной что-то случится, то…

«Ты никогда больше не поднимешься в небо», – собиралась сказать я, но Сол сказал совершенно другое, не дав мне закончить:

– Туату Дейрдре придёт конец, а вместе с тем и всему остальному Кругу, который привык полагаться на вас. Ты единственная наследница трона, Руби, а твой отец болен и находится в шаге от могилы. Ты рискуешь не только собой – ты рискуешь всем.

Иногда, когда Солярис открывал рот, мне рефлекторно хотелось осмотреть себя на наличие царапин: он часто выбирал до того острые слова, что они могли порезать физически. Зато Солярис никогда не стеснялся правды. Но почему он озвучил именно эту? Почему выбрал такой повод для беспокойства? Ведь Дейрдре не был его родным краем. Это был не его дом. И здесь жил далеко не его народ. Если меня не станет и туат канет в пасть к Дикому вместе со всеми людьми – разве это не должно сделать Соляриса, потерявшего по их вине абсолютно всё, поистине счастливым?

– Мы не будем соприкасаться с туманом, – пообещала я, выдержав свинцовый взгляд Соляриса. Это было по-настоящему сложно: когда Сол злился, он совсем переставал моргать, отчего казалось, будто смотришь на открытое солнце. – И мы будем осторожны. Я хочу помочь своим туатам, понимаешь? Если не сделать этого сейчас, скоро мне будет нечем править.

Солярис знал, что я права. Он был упрямцем, а не глупцом – с фактами не поспоришь. Фыркнув, Сол снова распахнул дверцы шкафа и, выудив оттуда уже залежавшуюся броню, юркнул за деревянную ширму. Хоть переодевающегося Соляриса и не было видно за ней, я всё равно отвернулась к окну. Расписные витражи на нём покрылись тонким слоем инея с внешней стороны, но тот мгновенно растаял, стоило Солярису выйти и приблизиться ко мне.

– Я готов, – сообщил он, представ передо мной с пугающей решимостью в золотых глазах и в полном обмундировании. Его сборы, в отличие от моих, заняли не больше трёх минут.

В своих лётных доспехах он напоминал фигуру, выточенную из перламутра. И кольчужная рубаха, и наручи, и штаны – всё было выковано и сшито из его собственной драконьей чешуи. Никаких вставок, никаких креплений или пуговиц, ведь лишь чешуя не расходилась по швам и не приходила в негодность, а сращивалась вместе с телом Сола, когда он перевоплощался. Эти доспехи можно было с уверенностью назвать венцом кузнечного искусства. На их создание ушло больше двух лет: помимо того, что чешую крайне сложно пробить и сплавить вместе пластами, её также невероятно сложно отделять. А отделять пришлось прямо от Соляриса наживую – при помощи раскалённых игл из чёрного серебра и щипцов, оставляющих после себя жуткие открытые кровоточащие раны. Пускай Солярис быстро исцелялся, а я не принимала в этой «процедуре» непосредственного участия, она всё равно врезалась в мою память как худшая пытка на свете. Крики Сола много ночей преследовали меня, но таково было его решение, а не моё – выковать броню, что сможет стать ему второй кожей, чтобы больше не пришлось беспокоиться о наготе и новых комплектах одежды, которую он до сих пор прятал по крыше замка то тут то там (на всякий случай вроде вчерашнего).

– Отправляемся, – сказали мы, кажется, одновременно.

Пускай Солярис сохранял невозмутимый вид, но я нутром ощущала его тревогу. Она читалась в быстром шаге, которым он нёсся по петляющим коридорам к заброшенной башне-донжону, и в том, как он то и дело отводил в сторону плечо, будто оно болело. Сол всегда так делал, когда его внутреннему зверю становилось тесно в человеческой ипостаси. В такие моменты я отвлекала или успокаивала его, но сейчас я не могла успокоить даже саму себя: от лежащей на мне ответственности и неизвестности, маячащей впереди, мне было тревожно не меньше.

Благодаря плоской крыше и местоположению вдали от посторонних глаз башня-донжон служила идеальной площадкой для взлётов и приземлений. Когда-то давно здесь располагалась моя детская, но сейчас в башне не осталось ничего, кроме сломанных погремушек, дряхлой колыбели и слишком размытых воспоминаний. Обогнав Соляриса, я без сожалений пересекла внутреннюю комнату и взобралась по короткой винтовой лестнице на крышу, когда вдруг внезапно услышала:

– Драгоценная госпожа! Принцесса Рубин!

Зимний мороз больно кусал за щёки. Зарывшись носом в меховой воротник, я замедлила шаг. Солярис же фыркнул, прошёл чуть дальше и остановился у самого края башни, уперев колено в низкий зазубренный мерлон[5]. Уже по одному кислому выражению его лица я, даже не успев обернуться, поняла, кто именно меня зовёт.

– Гектор? Ты что здесь делаешь?

Запыхавшись от бега, на крышу следом за нами вылез мальчишка. Ветер, свободно гуляющий по вершине башни, тут же сбил его русые кудри в невообразимые колтуны. Несмотря на то что зима была в разгаре и мы все не видели тёплого солнца уже несколько месяцев, веснушки на носу Гектора и скулах по-прежнему горели ярче, чем звёзды на ночном небе в месяц сапфиров.

– Карта, госпожа! – закричал Гектор, укутываясь плотнее в свой шерстяной шарф и пытаясь не дать ногам в лёгкой обувке разъехаться на заледеневшем камне. – Господин Мидир велел передать госпоже карту!

Умилённая решимостью Гектора, я решила умолчать о том, что и без карты знаю расположение всех туатов, городов и деревень, включая то поселение, где остановился Красный туман. В конце концов, к этому меня обязывало положение, и ради этого я проводила за уроками по восемь часов в день с тех пор, как мне исполнилось три года.

– Большое спасибо, Гектор.

– Не за что, госпожа. Вот, держите, госпожа.

– Пожалуйста, перестань называть меня «госпожа» через каждые два слова. Младший брат моей молочной сестры то же самое, что и мой брат. Ты не обязан так пресмыкаться, – сказала я, послушно перенимая из рук Гектора сложенный лист пергамента, когда он всё-таки пересёк крышу и добрался до меня, так ни разу и не поскользнувшись, к досаде Соляриса. – А где сам Мидир?

– Уже ускакал, госпо… Рубин. – Гектор прикусил язык. – Отправился к границе Найси, где Красный туман. Просил передать, что ему жаль пропускать Вознесение, но он обязан присутствовать там лично независимо от того, что произойдёт дальше.

– Чего же он не сказал мне, что тоже поедет? Я бы его подбросила, – ответила я шутливо, и Гектор коротко, но многозначительно хохотнул:

– Ха-ха, смешно.

Даже Солярис, раздражённо притоптывающий ногой в ожидании, ухмыльнулся. Уверена, это было одно из тех воспоминаний, что согревали его в тоскливые дни, – первый и последний полёт Мидира, который закончился для советника в навозной яме, оставив на память мучительный страх высоты. Я до сих пор чувствовала вину за то, что уговорила тогда Мидира полететь, а Соляриса не уговорила всё не испортить.

– О! Чуть не забыл. Брат тоже просил передать кое-что.

Гектор засуетился и просунул руку под свою стёганую накидку, откуда у него выглядывал кожаный фартук и пояс с несколькими крючками для инструментов. Судя по всему, он принёсся ко мне прямо из кузницы: от него ещё пахло горячим железом, полировочным песком и по́том. Под тем же поясом, в маленьком кармашке, притаился продолговатый пузырёк размером с указательный палец, похожий на те, что складировал Солярис в своей башне для красоты и хранения драконьего пламени. Только у этого пузырька стекло шло волнами, будто застыло неправильно, а вместо пробки торчала металлическая крышка с кольцом на длинной цепочке.

– Это какое-то изобретение, оставшееся от драконов? – недоверчиво сощурилась я, забрав пузырёк и сжав его в ладони. Матовая поверхность мешала понять, есть ли уже что-то внутри. – Что оно делает?

– Не знаю. Брат сказал просто открыть его, когда ты будешь рядом с туманом. Думаю, он хочет взять пробу воздуха…

Пробу воздуха?.. Я непонимающе покачала головой, но послушно надела цепочку на шею, а сам пузырёк спрятала под меховой воротник, куда спрятала и карту. Мне никогда не удавалось понять, как устроен сейд, а уж в извращённые практики Ллеу я не хотела вникать и подавно.

– Хорошо, я тебя поняла. Вернись-ка лучше в замок, а то что-то ты совсем бледный… Ты уже принял утреннюю сыворотку, а?

Гектор вздрогнул и посмотрел на меня широко раскрытыми оленьими глазами. Те были зелёными, как свежая трава в месяц зверя, но без единого серого вкрапления, как у Ллеу или Матти. Он ни в чём не походил на близнецов, переняв вместо этого все черты покойного отца-хускарла: слишком светлые и жёсткие волосы, слишком острые черты лица и слишком крепкое телосложение. Хотя последнее, возможно, было результатом его работы в кузнице, где он трудился с ранних лет, пристроенный к королевскому кузнецу подмастерьем. Несомненно, Гектор мог добиться несравненных высот в этом ремесле, но кое-что мешало ему так же, как мне мешал спокойно жить Красный туман.

– Я в полном порядке, – заверил Гектор.

– С сахарной болезнью шутки плохи, дуралей, – бросил Солярис из-за моего плеча и, очевидно, вконец потерял терпение, потому что вдруг начал покрываться чешуёй: его шея, ладони и лицо стали стремительно белеть. – Хватит нянчиться с ним, Рубин. Нам давно пора вылетать.

Солярис никогда не обращался при посторонних, если только не был намерен привести их в бешенство. Или напугать до икоты, как пугал сейчас Гектора, который отличался особенно опасливым нравом. При виде меняющегося Соляриса он незаметно отступил на два шага назад, хотя Сол не был настолько большим, чтобы потеснить нас на крыше. Да, каждый год он становился всё больше в размерах и теперь уже мог сравниться с тремя-четырьмя лошадьми, а не с одной, как было в моём детстве. Но, если верить книжным иллюстрациям, до величия Старших драконов Солярису было ещё далеко. И всё-таки это зрелище завораживало, сколько бы раз ты его ни видел.

Чешуя расползалась на нём всё дальше и дальше, как сумерки перед наступлением ночи. Весь процесс занимал не больше минуты: руки и ноги удлиняются, заострённые ногти становятся серповидными когтями, туловище увеличивается и изгибается, зубы превращаются в клыки, а жемчужные волосы – в такие же жемчужные гребни вдоль всей спины. Хруст костей, низкий утробный рык, золото глаз, что почти ослепляет, вернув себе природную остроту зрения вместе с природным великолепием.

Я заметила, что перестала дышать от восторга, лишь когда в лёгких начало жечь.

– Ладно, – сглотнул Гектор, отворачиваясь от отряхивающегося и разминающего мышцы Соляриса с таким же усилием, как и я. – Ухожу. Только… Последняя вещь…

– Карта есть. Пузырёк есть. Ну же, удиви меня! Что ещё ты принёс с собой, Гектор? Сокровищницу?

– Подарок.

В этот раз Гектору не пришлось долго шарить руками под накидкой – этот подарок был у него наготове, висел на том же поясе за спиной. Буквально через мгновение я увидела роскошные, блестящие от новизны наручи и перестала дышать от изумления уже во второй раз.

– Ты… позволишь мне?￼

Я вопросительно посмотрела на Гектора и вдруг заметила, как раскраснелись у него щёки, будто измазанные в бруснике. Дождавшись, когда я протяну ему руки вместо согласия, Гектор осторожно закатал рукава моего плаща вместе с кафтаном до самого локтя – сначала правый, затем левый. Пальцы у него были грубые и мозолистые, какими и должны быть пальцы опытного кузнеца, но почему-то они ещё были липкие и влажные. Тем не менее они совсем не дрожали. Отточенным движением Гектор застегнул на моих запястьях наручи. Несмотря на внушительный вид – изящные кованые узоры с россыпью опалов по всему ободу, – наручи были едва ли тяжелее воздуха. Удобные, лёгкие и невероятно красивые, они заставили меня расплыться в улыбке.

– Какая великолепная работа, Гектор! Да тебе впору собственную кузницу открывать! Я обязательно поговорю с отцом на этот счёт.

Гектор ничего не ответил. Только застенчиво переступил с ноги на ногу и, закусив нижнюю губу, надавил указательным пальцем на боковой камень в наруче.

– А как тебе это?

Я услышала механический щелчок, а затем у моего запястья выскочило плоское лезвие, тонкое, как крыло бабочки, но явно острое и жалящее, как язык Дикого. Оно прилегало к моей ладони вплотную и будто становилось её продолжением, достаточно длинное, чтобы, всего лишь взмахнув рукой, рассечь противнику горло.

– Немайнская сталь, – сказал Гектор, пока я вертела подарок перед носом и восхищённо ахала, разглядывая его со всех сторон. – Это Матти купила опалы на своё жалованье и попросила вставить их, так что сей подарок от нас двоих. В каждом наруче я также спрятал по клинку. Нужно ударить по боковым вставкам, чтобы лезвия выскочили. Будь аккуратна, ладно? Не хочу, чтобы ты поранилась. – Гектор посмотрел на меня из-под ресниц, и его пальцы сжали мои запястья, прежде чем отпустить. – Но и чтобы кто-то другой тебя поранил, не хочу тоже. Принцесс не учат сражаться, а эти наручи достаточно просты в обращении… Я собирался вручить их тебе на пиру, но, когда узнал, что ты отправляешься к Красному туману, решил сделать это прямо сейчас. Лишняя защита ведь не помешает, правда?

«Моей защиты ей вполне достаточно!»

Как славно, что вместо ревнивого ворчания Соляриса Гектор услышал лишь звериный рык. Но как плохо, что из-за связующего проклятия Соляриса прекрасно слышала и понимала я.

«Прощайся с ним уже наконец! Мы теряем время».

Сол нетерпеливо раскачивал хвостом, подметая крышу, и раздражённо хлестнул им меня по ногам.

– Спасибо тебе ещё раз, Гектор. Мне нужно идти. Обязательно сходи к брату за сывороткой! И плотно позавтракай! При сахарной болезни регулярные приёмы пищи – самое важное.

Я не услышала, что ответил на мои нравоучения Гектор, потому что мне действительно нужно было спешить. Стряхнув с воротника снег, я ухватилась за гребни на спине Соляриса и подтянулась вверх, усаживаясь между ними. Затем, сняв с пояса несколько металлических колец на прочных ремнях, я буквально приковала себя к этим гребням – мера предосторожности от падений. Ведь стоит мне оказаться в недосягаемости Соляриса, не соприкасаясь с ним хотя бы кончиками пальцев, – и он падает следом, как бы широко ни распахивал крылья. Я не могла позволить себе разбиться, чтобы не позволить разбиться ему.

«А ты сама, к слову, завтракала сегодня?»

Этот вопрос застал меня врасплох. Казалось, голос Соляриса раздаётся прямо в моей голове, вибрируя в висках и затылке. Он звучал ниже, чем обычно, более глубокий, грубый и дикий, где-то на грани между человеческой речью и животным рычанием. Тем не менее я понимала его так же хорошо, как саму себя, и оттого принялась судорожно соображать, что бы такого ответить, не вызвав при этом подозрений.

– Ты тоже не завтракал, – ляпнула я вместо этого и тут же мысленно отвесила себе пощёчину, пытаясь попутно пристроить ноги на боках Сола так, чтобы те не затекли в полёте.

«У меня нет сахарной болезни».

– У меня её тоже нет.

«Есть».

– Она прошла ещё в детстве, Солярис.

«Хочешь, чтобы вернулась? Твои приступы слабости тоже могут стоить нам жизни. Ты должна хорошо питаться. Мне что, печенье с собой таскать?»

– Дикий! Сам же торопил меня. Чего строишь из себя мою бабушку Хризолит? Взлетай давай!

На ощупь его чешуя была такой же острой, какой и выглядела: перчатки в очередной раз порвались на ладонях, пока я устраивалась поудобнее. Зато я успела согреться: в первородном обличье Сол был даже горячее, чем в человеческом. Я замлела от этого тепла, но быстро опомнилась и легла животом ему на спину, когда Солярис взобрался на мерлон башни и, не предупреждая, птицей взмыл ввысь.

Сколько бы я ни летала, каждый раз дыхание у меня перехватывало как впервые. Благодаря жемчужно-белому окрасу Солу было легко слиться с пургой: я не сомневалась, что уже спустя минуту нас стало не разглядеть из замка. Лишь когда Солярис выровнялся и ветер перестал резать мне глаза, я позволила себе выпрямиться и осмотреть тот простор, что раскинулся под нами.

Столица казалась крошечной и какой-то игрушечной, словно та самая карта на столе Совета, вырезанная в мраморе. Замок Дейрдре возвышался над городом, построенный на пике холма, и смотрел на все четыре стороны света, величественный и абсолютно неприступный. Сзади него, прямо под резким обрывом, прорастали острые рифы и скалы, обтачиваемые Изумрудным морем такого же изумрудного цвета. Слева виднелись горные хребты Мела с острыми, как львиные когти, шпилями, пронзающими небо. От них замок отделяли лишь скромный кленовый лес, где мы с Солярисом собирали чернику в месяц зверя, и то самое Цветочное озеро, в котором мне не повезло искупаться на тринадцатый день рождения. А справа от замка цвело бесхозное маковое поле, на противоположной стороне которого и стоял Рубиновый лес. Его красные верхушки даже можно было разглядеть из некоторых окон замка, но суеверные слуги избегали занимать комнаты с таким видом, как и мой собственный отец.

Сам город, Столица, распростирался в низине у подножия замка, обнимая его спереди и с боков, как дитя, тянущее руки к матери. Я уже видела вдалеке крыши из разноцветной черепицы, соломенные навесы хлевов и пёстрые шатры зимней ярмарки. Где-то там же горели костры, вокруг которых собирались замёрзшие горожане, и эхом, наперебой с тальхарпой[6], звучало пение флейты. Удивительно, как в такую стужу у людей не примерзали губы к музыкальным инструментам, но в этом и была вся Столица: несмотря на то что каждый туат насчитывал десятки деревень, поселений и городов, больших и маленьких, лишь в главном городе Дейрдре независимо от суровости и капризности погоды днём и ночью кипела жизнь.

– Поднимись выше, – попросила я Соляриса громко, перекрикивая свист ветра. – Не хочу, чтобы горожане увидели нас. Дракон в небе знатно пугает их.

«Мы не полетим через город, – ответил он и вдруг действительно кувыркнулся в воздухе, разворачиваясь на девяносто градусов. – Прошлым утром у ворот Мидир назвал стражникам деревню, откуда прибыл. Лофорт, верно? Я знаю, где это».

Я хотела возразить, но передумала: если Солярис в чём-то уверен, значит, так оно и есть. В конце концов, он, прожив почти целый век, наверняка знал об окружающем мире побольше моего – даже учитывая моё многолетнее обучение. Я покидала туат Дейрдре всего дважды за свою жизнь – в далёком детстве, во время походов отца на туаты Кердивен и Дану. Правда, тогда он сжёг несколько поселений заживо вместе с их старостами… Так что мне мало что запомнилось, кроме дыма, воплей и огня.

Чем выше поднимался Солярис, тем свирепее становился ветер и тем пуще я радовалась, что перед выходом из комнаты втёрла в губы мёд с маслом – без них мой рот давно бы превратился в кровоточащую рану. Я уткнулась лицом в меховой воротник, крепко держась за костяные гребни, а уже через пять минут увидела над нами цепкие верхушки рубиново-алых деревьев.

– Помнишь, как я потерялась здесь? – спросила я, изрядно развеселившись от нахлынувших воспоминаний.

«Хотел бы я забыть».

Мне было всего пять, когда я, ускользнув из-под присмотра няни-весталки, сбежала в лес и провела там целых три ночи. Длительный голод и холод впоследствии обернулись для меня первой стадией сахарной болезни, из-за которой я до сих пор выглядела болезненно худой на фоне пышнотелых сверстниц, но всё бы закончилось куда плачевнее, не отыщи меня Солярис. Я запомнила немногое, лишь светящиеся в темноте глаза и нахлынувшее чувство безопасности, когда он нашёл меня в куче красных опавших листьев, свернувшуюся клубочком. Кажется, Сол, как всегда, ворчал, неся меня на руках домой, а ошейник из чёрного серебра позвякивал на его шее, разъедая ту до мяса. Уже в том возрасте я понимала, что должна потеряться, если хочу освободить Соляриса. Если хочу закончить его каждодневные истязания и уберечь от участи «ручного зверя». Ведь только так, вернувшись в объятия растроганного отца, я смогла упросить его снять с Соляриса ошейник в качестве благодарности и выделить ему полноценную спальню вместо стойла в конюшне.

Жизнь до этого – вот что Солярис на самом деле, как и я, хотел забыть, а не тот день, когда мы стали друзьями.

«Красный янтарь… В этом году его стало больше».

Солярис отвёл назад крылья, чтобы я, свесившись вниз, смогла разглядеть, как что-то поблёскивает меж деревьев, пробиваясь прямо из трещин в лопнувших стволах. То были застывшие градины разных форм и размеров, сверкающие, как драгоценные камни, – окаменевшая смола, что, в отличие от смолы обычной, напоминала запёкшуюся человеческую кровь.

– Хороший вышел бы урожай для спекулянтов и ювелиров, – сказала я. – Если бы только они не были такими трусами.

Самый настоящий янтарь высшего качества, пусть и красный, и то не мог заманить в Рубиновый лес ни души. Даже ярлы сторонились его и старательно объезжали, пусть из-за этого путь к замку и становился в два раза дольше. Вероятно, мы с Солом были единственными, кого в силу привычки не страшил ни сам лес, ни сказки о нём: полёты над ним были обыденной частью нашего тренировочного маршрута. Почти задевая брюхом верхушки вечно красных деревьев, Солярис свернул от леса на юг и вскоре достиг устья Коралловой реки, за которой нас ждали новые поселения и леса.

«Рубин! Смотри».

Я успела задремать к тому моменту, когда показалась граница туата Найси, потеряв счёт времени после первого часа полёта. Солярис несколько раз подряд взмахнул хвостом и крыльями, встряхнувшись, чтобы заодно встряхнуть и меня. Едва не откусив себе язык от качки, я вскинула голову и часто-часто заморгала, сосредоточивая плывущий взгляд на пейзаже. Но нет, никакого пейзажа там не было и в помине… Как бы я ни моргала, ни очертаний домов, ни деревьев, ни хотя бы снежного покрова невозможно было разглядеть.

Потому что всё пространство впереди, до самого горизонта, застилал Красный туман.

«Мне сесть?» – спросил Солярис.

Прежде чем ответить, я снова свесилась вниз и бегло осмотрела местность. Нас и Красный туман разделяло ещё минимум триста шагов – Солярис летел достаточно медленно, чтобы я успела принять решение. Мидир не соврал: туман и впрямь имел чётко выраженную границу. Она начиналась прямо перед многовековым можжевельником высотой со сторожевую башню, растущим на конце ухабистого тракта. Туман будто упирался в него, как в невидимое стекло. С другой стороны дерева притаилась группа солдат – хирд Мидира, бдящий за туманом, как за диким зверем. Их кожаные доспехи, бронзовые щиты и знамёна пестрели на фоне снега. Посреди дороги на подступах к деревне стояла пустая повозка, возле которой слонялась ещё пара воинов: очевидно, они перекрыли тракт, чтобы не дать случайным путникам или торговцам кануть в небытие.

– Не приземляйся, – наконец-то решила я, когда услышала ругань и проклятия хирда, задравшего головы, когда по земле растеклась, точно дёготь, огромная драконья тень. – Лети сразу к туману.

Солярис не ответил – только набрал высоту, чтобы подстраховаться. Его крылья снова заработали у меня за спиной. Верх-вниз. Взмах. Ещё взмах. Я чувствовала, как Сол напряжён, даже сильнее, чем обычно. Сейчас он напоминал стрелу, выпущенную из арбалета, – ни дюйма в сторону, только вперёд. Уже спустя минуту мы пересекли границу Красного тумана и оказались прямо над ним.

– Не дай лоскутам себя коснуться, – предупредила я, сглотнув мороз, от которого саднило в горле. Сверху туман действительно напоминал дым, тонкий и рассеивающийся, но загустевающий ближе к земле. Я не знала, что именно нужно для того, чтобы исчезнуть в нём, – просто дотронуться хотя бы до маленького завитка или же окунуться полностью, – поэтому на всякий случай поджала ноги.

«Я не тупой. Лучше за собой следи. И смотри в оба».

Так я и сделала: опять легла на спину Соляриса, чтобы свеситься вниз, и попыталась разглядеть под его брюхом хоть что-нибудь. Но увы: туман оказался слишком плотным и сквозь него не просвечивали даже крыши домов, которые, если верить моим познаниям в географии, должны были располагаться аккурат под нами. Никаких скотных дворов и уж тем более никаких людей – сплошь одна хмарь. Вблизи она казалась ещё краснее, прямо как выдержанное гранатовое вино, и пугала куда сильнее, нежели Рубиновый лес. Даже воздух вокруг тумана ощущался тяжелее, словно я вдыхала костровую гарь.

– Пузырёк! – вспомнила я и, расстегнув ворот, выудила оттуда матовую колбу, переданную Ллеу.

«Только не вздумай руки в туман совать!»

Я закатила глаза. И кто кого тут ещё считает тупым?

Сняв пузырёк с шеи, я откупорила зубами железную крышку и свесила его вниз за последние звенья цепочки. Её длина позволяла зачерпнуть туман, как половником, при этом не касаясь его, – похоже, Ллеу всё предусмотрел. Возможно, недаром мой отец полагается на него.

«Руби, что-то не так…»

Пузырёк позвякивал, раскачиваясь в воздухе, и я увидела, как внутри него скапливается туман, проникая через горлышко. Но едва он успел наполниться, как я заметила, что туман стал ближе… и лизнул цепочку в опасной близости от моих пальцев.

– Не опускайся, Солярис!

«Я и не опускаюсь!»

Уже спустя секунду следом за пузырьком с цепочкой в тумане утонула вся моя рука по запястье, и я поняла: Солярис действительно не опускался ниже – это туман поднялся к нам.

– Выше, Сол!

Мне не пришлось повторять дважды. Я едва успела сесть ровно и забросить пузырёк обратно под воротник, когда Солярис изогнулся и подорвался вверх, лихо набирая высоту. Дыхание спёрло от перепадов давления, и, вцепившись пальцами в костяные гребни, я скосила глаза вбок. Туман ничуть не отставал от нас, будто прилип к чешуйчатому хвосту Соляриса.

«Огонь мира! Он пытается поймать нас! Держись крепче, Руби!»

Я вжалась в спину Соляриса и мысленно воззвала к четырём богам, пусть и понимала, что всё бесполезно. Ещё несколько минут назад мы парили над уровнем деревьев, и там кончались владения тумана, но теперь, даже запрокинув голову, я не видела солнца и облаков – туман был почти повсюду. Как бы Солярис ни кружил и ни вилял, тот всегда оказывался впереди, будто предугадывал все его действия. Туман был не просто надоедливым и кровожадным – он был умным и быстрым. Умнее, чем какой-то там дикий зверь, и быстрее, чем моё собственное сердцебиение, отдающееся стуком в висках.

«Нет, нет, нет!»

Не прошло и минуты, как всё перед глазами застелила алая пелена. Всё-таки обогнав Соляриса, туман окончательно сомкнулся над нашими головами.

«Не могу лететь!»

Голос Соляриса надорвался в моей голове, а затем у меня заложило уши: точно так же резко, как только что Солярис устремился ввысь, он вдруг замер и камнем полетел вниз.

От страха я даже не смогла закричать. Только вцепилась ногтями в жёсткую чешую, раздирая пальцы, пригнулась и крепко зажмурилась, готовясь к удару. Это было совсем не похоже на моё первое и единственное падение пять лет назад: тогда я была почти без сознания от нехватки кислорода, а поблизости находилось Цветочное озеро, до которого Солярису удалось донести нас, чудом подцепив меня в воздухе. С тех пор длинные шрамы на рёбрах от драконьих когтей служили мне горьким напоминанием, что по-настоящему упасть с дракона можно лишь один раз в жизни.

Неужели этот раз всё-таки настал?

«Руби!»

Что-то толкнуло меня в грудь, заставив пальцы на костяных гребнях разжаться, и закрутило в воздухе колесом. На секунду разомкнув веки, я увидела белоснежный чешуйчатый хвост, растворившийся в тумане, – нас с Солярисом раскидало в разные стороны красного проклятия.

– Солярис!

Я не поняла, в какой момент достигла земли, и даже не запомнила удар об неё. Только боль волнами растекалась по телу от кончиков пальцев до макушки. Особенно сильно ныли колени, локти и правая щека, которой я проехалась по мелким камням. Однако мне хватило сил не только открыть глаза, но даже сесть. Лишь несколько раз внимательно осмотрев себя и проверив все кости с суставами, я окончательно поверила в это: никаких переломов и смертельных ран. Я была по-прежнему жива и, кажется, даже невредима, если не считать синяков, порванной одежды и разбитого виска, откуда по щеке и шее катилась кровь. Но разве…

Разве такое вообще возможно?

– Солярис! – снова закричала я, когда смогла обуздать панику и негодование. – Сол! Где ты?! А где…

Где я сама?

Хоть сверху туман и казался непроглядным, но здесь, под его толщей, он хорошо просматривался в радиусе десяти шагов. Я обнаружила, что сижу прямо на мёрзлой земле между двумя крестьянскими лачугами с покатыми крышами, тёмными окнами и соломенным настилом. Вокруг проступала обычная деревня: углы соседних домов, деревянные ограды с перегоревшими масляными лампами на крючках, заледеневшие улицы и крытые телеги, брошенные на полпути. Деревня будто застыла, как картинка. Рядом со мной, у крыльца, валялись лошадиная сбруя и седло, словно кто-то случайно обронил их, когда выходил из дома. Неподалёку слышалось ржание лошадей, запах тоже стоял соответствующий, самый что ни на есть сельский – поблизости точно располагался хлев или курятник.

Я медленно поднялась, всё ещё не уверенная в том, что у меня не сломаны ноги, и, обтерев лицо замшей перчатки, двинулась наугад. Во время полёта до Лофорта всю мою накидку и волосы усыпал снег, но здесь, под панцирем тумана, он совсем не шёл. Лишь земля хрустела под ногами как доказательство того, что на улице действительно стояла зима: сугробов в деревне не было тоже. Туман практически не пропускал солнечный свет, из-за чего оставалось только гадать, который сейчас час. Сразу ли я пришла в сознание? Сколько времени уже прошло? И почему…

– Почему я не исчезла? – спросила я саму себя вслух, оглядывая грязные исцарапанные руки, которые затем приставила ко рту, чтобы громко крикнуть: – Солярис!

Мой зов эхом прокатился между домами, и я содрогнулась, когда это эхо вернулось обратно, будто туман ответил мне моим же голосом. Он пах солью, дождём и медью, от которой свербило в носу. Заглядывая в помутневшие от мороза окна домов, я запрыгнула на первое попавшееся крыльцо, открыла дверь и робко просунулась внутрь.

– Эй, здесь есть кто-нибудь?

Но никого больше не было. Я проверила несколько лачуг, и все оказались пусты. Кухонная утварь, закопчённые очаги, мурлычущие на подоконниках кошки и даже остывший хлеб с замёрзшим супом на столе – всё осталось нетронутым, как и утверждал Мидир. Может, туман всё ещё оставался здесь, но людей он уже давно забрал.

– То, что я увидела… Будущее, пламенный кошмар… Это неизбежно?

– Это неизбежнее, чем зима; чем потуги девицы, которая скоро понесёт дитя.

– Но разве не ты учишь людей тому, что судьба изменчива, как погода? Что её можно задобрить и склонить на свою сторону, как разбойники каждый раз склоняют на свою сторону тебя? Скажи мне, что делать, и я всё изменю!

В центре каждого мало-мальски крупного поселения всегда рос священный тис. Точнее, наоборот – это город строился вокруг священного тиса, там, где прорастали семена богов, даруя своё благословение и разрешение обустроиться на их земле. Священное древо неизменно возвышалось на перекресте дорог, и поселение существовало ровно до тех пор, пока существовало и цвело древо. Каждый месяц оно задабривалось всеми жителями, украшалось бумажными гирляндами или раскрашивалось красками из толчёных орехов и ягод. В ответ на подношения и заботу тис оберегал, защищал, объединял… И в Лофорте этот тис тоже был.

Я заметила его в тумане, как раз дойдя до перекрёстка, где обычно разбивался рынок, а вместе с тем увидела и два человеческих силуэта, спорящих между собой под его голыми скрюченными ветвями.

– Эй!

Возле древа туман становился вязким и упругим, как смола. Он почти полностью окутывал обоих людей в кровавые плащи, не позволяя разглядеть что-то, кроме золотых пластин на их одеждах и роста: один ниже, второй выше. Судя по голосам, мужчина и женщина. Однако никто из них не шелохнулся, а затем оба и вовсе растаяли, едва я успела приблизиться к ним.

Весталка рассказывала, что иногда Дикий дурит людей, являя им призраков и страшные видения. Неужели это они и есть?

Я опёрлась рукой о тис: по крайней мере, он точно был настоящим, расписанный зигзагообразными узорами и отпечатками детских ладоней вдоль всего ствола. Вдобавок такой широкий, что потребовалось бы человек пять, чтобы просто обхватить его. Из-за этого я не сразу увидела, что мужчина с женщиной появились вновь, только уже по другую сторону древа.

– Не хочешь, чтоб жар света землю обуял? Чтоб весь мир, в любви его согревшись, навечно замолчал?

Я встрепенулась, но остановила себя на полушаге. Интуиция шептала на ухо, что, если попробую обогнуть древо и подойти к призракам ближе, те снова исчезнут. И неизвестно, вернутся ли. Стоит ли рисковать? Ведь, похоже, это и впрямь не люди вовсе… Но что тогда?

– Как печально и смешно! Я бы посмотрел, хоть это и грешно, – хихикнул мужчина в тумане.

Выглядывая из-за тиса, я прищурилась, но тщетно: мгла пропускала только голоса. Мужской был высоким и медовым, то поднимающийся до звонких нот, то нисходящий на интимный шёпот. Незнакомец говорил с издёвкой, гораздо задорнее и бодрее, чем его собеседница, явно не разделяющая веселья и находящаяся на грани истерики:

– Как я могу вернуться, зная, что мой дом ожидает подобная участь?! Если есть шанс это предотвратить… Я молю тебя, на коленях молю. – И силуэт женщины действительно рухнул наземь. Она склонила голову, почти припав лбом к земле, но мужчина напротив даже не шелохнулся. – Вы, четверо изгнанников, во имя людей отказались от божественной доли. Неужто вы оставите нас теперь? В чём же тогда был смысл вашей великой жертвы?! Молю, мой Принц, молю… Позволь мне хотя бы попытаться!

Мужчина молчал. Долго молчал. На миг я подумала, что видение – или чужое воспоминание? – сломалось и застыло, но нет. Мужчина не наклонился, только немного опустил голову, глядя на павшую ниц женщину сверху вниз… и усмехнулся.

– Как печально и смешно, – повторил он. – Жаль, что, если мир сгорит, никто уже не принесёт вино.

– Это… это значит «да»? У меня есть шанс?

– Шанс есть всегда, но нет пути обратно. Жертва неизбежна так же, как неизбежна плаха.

– Я готова, слышишь? На всё готова!

– Тогда внимай мне: Рок Солнца будет длиться вечность, но коль взрастишь в себе зерно, однажды жизни скоротечность два сведёт в одно…

– Рубин!

Я ахнула и отпрянула от древа. Последний голос принадлежал уже не призракам, а Солярису, чей крик прокатился по улице громовым раскатом. Туман вокруг тут же завибрировал, забурлил от недовольства. Несмотря на то что всё внутри меня требовало броситься Солярису навстречу и заключить его в объятия, я осталась стоять на месте и продолжила смотреть на таинственные силуэты не моргая. Один из них почему-то казался мне смутно знакомым.

– Руби!

Крик Соляриса вдали повторился, и мужчина повернулся к тису спиной, уходя. Женщина сразу последовала за ним. Я рефлекторно подалась вперёд, отчаянно цепляясь взглядом за золотые пластины на её одеждах, которые вдруг засияли слишком ярко, чтобы туман мог скрыть их так, как скрывал лица. Я до последнего надеялась, что он всё-таки приоткроет мне что-нибудь ещё… И он сделал это, расступившись на мгновение: у мужчины – штаны-шаровары, усыпанные драгоценностями так же, как и котта[7] с высоким воротником и странным плащом, напоминающим птичьи крылья. У женщины – длинное платье из тяжёлой ткани с простым, но изящным золотым поясом. Он идеально гармонировал с украшениями в её бронзовых волосах, один вид которых пригвоздил меня к месту, – тройная лунная фибула, как золотая монета в костре. Растущая луна, убывающая луна и полнолуние.

– Руби! Слава солнцу, ты цела!

Солярис схватил меня за руку. Его дыхание сбилось, неизменно фарфоровые щёки впервые приобрели человеческий румянец, а по белоснежной чешуе доспеха ручьями струилась кровь. Он потащил меня следом за собой так резво, что я даже не успела разобрать, откуда та льётся. Видимых ран на теле Сола не было, но я не сомневалась, что они найдутся под его одеждой. То, как Сол сгибался пополам на каждом шаге, снова и снова превозмогая боль, ясно дало мне понять, что для него падение обернулось бо́льшими последствиями, нежели для меня.

Я не знала, куда мы бежим, но, как всегда, безоговорочно вверила себя Солярису. Он ловко ориентировался на незнакомых улицах, петлял меж домами и не сбавлял скорость, даже когда мы оказывались на развилке. Для меня же все тропы выглядели одинаково – красно-белые от тумана, безлюдные и неживые. Я несколько раз оглянулась на священный тис, оставшийся позади, но ничего нового там не увидела.

– Холод… Чувствую холод… Туда!

Солярис ускорился, и я споткнулась, едва поспевая за ним. Его когтистые пальцы, кольцом сомкнутые вокруг моего запястья, точно добавили мне ещё один синяк. Мы миновали облезлые поросли смородины и дикой малины, которыми, как забором, обрастала деревня Лофорт по периметру, а затем Солярис вдруг остановился и толкнул меня вперёд.

Потеряв равновесие, я выкатилась за границу тумана первой. Удивительно, но Красный туман легко отпустил и меня, и Соляриса, выпрыгнувшего следом. Мы будто прошли через плотную завесу дыма: на миг перед глазами всё потемнело, а в следующую секунду я уже стояла под грязно-синим небом в окружении гудящего хирда, подоспевшего к нам на помощь от старого можжевельника, возле которого они разбили лагерь. Там же горел костёр, на котором жарилась пара подстреленных белок. Огонь алчно ловил языком сыплющиеся хлопья снега, который всё ещё шёл здесь, по эту сторону тумана. Но там…

– Принцесса Рубин!

– Госпожа, вы в порядке?

– Это драгоценная госпожа! Позовите лекаря и принесите воды!

Я пробормотала что-то невнятное, вежливо отбиваясь от заботы, хотя вода и впрямь бы не помешала – голова у меня шла кругом. Но не столько от шока или падения, сколько от бега. Лёгкие нещадно пекло, сердце колотилось, и от облепивших меня воинов становилось лишь хуже. Я выставила перед собой руки, расталкивая их, чтобы добраться до Соляриса, сидящего на земле почти у самой границы тумана: он упал сразу же, как переступил через неё. Пускай кровь уже не бежала по его доспеху, он всё равно выглядел неважно: раскрасневшийся, с прилипшими ко лбу волосами и самостоятельно вправляющий себе руку, которая всё это время, оказывается, была сломана.

– Ты как? – спросила я, опустившись рядом. Туман колыхался за спиной Сола, как море, и я следила за ним краем глаза: вдруг снова взбунтуется и попробует подойти ближе? – Давай-ка лучше отойдём…

– Хоть одна твоя хорошая идея за сегодня, – фыркнул он, неохотно опираясь на моё плечо, чтобы подняться на ноги.

Однако едва мы успели сделать пару шагов в сторону разбитого лагеря, как вокруг снова раздались охи и крики:

– Смотрите!

– Оно уходит?..

Один из воинов выронил бурдюк, расплёскивая терпкую медовуху на снег, а затем даже снял с головы шлем, чтобы ничего не мешало ему видеть, как Красный туман уходит туда, откуда пришёл. Я никогда не думала, что это происходит так… обычно. Про́клятый и явно потусторонний, туман тем не менее рассеивался точно так же, как и любой другой: вдруг стал редеть и светлеть, теряя свой насыщенный кровавый цвет, пока окончательно не высвободил деревню из плена. Проступили доски, покатые крыши, сараи и священный тис, возвышающийся в центре… Уже спустя пять минут никакого тумана не было и в помине.

– Уходим, – шепнул мне Солярис на ухо, и, пока все остальные бурно обсуждали, не опасно ли заходить в деревню прямо сейчас, мы под шумок нырнули за кромку леса.

– Эй, ты куда? Лагерь в той стороне! – воскликнула я, указывая пальцем на можжевельник, который Сол без сожалений оставил позади. – Тебе нужно отдохнуть, Солярис!

– Всё, что мне сейчас нужно, как и тебе, – это избежать вопросов и подозрений. Мы оба упали прямо в гущу тумана, а потом вышли оттуда как ни в чём не бывало. Первые за всю его историю, а потому тоже про́клятые, – отчеканил он, не оборачиваясь.

– Проклятые?..

– Люди считают проклятым и опасным всё, чего не понимают. Просто делай, как я говорю.

– Но…

Сол сделал вид, что не услышал мой вялый протест, продолжая пробираться сквозь притоптанные сугробы и ели, раскачивающиеся на ветру. Скрепя сердце я погналась за ним, перелезая через поваленные деревья, которые Солярис просто переступал за один шаг. Может, он был и прав – стоило сбежать от хирда, пока воины снова не окружили меня и не начали допрашивать, а ещё хуже – считать осквернённой.

Ведь Красный туман уносит человеческие души. Почему же он не унёс наши?

– Сол! Я кое-что видела там, у древа… – начала я, и он сразу остановился, но не потому, что внял моему беспокойству, а потому, что впереди показался полузамёрзший ручей, бьющий из горячих подземных вод.

Почти уснувший подо льдом в это время года, он едва слышно и мягко журчал. Этот звук напоминал колыбельную, а сама вода была кристально чистой, как бриллиант. Солярис первым спустился к берегу и удовлетворённо цокнул языком. Наверняка он заприметил этот источник ещё в полёте, учуяв влагу.

– Обсудим всё в замке. Сейчас тебе нужно промыть ссадины, чтобы не занести заразу. Привести себя в божеский вид тоже бы не помешало. Лицо своё видела?

– А ты себя всего видел? – парировала я, сложив руки на груди, пускай колени, как и висок со всей правой щекой, действительно чертовски жгло. Те стянуло коркой из грязи и крови, но мне было абсолютно плевать. – Тебе лекарь нужен, глупец! Давай вернёмся…

– Бо́льшая часть моих ран зажила ещё к тому моменту, когда я тебя нашёл. А только что зажили все оставшиеся.

– Сколько же именно ран ты получил?

– А ты как думаешь? – Солярис посмотрел на меня без привычной насмешки в глазах. Его руки уже пробили лёд и погрузились по локоть в воду, смывая и с кожи, и с брони коричнево-багряный налёт. – Мы упали чуть ли не с высоты Меловых гор, Руби! Я не понимаю, почему ты осталась жива и даже преспокойно разгуливаешь на своих двоих, но безмерно рад этому, потому что лично у меня было переломано больше тридцати костей.

Тридцать… костей?!

Где-то в верхушках елей захлопали птичьи крылья. Солярис хмыкнул и отвернулся к ручью, принявшись умываться. Вода быстро очистила его лицо от нездорового румянца, а жемчужные волосы – от грязи и пота. Отмывать всю броню он не стал: на белоснежной чешуе запеклось так много крови, что проще было нырнуть в этот ручей с головой. Я содрогнулась от мысли, как же, должно быть, Солу было больно… И всё-таки он поднялся, чтобы найти меня. Опять.

– Тебе повезло, что ты родилась в рубашке, а мне повезло, что я молод, – продолжил Солярис, когда закончил приводить себя в более-менее приличный вид, и, выбравшись из мелководья, поднялся ко мне на крутой склон. – Будь я хотя бы на сто лет старше, мне бы неделю себя по кусочкам собирать пришлось.

Я удивлённо хмыкнула, но быстро вспомнила: чем взрослее дракон, тем он крупнее, но и тем больше времени ему нужно для восстановления. Большинство книг о драконах были уничтожены во время войны, поэтому долгое время мои знания ограничивались тем, что драконы умеют летать и извергать пламя, зовущееся солнечным. Несомненно, Солярис мог поведать мне гораздо больше… Жаль только, что он почти никогда этого не делал.

Отряхнув мокрые волосы, Сол нетерпеливо кивнул на ручей, давая понять, что теперь моя очередь. Я послушно спустилась к берегу и села на корточки подле пробитого льда, когда вдруг заметила, что Солярис спускается следом.

– Вот уж умыться я точно сама могу! – воскликнула я, остановив его жестом. – Не маленькая.

Сол лишь пожал плечами и, вернувшись на пару шагов назад, осел под елью, наблюдая, как я стягиваю с рук замшевые перчатки и запускаю пальцы в ледяной поток. Несмотря на то что на улице стоял месяц воя, это было невероятно приятное чувство: холод остудил израненные пальцы, а заодно прояснил рассудок. Без зеркала умываться было сложно, но я на ощупь стёрла с лица всю грязь, не забыв промыть разбитый висок и длинную царапину под самой челюстью – та шла почти от уха до уха. Падение меня не убило, но теперь это наверняка сделает Маттиола.

– Солярис…

– Я же сказал, что мы обсудим случившееся дома, при Совете и твоём отце. Мне надо подумать.

– Я не об этом хотела поговорить. Можешь рассказать о Роке Солнца?

Я услышала, как хрустнули ветки, на которых сидел Солярис, и повернулась, параллельно смывая кровь и прилипший снег с коленей под порванными штанами. Почему-то я не сомневалась, что даже если подвесить Соляриса над обрывом, он и тогда сохранит надменный бесстрастный вид. Эта его способность восхищала меня едва ли не больше, чем его первородный облик. Но вот Солярис повёл плечом, будто стряхивая невидимый плащ, и я поняла – он притворяется.

– Нелепо, – ответил Сол.

– Что нелепо? – спросила я.

– Просить меня рассказать о том, о чём и сама всё знаешь. Не твой ли прадед погиб от последнего Рока семьдесят лет назад?

– Да, так и есть. Я знаю о Роке Солнца, но знаю как человек, поэтому и спрашиваю тебя, дракона. Что вы знаете о нём?

Солярис заколебался, но затем тяжко вздохнул, безмолвно соглашаясь с моей просьбой. Запрокинув назад голову и прижавшись затылком к стволу дерева, он закрыл глаза. Снег оседал на его пушистых и почти бесцветных ресницах, пока он говорил, а я тем временем осторожно плескалась в ледяном ручье, внимательно слушая.

– У нас Рок Солнца любят называть Тысячелетним Рассветом. Тебе повезло, что ты уже умрёшь к тому моменту, когда он повторится снова. Из-за того, что все трое суток солнце не заходит за горизонт и раскаляется до предела, даже камни начинают плавиться. Несчастные люди прячутся в погребах своих замков, а те, у кого замка нет, получают солнечные ожоги и умирают в муках. Животные, которые не умеют рыть глубокие норы и хорошо прятаться, или хрупкие породы деревьев умирают вместе с ними. Для человечества это великая катастрофа, случающаяся раз в тысячу лет, но для драконов – великий праздник, которого мы ждём целыми поколениями. Мы любим жар, поэтому в Рок Солнца чувствуем себя комфортнее всего. Свирель, блюда из сахарного тростника, танцы сородичей и смех молодняка с детёнышами, которые впервые видят, чтобы солнце горело так ярко… Повсюду зажигаются костры, будто на улице недостаточно жарко, и расставляются зеркала, чтобы даже окаменевшие от тоски драконы могли насладиться светом в полной мере. Город не спит все трое суток, гуляет и веселится. Те, кто уже нашёл свою пару, стараются сыграть свадьбу в эти дни, якобы это сулит большое потомство. П-ф…

Когда Солярис говорил, его глаза оставались закрыты, но на губах цвела улыбка, которую он позволил мне увидеть лишь потому, что думал, будто я слишком занята омовением и не смотрю на него. Но я смотрела… И вина, растущая с самого детства, стала скрестись изнутри. Как бы редко Солярис ни говорил о доме, он делал это с любовью, благоговением и грустью. Как бы чопорно он ни выглядел, живя своей новой жизнью, он скучал по старой. Он жутко хотел домой.

– Звучит действительно прекрасно, – слабо улыбнулась я, любуясь им, в кои-то веки безмятежным и замечтавшимся о житейских радостях. – Судя по рассказам, ты тоже праздновал Рок Солнца семьдесят лет назад, да?

– Нет, семьдесят лет назад я родился. Как раз в последний день Тысячелетнего Рассвета.

Я открыла рот, но снова закрыла его, принявшись загибать пальцы и считать. Солярис родился в седьмой день месяца пряжи – я точно знала это, потому что каждый год собственноручно пекла вместе с кухонным мастером его любимые черничные тарталетки с пышной верхушкой из лимонной меренги. И потому что в этот день Солярис ворчал сильнее обычного, становясь совсем несносным. А семьдесят лет назад мой прадедушка погиб в восьмой день того же месяца… Всё сходилось, но оставался последний вопрос.

Почему я столько лет живу с Солярисом, но узнаю` о таких закономерностях только сейчас? И, главное, почему они мне так не нравятся?

«Рок Солнца будет длиться вечность, но коль взрастишь в себе зерно, однажды жизни скоротечность два сведёт в одно».

– Скажи, Солярис… – Я прочистила горло и сделала вид, что очень увлечена кругами, расходящимися по воде, и тем, как дрожат в ней мои вконец обледеневшие пальцы. – А может быть такое, что однажды Рок Солнца будет длиться дольше чем три дня? Может ли он действительно длиться… тысячу лет? Или целую вечность?

– Вечность? – переспросил Сол, и его насмешливый тон немного успокоил меня. – В мире не существует ничего вечного. Кроме твоей непутёвости, конечно.

– Я серьёзно.

– Если бы Рок Солнца длился вечность или хотя бы тысячу лет, Руби, наш мир превратился бы в пепелище. Люди так уж точно. Ты же…

Солярис умолк на полуслове и, распахнув глаза, вдруг подскочил на ноги. Всего за несколько шагов он спустился к ручью и даже не заметил, как случайно погрузился в мелководье по щиколотку, когда навис надо мной. Его плечо снова дёрнулось в сторону, а глаза, золотистые и искрящиеся, забегали туда-сюда по моему лицу так, будто Сол увидел меня впервые. Я занервничала, потянувшись к щеке – может, плохо смыла кровь? – но не успела спросить, что не так.

Солярис протянул руку к моим волосам:

– Нехорошо…

– Что нехорошо?

Кадык Соляриса дёрнулся, а сухие губы, потрескавшиеся на морозе, сжались в тонкую линию. Он аккуратно поддел заострённым ногтем ту прядь волос, что лежала за моим ухом, и вытянул её, накручивая на свой палец так, чтобы я увидела.

– Вот это, – прошептал Солярис, и мы оба уставились на локон, который ещё утром, когда я причёсывалась, был таким же медово-песочным, как и все остальные.

Теперь же он был рубиново-красным.

3

Вознесение

Из наполненной до краёв ванны и чугунной печи в центре купальни поднимался душистый травяной пар. Вода окрасилась в светло-розовый от плавающих в ней лепестков незабудок, дикой мелиссы и макового масла, впитываясь в разрумяненную кожу вместе с горько-сладким ароматом ушедшего лета. Я позволила телу обмякнуть, свесив руки с деревянных бортиков, и закрыла глаза, представляя, что раскачиваюсь на волнах безмятежного Изумрудного моря, – даже своими формами и размерами ванна походила на рыбацкую лодку. А звук, с которым Маттиола подливала из кадки горячей воды, отдалённо напоминал шум прибоя, который можно было услышать из восточной части замка по утрам. Мою иллюзию портила лишь сама Матти – она суетилась, перебегала с места на место, не зная, что ещё сделать, дабы привести меня в надлежащий вид.

– Не дёргайся.

Скребя пестиком по месиву из растёртого зверобоя и голубой глины, Матти нависла надо мной и растёрла вязкий нагретый бальзам почти по всему моему лицу.

– Ой-ой, жжётся!

– Сказала же, замри! По-другому эту гематому не убрать.

Я притихла, стиснув зубы. Никто бы не захотел сердить Матти дважды, если бы пережил то, что пережила я по возвращении из Лофорта в Столицу. При виде меня, побитой и грязной, она закатила такую истерику, какой предавалась на моей памяти разве что в детстве на похоронах крольчонка Ярла Белая Шёрстка, которого Мидир однажды поймал нам на охоте. Однако даже тогда Матти успокоилась гораздо быстрее, чем сегодня.

– Ты была такой красивой! Такой красивой! – причитала она, рыдая в три ручья и прыгая передо мной, как цапля, когда я, едва держась на ногах после нескольких часов полёта, брела в зал Руки Совета. – В какой ужас превратилось твоё личико теперь! Твоё бедное, бедное личико… Это конец!

– Матти, ты говоришь так, будто мне лицо разъела хворь. Это всего лишь синяк и пара ссадин.

– Синяк и ссадины прямо накануне Вознесения! Хуже и быть не может!

За Маттиолой и прежде наблюдалась склонность к драматизму, поэтому я надеялась, что она успокоится к тому моменту, когда я поговорю с отцом и вернусь в покои, чтобы полноценно подготовиться к пиру. Так оно и оказалось: всего за час, что мы с Солярисом пробыли у короля Оникса и советников, Матти собрала целую тележку со склянками, мазями и припарками, готовая драться за мою красоту не на жизнь, а на смерть.

– Сегодня все будут смотреть на тебя, будущую королеву девяти туатов. Ты обязана сиять! – всё ещё в слезах, но решительно заявила она, хватая с тумбы бархатистые полотенца. – Я не позволю тебе быть уродиной!

– Что? По-твоему, я сейчас уродина?..

– Марш в купальню!

И вот я здесь – терплю десятую процедуру подряд в попытках Матти свести с моего лица следы недавних приключений, от которых всё ещё голова шла кругом. Одна мазь сменяла другую, горчица чередовалась с птичьим помётом, а со лба Матти капал солёный пот… И всё-таки это было приятнее, чем допросы и лекари, которые наводнили зал Совета, стоило мне сообщить, что я побывала в сердце Красного тумана.

– Истинный господин, наверное, пришёл в ярость, – поёжилась Матти, когда я закончила рассказывать ей всё то же самое, что рассказала отцу, и даже чуточку больше.

– Отец скорее испугался, – ответила я, немного подумав. Мои веки были плотно сомкнуты, и я чувствовала пальцы Матти в своих волосах. Она тщательно втирала мне в кожу головы апельсиновое мыло, вычищая грязь и дурные мысли. – Если он на кого-то и разозлился, то только на Соляриса. Сразу выгнал его из зала, стоило мне дойти до той части доклада, где мы упали. Будто он в чём-то виноват… К счастью, мой последующий рассказ так шокировал Совет, что отцу стало не до Сола. Никто, даже Ллеу, не понимает, почему туман нас не забрал.

– Ну главное, что не забрал, так ведь? Пускай мой братец сам голову ломает, это ведь работа сейдмана. – Матти фыркнула мне на ухо, и я почувствовала, как с кончиков волос побежала вода, когда она опрокинула очередную кадку мне на голову. – Ты уже отдала Ллеу тот пузырёк, наполненный туманом, да? Значит, твоя задача выполнена. Теперь побеспокойся лучше о празднике.

– Эх, вот бы у меня и впрямь не было других поводов для беспокойства, кроме праздника…

Приоткрыв один глаз, я нашла пальцами рубиново-красную прядь волос, спутавшуюся с остальными. Даже на ощупь она словно отличалась от других: какая-то жёсткая, непослушная. На цвет локон был ещё неприятнее, будто перепачканный в крови, которую не сумело отмыть даже мыло. Этот цвет тянулся до самых корней волос, из-за чего прядь, пусть и была шириной всего в указательный палец, ярко бросалась в глаза.

– Может, отрезать её? – предложила Матти, многозначительно щёлкнув швейными ножницами, которыми ещё пятнадцать минут назад подрезала нити на моём новом платье, давая мне время спокойно полежать и отмокнуть в цветочной ванне.

– Сол велел не трогать, – напомнила я не столько Матти, сколько самой себе, ведь мне тоже жутко хотелось это сделать. Мысль, что нечто пометило меня, была почти невыносима. – Неизвестно, что произойдёт, если мы её отрежем.

– Хм, тогда я спрячу локон под заколкой с рубинами. Она хорошо замаскирует его. И прекрасно подойдёт к платью!

– Спасибо, Матти.

Меня восхищали жизнерадостность Маттиолы и её способность исправить любую проблему, от побитого лица до проклятия. Я села в ванной, разгоняя по воде мыльные круги, и сложила на груди руки, пока Матти втирала соляной скраб в мои лопатки и позвоночник – те тоже покрывали чернильные синяки. Мне пришлось закусить нижнюю губу, чтобы вытерпеть это, особенно когда она взялась за мочалку из жёсткой шерсти с деревянными бусинами и принялась со всей душой соскребать с меня грязь.

– А что истинный господин сказал о твоём видении? – продолжила расспрашивать Матти.

– Об этом я ему не говорила, – честно призналась я, снова морщась, когда к соляному скрабу присоединилась зола.

– Почему?! – Матти с грохотом поставила кадку на каменный пол. – Я понимаю, по какой причине ты не рассказала господину о красном локоне, но, по-моему, уж о видении ему стоит знать. Если ты правда видела королеву Неру…

– Я не уверена в том, что видела. – Я вдохнула в себя густой пар и опрокинулась спиной в воду, чтобы смыть скраб. Брызги случайно попали на Матти, и та отскочила в сторону, громко ойкнув. – Моя бабушка, прабабушка, какая-нибудь тётя… Эту фибулу с лунными ипостасями мог носить кто угодно до меня и мамы. Я ведь даже не помню, какого цвета волосы у неё были… Отец давно попрятал все портреты. Любое упоминание о королеве Нере для него – стрела, пущенная в самое сердце. Представь, что будет с ним, если я вдруг скажу, что видела её воочию. Вот почему я сначала сама хочу во всём разобраться. Только ты и Солярис знаете об этом красном локоне и о том, что я видела тогда у священного тиса. Пусть пока оно так и остаётся.

Матти широко улыбнулась, водрузившись на бортик ванны, пока я тщательно тёрла мокрым полотенцем лицо, избавляясь от остатков липкого бальзама. Румяная и влажная от пара, она даже не пыталась скрыть, насколько польщена моим доверием. Ровно настолько же я была польщена тем, что могла поделиться с Матти чем угодно и не бояться за сохранность своих тайн.

– А что сам Сол думает о произошедшем? Он ведь гораздо старше нас, даже старше истинного господина! Может, у него есть какие-нибудь мысли на сей счёт…

– Хотела бы я знать, – вздохнула я, швыряя полотенце в сторону. – Солярис не из тех, кто делится своими мыслями. Даже со мной.

Сол действительно ничего не сказал мне ни насчёт видения, ни насчёт красной пряди, пока я рассказывала ему в полёте всё как на духу, не сумев дотерпеть до замка. На Совете Солярис молчал тоже. Впрочем, там это было уместно: пускай лицо отца и скрывала маска из тиса, распускающая по залу терпкий аромат наперстянки, я знала, что он смотрит на Соляриса не моргая, уже заведомо виня его во всех приключившихся со мною бедах. Попробуй Сол выступить, отец бы не ограничился одним изгнанием из зала и приказал бы либо выпороть его, либо снова нацепить на Сола ошейник из ядовитого чёрного серебра.

– Я отнесла Солярису в башню парадный костюм, пока вас не было, – сообщила Матти, когда я выбралась из ванны, шагнув через бортик на расстеленное полотенце. Она тут же подорвалась и завернула меня в точно такое же, только сухое и чистое. – У меня сохранились его старые мерки, так что я передала их портнихе вместе с заказом на твоё платье. Костюм удался на славу! Надеюсь, Сол не откажется надеть его. Праздник-то не весть какой, а Вознесение!

– Пусть надевает что угодно, лишь бы вообще пришёл, – пробормотала я, вспоминая, что, когда вышла из зала Совета, Соляриса, который должен был дожидаться меня снаружи, уже и след простыл. Я не рискнула идти за ним в башню, потому что знала: – Не повезло же мне родиться в ночь с тридцать третьего дня месяца воя на тридцать четвёртый… Спустя несколько часов после начала Мора. Солярис никогда не рассказывал, кого именно потерял тогда в драконьем городе, когда казнили дядю Оберона и началась бойня, но, думаю, именно из-за этого он всегда уходит в себя во время моих дней рождения. Утренний полёт отвлёк его, но, стоило нам вернуться, как он снова погрузился в тишину. Так что я не жду от него многого, тем более что мой отец не рад присутствию Сола на празднествах так же, как и на советах. Хотя, возможно, черничные тарталетки вполне могут убедить Соляриса рискнуть…

– Поверь, он придёт, и не ради тарталеток, – насмешливо протянула Матти из-за моей спины. Не дав мне обернуться, она резко усадила меня на высокий стул и, поглядывая на песочные часы на очаговой полке, приступила к сборам.

Ни один пир прежде не имел такого значения, как этот, когда ради меня съедутся все восемь ярлов, включая их семьи, хирды и приближённых. Прекрасно помня об этом, целых два часа Матти вертела меня на стуле и так, и эдак, причёсывая и иногда щипая за щёки, чтобы не дать мне заснуть. В какой-то момент она просто впихнула мне в руки зеркало, и я обомлела: бесчисленные лечебные мази оказались вовсе не бесполезны! Тон лица улучшился, длинная царапина вдоль подбородка побледнела и почти слилась с кожей, а синяк на виске чудодейственным образом рассосался. О недавнем падении напоминала лишь корочка крови, оставшаяся над уголком брови, но Матти ловко спрятала её, распустив мне чёлку. Точно так же она спрятала рубиново-красный локон, вплетя его в одну из четырёх кос. Те покоились у меня на плечах, в то время как остальные волосы лежали за спиной, распущенные. Голова ныла и невольно кренилась вбок от количества заколок и драгоценных камней.

– Может, хотя бы сегодня наденешь нормальные серьги? Желательно сразу две, – саркастично предложила Матти, легонько дёрнув меня за изумрудную серьгу в правом ухе, на что я яростно затрясла головой. – Ладно-ладно, как скажешь. В новом платье ты всё равно всех затмишь. Ах, недаром портнихи из Ши считаются самыми лучшими! Недаром!

В чём в чём, а в этом Матти точно была права: заказанное ею платье не только сидело идеально, точно вторая кожа, но и выглядело безупречно. Лишь мастерицы из самого южного туата на краю континента могли так искусно подобрать цвет на стыке лазурного и аквамаринового, совместив тяжёлый дамаст с шёлковым кружевом. Из первого был сшит подол, закрывающий даже ступни, а из второго – всё остальное, включая обтягивающие рукава с золотыми пуговицами и ворот с разрезом до ключиц. Матти затянула широкий пояс так туго, что мне стало нечем дышать. Я невольно скосила на него глаза, читая руническую вышивку как пожелание и завет: турисаз, ансуз, кеназ. Власть, мудрость, воплощение задуманного.

– У меня есть одна просьба, – сказала Матти, когда закончила втирать мне в губы сок шелковицы и покрыла ресницы тонким слоем сажи. К тому моменту в часах уже заканчивался песок, а на небе за стрельчатым окном висела полная луна. – Можешь кое-что сделать ради меня сегодня?

– Что именно?

– Прошу, как следует повеселись на пиру.

– Ты это серьёзно?

– Да. Я хочу, чтобы твоё Вознесение запомнилось тебе навсегда, иначе у тебя совсем не останется иных воспоминаний о юности, кроме Соляриса и однотонных дней в библиотеке. Будь принцессой, но хотя бы на один вечер перестань быть наследницей.

Я не стала спорить. Только кивнула и села ждать, пока Матти сама примет ванну и принарядится. У неё это, в отличие от меня, заняло не больше получаса, но выглядела она не менее великолепно: серебряные фибулы в её забранных чёрных волосах смотрелись как звёзды на ночном небе, а благородное серое платье из парчи подчёркивало глаза такого же цвета, кошачьи, как у Ллеу, но совсем бесхитростные.

– Принцесса Рубин из рода Дейрдре! – торжественно вскричал Гвидион, стоило мне переступить порог Медового зала в сопровождении Маттиолы. Скрип десятков отодвинутых скамей больно резанул слух, когда все присутствующие разом повскакивали со своих мест.

Если уж советник Гвидион и умел делать что-то лучше, чем пополнять казну, так это готовить праздничный чертог. Всё утопало в пёстрых атласных лентах, свечах и красно-чёрных знамёнах с гербом, похожим одновременно и на щит, и на круглый драгоценный камень с восемью гранями. Медовый зал мог вместить в себя порядка тысячи человек, а в ночь Вознесения здесь собралось и того больше. Девять длинных столов – по одному для каждого из туатов – ломились от яств в серебряной посуде, над которыми кухонные мастера корпели всю неделю: жареная макрель с пряностями и лесными орехами, рагу из кабана с брусникой, вымоченная в чесночном масле треска, копчёные колбасы, сладкий бисквитный рулет… В огромном бронзовом чане я заприметила даже бурлящий молочный суп из моллюсков, добыть которых в месяц воя было так же непросто, как пересечь Кипящее море на деревянном плоту.

По краям каждого стола возвышались головки козьего сыра с лоханками скира[8], а в центре – несколько графинов с медовухой и тёмным элем. В углу стояло ещё около сотни дубовых бочек с крепкими напитками, но, прекрасно помня поговорку «Короткий пир – короткая слава», я сомневалась, что и этого хватит. Пиры в честь Вознесения длились минимум семь дней, а Вознесение отца, согласно летописи, и вовсе продолжалось две недели. Я могла лишь догадываться, сколько же в таком случае будет длиться моё. Возможно, в замке успеет закончиться не только эль, но и свечи с поленьями: у каждой стены в отдельной нише, расширяющей зал, располагалось по четыре камина, и все они полыхали, как владения Дикого. Зато в зале было невозможно замёрзнуть – ни в шелках, ни голышом.

– По завету королевы Дейрдре празднование Вознесения наследника начинается в тот час, в который он родился. А ваш час уже настал, госпожа, – произнёс Гвидион, и, подтверждая это, из Столицы донёсся звон колоколов, извещающий о полуночи и напоминающий раскаты грома. Гвидион первым склонился передо мной в поклоне, придерживая рукой пузо и полы кожаного плаща. Весь зал поклонился тоже, даже барды и филиды, разгуливающие по залу с инструментами наперевес и развлекающие гостей своими балладами да предсказаниями. – В этот час Надлунный мир отворяет двери для великих героев, а боги снисходят на землю. Так снизошли к нам и вы восемнадцать лет назад. С днём рождения, принцесса Рубин! Да будет драгоценным ваш век! Пусть Совиный Принц хранит вашу удачу, Кроличья Невеста указывает вам путь, Медвежий Страж бережёт вас от напастей, а Волчья Госпожа дарует вам свою мудрость. Долгих лет жизни и многих веков славы!

– Долгих лет жизни! – вторили гости со всех сторон.

– Благодарю, – ответила я, незаметно оглядывая присутствующих боковым зрением в попытках найти знакомые лица. – Мой отец, истинный господин, уже прибыл?

– Король Оникс увяз в государственных делах, поэтому велел начинать без него… Но он обязательно прибудет позже.

На гладко выбритом лице Гвидиона горела улыбка, которую я читала лучше слов. Отцу снова нездоровилось, и это объясняло, почему я не увидела среди гостей ни его, ни Ллеу, которого с его женственной красотой и тягой к вычурным нарядам было невозможно не заметить. Это же объясняло и тот странный шепоток, что я уловила сразу же, как вошла в зал.

Принцесса вошла без короля.

– Да начнётся пир! – объявил Гвидион во весь голос. Повсюду зазвучали громогласные поздравления и стук увесистых кубков, когда он повёл меня через весь зал к помосту, стоящему в конце зала вместе с Т-образным столом, предназначенным для королевской семьи и высокородных господ.

Именно там находилось место Гвидиона с уже наполненной мясом тарелкой, и оттуда же открывался лучший вид на всё и всех. По традиции званых пиров лица салютующих мне и уже изрядно захмелевших гостей были разукрашены на манер туата, откуда они прибыли: мой туат Дейрдре, занявший центральный стол, подводил глаза двумя полосами алого цвета; богатый туат Фергус рисовал точно такие же полосы, но мерцающей жёлтой краской, похожей на то золото, которое они добывали в своих шахтах. Представители воинственного туата Немайн, чьё оружие ценилось так же высоко, как золото Фергуса, закрашивали половину лица металлически-серым – от бровей до контура губ. Хоть и самый маленький, но сказочно плодородный туат Найси ограничивался зелёными зигзагами на щеках, а туат Ши – оранжевыми, как песок их каньонов. Происхождение некоторых гостей было уже невозможно разобрать: они перемазались во всевозможных цветах, братаясь с соседними столами, ведь пускай официально пиры и открывал король или советник, но чаще всего они начинались задолго до этого, ещё на подъезде к городу.

– Ваш мёд, драгоценная госпожа.

Гвидион сам наполнил мой кубок, такой массивный и тяжёлый, что его можно было использовать в качестве оружия. Он сидел через место слева от меня, в то время как Матти устроилась рядом справа. Остальные стулья, принадлежащие отцу, Ллеу и Мидиру, пустовали. Места для Соляриса не предполагалось вовсе, поэтому я всматривалась в кучкующиеся у каминов толпы, надеясь где-то да заприметить жемчужную шевелюру. Но такой не было – лишь неизвестные мне хирдманы, хускарлы, богатеи со всех уголков континента, множество юных наследников, красивые наряженные женщины… И, конечно же, ярлы.

– Славься, драгоценная госпожа! – произнёс первый ярл Олвен из туата Керидвен – тучный мужчина лет пятидесяти с золотой диадемой в седых волосах – и подошёл к помосту вплотную, чтобы явить мне свой дар. На его вытянутых руках лежал плащ из лоснящегося песцового меха с рубинами вместо пуговиц, а за спиной стоял огромный сундук, набитый роскошными нарядами. Недаром Керидвен – самый северный туат континента, где месяц воя отказывался уходить почти половину Колеса года, – славился своими охотничьими угодьями и меховыми изделиями.

Я кивнула в знак благодарности, и ярл Керидвена тут же уступил место следующему. В детстве я, может, и любила получать подарки на свой день рождения, но теперь эта традиция не вызывала у меня ничего, кроме скуки, ведь всё, что мне дарили, так или иначе уже было в моём гардеробе. А иногда…

– Зачем тебе золотые сани? Ты что, пятилетний ребёнок? – прошептала Матти мне на ухо, обгладывая оленьи косточки, когда ярл туата Фергус с гордостью вручил мне свой «щедрый» дар. – Ох… А свора охотничьих собак тебе на кой?! Ты же даже на охоту не ходишь! – продолжила возмущаться она, когда пришёл черёд ярла из Медб.

– Ну они хотя бы милые, – ответила я, посмеиваясь тому, как несколько вислоухих щенят тявкают и встают на задние лапы, испытывая прочность поводка и терпение слуг. Жаль, что через стол до них было не дотянуться и не погладить. – А ещё я теперь смогу издеваться над Солярисом.

– Он что, до сих пор боится собак?

– Ага.

Матти ухмыльнулась в свой бокал с вином, изрядно повеселев не то от выпитого, не то от услышанного. Я тоже довольно быстро опустошила кубок, но, увы, не тарелку: ни треска, ни оленина совсем не лезли в горло, пока ярлы вереницей шествовали к нашему столу. Несмотря на то что их было всего восемь, мне казалось, что вручение подарков длится уже целую вечность. Музыка лангелейка[9], волынок и барабанов тонула в гвалте, пока столы спорили, кричали поздравления и ругались между собой. Особенно громким был стол туата Талиесин – основанный легендарным королём-бардом, этот туат породил сотни талантливых музыкантов и стихоплётов, поэтому его представители всегда прекрасно развлекали себя сами. Даже чересчур…

Однако в какой-то момент и стол Талиесина, и музыка стихли. А следом замолкли все, кто был в зале.

– Истинный господин, король и хозяин Круга, Оникс Завоеватель из рода Дейрдре!

Я почувствовала приближение отца ещё до того, как толпы у дверей зала хлынули в разные стороны, расступаясь и падая ниц. Пусть и почти слепой на оба глаза да вдобавок ещё стремительно теряющий слух, мой отец по сей день вселял чувство благоговения и страха. Особенно когда был без маски, как сейчас. Очевидно, Ллеу хорошо постарался, потому что на лице Оникса не осталось ни одной зловонной язвы, а кожа была ровной и белой, как мрамор. Ни возраст, ни даже болезнь не смогли отнять в этот знаменательный день его красоту, прославленную в балладах ровно настолько же, насколько была прославлена его жестокость. Пшеничные волосы, всего на тон темнее, чем мои, волнами скатывались по плечам, а глаза, тоже васильковые, будто светились от подёрнувших их бельм. Единственное, что различало нас с отцом, – это наличие у меня россыпи веснушек и более аккуратные черты лица. Может, это у меня от матери? Должна же я быть хоть в чём-то похожа на неё…

– Отец!

Я подорвалась с места, едва не опрокинув графин с мёдом, и тут же сбежала с помоста. Лишь в этот день, особенно когда отец впервые за долгие месяцы предстал передо мной в полном здравии, я могла позволить себе подобную вольность. Оникс выразил своё разрешение мягкой улыбкой, но быстро стёр её с лица: никто не должен был заметить, что с внутренней стороны его губ зияют чёрно-коричневые раны. Их вид мигом отрезвил меня, напомнив, что никакое это не здравие… Всего лишь его видимость для туатов.

– С днём рождения, дочь моя, – произнёс Оникс. – Вознесение не знаменует переход власти, но знаменует вступление в право наследовать её. С этого дня ты будешь делить со мною не только кровь, но и обязанности, пока не сменишь меня окончательно, как лето сменяет зиму. Отныне мы равны. И в качестве символа этого равенства я пришёл подарить тебе новый трон, не запятнанный кровью и ошибками прошлых правителей, изготовленный по твоему образу и подобию, как изготавливается трон каждого потомка Дейрдре.

Это правило соблюдалось из поколения в поколение безукоризненно: трон отца, выкованный для наследника моим дедом, напоминал массивное кресло из цельного куска чёрного гранита. Мой же трон, который дюжина слуг, распахнув двери, выкатила в центр зала на деревянной платформе, был в два раза меньше… и в дюжину раз прекраснее. Основание из золотого стекла напоминало застывший солнечный свет, а самоцветы, которыми выложили всю спинку и даже подлокотники, складывались в цветочный узор, словно витраж.

Я почувствовала жжение слёз в переносице, глядя на свой будущий трон, который установят в тронном зале сразу после того, как умрёт мой отец. Ведь трон правителя – его отражение. Но в случае Оникса это было отражение его любви ко мне.

– Я клянусь стать достойной этого великолепного трона, мой господин, – сказала я так громко, как мне позволил дрожащий голос, и упала перед отцом на колени, не жалея дамастовой юбки.

– Я в тебе не сомневаюсь, – кивнул он снисходительно. Упрямое лицо Оникса с жёсткими чертами всегда смягчалось и светлело, когда я вела себя столь почтительным образом, будто это его умиляло. – Поднимись, Рубин. Полночь миновала. Пришла пора принимать гейсы.

Оникс взмахнул рукой, безмолвно приказывая вернуть трон в мастерскую. Тем самым он освободил пространство для восьми ярлов, вновь вышедших из-за столов и выстроившихся между нами шеренгой. Среди них, в самом конце, я заметила юношу, который точно не подходил к моему столу прежде. Я тут же принялась вспоминать: один, два, три… Сколько всего ярлов принесли мне дары? Семь? Очевидно, этот юноша был восьмым, проигнорировавшим старые традиции и правила приличия. Он стоял у самого края – не очень высокий, но крепкий и с военной выправкой. Мне толком не удалось разглядеть его лицо за ниспадающими белокурыми волосами, но зато удалось заметить улыбку, когда он, опустившись на одно колено вслед за остальными, вынул из ножен спату[10].

Все восемь ярлов вонзили свои мечи меж каменных половиц рядом с преклонённым коленом и спустили ладони с рукояти на основание клинка.

– Я происхожу из благородного рода мужей, что уважают свои клятвы так же, как уважают матерей и отцов. Я вверяю себя потомку королевы Дейрдре, драгоценной госпоже Рубин, как вверил себя четырём богам. Я пойду за госпожой, куда она скажет, и мой меч станет её мечом. Я добуду все сокровища мира, и они станут её сокровищами. Я содею тысячу подвигов, и все эти подвиги будут во имя её. Такова моя воля. Таков мой гейс. Да изничтожит Дикий меня и мой род, коль я нарушу его. Да будет славен мой век, коль я восславлю век госпожи.

Восемь голосов звучали хором, нараспев. Даже вусмерть пьяные хирдманы молчали, став свидетелями священных обетов. Вместе с последним словом каждый из ярлов сжал ладонью лезвие, обхватив его пальцами; сжал так сильно, чтобы горячая кровь закапала на пол. Я буквально слышала её стук, её шёпот как доказательство гейса и его печать. То, что должно было свершиться, свершилось.

Оникс кивнул, и ярлы поднялись на ноги, поглядывая друг на друга: кто первый даст слабину и бросится перевязывать кровоточащую руку? Краем глаза я заметила, что первым стал тот самый молодой белокурый ярл. Не оглядываясь на остальных, он спрятал окровавленный меч в ножны, грубо перетянул порезанную ладонь хлопковым платком и двинулся к своему столу, где все уже поднимали кружки в его честь, полные эля. Несмотря на платок, за ним протянулась дорожка из красных капель.

– Теперь, дочь моя, – Оникс накрыл ладонью моё плечо, выводя из гипнотического оцепенения, – я хочу, чтобы ты знала…

Он вдруг осёкся и прижал ко рту сжатый кулак, проглатывая кашель. Его ноги подогнулись, и, если бы другая рука не осталась лежать на моём плече, отец бы упал. Я вовремя очнулась и подхватила его, чувствуя мелкую дрожь, которая сотрясала Оникса изнутри. Колючая щека, прижавшаяся к моей, пахла горечью целебных трав… Но этот аромат в мгновение ока сменился кислым запахом всепожирающей гнили. И благородно-бледная кожа Оникса начала расползаться.

– Господин, вернулся ворон с известием от Мидира! Требуется ваше присутствие!

Ллеу возник рядом словно из ниоткуда. Одетый в двубортную белоснежную рубашку и такие же белоснежные штаны с обилием серебряных цепей, на которых вместо украшений раскачивались ритуальные ножи, Ллеу быстро поклонился мне и так же незаметно придержал Оникса под локоть. Визит отца на праздник должен был пресечь слухи о его немощности, но, что бы ни сделал ради этого Ллеу, эффект сейда закончился. К счастью, уход отца можно было легко списать на ситуацию с Красным туманом. Именно поэтому, кивнув мне напоследок, Оникс без раздумий покинул зал вместе с Ллеу. Застывшие в уважительном поклоне гости не осмелились смотреть ему в лицо, поэтому никто и не заметил, как то вновь посерело и стало стремительно покрываться язвами.

– Я только что видела Гектора у южного камина. Он, между прочим, тоже работал над твоим троном! Интересно, насколько он удобный? Тебе ведь на нём до старости сидеть. А если стекло или самоцветы треснут?.. Хотя нет, с ответственностью Гектора такого точно не произойдёт! – залепетала Матти, стоило мне вернуться на своё место за королевским столом. Она всегда прекрасно чувствовала моё настроение, потому и принялась болтать невпопад, пытаясь отвлечь меня от болезненного напоминания, что даже сейд не может обратить хворь моего отца вспять. – А ты заметила того ярла, который стоял с краю? Кажется, это был Дайре. Тот самый молодой ярл из туата Дану, помнишь? Я рассказывала про него. Красивый, правда? Только почему он к столу не подходил? Как же дары?..

– И без них обойдусь, не беда, – отмахнулась я, взявшись руками за оленину, раз официальная часть моего праздника наконец-то подошла к концу. Зал снова ожил, зазвучали тальхарпа и барабаны, завыли филиды, делясь своими предсказаниями на следующий год. Все вернулись к еде, песням и весёлым перебранкам. – Матти, а Соляриса ты случайно не видела?

– Нет… Может, послать за ним в башню?

Я покачала головой и, быстро доев то, что лежало на тарелке, снова вышла из-за стола, но в этот раз вместе с кубком медовухи в руках. Матти осталась сидеть на месте, боязливо косясь на компанию мужей в доспехах почти под самым нашим помостом, которые, ухмыляясь, только и ждали, когда к ним снизойдёт столь прекрасная дева. Мужчины часто путали красоту с легкодоступностью, поэтому я не стала настаивать и тащить Маттиолу, мечтающую об одиночестве, за собой.

Несколько гостей из Найси кучковались у восточного камина, несколько – рядом с дубовыми бочками, сдвинув в круг скамьи, чтобы сыграть в хнефатафл[11], а остальные просто разбрелись по залу. Музыканты тоже дрейфовали по нему, играя прямо на ходу, чтобы музыка ублажила всех и каждого. В отличие от мужчин, которых больше интересовали выпивка и мордобой, женщины уже кружились в свободном пространстве у самых дверей, предназначенном для танцев. Но, конечно, находились и те, кого не интересовали ни игры, ни танцы, ни выпивка – им нужны были лишь сплетни.

– Вы видели королевского зверя?! На прошлогоднем пиру? – ахнула жеманная дама в красном платье и с изумрудами на каждом из пальцев, спрятавшись за колонной вместе с остальными.

– И на прошлом, и на позапрошлом, из года в год… Я, между прочим, частый гость в чертогах истинного господина! – протянул пьяный ярл Олвен, бахвалясь.

– Как он выглядит? Больше человека или меньше? А это правда, что за драконами по полу тащится хвост, даже когда они… ну… пытаются сойти за людей?

– Вздор! Когда драконы сбрасывают чешую, хвоста не остаётся, но вот глаза и волосы выдают их с потрохами. Таких не встретишь у людей. А ещё у них бывают острые зубы и зрачки как у рептилий… Не все из тварей умеют или хотят маскироваться целиком. Именно по этим признакам мы и вылавливали их, когда патрулировали города. – Ярл выпятил грудь колесом, пускаясь в рассказ о днях былой славы, и несколько женщин, собравшихся вокруг него, восхищённо ахнули. – Некоторые из ящеров жили бок о бок с людьми и отказались возвращаться в Сердце, когда началась война…

– О чём впоследствии горько пожалели, ха, – вставил один из хирдманов, налегая на краник в бочке, чтобы наполнить кубок. – В последний раз я видел дракона лет семнадцать назад. С тех пор как в Рубиновом лесу полёг прославленный хирд короля Оникса, ящеры стали появляться всё реже, а потом и вовсе пропали. Я, конечно, не сомневался, что победа останется за людьми, но всё равно интересно: почему они сдались? Война, которая длится всего год, не война вовсе. Куда сгинул их поганый род? Может, королевский зверь что-нибудь знает об этом?

– Да прячутся небось на своём скалистом острове, как в глубокой древности. Или передохли давно. Одна вёльва ведь, поговаривают, прокляла их, – протянул ярл задумчиво, прихлёбывая эль. – Сгубила тысячу детёнышей за одну ночь в отместку за казнь младшего принца Оберона, прибывшего в Сердце вместе с торговыми караванами. А драконы, я слышал, глупее животных – если потомство гибнет, они сами от тоски в море сбрасываются.

– Как печально… Вот бы самой увидеть одного из них! – тяжко вздохнула дама в красном и, кажется, даже притопнула туфлей. – Неужели нам не покажут королевского зверя? Может, обратиться к юной госпоже?..

Я продолжила путь по залу, прекратив подслушивать, и юркнула за соседнюю колонну, чтобы не стать жертвой бестактных просьб. Если уж кто-то и был более обсуждаемой фигурой в замке, чем я и отец, так это Солярис – ни один пир не обходился без уговоров привести его и показать, точно кобылу на ярмарке. От этого мне хотелось плеваться не меньше, чем от разговоров о Море и геноциде.

Может, Солярису и впрямь не стоит приходить на моё Вознесение…

– Это так бестактно – обсуждать войну и чужое горе на празднике жизни. Лучше бы они обсуждали вашу красоту – уж она точно заслуживает внимания.

Я остановилась на полушаге – прямо возле деревянного кресла-качалки, застеленного мехом и придвинутого вплотную к камину, на котором устроился одинокий юноша. Мне потребовалась всего секунда, чтобы узнать его – светлые волосы, забранные на висках и по бокам в широкие косы, но распущенные сзади до самых лопаток. В них сверкали руны – настоящие, гадальные, выточенные на круглых камешках опала. Ярл туата Дану и впрямь был необычайно молод, старше меня всего на год или два. Вблизи глаза у него оказались тёпло-карими, как фундук, а кожа – неестественно загорелой для зимы. Помимо этого я заметила шрамы на его пальцах, в которых он держал увесистый бурдюк с медовухой, – такие шрамы остаются от тетивы охотничьего лука, если не умеешь с ним обращаться.

– Дайре из рода Дану, пятый сын ярла Ульвика, – представился юноша, поднявшись на ноги с кресла и застыв в низком поклоне, пока я не произнесла:

– Пятый сын? Вы всё ещё представляетесь именно так? Вы ведь уже полгода как сами являетесь ярлом. Отец рассказывал мне о вас.

– Прошу прощения. Никак не могу привыкнуть. – Дайре выпрямился и снова улыбнулся. Он оказался с меня ростом, но это не мешало ему держаться так, будто он был выше всех в зале. Понятно, почему до Матти доходили слухи, будто ярл Дайре необычайно красив – так оно и было. Но почему-то эта красота не привлекала меня, а отталкивала. Впрочем, может, дело было вовсе не в ней…

– Расскажите, как же так получилось, что вы стали ярлом в обход своих братьев? – поинтересовалась я, медленно приблизившись к сложенным у камина брёвнам. – Признаюсь, этот вопрос давно меня терзает…

– Боюсь, я не в силах утолить ваше любопытство. Ответ на этот вопрос известен лишь королю Ониксу. Я поражён, что он смог разглядеть во мне нужные задатки, и намерен сделать всё, чтобы не предать его ожиданий. Надеюсь, мне удастся отблагодарить истинного господина за оказанную честь до того, как болезнь возьмёт своё.

Недаром я подошла к камину: лишь благодаря тому, что я наклонилась к нему, чтобы игриво провести рукой над языками пламени, Дайре не увидел, как исказилось моё лицо.

Откуда он знает?!

– Прошу прощения, но о какой болезни вы говорите?

– О наказании за нарушенный гейс, конечно.

Я медленно повернулась. Дайре стоял всё так же у кресла и держал бурдюк перевязанной после ритуала рукой, но не пил. Его взгляд был абсолютно трезвым, но больше не казался тёплым. Вот почему внешность Дайре не действовала на меня – всю красоту губила его двуличность, как червивая земля губит прекрасный сад. Обученная той же двуличности с детства, именно её я почуяла за лигу. И не ошиблась.

– Вы говорите о гейсе королевы Дейрдре не причинять драконам вреда? Гейсе, который она дала в обмен на их изобретения с драгоценностями и обещание не охотиться на человеческих землях, а торговать и учиться, дабы оба народа могли сосуществовать бок о бок? – уточнила я, методично глотая мёд из своего кубка, чтобы смочить быстро пересыхающее горло. – Это было больше тысячи лет назад, да и то всего лишь легенда. А сами гейсы – это просто…

– Сейд, – перебил меня Дайре. – Гейсы – один из ритуалов сейда, вошедший в обиход настолько, что все об этом забыли.

– Неправда. Это обычная формальность, клятвы чести, которые воины приносят своему королю, когда поступают к нему на службу…

– Гейсы отличаются от клятв, – возразил Дайре упрямо, шагнув ближе. Я едва сдержалась, чтобы рефлекторно не отступить назад и не вжаться спиной в барельеф камина.

– Чем же?

– Тем, что их нельзя нарушать. «И будет наказание соразмерно гейсу, принесённому нарушителем» – так написано в книге «Память о пыли». Так сказала ваша прародительница Дейрдре, первая и единственная из королев и королей континента, кто предложил созданиям неба разделить сушу с людьми. Она была великой женщиной… И слова её тоже были великими. Гейсы, обладающие подобной силой, наверняка передаются по крови. Объявив драконам войну, король Оникс нарушил родовой гейс. Это стало его смертным приговором.

– Вы прекрасно знаете, что для объявления войны был весомый повод – драконы убили моего дядю Оберона и перебили всех человеческих торговцев! Я не оправдываю Мор и убийства, но…

– Мор… – Дайре сощурился, не скрывая глумления. – Как думаете, почему день, когда между людьми и драконами началась открытая война, прозвали Молочным Мором? Потому что убили принца Оберона и началась бойня? Вы правда верите, что драконы могли взять и убить принца без веского повода? Да, между людьми и драконами, несмотря на договор королевы Дейрдре, оставалось много поводов для распрей, но…

– Молочным Мором? – переспросила я, искренне не понимая, как обычный разговор при знакомстве вдруг зашёл в такое русло, но волей-неволей заинтригованная этим. – Что ещё за «молочный»? Я не слышала, чтобы кто-то именовал эту трагедию именно так.

– Политически невыгодные термины быстро забываются. Из-за этого вы и знаете так много и так мало одновременно. Подорванное здоровье короля Оникса, ухудшающееся с каждым днём, – справедливая кара за учинённое им зло. Именно такая участь ждёт всех тиранов. Возможно, даже Красный туман ниспослан ему в наказание…

– Тиранов? Вы забываетесь, Дайре, – сказала я таким резким и категоричным тоном, каким, я надеялась, мне ни с кем не придётся говорить в свой собственный день рождения. – Не вздумайте критиковать решения или нрав моего отца в моём присутствии, если не хотите лишиться языка. И не пытайтесь выставить меня глупой, несведущей в истории девочкой. Сами сказали, гейсы не должны нарушаться, так не нарушайте свой. Он ведь ещё совсем свеж.

Я с издёвкой кивнула на его перевязанную ладонь, сжимающую бурдюк, и Дайре послушно склонил голову, будто извиняясь, хотя что-то заставило меня подозревать его в неискренности и здесь. Несмотря на жар, исходящий от четырёх каминов, Дайре не снял чёрной кожаной куртки с геометрической вышивкой. Ромбы, которые она образовывала, напоминали мне что-то…

– Я не хотел сердить вас, драгоценная госпожа. Я лишь подумал, что вам будет интересно обсудить то, что никто другой обсуждать с вами не решается. Прошу, простите меня. Как пятый сын, я не стоял в очереди на трон Дану, потому что всё своё время посвящал изучению истории, но не был обучен политике и светскому этикету. Из-за этого я могу сболтнуть лишнего, – произнёс Дайре, не поднимая головы, и белокурые косы с вплетёнными опаловыми рунами упали ему на щёки. – На самом деле я глубоко восхищаюсь вашим отцом. Сколько всего у него было братьев? Двое, верно? Младшего, принца Оберона, он любил, а вот старшего зарубил топором в семнадцать лет во время охоты, чтобы стать наследником вместо него. Если не ошибаюсь, уже к двадцати пяти годам ваш отец сумел покорить весь континент… Волевой правитель, ничего не скажешь! Только такой и мог объединить все туаты под своим началом, дабы привести их к процветанию, которое мы имеем теперь. Не считая напасти в лице Красного тумана, конечно, который косит нас, простых людей, как саранча пшеницу. Но это всё мелочи, правда же?

Я сжала губы, а вместе с ними и свой кубок, цепляясь ногтями за изумрудную кайму. Кажется, теперь я понимала, почему мой отец назначил Дайре ярлом… Тот говорил, что не был обучен политике, но врал – слова действительно глупого и несведущего человека не звучали бы и как сладкая лесть, и как страшное оскорбление одновременно.

– Ещё одно слово – и я действительно прикажу отрезать вам язык.

– У вас очень красивые волосы, – вдруг сказал Дайре вместо очередных оправданий.

– Что?

Я растерянно заморгала и невольно дотронулась рукой до своей причёски: заколки с драгоценными камнями и узкие косы всё ещё крепко держались, вот только… Пальцы нащупали выбившийся локон. Очевидно, одно из креплений Матти ослабло, из-за чего ослабла и коса. Намотав прядь на фалангу пальца, я ничуть не удивилась, завидев, что выпала та самая прядь, рубиново-красная. Совиный Принц, покровитель удачи, никогда не был ко мне благосклонен.

Устало хмыкнув, я молча спрятала прядь за ухо, подтолкнув её ногтем под основание косы, и выжидающе посмотрела на Дайре, никак не собираясь комментировать это.

– Я кое-что вспомнил. – Дайре зачем-то поклонился мне ещё раз, да так низко, как обычно кланяются в благодарность за что-то. Кажется, он и впрямь не очень разбирался в этикете. – Я опоздал на ваше Вознесение, поэтому не вручил дары и не почтил традиции соответствующим образом. Впрочем, привести сюда мой подарок было бы физически затруднительно…

– Что же это за подарок такой?

Дайре улыбнулся так лучезарно, словно не было прошлого разговора и его неслыханной наглости. Карие глаза вновь потеплели.

– Он ожидает вас в королевской конюшне.

– Лошадь? – удивилась я и едва успела проглотить смешок. – Это… славный подарок, спасибо.

– Да, я знаю, о чём вы думаете. У вас есть собственный дракон, зачем вам лошадь? Однако на драконе не отправишься на верховую прогулку так, как я предлагаю сделать вам это завтра после праздника. Вы будете свободны около полудня?

– Вы приглашаете меня? – удивилась я снова.

После странного поведения Дайре это его почти романтическое предложение звучало нелепо. Однако Дайре был абсолютно серьёзен. Он кивнул и, опустив бурдюк на кресло, сложил руки за спиной – традиционный жест незащищённости, открытости. Так же как была открыта его грудь для любого ножа, должно было быть открыто и его сердце.

– Я никогда прежде не бывал в туате Дейрдре и не общался с высшими господами, кроме своей семьи. Я бы хотел, чтобы вы рассказали мне о своих землях, а я бы, в свою очередь, поделился с вами своими познаниями в истории. Точнее, не самыми популярными её моментами… – загадочно протянул Дайре, явно играя с моим любопытством, как кошка с мышью. Мне и впрямь пришлось приложить титанические усилия, чтобы прямо здесь и сейчас не начать расспрашивать его и тем самым не выдать свой интерес. – Надеюсь, ваш зверь отпустит вас.

– Вы хотите, чтобы я пришла одна?

– Вовсе нет! Возьмите стражу, как подобает, но вот зверя лучше оставить в замке. Мои истории вряд ли придутся ему по вкусу.

– Как и то, что я пойду куда-то без него, – хмыкнула я мрачно, окончательно убедившись в том, что Дайре приехал в Столицу вовсе не ради того, чтобы поздравить меня с днём рождения. Как, возможно, и ярлом он стал не ради того, чтобы править.

– Значит, это правда? – спросил он вдруг. Его лицо с мягкими и слишком правильными для воина чертами потемнело. – Королевский зверь не просто… зверь, а ваш друг?

– Верно, – кивнула я. – Поэтому, прошу, перестаньте называть его «зверь». У него есть имя – Солярис.

– А то, что Соляриса подарили вам сразу после рождения, как я сегодня подарил вам породистую кобылу, тоже правда?

Устав цепляться за свою маску, я ответила честно и без обиняков:

– Да, и поздравляю, вы только что задали мне самый популярный вопрос, который задают все новые гости в нашем замке. Солярис и я вместе с тех пор, как прошлая королевская вёльва Виланда подарила мне его, заманив во время сражения у Дикого Предела в ловушку. Виланда была близкой подругой моей матери и, видимо, посчитала, что такой подарок на день рождения уж точно никто не переплюнет.

– Прямо у Предела поймала? Это тот, что у Кипящего моря? – спросил Дайре, и я не сразу заметила, что в его голос вновь просочился яд, источник которого, как и цель, был мне неизвестен. – Надо же, как далеко от Столицы…

– Вы говорите о королевском звере?! О вашем драконе, госпожа?

Я не заметила, как допила весь мёд, что был в кубке. Точно так же я не заметила и тот миг, когда наша с Дайре беседа вдруг перестала быть приватной. Одна из дам – та самая, в красном платье, – встряла в разговор без всяких прелюдий. Щёки у неё горели от выпитого, а глаза возбуждённо блестели.

– Он придёт на пир? Придёт? – принялась допытывать меня она, и я растерялась от неожиданности.

– Должен прийти, но не знаю…

– Не знаете? Разве вы не его хозяйка?

Я открыла рот, чтобы в очередной раз пресечь мнение, будто Солярис мой домашний питомец, но не успела: ещё несколько человек, отвлёкшись от песен барда и настольных игр, случайно уловили нить разговора и обступили меня кольцом, закрыв собой Дайре.

– А это правда, что драконья кровь обжигает, как пламя? Слышал, раньше за ней велась настоящая охота. Тот, кто её выпьет, может сам оборачиваться драконом! Если не сгорит в процессе, конечно, – пробормотал молодой хирдман с разукрашенным синей краской и свежими ссадинами лицом.

– А что насчёт их… ну… хвоста? – хихикнула дама помладше, смуглая и темноволосая, как все жители Ши. – Моя бабушка знавала одного дракона в молодости… Она говорила, что чем длиннее у дракона хвост в его первородном обличье, тем длиннее его мужское достоинство в человеческом. Это правда?

– Аника, ты что говоришь такое?! Перед тобой драгоценная госпожа!

Молодой хирдман, как раз делающий глоток из своего бурдюка, поперхнулся. Подобные расспросы и впрямь были обыденностью на пирах, но я до сих пор не научилась правильно реагировать на них. Особенно когда затрагивались столь щекотливые темы.

– Хм, какая интересная параллель между хвостом и достоинством. Никогда не обращал на это внимания… Но, надо признать, хвост у меня действительно длиннее обычного.

Толпа, собравшаяся вокруг меня, разом расступилась. Должно быть, мёд на празднике действительно лился рекой и залил глаза большинству присутствующих, потому что удивительно, почему Сола не заметили ещё до того, как он вдруг возник за моей спиной.

Пусть и всего немного выше, чем большинство людей, он всегда сильно выделялся. Пепельно-жемчужные волосы, отливающие перламутром, в кои-то веки были расчёсаны и даже уложены с пробором посередине. Благодаря этому сквозь них, достающих ему почти до мочек ушей, проглядывали выбритый затылок и такие же выбритые виски – обычно их скрывал беспорядок из прядей. В освещении тысячи свечей кожа Сола приобрела солнечный оттенок, но всё ещё оставалась на порядок бледнее, чем кожа смертных. Оттого золотые глаза и горели на его лице столь ярко, подведённые под ресницами красной чертой – та начиналась с середины глаза и, расширяясь, заканчивалась над уголком. В глубине души я боялась, что Солярис, болезненно переживающий мой день рождения из-за воспоминаний о Море, будет полностью раздавлен, придя сюда… Но нет, он совсем не выглядел грустным. Даже наоборот: у него был свежий, отдохнувший вид, словно он действительно просто припозднился, а не боролся с желанием не приходить вовсе.

Воля Матти тоже исполнилась: Солярис всё-таки надел новый костюм. Шёлковая парча была лишена затейливых узоров, украшенная лишь серебряной вышивкой на широких рукавах и вороте, распахнутом до груди. Но бедность деталей с лихвой компенсировал эмалевый пояс и пустые декоративные ножны из молочной кожи. Приглядевшись, я заметила под каймой туники ещё несколько слоёв длинной ткани – тоже пасмурно-синей, как и весь прочий наряд. Тогда я мельком глянула на собственное платье, лазурно-аквамариновое, и от внезапного осознания прикусила внутреннюю сторону щеки: Матти не просто велела пошить мне и Солярису новые наряды – она велела пошить их вместе. Так, чтобы они дополняли друг друга, словно один костюм – полуденное небо, а другой – спокойное море, которое его отражает.

– Это и есть королевский зверь?

– Какой-то он совсем не страшный.

– Зато какой красивый…

– Ох, смотри, у него такая же серьга, как у госпожи! Это какая-то дейрдреанская традиция?

Даже ухом не поведя в ответ на послышавшийся шепоток, Солярис молча взял меня под руку и вывел из толпы. Серьга с изумрудным шариком, отражающая свет, действительно раскачивалась над его левым плечом, как моя раскачивалась у меня над правым. Я смотрела на неё, чтобы не смотреть на остальных и не выискивать любопытным взглядом Дайре, растворившегося где-то среди гостей.

– Что-то не вижу черничных тарталеток. Неужели все уже съели? Или их ещё не выносили? – пробормотал Сол вместо извинений за опоздание, нагло таща меня всё дальше и дальше, на другой конец зала, где было тише и просторнее всего. – Интересно, почему человеческих женщин вечно интересуют мой хвост и то, что у меня в штанах…

– Вечно? – не поняла я. – Лично меня спросили о таком впервые.

– Повезло, – усмехнулся Сол. И лишь когда нас скрыли колонна и телега с бочками, он остановился и посмотрел на меня.

– Я уж начала думать, что ты решил не появляться на моём дне рождения, – призналась я, отставляя пустой кубок на каминную полку, чтобы не таскаться с ним в руках. Ну и заодно чтобы не ловить на нём укоризненный взгляд Соляриса, который не переносил запах медовухи точно так же, как и запах чужих людей.

– С чего бы это? – искренне озадачился он. – Я лишь немного припозднился.

– Немного? – Я прыснула со смеху, бросив взгляд на окно. Несмотря на то что песочные часы в зале отсутствовали, махровая темнота за ним подсказывала мне, что середина ночи давно миновала. – Ладно, я готова простить тебя… но только если ты потанцуешь со мной.

Сол, уже вовсю рыскающий взглядом по чужим столам в поисках каких-нибудь сладостей вместо нормальной сытной еды, вдруг рассмеялся. А делал он это до того редко, что я вздрогнула: до чего же звонкий, оказывается, у него смех! Совсем не такой хриплый и утробный, как голос. Я даже успела забыть, что и зубы у Соляриса, как и утверждал ярл Олвен, несколько острее, чем у обычных людей; особенно нижние, словно шесть клыков вместо двух. Сол явно был в хорошем расположении духа… или же просто принял мой ультиматум за шутку, ведь не нужно было быть всевидящим филидом, чтобы понять: Солярис и танцы – вещи несовместимые. А уж здесь, когда собралось больше тысячи людей со всех краёв континента, презирающих драконов точно так же, как и мечтающих поглазеть на одного из них, он не стал бы танцевать и подавно.

Если бы только сегодня не был мой день рождения.

– Пригласи Гектора. Он из сапог от счастья выпрыгнет, – отмахнулся Солярис, уже набив рот сушёными ягодами. Спрятавшись обратно за колонну, он глянул на зал и усмехнулся тому, как забавно вдалеке пляшут пьяные воины в хороводе с краснощёкими женщинами. Где-то там же, рядом с королевским столом и Матти, я заметила фигуру Гектора, но упрямо затрясла головой.

– Нет, я хочу танцевать именно с тобой!

– Сколько мёда ты уже выпила, чтобы настолько осмелеть?

– Недостаточно, – печально вздохнула я и, хотя голова немного кружилась от выпитого, демонстративно протянула Солу руку ладонью вниз, повторяя: – Потанцуй со мной.

Проигнорировав мою ладонь, Солярис доел последнюю сушёную ягоду и принялся лениво слизывать сахар с подушечек пальцев.

– Нет.

– Я попрошу кухонного мастера готовить тебе черничные тарталетки всю следующую неделю!

– Нет.

– А месяц?

– Нет.

– Обещаю больше не будить тебя по утрам. И сможешь карабкаться по крышам замка! Так и быть, выгорожу тебя перед отцом.

– Нет.

– Ну пожалуйста, Сол! Я даже прощу тебя, если ты снова забыл приготовить мне подарок. Только потанцуй!

Солярис продел большой палец за свой эмалевый пояс и, вытянувшись вдоль всей колонны, смерил меня неоднозначным взглядом, но согласия так и не дал. Как, впрочем, и какого-либо другого ответа. Раздражённая тем, что вообще-то это меня должны упрашивать согласиться на танец и завоёвывать моё расположение, я закатила глаза и развернулась к шумному залу.

– Хорошо. Стой здесь и покрывайся пылью, глупая нудная ящерица! Я приглашу Дайре.

– Кого-кого?

– Ярла туата Дану.

– Хм, что-то я его не видел…

– Да, он уже ушёл к тому моменту, как ты появился. Дайре, между прочим, самый молодой из восьми ярлов. И, надо сказать, самый красивый, – процитировала я слова Маттиолы, делая вид, что уже выглядываю Дайре среди гостей. – Он составлял мне компанию на пиру, пока тебя не было, и, думаю, он точно не станет возражать составить мне её ещё раз…

– Стой.

Я до последнего не верила, что этот трюк сработает. Ему меня обучила Матти – она часто проворачивала его с Ллеу в детстве, когда они были ещё дружны, а потом стала проворачивать с любыми юношами, если те отказывались выполнять её просьбу (скажем, перетаскивать тяжеленный сундук или бежать в лес за свежей куропаткой). Мне не хватало смелости опробовать эту уловку на Соле, ведь казалось, он только и мечтает о том, чтобы я нашла другую «игрушку» и оставила его в покое. Но оказалось, мужчины-рептилии так же примитивны в своём самолюбии, как и человеческие.

– Один танец! – прорычал Солярис, когда я, воссияв, вложила свою руку в его широкую и горячую ладонь. Он сжал её, пока мы вместе шли через весь зал к свободной нише у дверей, протягивая за собой шлейфом удивлённое молчание.

На каждом большом пиру, посвящённом великим событиям вроде моего рождения или праздников Колеса года, устраивались танцы… Но ни на одном из них я прежде не танцевала сама. Меня просто не приглашали. Ведь за королевским столом всегда восседал мой отец, и никто не знал, что рассердит его в этот раз – порой было достаточно не вовремя улыбнуться. Пир же в честь моего Вознесения был особенным, и не только потому, что отец не присутствовал на нём. Матти просила меня повеселиться, а Солярис впервые пришёл на праздник полноправным гостем… Разве не воспользоваться подобным не было бы кощунством?

– «Лисья свадьба» для драгоценной госпожи! Живее! – услышала я приказ Гвидиона, подорвавшегося к музыкантам, когда тишина в Медовом зале неприлично затянулась.

Музыка, заигравшая уже в следующую секунду, напоминала бронзовые листья, тяжело стелющиеся на землю по осени. Она была гулкой, как волчий вой, и глубокой, как морской залив. Низкое и тягучее гудение тальхарпы, поющей под умелым смычком барда, задавало ритм остальным инструментам. Барабаны гремели, гусли бренчали, и лишь звонкая флейта жила своей жизнью, перебегая туда-сюда по нотам и привнося в мелодию воздушную лёгкость. Именно она и превращала эту дикую, навевающую мысли о сражениях и неизвестных богах, музыку в один из древнейших парных танцев.

Хоровод, прежде кружащийся в нише, рассыпался, стоило нам с Солом приблизиться. Никто из гостей не осмелился присоединиться к нам, поэтому Солярис бесстрашно занял центр освободившегося пространства и, убрав одну руку за спину, выставил вторую перед собой.

– Все смотрят, – прошептала я, занимая точно такое же положение напротив, но так, чтобы моя вытянутая рука шла параллельно руке Сола и соприкасалась с ней лишь локтями.

– Разве ты не этого хотела? – спросил он дерзко, явно заметив, как я покраснела.

– Нет. Я лишь хотела увидеть, насколько ты неуклюж, чтобы потом глумиться над тобой до конца жизни.

Солярис приподнял брови и ухмыльнулся, явно не ожидая, что я уколю его на эту тему раньше, чем он меня. Когда тальхарпа на секунду смолкла и в мелодию вдруг яростно ворвалась скрипка-гигья, Сол резко отпрянул назад и, хлопнув в ладоши, скользнул обратно. Я повторила его движения, следуя за ним, как нить за иглой. Этот танец недаром происходил от крестьянского «танца ухаживаний»: пускай он и был облагорожен по требованию знати, но сохранил свой рваный, необузданный нрав, свойственный всем дейрдреанским пляскам.

– Где ты научился? – изумлённо спросила я, когда мы с Солярисом снова соприкоснулись локтями, вращаясь по кругу на одном месте. – Не думала, что тебе известны традиционные танцы Дейрдре…

– Ах, значит, пригласила меня на танец, заведомо зная, что я опозорюсь? Бесстыжая, – цокнул языком он, даже не посмотрев вниз на свои или мои ноги. Тем не менее он ни разу не оступился и не запнулся, легко контролируя темп. – Драконам не нужно учиться танцам. Музыка у нас в крови. Ну а ещё, возможно, я прочёл справочник по дейрдреанскому искусству…

Я сделала ровно пять шагов назад, в самый угол, чтобы выстроить между собой и Солярисом дистанцию. «Лисья свадьба» была одним из самых длинных танцев, поэтому заимствовала не только элементы ухаживаний, но и крестьянскую присядку. Однако я бы умерла со смеху, если бы Сол действительно опустился на корточки и принялся прыгать за мной, как утка. Поэтому он лишь поклонился и спокойным, размеренным шагом двинулся обратно ко мне, будто так и задумывалось. Этого следовало ожидать – в конце концов, Солярис никогда не следовал правилам.

– Ай-яй-яй… – начала я, когда мы вновь сошлись в центре зала и широкая ладонь Соляриса обхватила мою.

– Умолкни.

Кажется, я наконец-то поняла, чего хотела от меня Матти и что такое веселье. Именно его я испытывала сейчас, когда, вконец наплевав на последовательность движений, начала двигаться так, как хотела. Боковым зрением я заметила мельтешение за столами: кто-то всё-таки решил присоединиться к нам. Но, не обращая на других людей никакого внимания, я сосредоточилась лишь на Солярисе. На том, каким нежным было его касание, невзирая на сокрытую силу, и на том, как он сплетал свои пальцы с моими, когда вёл меня за собой, хотя я не помнила, чтобы танец предполагал столь тесные прикосновения.

– Что означала та твоя фраза «если ты снова забыл приготовить мне подарок»? – вдруг спросил Солярис, когда мы снова сцепили руки и закружились на месте. Его дыхание ничуть не сбилось за время танца, в отличие от моего. – Когда это я забывал про подарки?! Зимний Эсбат десять лет назад не считается! Ты сама не захотела его отмечать!

– Ах, значит, ты всё-таки приготовил мне что-то?

– Да. Планировал показать после праздника.

«После праздника…»

Я едва не спутала шаг, когда вспомнила о том, о чём должна была предупредить Соляриса сейчас, до того, как он узнает об этом сам и захочет перегрызть Дайре горло.

– Только если не будет слишком поздно, а то я хотела бы выспаться. Завтра меня ждёт одно дело…

– Дело? Что ещё за дело?

– Конная прогулка с ярлом Дайре. Кстати, я собираюсь пойти на неё одна, так что ты сможешь валяться в постели до вечера, если пожелаешь.

Ни одна мышца на лице Соляриса не дрогнула, когда он, снова отстраняясь от меня в танце, лаконично произнёс:

– Нет.

– Что значит «нет»? Я не разрешения у тебя спрашиваю.

– Всё равно нет.

– Я твоя госпожа…

– И моя ответственность. Ты ведь помнишь, что сказал твой отец, когда снимал с меня ошейник? – Я понадеялась, что это риторический вопрос, потому что в ту пору, о которой говорил Солярис, мне было пять лет и я мало что помнила, кроме своего исчезновения в Рубиновом лесу и бесчисленных кукол. – Оникс сказал, что отныне я отвечаю за тебя головой. Что отныне я твой сторожевой зверь. Именно поэтому я лично знаю всех ярлов твоего отца в лицо. Кроме одного. Кроме Дайре. Оникс назначил его недавно, так? А мне даже неизвестно, как он выглядит! Пока я не пойму, что он за человек, я не смогу доверить ему тебя. С чего тебе вообще пришла мысль идти куда-то без меня? Он что… – Солярис сморщился, как изюм, – понравился тебе?

– Вовсе нет! – фыркнула я. Тальхарпа почти затихла, но я твёрдо решила, что пока не закончу разговор с Солом, не закончу и танцевать. – Дайре слишком много болтает, и большая часть его болтовни показалась мне ужасно оскорбительной. Да, он симпатичный, но… чем ярче у змеи окрас, тем опаснее яд.

– Тогда зачем ты согласилась на прогулку?

– Дайре что-то знает. Он дал понять, что поделится со мной этими знаниями, только если я приду без тебя.

– Знаниями о Красном тумане?

Я нервно ухмыльнулась:

– Дайре, конечно, явный безумец, но не до такой степени. Говорить о тумане на Вознесении запрещено, ты же помнишь, что отец писал в приглашениях на пир…

– Тогда о чём?

– О королеве Дейрдре и болезни отца, – ответила я, сама не зная, почему не стала добавлять следом «и о Море». – Послушай, я не собираюсь отказываться от стражи или запрещать тебе следить за нами! Достаточно будет не показываться Дайре на глаза. Давай проведём его, а? В текущей ситуации, когда у нас каждый день становится на одну загадку больше, лишние сведения не помешают.

– Я не планировал завтра весь день играть в шпиона, у меня тоже одно личное дело есть. – Сол клацнул челюстью и произнёс раньше, чем я успела задать встречный вопрос: – Скажи, Рубин, ты понимаешь, сколько человек хотели бы убить тебя за то, что сделал твой отец?

– Прошло больше тридцати лет, Солярис. Мой отец…

– Покорил туаты, пролив реки крови, – перебил меня он. Сол был уже вторым за вечер, кто прямо называл моего отца убийцей, и пускай это было правдой, подобные слова всё равно резали меня, как любящую дочь, изнутри. – Оникс до последнего младенца вырезал семьи тех королей, которые отказались стать его ярлами и потерять независимость. Тех, кто присягнул ему и поддержал в завоеваниях, он пощадил, но ты правда думаешь, что никто не жаждет мести? Если ты пойдёшь завтра на конную прогулку с Дайре…

– То что? – с вызовом спросила я, потеряв терпение.

Солярис сжал губы в тонкую линию и навис надо мной, оказавшись так близко, как не предполагал ни один танец.

– То останешься без подарка!

Я так растерялась, что даже не нашла достойного ответа. Музыка окончательно стихла, и зал в мгновение ока наполнился смехом и рукоплесканиями, подбадривающими нас с Солом станцевать ещё раз. Но, судя по тому, как он, обогнув меня, вдруг направился к главным дверям, это был его последний танец в жизни. Недаром в «Памяти о пыли» написано, что дракон считается взрослым только по достижении пяти сотен лет: Солярис часто вёл себя как ребёнок. А ещё он напоминал мне стог сена – мягкий и уютный ровно до тех пор, пока не бросишь искру. Вспыхивает мгновенно.

– Гектор!

Пронзительный визг заглушил весёлый гвалт и старинную балладу о возведении гор Мела, начавшуюся сразу после «Лисьей свадьбы». Я резко обернулась, и даже Солярис, продирающийся через толпу к выходу, остановился.

У ножек королевского стола, прямо на полу, сидела Матти, держа на коленях голову Гектора. Вокруг валялось несколько перевёрнутых серебряных блюд и разлитых кубков, но никто, даже слуги, не думал помогать: все только посмеивались, полагая, что малец попросту налакался мёда, как это часто случается на пирах. Однако даже самый крепкий мёд вряд ли сделал бы Гектора столь мертвенно-бледным. И уж точно не мёд заставил его губы посереть в тон костюму, пальцы – конвульсивно дрожать, а глаза – закатываться в приступе.

– Я разберусь, – сказал мне Солярис, тут же бросившись в противоположную от дверей сторону, чтобы, добравшись до королевского стола и Матти, подобрать её обмякшего брата на руки и поспешно вынести из Медового зала на свежий воздух.

Я замешкалась, разрываясь между желанием помочь друзьям и беззвучными мольбами Гвидиона, машущего руками с дальнего конца зала. Гости тут же столпились вокруг, как по команде, видимо решив, что, пока я осталась одна, самое время распить со мной мёд на брудершафт и войти в доверие. Кто-то всё-таки принялся расспрашивать меня о Красном тумане, нарушив запрет, кто-то снова завёл речь о Солярисе и его происхождении, а кто-то начал настырно сватать мне своего старшего сына. Хватило всего трёх-четырёх таких бестактных вопросов, чтобы я, всё-таки не сдержавшись, стремглав покинула зал.

– Ты уже забыл, зачем взялся изучать сейд?

– Это вовсе не смертельно, в отличие от недуга, которым страдает истинный господин…

– И поэтому ты предпочёл его родному брату?

– Не переходи границы.

– Твоя работа, Ллеу, уже давно не…

– Моя работа касается лишь меня одного. Твоё же дело – ублажать драгоценную госпожу и высокородных господ. Нечего забивать свою прелестную головку серьёзными вещами. Я обязательно исцелю Гектора, просто всему своё время.

– Да неужели? Откуда же тебе узнать, как лечить сахарную болезнь, если ты вечно торчишь в своих катакомбах, играя с несчастными в бога? В последнее время ты ведёшь себя так, будто сама Волчья Госпожа снизошла до тебя и нарекла своим жрецом! Золото, золото, золото… Золото и власть! Думаешь, дорогие костюмы и лучшие инструменты компенсируют Гектору здоровье? Думаешь, я не вижу, во что ты превратился?!

Ещё в детстве история Оникса и двух его братьев научила меня тому, что даже кровные узы можно разрубить топором. Тем не менее, глядя на Матти и Ллеу, я всегда мечтала иметь брата или сестру. То, как они в детстве заботились и друг о друге, и о малыше Гекторе, вселило в меня робкую надежду, что всё-таки существуют семьи, которые крепче стали и человеческих пороков. Но с каждой новой ссорой Ллеу и Матти эта надежда умирала… И теперь она умерла окончательно, когда я, отойдя от дверей Медового зала, остановилась в конце коридора и услышала этот разговор за углом. А вместе с тем услышала и характерный шлепок, поселивший в коридоре мёртвую тишину.

– Я знаю своё место, – произнёс Ллеу спокойно. – А ты знай своё.

Отчего-то я оцепенела, не в силах дать знать о своём присутствии. Когда Ллеу завернул за угол и прошёл мимо меня, почтительно кивнув, я смогла лишь кивнуть в ответ, цепляясь взглядом за его лицо. Ни одна из щёк Ллеу не была красной.

Зато покраснела левая щека Матти.

– Он ударил тебя? – спросила я, тут же кинувшись к ней и ухватив за плечи. Матти стояла у резной арки, ведущей в соседнее крыло, и покачивалась из стороны в сторону, будто тоже перепила мёда. Серо-зелёные глаза её были совсем стеклянными, как у тех кукол, в которых мы играли в детстве.

– Нет, – соврала она так нелепо, будто считала меня круглой дурой, и, мягко отняв от себя мои руки, просто двинулась дальше. Когда она повернулась ко мне спиной, я заметила, что подол её платья покраснел от брусничного соуса: видимо, Матти испачкалась в еде, которую Гектор свалил со стола, когда падал. Жемчужные рукава тоже были заляпаны, а волнистые чёрные волосы спутались и упали ей на плечи, лишившись части украшений. – Возвращайтесь на праздник, драгоценная госпожа. Вы обещали мне веселиться.

– А ты куда?

– Надо проверить Гектора… Солярис отнёс его в спальню и сходил за Ллеу, чтобы тот принёс сыворотку, так что всё в порядке. Беспокоиться более не о чем. Гектор просто переволновался и забыл вовремя принять лекарство. Побывать в пятнадцать лет на Вознесении принцессы, в которую ты по уши влюблён, – у кого угодно сердце остановится! Он долго набирался смелости, чтобы подойти к королевскому столу, но, когда подошёл, тебя там не оказалось…

Я упрямо шагала следом за Матти, прекрасно зная, что она так быстро уходит только для того, чтобы выплакаться в одиночестве. Но от её слов у меня закололо где-то в подреберье, и я остановилась. Так ощущался стыд. Я ведь даже не додумалась подойти на пиру к Гектору, хотя прекрасно знала, сколь ценно для него даже моё мимолётное «здравствуй».

– Если бы ты подошла к нему, ничего бы не изменилось. Он бы только раньше в обморок свалился, – попыталась пошутить Матти, оглянувшись, будто прочитала мои мысли. – Извини. Мои слова, должно быть, прозвучали так, будто я упрекаю тебя. Это не так. Если ты хочешь проведать Гектора, – добавила она, заметив, что мы прошли уже половину пути до его комнаты, – он уже спит. Навестишь его завтра, а сейчас ступай на пир. Обещания нужно сдерживать.

– Хорошо, но учти, Маттиола: впредь я не спущу Ллеу с рук такое обращение с тобой. Если нечто подобное повторится, ты расскажешь мне. И это не просьба.

Матти слабо кивнула, потупив взор, и я скрепя сердце оставила её и вернулась в начало коридора.

Ллеу, должно быть, снова отправился в покои к моему отцу, чтобы наложить очередную мазь и присматривать за ним до тех пор, пока тому не полегчает. В Медовом зале же меня ждали негодующий Гвидион и толпа пьяных хускарлов с жёнами и дочерьми, так и норовящими влезть в очередной спор. Я хотела исполнить данное Матти обещание, но знала, что сегодня у меня больше не получится веселиться – настроение отсутствовало настолько, что было бесполезно искать его даже на дне кубка с мёдом. Поэтому, поколебавшись на перекресте коридоров лишь пару секунд, я проскочила мимо праздничных дверей и хускарлов, уже готовящихся открыть их для меня.

В башне Сола, как и всегда, стояла жара. Ничего не изменилось с тех пор, как я побывала здесь утром перед полётом в Лофорт: даже постель осталась незаправленной, напоминая птичье гнездо из подушек и одеял. Хлама и мебели вокруг было так много, что я не сразу заметила их хозяина, устроившегося на подоконнике.

– Я удивлён, – произнёс Солярис, листая лежащую на коленях замшелую книгу. Эмалевый пояс и кожаные ножны исчезли из его костюма, как и верхний слой туники. Не считая штанов, осталась лишь полупрозрачная рубашка из тончайшего голубого льна, сквозь которую прорезались острые ключицы. – Разве ты не собиралась лечь пораньше, чтобы выспаться перед свиданием с молодым ярлом?

– Ты помог Гектору, – сказала я вместо ответной издёвки. Пройдя до того же подоконника, я опустилась на другую его сторону, подмяв подол платья так, чтобы он образовал подстилку на холодном камне. Витражи окон тоже были ледяными, покрытые инеем извне, но лишь с моей стороны – там, где сидел Солярис, стёкла становились матовыми от жара и текли.

– Помог, – кивнул он, перелистывая страницу, но вслепую: он неотрывно смотрел мне в глаза из-под опущенных белоснежных ресниц.

– Я думала, ты его недолюбливаешь…

– И что? Это норма у людей – оставлять человека валяться на полу только потому, что недолюбливаешь его?

Я улыбнулась. В этом был весь Солярис – закрыт в словах, но открыт в поступках. Он продолжал листать книгу, насторожённо следя за каждым моим движением, словно я застала его врасплох своим визитом. Но моё скорое появление в башне было предсказуемо – Солу никогда не удавалось отделаться от меня так просто, особенно после таких дурацких перепалок, как та, что произошла в зале.

– Тебе следует вернуться на пир. Ещё не было первого луча рассвета, твой уход примут за слабость…

– Что это там?

– Нет-нет! Уйди!

Солярис рванулся с места, свалив книгу на пол, но я оказалась шустрее. На алтаре в северном углу, вечно пустующем из-за отрицания драконами каких-либо божеств, лежала квадратная деревянная доска карамельно-молочного цвета. Острые углы украшала резьба, а всю лицевую поверхность, лакированную густой смолой, покрывал знакомый узор из золотых и яшмовых клеток. Рядом, в сломанной шкатулке без верхней крышки, как раз лежали фигурки размером с мизинец. Одна половина фигурок была сделана из желтоватой моржовой кости, а вторая – из белоснежной китовой. И те и те – гладкие на ощупь, тоже отполированные и с тонкими гранями, да такими изящными, какие могли выточить лишь острейшие драконьи когти. Вместо привычных фигурок были фигурки различных драконов с открытыми пастями, и у меня не осталось сомнений.

– Ты сделал для меня шахматы? – прошептала я, очертив кончиками пальцев зазубренную корону ферзя. В каждой его детали чувствовался сам Солярис, та аккуратность и нежность, которые были присущи ему точно так же, как упрямство, вредность и страсть к сладкому.

Сол подозрительно долго молчал, и я, прижав ферзя к сердцу, обернулась. Он снова сидел на подоконнике, но с открытым ртом, а на его лице отражалось внутреннее противоборство – желание всё-таки лишить меня подарка против желания получить похвалу. Второе победило:

– Да. Нравится?

– Конечно! Я обожаю шахматы!

– Я знаю.

Последнее прозвучало горделиво. Я тут же смела все фигурки в охапку вместе с доской и, вернувшись на подоконник, принялась расставлять их по местам. Солярис наблюдал за мной с улыбкой – шахматы навевали ему те же приятные воспоминания, что и мне. Это была первая игра, в которую мы сыграли вместе по-настоящему, как только я обучила его азам. Конечно, не считая пряток, когда Солярис клятвенно заверял, что обязательно будет искать меня, а сам возвращался в замок и ложился спать.

– Готов проиграть в семьсот двадцать пятый раз? – поддразнила я, закончив расставлять пешки. – Этим подарком ты обрёк себя на вечные муки. Ты ведь ни разу за все годы меня не обыграл!

– Это я тоже знаю, – вздохнул он тяжко и, подвинув доску вплотную к оконной раме, поднёс руку к пешке, собираясь сделать первый ход, но почему-то передумал. – У меня есть для тебя ещё кое-что. Покажу, если пообещаешь, что никуда не пойдёшь завтра с Дайре.

– Солярис…

– Ладно, всё равно покажу. Но к теме о Дайре мы обязательно вернёмся!

Я скривилась, провожая Соляриса, помчавшегося к постели, вялым взмахом руки. Нагнувшись, он вытащил что-то из-под матраса – нечто длинное и шуршащее, как бумага. Лишь в свете канделябра, который Сол поставил на подоконник вместе со своим подарком, я узнала свёрнутое полотно. Судя по пятнам плесени и желтизны, полотно было очень старым, но тем не менее в приличном состоянии: даже не разворачивая его, я заметила по краям яркие краски. Раз не выцвели, значит, дорогие.

Королевская картина…

– Ллеу дорого берёт за проход в катакомбы. Даже того пузырька с туманом оказалось мало! Алчный человек, – хмыкнул Солярис, оперевшись руками на подоконник и нависнув вместе со мной над полотном, пока я бережно разворачивала его, боясь повредить краску или холст. – Только одну картину нашёл, хотя бродил там часов шесть…

Я почти сумела выпрямить свёрток, когда меня осенило. Подняв глаза к лицу Соляриса, с которым меня разделяло всего несколько дюймов, я заметила, как он нетерпеливо жуёт нижнюю губу, отчего над уголком его рта проступила очаровательная ямочка. Золотые глаза светились в полумраке комнаты. Казалось, Сол и сам вот-вот воспламенится от возбуждения, ведь…

– Ты поэтому опоздал на праздник? – спросила я растерянно. – Потому что всё это время копался в катакомбах? А я подумала…

– Что ты подумала? – Сол наклонил голову вбок, и жемчужные волосы, уставшие лежать в опрятной укладке, упали ему на лоб.

Я замялась, пытаясь подобрать слова, но, не сумев сделать это от усталости и мёда, выпалила как есть:

– Я знаю, что Виланда нашла тебя у Дикого Предела спустя несколько месяцев после Мора. Ты участвовал в сражении вместе с другими драконами, но ведь не просто так, верно? В каждый мой день рождения ты становишься особенно молчаливым, прячешься в башне и если приходишь на праздник, то лишь под конец. Мы никогда не говорили об этом, но, полагаю, ты тоже потерял кого-то в Мор, как я потеряла дядю Оберона. Вот я и решила, что в этот раз ты тоже… скорбишь.

Солярис издал странный гортанный звук, похожий на смешок, отчего я решила, что ляпнула какую-то глупость. Сделав вид, что шахматы целиком и полностью завладели моим вниманием, я задумчиво начала вертеть в пальцах пешку, пока вдруг не почувствовала дыхание Соляриса у себя на лбу – он наклонился ещё ниже.

– Нет, – произнёс Сол таким тоном, что я покрылась мурашками. – Я не скорблю. Твой день рождения – это твой день рождения, Руби. Один из лучших дней Колеса года. А теперь открой полотно. Это ведь она, да? Когда ты сказала о своём видении в Красном тумане, я сразу решил, что надо узнать наверняка.

Почти сразу после моего рождения отец спрятал все портреты королевы Неры. Причина была ясна как белый день – рассудок Оникса и так трещал по швам с самой юности, и в то время как появление моей матери в его жизни склеило эти трещины, её же смерть проломила в нём новые. Когда кубок креплёного вина развязывал Гвидиону язык, он нередко упоминал, что мне повезло уродиться ликом в Оникса, а не в Неру, ведь один её вид на полотнах и гобеленах причинял отцу такую боль, что приводил в неистовство. Смерть в родах казалась ему ничтожной, несправедливой для королевы, как, впрочем, и мне самой. Благодарная хотя бы за то, что ненависть к этой потере не породила у отца ненависть ко мне, я никогда не настаивала на том, чтобы увидеть маму.

Но это не значит, что я не хотела этого.

– Ну что? – спросил Солярис, когда я медленно развернула полотно. Он помогал мне, придерживая пальцами сворачивающиеся углы картины, пока я разглядывала изображённую женщину. Зелёные глаза, светлая-светлая кожа, вздёрнутый нос и волосы рыжие, как языки пламени. Даже здесь фибула с лунными ипостасями была при ней, выглядывая из-за затылка. – Это она?

– Королева Нера, – прошептала я, вспоминая видение и понимая, что мы только что решили одну загадку… и породили новую. – Да, я видела в Красном тумане свою мать.

4

Озеро цветов и льда

Первое, что я сделала, открыв глаза наутро после Вознесения, – это выпила рябиновый чай, уже ждущий меня на прикроватной тумбе, потому что голова болела так, будто вот-вот треснет пополам. Приторная медовуха обернулась кислым послевкусием желчи на языке. Я с трудом заставила себя встать с постели и переодеться, ведь, вернувшись в покои лишь с рассветом, как и напутствовал Солярис, рухнула спать, даже не раздеваясь. Выбор нового наряда занял почти полчаса – я попросту не умела обходиться без Матти, которая сейчас, как моя представительница, верховодила кухонными мастерами и слугами, готовя Медовый зал к новой праздничной вехе. Решив, что под плащом из белого заячьего меха Дайре всё равно не разглядит, что на мне надето, я решила предпочесть красоте тепло, укутавшись в несколько слоёв плотной шерстяной ткани. Длинные рукава плаща хорошо прятали наручи Гектора с тонкими лезвиями, которые я надела чисто на всякий случай.

Снегопад за окном наконец-то утих, будто погода благословляла нашу с Дайре прогулку. Вышедшее из-за ватных облаков солнце даже поселило в замке искрящийся свет, отражаясь от зеркал и освещая тёмные закутки. Тем не менее никто не показывал из комнат носа: большинство гостей отсыпались или отмокали в купальне, а некоторые, судя по гвалту из приоткрытых дверей Медового зала, продолжали кутить. Я не осмелилась заглянуть внутрь, боясь снова стать заложницей назойливых расспросов: после того как я завершила шахматную партию с Солом и возвратилась на пир, меня трижды затягивали в танец и четырежды пытались вывести из себя. Уже к закату пир должен был возобновиться, и я была не уверена, что выдержу это во второй раз. Тем более что теперь мне точно было не до веселья: изображение матери всплывало перед глазами каждый раз, стоило мне повести головой и почувствовать вес лунной фибулы в волосах. Приближение встречи с Дайре почему-то лишь усиливало и без того свербящую в сердце тревогу.

Он не назначил мне точного часа, ограничившись словами «около полудня», – значит, моё опоздание априори не может считаться таковым. Именно поэтому перед тем, как отправиться в конюшню, я позволила себе сначала наведаться ещё в парочку мест.

К моему разочарованию, Ллеу, с которым мне не терпелось побеседовать с глазу на глаз, не оказалось в покоях короля. Зато я смогла побыть наедине с отцом пару минут и подержать его за руку, пока он спал глубоким целительным сном, напоённый сонным отваром и в тисовой маске на лице. Из прорезей для глаз торчали его светлые ресницы, а обнажённая грудь тяжело вздымалась. Вместо одеял на Ониксе до самых лодыжек лежали хлопковые повязки, смоченные в изумрудном отваре. Неужели язвы распространились настолько далеко?..

«И будет наказание соразмерно гейсу, принесённому нарушителем».

Если мой отец действительно расплачивался своей жизнью за войну с драконами, то этот процесс, как и последствия войны, уже не остановить.

Следующим местом, которое я посетила, стала комната Гектора. Его, однако, тоже не оказалось у себя: постель, на которой он ещё вчера переживал беспощадный приступ сахарной болезни, была прилежно заправлена и чиста. Лишь на подоконнике пылилась пустая колба из-под сыворотки с тонкой серебряной иглой, а из шкафа выглядывал мятый рукав парадного костюма.

В королевской конюшне, куда я спустилась в сопровождении отряда хускарлов, было даже теплее, чем в моей спальне: конюхи старательно берегли хрупкое здоровье породистых скакунов, свезённых со всего континента. Здесь пахло сухим сеном, овсом и животным мускусом – и этот запах казался мне приятнее ароматических масел, напоминая о раннем детстве, когда я каждый день навещала Соляриса, ночующего в одном из денников.

Несколько лошадей нетерпеливо скребли копытом и громко ржали в ожидании обеда, а ещё несколько попытались зажевать мой рукав, просунув морды в дверные щели, когда я проходила мимо бесконечного ряда стойл. Пускай я и бывала в конюшне нечасто, но отлично помнила, какой конь когда появился – в конце концов, все они когда-то были подарками мне или моему отцу. Я не узнала лишь одну лошадь в самом конце – молодая кобыла-рысак необычайно редкой соловой масти, какая водилась только в туате Дану, по легендам граничащем с потусторонним миром божественных сидов. Этот цвет и впрямь ассоциировался с волшебством, молочно-ирисовый. А уже надетое седло с попоной и шёлковая красная лента, струящаяся по пепельной гриве, только подкрепляли мои догадки.

– Ох, драгоценная госпожа, вы как раз вовремя. Ярл Дану только-только повелел седлать её для вас!

Значит, я не ошиблась – это и есть моя новая лошадь. Но что удивило меня куда больше моей проницательности и щедрости Дайре, так это то, что передо мной стоял Гектор – свежий и румяный без каких-либо симптомов недомогания. Судя по ворсинкам сена в его кудрях и мокрым пятнам на штанинах, он прибирался в стойлах и наполнял поилки, таская вёдра из колодца. Вместо кожаного фартука на Гекторе была простая рубаха с жилетом, а вместо пояса с кузнечными инструментами – ремень со связками ключей.

Заметив моё недоумение, Гектор тут же затряс головой и пояснил:

– Нет-нет, меня не выгнали из кузницы! Просто Фланн так перебрал с выпивкой, которую выклянчил у кухонных мастеров в честь праздника, что до сих пор на ногах не стоит. Всё равно сегодня у меня нет заказов, вот я и согласился подменить его.

Гектор отодвинул щеколду, открывая для меня стойло соловой кобылы, и застенчиво отвёл глаза, когда я продолжила смотреть на него в упор. Лишь эта его робость напоминала мне, что ему всего пятнадцать, ведь внешне Гектор вполне мог сойти за ровесника Дайре, необычайно высокий и широкоплечий. Разве что черты лица оставались округлыми и мягкими, как у ребёнка.

– Эй, погоди. – Я придержала Гектора за рукав, когда он уже подвязал спущенные стремена и взялся за поводья, чтобы вывести кобылу на улицу. – Как ты себя чувствуешь? Я хотела зайти вчера, но Матти попросила тебя не беспокоить. Ты был таким бледным там, в Медовом зале… Я испугалась.

– Испугалась? За меня? – Гектор часто-часто заморгал, наконец-то осмелившись посмотреть мне в глаза, и очаровательные веснушки на его носу стали казаться ярче от такой же яркой улыбки. – Приятно слышать, но я не стою тревог госпожи. Я в полном порядке! Раньше со мной уже случалось подобное. К счастью, мой братишка Ллеу очень заботлив. Он всегда приходит вовремя. А теперь давай выведем лошадь, и я помогу тебе залезть, а то ярл Дайре небось уже заждался.

– Ярл Дайре… Где он сейчас? – Я высунула голову из стойла и оглядела длинные коридоры, застеленные утоптанным сеном.

– Снаружи, у ворот, – ответил Гектор. – Ещё на рассвете он отправился гулять за стены замка, но затем вернулся, сам оседлал рысака и сообщил, что ожидает госпожу… тебя то есть. Это было ещё час назад…

Терпеливость Дайре подкупала, но вот его любознательность в отношении моих владений вызывала вопросы. Решив, что чем дольше я заставляю его ждать, тем больше шансов, что он узнает то, что знать ему не положено, я отошла с прохода и наконец-то позволила Гектору вывести кобылу из конюшни.

– Теперь забирайся, – сказал Гектор, как только мы очутились под жёлто-мраморным небом, из которого вместе с редким снегом сыпались скудные солнечные лучи. Мороз в кои-то веки не кусался, и, надеясь, что такая погода продержится хотя бы пару часов, пока я не разузнаю всё, что нужно, я послушно облокотилась на крепкую руку Гектора, всунула ногу в стремя и подтянулась вверх.

Верховая езда сильно отличалась от езды на драконе. Для полётов с Солярисом мне было достаточно иметь пояс со специальными кольцами. Лошади же предполагали целое обмундирование: глядя на седло, я дивилась количеству ремешков, запонок и стяжек, соединяющих выбитую кожу с тёплой тканью. Если бы Гектор не седлал кобылу заранее, а Фланн так и остался валяться в беспамятстве, я бы никогда не подготовила лошадь самостоятельно.

Подмяв подол платья, чтобы он не путался в седле, я надела варежки и взялась за стёганые поводья левой рукой, почёсывая правой кобылу между ушей. Та, покладистая и ласковая, тут же прильнула к моей раскрытой ладони.

– Дайре не говорил, у неё есть имя?

– Её зовут Солнечная, – улыбнулся Гектор, скармливая ей пару кусочков сахара на раскрытой ладони. – Спокойная, как море в месяц сапфиров! С ней будет легко управляться, может, даже проще, чем с… А где Солярис, кстати? Он что, не придёт?

Только тогда я поняла, почему Гектор не спешит отходить от лошади, придерживая её за уздечку одной рукой. Он глянул на хускарлов, уже седлавших за нами своих лошадей, – четверо плотно сбитых мужчин с выбритыми висками и в позолоченных наручах, что выдавали их принадлежность к лучшим воинам замка. Впервые моя стража состояла исключительно из людей, и это действительно могло шокировать.

– У Соляриса свои дела, – ответила я полуправду, ведь он действительно упоминал нечто подобное на пиру. А во время шахматной партии и вовсе заявил, что не станет сопровождать меня даже тайком, раз я плюю на его мнение. Хотя мы оба знали, что это блеф. А даже если и нет… – Уверена, юный Дайре не сильнее четырёх взрослых хускарлов. Мне нечего бояться.

– Странно, – промычал Гектор задумчиво. – Что тогда Солярис забыл у моего брата в катакомбах? Я думал, он выполняет твоё поручение…

– Ты видел Соляриса в катакомбах? Сегодня?

– Да, буквально полчаса назад, когда ходил за сывороткой.

Я заёрзала в седле, но быстро скрыла беспокойство и от самой себя, и от окружающих. Вряд ли Соляриса и Ллеу могла связывать дружба – и тот и другой всегда руководствовались исключительной выгодой при выборе друзей и партнёров. Интересно, было ли это связано с тем делом, о котором упоминал Сол?..

– Если снова увидишь Соляриса, передай ему, чтобы ждал меня в башне, – сказала я на прощание и, ударив лошадь пятками по бокам, развернула Солнечную в сторону крепостной стены. По замковым улочкам разнёсся гулкий цокот копыт пяти всадников: хускарлы по немой команде последовали за мной, держась на шесть-семь шагов позади.

Петляя между прибывшими из Столицы телегами с праздничным продовольствием и шатрами королевских мастеров, я проскакала рысью до главных ворот и снова остановилась, наблюдая, как стражники суетливо проворачивают колесо, дабы поднять герсу – опускную дверь с острой чугунной решёткой. Дайре ждал меня прямо перед ней. Его караковый конь ярко выделялся на фоне безукоризненно белого снега и тусклых серых стен, но сам Дайре, уже сидящий в седле, выделялся куда больше: всё тот же чёрный костюм с ромбовидным узором, будто прочерченным ножом, и такой же чёрный плащ с волчьим мехом, пристёгнутым к воротнику фибулами. Обе ладони обтягивали замшевые перчатки – похоже, рана гейса, полученная на пиру, ничуть не беспокоила его. Причёска Дайре тоже претерпела несколько изменений – сегодня его волосы, как и мои, были забраны в одну тугую косу, чтобы ветер не швырял их в глаза. Руна беркана, закреплённая в волосах у виска, отбрасывала на снег солнечный зайчик, за которым охотилась пара местных ярко-рыжих котов-крысоловов. Дайре специально вертел головой вслед за солнцем, чтобы зайчик прыгал с места на место и дразнил животных, но, заметив меня, тут же забыл о своей забаве и приосанился.

– Доброе утро, драгоценная госпожа! Отрадно видеть, что вы всё-таки решили почтить меня своим присутствием.

– Признаюсь честно, это решение далось мне нелегко. Вы бы только знали, как болит голова после трёх кубков керидвенского мёда и трёх сотен собеседников за вечер…

Дайре усмехнулся и развернул свою лошадь в сторону ворот, которые, скрипя и лязгая, уже почти полностью поднялись. Краем глаза он оглядел стражу за моей спиной, и увиденное (а именно отсутствие Соляриса в ней) явно его порадовало – Дайре широко улыбнулся.

– В таком случае я польщён вдвойне. Обещаю, мои истории станут хорошим лекарством от головной боли, – произнёс он. – Вот только… Куда мы направимся в первую очередь, госпожа? Может, Китовые утёсы и берег Изумрудного моря? Устье Тихой реки? Легендарный Рубиновый лес? Или спустимся в Столицу?

Я остановила Солнечную бок о бок с конём Дайре и призадумалась, внимательно глядя на горизонт, простирающийся за воротами замка.

К городу, расположенному в низине под крутым холмом, вела широкая грунтовая дорога, спуск по которой занимал минут двадцать, а подъём – все сорок. Как бы мне самой ни хотелось посетить Столицу, я помнила наказ отца – может, это и был единственный город, где короля Оникса не считали вероломным завоевателем и искренне любили, но туда стекались торговцы со всего континента… А потому стекались и бандиты. Посещение многолюдных мест – это всегда риск для отпрыска богатого рода, а без сопровождения Соляриса этот риск увеличивался вдвое.

О прогулке в Рубиновый лес и говорить не стоило – пускай он никогда не вселял в меня страх, но и желание посетить его не вызывал тоже. Изумрудное море – дивное зрелище, но лишь в месяц китов, когда они возвращаются домой из неизвестных нам краёв, где пережидают зиму. В месяц воя же море тускнеет, скатываясь в унылый болотный цвет, и не представляет собой абсолютно ничего примечательного. Устье Тихой реки – тоже скучное зрелище, тем более что путь до неё занимает полдня, а погода нынче весьма непредсказуема. Ещё не хватало, чтобы метель застала нас в дороге!

Значит, остаётся…

– Сами увидите, – сказала я и толкнула Солнечную, уверенно выводя её за ворота и сразу сворачивая влево от тракта.

Там, за некрутым склоном, начиналась тропа, по которой можно было дойти до диких кленовых лесов и прекрасного озера, а затем, минув его, оказаться в подножии Меловых гор. По легенде, то тоже были киты, обращённые в камень принцем Мелом, единокровным братом королевы Дейрдре. Поговаривали, будто ночью, стоя на вершине, можно было услышать, как они поют.

– Итак, я готова, – сказала я, когда конь Дайре поравнялся с моим, а хускарлы немного отстали. Они всё ещё шли достаточно близко, чтобы в случае чего подоспеть на помощь, но достаточно далеко, чтобы наш с Дайре разговор нельзя было расслышать за скрипом снега под копытами лошадей. – Начинайте рассказывать свои истории.

– Вот так сразу? И никакого флирта да болтовни о прекрасных пейзажах? – ахнул Дайре, приложив руку к сердцу.

Я пожала плечами и лениво огляделась. Пейзажи вокруг действительно выглядели чудесно: стоило немного отдалиться от замка, как весь мир побелел, словно состоял лишь изо льда и голых скрюченных деревьев. Летом же здесь всё утопало в зелени, а дорога к озеру становилась практически непроходимой из-за кустов малины и красной смородины, которой можно было наесться досыта. Приставив руку козырьком ко лбу, я внимательно вгляделась в сухие поросли: на сугробах лежали следы маленьких лапок, явно заячьих, а ещё чуть дальше виднелись глубокие норы. Животные не боялись Соляриса, потому мы частенько встречали их на дорогах, однако сейчас вокруг было тихо. Даже ветер улёгся.

– С чего вы хотите, чтобы я начал? – спросил Дайре в лоб, наконец-то перестав притворяться, что его и впрямь интересуют красоты моего туата.

– С Мора, – так же прямо ответила я и незаметно поправила рукава плаща: стоило тем задраться, как блеск камней в наручах ослеплял и привлекал внимание. – На пиру вы назвали Мор «молочным». Я хочу знать почему.

Дайре ухмыльнулся так, будто мысленно делал ставки, какую тему я подниму первой. Пригладив перчаткой растрепавшуюся косу, он посмотрел вперёд – на острые шпили чёрных гор, возвышающихся далеко над можжевеловым лесом, – и произнёс так тихо, что на миг я подумала, будто ослышалась:

– Драконы любят молоко. Любят так сильно, как его не любят даже кошки. Это их слабость.

– Хм, никогда об этом не слышала. Да и Солярис ни разу не пил молоко при мне…

– Неудивительно. Наверняка он был там, в драконьем городе, когда это случилось.

– Когда случилось что?

– Когда люди убили тысячу детёнышей на глазах у их родителей, отравив молоко, которое те пили каждое утро с приходом торговых караванов.

Где-то в лесу хрустнула ветка – видимо, зайцы. Я хотела обернуться, хотела посмотреть на них и засмеяться, как смеялась в детстве, позабавленная пугливостью этих крошечных зверьков… Но вместо этого я во все глаза смотрела на профиль Дайре. Под его загорелой кожей ходили желваки, но он продолжал говорить:

– Люди испокон веков вели торговлю с драконами. Только торговцы в их городе и бывали. Ведь чтобы попасть в Сердце, нужно преодолеть Кипящее море и рифы, которые не смог пережить ни один человеческий корабль. Поэтому драконы сами относили торговцев в свой дом. Обменивали изобретения и драгоценности на вкусную пищу, которая не растёт на их скалистом острове. Молоко – одна из вещей, которые драконы вкусили лишь благодаря людям. Поэтому люди знали, что молоко распродаётся самым первым, ещё на рассвете… Точно так же они знали и то, что драконы – семейные существа. Для них нет ничего ценнее детёнышей. А скверны в молоке было ровно столько, чтобы она убила каждого ребёнка с одного глотка, но оставила в живых взрослых, испивших его. Молоко, как и смерть, предназначалось исключительно для детей.

Я отвернулась и посмотрела на ров, уступы которого соединял мост из сваленной в грозу ивы, оплётшей корнями соседние деревья. Пока мы друг за другом переводили по нему лошадей, у меня было несколько минут, чтобы обдумать услышанное. Вряд ли стоило верить на слово человеку, который каким-то образом обошёл пятерых претендентов на трон туата, а затем начал прилюдно порочить имя того, кто помог ему это сделать. Но отсутствие у Дайре такта не означало отсутствие честности. В конце концов, летописи и книги писали обычные люди – что мешало моему отцу, единовластному правителю Круга, изменить их тексты, чтобы изменить историю? Во время покорения континента Оникс легко избавлялся от целых родов, несогласных с его постулатами. Точно так же он мог избавиться и от всех торговцев с воинами, знающих правду. И от моего дяди Оберона тоже.

– Вы хотите сказать, что драконы не нападали на людей первыми? – заговорила я приглушённо, когда, миновав ивовый мост, мы с Дайре снова седлали лошадей. – И что убийство моего дяди, принца Оберона, было совершено в результате мести и стало лишь предлогом для полномасштабной войны?

– Да, именно это я и хочу сказать.

– Откуда вам всё это известно?

– У нас есть с вами кое-что общее помимо принадлежности к знатному роду, драгоценная госпожа, – сказал он, и его улыбка показалась мне одновременно и грустной, и преисполненной гордости. – Мы оба любим драконов.

Я сощурилась и проследила взглядом за его рукой, поправившей фибулы, что пристёгивали меховой плащ к вороту одежды. Солнце отражалось от глянцевых ромбообразных узоров, которыми был испещрён весь костюм Дайре, будто…

– Чешуя, – озарило меня. – Узоры на вашем костюме похожи на драконью чешую.

– Так и есть, – кивнул он. – Это подарок друга.

– Друга-дракона, не так ли?

Дайре прикрыл глаза и снова улыбнулся. Это и стало мне ответом.

– Не верьте тем, кто говорит, что драконы загнили на своём острове. И их сердца, и Сердце-город по-прежнему полны жизни, просто вдали от людей. Они позволили нам тешить своё самолюбие мнимой победой, чтобы жить дальше. Ради своего будущего и ради оставшихся детёнышей. По-моему, это и есть истинная мудрость, которую нам, тщеславным людям, никогда не познать. Всё, чего хотят Старшие теперь, – это покоя.

– А чего хотите вы? – спросила я, стиснув в пальцах поводья так крепко, что почувствовала швы на них даже сквозь толстые варежки. – Я уже поняла, что вы представляете интересы драконов, с которыми, судя по всему, поддерживаете тайные отношения. Но зачем вы приехали на моё Вознесение? Зачем рассказываете всё это? Хотите, чтобы я, когда сменю отца у власти, исправила его ошибки и снова заключила с драконами союз?

Дайре посмотрел на меня так, как обычно смотрел Солярис, когда я, по его мнению, ляпала какую-то несусветную чушь. Однако если Дайре и хотел рассмеяться в ответ на мои предположения, то очень хорошо сдерживался, потому что слова его прозвучали без какого-либо намёка на шутку:

– Как и Старшие, я тоже хочу покоя. Все люди хотят. Но никакой покой невозможен, пока существует нечто, способное пожрать весь мир. Скажите, госпожа… какой он изнутри, этот Красный туман?

В этот раз я не позволила застать меня врасплох, ведь если Дайре знает сокрытую правду о Море, которую не знала даже наследница престола, то он мог знать о чём угодно. Даже о том, что не должно было покинуть стен Совета, когда я и Солярис вернулись после полёта в Лофорт. Хирд, ставший свидетелем того, как мы двое вывалились из тумана живые и невредимые, был скован клятвой тишины после этого, нарушение которой каралось смертью. Но испокон веков находились люди, ценящие золото выше, чем собственную жизнь. Однако я не могла представить, чтобы такой скользкий человек с двойным дном, как Дайре, пошёл на столь грубые и очевидные методы. А вот то, как уверенно он говорил о воле Старших, заставило меня задуматься…

Возможно ли такое, что кто-то из древнейших драконов, воспетых в молитвах, чей возраст исчислялся тысячелетиями, был другом молодого ярла? Мог ли этот же друг быть его информатором, а значит, и шпионом? Туат Дану неспроста находился прямо у берегов Кипящего моря, разделяющего человеческие земли с драконьими. И неспроста Дайре поднимал столь тревожные, опасные темы… Это были даже не намёки – это был прямой вызов.

– Красный, – хмыкнула я, равнодушно отвернувшись от Дайре и почесав фыркнувшую лошадь между ушей. – Красный туман изнутри очень красный. Удивительно, правда? Хочу напомнить, что сейчас мой черёд слушать истории, а не ваш. И я считаю, что как раз настало время для истории о Красном тумане. Что вам известно о нём?

– Так не пойдёт. – Дайре щёлкнул языком и, накренившись с лошади, навис надо мной, как над провинившимся ребёнком. – Одна достопримечательность – одна история.

– Что?

– Таковы правила, госпожа. – Дайре подмигнул мне. – Иначе наша прогулка закончится слишком быстро.

– Да будет так, – неохотно согласилась я, скрипнув зубами. Тропа начинала расширяться, знаменуя наше неспешное приближение к первой остановке. Ещё десять минут, которые занимал остаток дороги, можно было попытаться провести с пользой. – В таком случае расскажите мне ещё что-нибудь о Море.

– Боюсь, я рассказал вам всё, что знаю сам.

– А что насчёт причин войны? До моего рождения драконы и люди жили в мире, – настойчиво продолжила я, ведь по рассказам моей няни, заставшей былые времена, хотя бы это точно было правдой. – Зачем моему отцу и ярлам убивать их детей?

– Понятия не имею, – сказал Дайре то, что, как я думала, он не скажет никогда в жизни, имея столь глубокие познания в области истории и такое непробиваемое самолюбие. – Вы слышали, о чём сплетничали ваши гости на пиру? По сей день многие верят, будто, испив драконьей крови, можно самому стать драконом. Или обрести способности к сейду, даже если ты не предрасположен к нему от рождения. Глупые байки! Вы знали, что драконам, даже Старшим, недоступен сейд, а их превращения – всего лишь природный механизм? То же самое, как наши дети выплёвывают молочные зубы, чтобы выросли коренные. Мир, заключённый Великой Дейрдре, так и не вдохновил остальных королей и королев на то, чтобы последовать её примеру. Лишь несколько человек присоединились к ней. Большинство же оказались не рады перспективе жить бок о бок с существами в пять раз крупнее и в столько же раз умнее. Керидвен, например, столетиями промышлял тем, что охотился на них и продавал по частям, как норок или зайцев из-за роскошных мехов. А разве алчность и зависть – недостаточные причины для войны?

Дайре ловко перескочил несколько поваленных брёвен, перегородивших тропу, и развернулся, ожидая, когда я и хускарлы сделаем то же самое. Из-за выпавшего за ночь снега лошади шли крайне медленно, но это было как никогда кстати, потому что я могла узнать всё, что хотела.

– Только не пытайтесь обсудить это с отцом. Искусство лгать – искусство королей. Возможно, вам лучше спросить Соляриса, – добавил Дайре, когда я, крепко прижав колени к бокам лошади, чтобы удержаться в седле, всё-таки перепрыгнула препятствие следом за ним. – Хотя он, увы, тоже освоил это искусство в полной мере…

– При чём здесь Солярис?

Дайре закусил нижнюю губу, делая вид, что, свесившись с седла, не избегает моего взгляда, а попросту подтягивает ремешки стремян, опустившихся слишком низко. Интуиция подсказала мне, что я только что задала тот самый вопрос, ради которого, возможно, весь этот вычурный разговор и затевался. Очередная провокация?

Тишина, наступившая от молчания Дайре, казалась мне оглушительной. Лес будто до сих пор не проснулся: здесь не пели птицы и больше не хрустели ветвями животные, как в начале дороги. Зато впереди я уже видела ровные края идеально круглого озера, напоминающего жемчужину. Укрытое не только льдом, но и снегом, озеро практически сливалось с пейзажем и оттого выглядело совершенно непримечательно зимой. Но вот в другое время года…

– Что это за место? – поинтересовался Дайре так, будто моего прошлого вопроса не прозвучало.

Я остановила свою лошадь на верхушке склона, после спуска с которого мы должны были очутиться прямо на берегу, и мечтательно улыбнулась, позволив приятным воспоминаниям отвлечь меня на минуту.

– Это Цветочное озеро.

– Цветочное?

– Его так назвали, потому что летом вокруг распускаются белые ландыши и красные маки. Они застилают собою весь берег от кромки воды до кромки леса и идут вдоль всей дороги до замка, прокладывая путь. К Изумрудному морю довольно сложно спуститься из-за обрыва, поэтому в знойный сезон мы с Солярисом приходим охлаждаться именно сюда. А ещё поговаривают, будто именно возле этого озера Дейрдре решила основать собственный туат, когда её, полукровку, изгнали сиды из своего царства. Здесь же она вступила в брак с влюблённым в неё духом ветра и зачала мой род. Однако я люблю это место по другой причине…

«Я люблю его, потому что однажды оно спасло мне и Солу жизнь», – хотела добавить я вместе с историей о нашем первом падении, но не успела.

– Значит, божественное озеро? Как интересно! Посмотрим поближе? – выпалил Дайре и, поправив меховой плащ, рванул с места.

Его караковый конь перешёл на галоп и оставил меня позади быстрее, чем я успела возмутиться и в который раз напомнить ему о манерах. Солнечная фыркнула в ответ, выражая своё возмущение за нас обеих, ведь всё, что мне оставалось в такой ситуации, – это, закатив глаза и кивнув хускарлам, последовать за Дайре.

– Красиво… – донёсся до меня его шёпот, когда ярл, переведя жеребца на спокойный шаг, без раздумий ступил на замёрзшее озеро.

Там, где конь Дайре оставлял в снегу углубления от подков, виднелся лёд, похожий на витраж окон в моей спальне. Кристально прозрачный, как настоящее стекло, и необычайно странного цвета – одновременно и голубой, и лиловый, и перламутровый. Сквозь него можно было увидеть пёстрых рыб, проплывающих у самой поверхности, но тем не менее лёд был необычайно крепок и даже не хрустел там, где Дайре шагал по нему. И где зашагала я, когда он обернулся ко мне с ехидным прищуром и приглашающей улыбкой.

– Драгоценная госпожа! – услышала я призыв хускарла. – Это может быть опасно.

– Ничуть, – ответила я. – Мы с Солярисом приземлялись здесь прошлой зимой, а лёд даже не треснул. Что ему будет от пары лошадей? В месяц воя из этого льда можно ковать оружие – он прочнее немайнской стали!

И это было правдой, потому я и не боялась, идя за Дайре, который вёл себя точно ребёнок, восторженно охая и крутя головой. Мне нельзя было отставать от него, нельзя было показывать слабость или любопытство, ведь наша прогулка напоминала испытание: кто ведомый, а кто ведущий? Кто первым впадёт в отчаяние и сбросит маску? Поэтому я молча ехала следом, пока Дайре не достиг центра озера и не развернул свою лошадь ко мне. Неожиданно посыпавшийся снег лёг на его чёрный плащ, и я запрокинула голову вверх: кажется, вот-вот начнётся снегопад. Судя по белой пелене, вновь обесцветившей небо, он вполне мог обернуться зверской метелью.

– Ну что, посмотрели на озеро? – спросила я устало. – Мне не нравится погода. Месяц воя непредсказуем, так что, боюсь, нам придётся ограничиться одной достопримечательностью. Лучше вернуться в замок.

– Простите меня, госпожа, – произнёс Дайре вдруг, стягивая замшевую перчатку с правой руки.

– За что? – нахмурилась я. – У вас ещё есть возможность рассказать мне о Красном тумане. Путь обратно тоже займёт время…

Дайре покачал головой. Его перчатка упала в снег, обнажая ладонь – безукоризненно гладкую, без каких-либо намёков на рану, что должна была остаться от меча-спаты, закрепившего принесённый гейс. Ни запёкшейся крови, ни красной плоти, ни шрамов – только ложь.

– Простите меня, – повторил Дайре. – Но я не могу допустить, чтобы весь мир исчез.

– Госпожа!

Я обернулась на хускарлов, чьи лошади тут же ринулись вперёд, силясь преодолеть ту часть озера, что разделяла нас, но было поздно: нечто просвистело в воздухе над самым ухом, и под копытами моей лошади разошлась широкая трещина. В мгновение ока она превратилась в разлом.

Это было невозможно! Я точно знала, что в месяц воя Цветочное озеро замерзает намертво, непробиваемое даже драконьими когтями… И всё-таки лёд треснул, а его обломки, острые, как копья, разлетелись во все стороны. Ледяная вода поглотила нас за секунду. Я почувствовала, как меня тянет вниз под весом собственной одежды и напуганной лошади. Водоворот выбил меня из седла и, закружив, поменял нас с Солнечной местами. Руки запутались в поводьях, ноги зацепились за стремена, а вода обожгла лёгкие. Напоследок я увидела спину стремительно уносящегося чёрного всадника, а затем всё поглотила тьма озёрной глубины, лишив меня зрения и надежды.

Всё, что я слышала, – это ржание тонущих лошадей, крики хирда, уходящего под воду следом, и жуткий треск, распространяющийся всё дальше и дальше по всему озеру. Целую минуту моё тело билось в агонии: грудь жгло и распирало, ноги и руки сводило судорогой от холода, а дикий, животный страх путал мысли, заставляя извиваться и думать лишь об одном: жить, я так хочу жить! Но моя жизнь заканчивалась, прямо здесь, на дне Цветочного озера, где я должна была умереть ещё в тринадцать лет. Видимо, сколько ни убегай от судьбы, она всё равно тебя догонит.

Когда острая боль ушла и агония начала затухать, я поняла, что вместе с тем затухает и моё сознание. В какой-то момент я даже перестала чувствовать холод – только давление толщи воды над собой и то, что меня снова тянет куда-то, но уже не вниз, ко дну, а вверх.

– Руби! Рубин!

Чтобы затухающее сознание снова вспыхнуло, раскалившись добела, мне потребовался всего один удар в грудь. Затем несколько минут меня, перевернувшуюся на бок, рвало водой, пока она полностью не вышла из желудка и лёгких. Солнце казалось ослепляющим после той тьмы, что едва не сожрала меня с потрохами, но глаза Сола, крепко держащего меня за плечи и убирающего мокрые волосы с лица, казались в тысячу раз ярче.

– Вот так, – одобрительно прошептал он, мягко похлопывая меня по спине, пока я выкашливала остатки ледяной воды. – Умница.

Я опрокинулась на спину, восстанавливая дыхание, и повернула голову к озеру, на берегу которого лежала. Льда на нём больше не было: обломки торчали по краям, а вода бежала мелкой волной и странно бурлила, словно переваривала несчастных. Ни здесь, ни на противоположном берегу не было ни лошадей, ни воинов – очевидно, они не смогли выбраться, ведь их некому было спасать так, как Солярис снова спас меня.

– Солнечная… – выдавила я хрипло и не узнала собственный голос: он скрипел, как несмазанные дверные петли, и одновременно булькал от ободравшей горло воды. Но почему-то всё, о чём я могла думать в этот момент, трясущаяся от страха и холода на студёной земле, – это о подаренной мне лошади, утонувшей тоже. Прекрасная соловая кобыла с красной ленточкой в волосах…

– Пойдём отсюда, Рубин.

Солярис поднял меня на руки так же легко, как делал это в детстве. Собственное тело больше не казалось мне тяжёлым и неповоротливым, как там, в воде, и я опустила глаза, чтобы проверить: ни мехового плаща, ни верхнего платья на мне больше не было. Очевидно, Солу пришлось порвать их и сбросить с меня ещё в озере, чтобы облегчить нам всплытие. Остались лишь нижнее платье из льна, наручи и сапоги, из которых тоже сочилась вода. Мокрая ткань облепила грудь и живот, но это мерзкое чувство наготы, холода и дискомфорта немного притупилось, когда Сол прижал меня к себе.

Несмотря на то что он никогда не мёрз, а потому всегда расхаживал зимой в одной рубашке, сейчас на нём было несколько слоёв одежды: туника, стёганый кафтан, шерстяной плащ с капюшоном. В последний Сол и завернул меня, расстегнув нашейную фибулу. Пускай это помогло мало, я всё равно с благодарностью кивнула и сосредоточила плывущий взгляд на его лице. В ломаной линии сжатых губ читалась тревога, а в сощуренных от снегопада глазах – чистая ненависть. Если бы не я, беспомощно висящая у него на шее, Сол, несомненно, уже пустился бы за Дайре в погоню.

Удивительно, что он до сих пор не произнёс ни его имени, ни классического «Я же предупреждал!». Солярис нёс меня через лес в полной тишине, и лишь замёрзшая трава хрустела под его ногами, заставляя меня вздрагивать, – уж больно этот звук напоминал хруст льда. Мои зубы стучали почти так же громко: хоть от Соляриса и исходил нечеловеческий жар, судороги не прекращались.

– Куда ты идёшь? – выдавила я, стараясь не заикаться, когда заметила, что чаща вокруг стала совсем непроходимой, а горы Мела почему-то оказались от нас не с той стороны, с какой должны были быть. – Замок… не там… Мы идём не туда… Сол?

– У тебя губы синие. И снегопад усиливается. Мы не дойдём, – сухо бросил он, перешагивая куст шиповника, и несколько его колючек поцарапали мои болтающиеся в воздухе ноги. – Переждём.

Всего через пару минут показалась пещера. Объятая со всех сторон еловыми деревьями, она явно когда-то была медвежьей берлогой, но теперь служила людям: внутри нас уже ждало несколько заготовленных связок хвороста, холщовых мешков и кострище, выложенное булыжниками. Перед ним даже было уложено сено с отрезом набитой подстилки – на неё Солярис и усадил меня, осторожно пригибаясь, дабы не удариться о низкий свод головой. То, как по-хозяйски он принялся разорять холщовые мешки, сложенные у рельефной стены, заставило меня передумать: нет, эта пещера служила не людям… она служила Солярису.

– Я иногда заглядываю сюда между вылазками, – объяснил он, хотя я не успела ничего спросить, уже сняв сапоги и растирая онемевшие ступни. – Храню здесь то, что в замок лень тащить, или пережидаю смену караула, чтобы вернуться незамеченным. В общем, ничего особенного.

«Ничего особенного, кроме того, что у тебя есть собственная пещера, о которой я даже не знала», – подумала я, но вслух лишь снова клацнула зубами.

Пока Солярис собирал хворост в кучу, стоя на коленях, у меня было немного времени собраться с мыслями и прийти в себя. Ветер за сводом пещеры свистел, рассвирепев, будто злился на предательство Дайре не меньше, чем я или Сол. Впрочем, нет, во мне не было злости – лишь негодование.

Зачем было рассказывать мне правду о Море, если он всё равно собирался меня убить? И зачем убивать меня в принципе? Я бы решила, что это было сделано во имя отмщения – не за свой туат, ведь род Дану сохранил его за собой, а за драконий род, к коему Дайре был столь привязан, – но нет, это не выглядело как месть. Это выглядело как…

– «Не могу допустить, чтобы мир исчез», – вспомнила я, укутываясь плотнее в плащ Сола. Он посмотрел на меня с немым вопросом, сидя перед горсткой сухих веток, и в полумраке пещеры его глаза привычно светились, как у кошки. – Перед тем как лёд раскололся, Дайре сказал мне это. Ох, Солярис… Как я сразу не подумала… Мой локон…

– Что?

– Локон. – Я снова щёлкнула челюстью, не справившись с крупной дрожью, и трясущимися пальцами вытянула рубиново-красную прядь из спутавшихся волос, с которых до сих пор капала вода. – На празднике Дайре сказал, что у меня… красивые волосы. После этого он и позвал меня на прогулку. А ещё Дайре знает, что мы с тобой были в Красном тумане и вышли из него… Похоже, он думает, что я… причастна к туману… Ещё он говорил про Старших драконов. О том, что те живы, что процветают вдали от людей… Старшие…

– Старшие? – Солярис наклонил голову вбок, как делал обычно, когда размышлял. Я едва могла связно думать, не то что связно говорить, и ему наверняка приходилось прикладывать титанические усилия, чтобы разобрать моё скомканное бормотание. – Старшие – хранители драконьего рода. Они бы не стали связываться с человеком. Ты ведь к этому клонишь, да? В последний раз, когда я видел Старших воочию, Руби, некоторые из них были даже не в состоянии пошевелить рукой, окаменевшие от старости и скуки. Если Дайре и знает откуда-то о Красном тумане, происхождении твоего локона и моём народе, то от шпионов, а не от других драконов и уж тем более не от Старших.

– Дайре сказал, что Красный туман угрожает всем – и людям, и драконам, – прошептала я, почти не слыша Соляриса из-за того, как громко стучала кровь у меня в висках и как болезненно снисходили на меня озарения одно за другим. – Вдруг он прав насчёт меня?

– О чём ты?

Сердце забилось так сильно, что заныли рёбра, и я сглотнула образовавшуюся сухость во рту, чтобы вернуть себе дар речи:

– Мы единственные, кто побывал в тумане и вышел из него. Туман пометил меня. И в нём я видела свою мать, королеву Неру. Если верить данным картографов, Красный туман движется на Дейрдре, на Столицу. Вдруг я действительно как-то связана с ним и Старшие знают об этом, потому и обратились к Дайре как к ярлу самого близкого к их землям туата? Поручили ему убить меня, чтобы спасти всех остальных.

– Если всё так, как ты говоришь, то при чём здесь «вечный Рок Солнца», о котором ты слышала в своём видении, а? – перебил меня Солярис, проглатывая гласные звуки из-за того, что скопившееся раздражение буквально заставляло его рычать. – И как то, что появилось спустя почти восемнадцать лет после твоего рождения, может иметь к тебе хоть какое-то отношение?! А эти ваши картографы, я напомню, тысячу лет считали, что континент круглый, из-за чего его и назвали Круг. Словом, бездари ещё те. Поверь, Рубин, драконам в Сердце, если они ещё там, вообще нет никакого дела до того, что творится на человеческих землях! Скорее всего, они и знать не знают ни про какой туман, потому что не общаются с внешним миром. А твои красные волосы – всего лишь волосы. Дикий… Выдумала невесть что! Может, ты и принцесса, но прекрати думать, будто весь мир вертится вокруг тебя!

Это прозвучало бы грубо и жёстко, если бы на самом деле Солярис просто не пытался меня утешить. Я даже улыбнулась уголком губ, наблюдая, как он, склонив лицо к хворосту, вытягивает губы трубочкой и сосредоточенно выдыхает. Вместе с воздухом из его груди вырвалась тонкая струйка пламени – бирюзовая, как небо, затянутое на улице пургой. Искры вмиг затанцевали меж сложенных веток, и тёмную пещеру озарило тёплым зернистым светом. Я тут же придвинулась к пламени, подставляя бледные руки, пока Сол поддувал ещё огня то справа, то слева, чтобы тот горел равномерно. Затем он встал и принялся снимать с себя одежду.

Я посмотрела на него и вдруг осознала ещё одну важную вещь.

– Почему ты сухой?

По кафтану и рубашке Соляриса расходились мокрые пятна, оставленные мной, но большая часть ткани, как и штаны, была абсолютно сухой. И волосы тоже. Конечно, внутренний жар всегда выпаривал влагу с его кожи за считаные минуты, но в этот раз он высох слишком быстро даже по собственным меркам. А учитывая погоду…

– Потому что я не нырял в озеро, – ответил Сол, уже расшнуровывая рубаху. – Это не я тебя спас.

– Не ты?.. Но кто тогда?

– Не знаю. Ты уже лежала на берегу, когда я пришёл. – Сол пожал плечами и, оставшись голым по пояс, кинул свою рубаху вместе с кафтаном мне в руки: – Вот, сними своё мокрое платье и надень это, пока воспаление лёгких не подхватила. Я отвернусь.

Его признание заставило меня оцепенеть. Там, под водой, в кромешной темноте, я точно почувствовала, как кто-то вытягивает меня на поверхность… Но кто это был, если не Сол? Я настолько привыкла находиться под его защитой, что даже не могла представить, чтобы на его месте оказался кто-то другой. Да и кто мог проезжать мимо Цветочного озера вдали от торгового тракта, а затем, спася принцессу, уйти и не потребовать награды? Разве что меня вытолкнул на берег кто-то из хускарлов, прежде чем утонуть, но…

– Прости, что из своего упрямства я отпустил тебя с Дайре одну, – произнёс Солярис, повернувшись ко мне и к костру спиной. Тени плясали на его голых лопатках и путались в жемчужных волосах, снова непричёсанных и стоящих торчком. Я торопливо разделась, отлепив от перемёрзшего тела мокрую ткань, и, сложив испорченное платье в стороне, нырнула в широкую рубашку Сола. – Я должен был следить за вами с самого начала, но задержался у Ллеу, чтобы… уладить один вопрос. Словом, я виноват. Такого больше не повторится. Ты хотя бы немного согрелась?

Я утвердительно замычала, натянув поверх рубашки шерстяной кафтан, и опустила глаза на свои голые ноги: одежда Соляриса была до того велика мне, что доставала до коленей, а один рукав сползал с плеча. Зато зубы наконец-то перестали стучать, а пальцы, протянутые к огню, вернули себе живой розовый оттенок. Проблемой оставались лишь ступни, всё ещё синие. Я почти не чувствовала их, и Солярис, повернувшись, сразу заметил это.

– Я могу попробовать согреть тебя, – сказал он, и неуверенность в его голосе заставила меня напрячься. – Имею в виду, при помощи своего дыхания. Оно всегда раскаляется перед тем, как появится пламя. Правда, я не ручаюсь за последствия. В процессе ты можешь немного… подкоптиться.

– Подкоптиться?! – переспросила я, вытаращив на него глаза. – Ты в своём уме? Нет уж, спасибо. Воспаление лёгких всяко лучше, чем превратиться в мясной рулет!

– Ну ладно, тогда по старинке.

Солярис хмыкнул и устроился на подстилке рядом, загородив меня собой от сквозняка, тянущегося со входа в пещеру. Он так и остался голым по пояс, а я, пускай и старалась не отводить глаз от языков пламени, всё равно чувствовала, как медленно разгорается лицо. Несмотря на то что Солярис не занимался фехтованием, стрельбой из лука или рукопашной борьбой, его тело имело развитую мускулатуру и чёткий рельеф. Когда-то давно он говорил мне, что полёты для драконов то же самое, что бег для человека: пускай они и не могут представить жизни без них, но мышцы и крылья всё равно работают так усердно, что отваливаются к концу дня. Прямо сейчас фигура Сола доказывала это: плечи у него были почти такие же широкие, как у воинов отцовского хирда, а на руках проступали жилы и вены, кажущиеся синими из-за его фарфоровой кожи. Штаны съехали ему на косточки таза, обнажая пресс и дорожку редких светлых волос, уходящую под них.

Поймав себя на том, куда смотрю, я тут же откинула назад голову, будто потолок пещеры, поросший мхом и грибами, вдруг показался мне очень интересным. Из-за этого я даже не заметила, как Сол, ухватив меня за лодыжки, резко выпрямил мои ноги и положил их к себе на колени. Я ойкнула, почувствовав обжигающий жар, и невольно замлела: Солярис прижал мои ступни прямо к своему животу. В тот момент от удовольствия я, кажется, даже застонала.

– Я нашёл это в обломках льда, пока ты приходила в себя, – произнёс Солярис, заставив меня встряхнуться при виде гибкой сосновой стрелы, которую он вытащил из кармана штанов. С железным наконечником, соколиными перьями и витиеватой резьбой на древке, эта стрела явно не принадлежала колчану королевского хирда – ни герба, ни меди, которой покрывают остриё в нашей кузнице. – Кто-то стрелял с верхушек деревьев под копыта твоей кобыле, чтобы пробить лёд.

– Хочешь сказать, лёд на Цветочном озере пробили стрелами? Сейчас же месяц воя! Лёд…

– Невероятно прочный, да, но они знали, куда метят. По-видимому, одна из стрел угодила точно в сердцевину. Чистая работа.

– Сердцевину? – переспросила я, опираясь руками о подстилку, и Сол задумчиво постучал стрелой по полу пещеры.

– Сердцевиной называют самое уязвимое место, – пояснил он, смотря на пляшущий огонь. – Говорят, оно есть у каждой вещи, какой бы крепкой та ни была. Нужно лишь найти нужную точку и слегка стукнуть по ней – стекло, дерево, металл или любой другой материал тут же разобьётся вдребезги, как от удара молотком. Лёд не исключение. Лишнее доказательство того, что у всего на свете есть своя слабость.

Солярис сжал стрелу в пальцах, и та хрустнула, ломаясь пополам.

– Почему бы Дайре ни пытался убить тебя – ради мести, ради денег или ради мнимого спасения от Красного тумана, – его ждёт смерть, – прошептал он, кроша стрелу над костром. Пламя всколыхнулось, подкармливаемое древесной стружкой с чёрно-серыми перьями. – Король Оникс отправит за ним лучших наёмников, когда узнает о покушении. Надеюсь, они привезут Дайре живым, потому что смерть от воды ничто по сравнению со смертью от огня. Он поймёт это, когда будет гореть заживо в моих когтях.

Сол снова дёрнул меня за лодыжки, так, что мои руки съехали по подстилке и я упала на спину. Он вытянулся рядом, и на этот раз к его голой коже прижались не только мои заледеневшие ступни, но и мои плечи, грудь и даже моё лицо, уткнувшееся в тонкий светло-розовый шрам, опоясывающий его шею. Руки Сол положил мне на талию, но сжал кулаки, будто пытаясь таким образом провести грань между согреванием и объятиями. Невзирая на то что со стороны это всё равно выглядело крайне компрометирующе, в этом не было ни капли пошлости. Поставив подбородок мне на макушку, Солярис просто делился со мной своим теплом. И, не найдя сил смутиться хотя бы ради приличия, я опустила веки, охотно принимая его.

Совиный Принц, как же тепло…

– Нам нужно вернуться в замок до заката, так что у нас есть в запасе часа три. Подождём, пока снегопад уляжется. Можешь немного поспать, а я…

– Почему ты не рассказывал мне про Молочный Мор?

Согретые кончики пальцев и ноги покалывало, как от соприкосновения с жёсткой мочалкой Матти. Тело окончательно разомлело, а вместе с тем разомлел и разум. Я пыталась обдумать произошедшее, распутать клубок, нити которого каким-то образом протягивались между мной, моей матерью, Красным туманом, драконами и Дайре, но от усталости и пережитого этот клубок запутывался лишь сильнее. Всё, что я могла, – это ловить лихорадочные образы и куцые обрывки мыслей. Один из таких обрывков вдруг и сорвался с моего языка, из-за чего в пещере поселилась тишина, напоминающая топкое болото – ни шагу дальше.

Я медленно оторвала лоб от шеи Сола, чтобы поднять лицо вверх и увидеть, с какой нежностью он смотрит на меня. И с каким разочарованием.

– Зачем мне было рассказывать тебе об этом? – спокойно спросил Солярис. – Главную суть ты знаешь – в этот день началась война. Остальное не важно.

– Как может быть не важно то, из-за чего мир раскололся пополам? – возмутилась я, и уголок брови Сола нервно дёрнулся. – Это меняет абсолютно всё, Солярис! Если мой отец напал на вас первым…

– Я не хотел, чтобы ты ненавидела человечество так же, как его ненавижу я, – прошептал Солярис, и его зрачки сузились, став лентовидными, как у ящерицы, словно он был на грани превращения. – Тем более чтобы ты ненавидела родного отца. Я хотел подарить тебе веру в свой народ. Ты ведь принцесса людей, а не принцесса драконов.

Я замолчала. Насколько же тяжело и больно это было – слышать обвинения в том, в чём ты не был виноват даже косвенно? Мириться с клеймом врага и зверя, день изо дня смотреть в глаза одному из них, отныне держащему тебя на поводке, и заботиться о нём вместо того, чтобы придушить во сне подушкой.

– Кого ты потерял тогда? – спросила я тихо, когда в пещере из звуков остались лишь треск костра и наше дыхание.

Так же тихо Сол ответил:

– Младшего брата. Юту… Ему было семь.

– Мне жаль. Если бы я только могла…

– Не ты в этом виновата. Никто, если быть честным, не виноват, кроме короля и ярлов, которым не давало покоя ощущение собственной ничтожности. Даже те торговцы, что согласились отравить молоко, – у них просто не было выбора.

– Как его не было и у тебя, когда Виланда подарила тебя мне, – сказала я, переворачиваясь на спину. Руки Сола, по-прежнему лежащие на моей талии, потяжелели – он крепче сжал кулаки. – Люди берут на себя слишком много, решая чужие судьбы. Знаешь что… Когда я стану полноправной королевой, то обязательно сделаю две вещи.

– Какие же?

– Во-первых, я снова попробую заключить с драконами мир, если они того захотят и если они правда всё ещё живут на том острове. А во‐вторых, я сделаю так, чтобы ты мог жить с ними, если того захочешь. Я сниму с тебя проклятие.

Сол, всё ещё лежащий на боку, приподнялся на одном локте.

– Да-да, конечно, – усмехнулся он, и в его голосе сквозила усталость – не физическая, но моральная. Возможно, он устал от неприятностей, которые сваливались нам на голову одна за другой, а возможно, от разговоров о проклятии, ведь я заводила их каждый год начиная с тех пор, как узнала о нашей с Солярисом связи. Но это больше не было пустыми словами из разряда мечтаний о будущем. Это было обещанием. – Напомнить тебе кое о чём? Проклятие сейда может снять лишь та вёльва, что наложила его. А раз Виланда давно мертва…

– Тогда мне придётся добраться до самой Волчьей Госпожи, чтобы сделать это. – Я улыбнулась Солу изо всех тех сил, что ещё оставались у меня. – После того, что ты для меня сделал, я просто обязана. Ты снова будешь свободно летать, клянусь. Без меня и без кого-либо ещё.

– А что, если я не… – Сол осёкся и, опрокинувшись обратно на спину, уставился в скошенный потолок пещеры. – Ладно. Нужно ещё дожить до той поры, когда ты станешь королевой. С твоим везением не факт, что она вообще настанет. Истинное дитя Мора! Только вы можете быть такими невезучими.

– Ой, ты говоришь так, будто знаешь кучу детей, родившихся в Мор!

– Нет, только тебя, но почему этого должно быть мало?

Я уже хотела рассказать Солярису о существовании логики и закономерностей, но передумала: в пещеру ворвался ветер, заставив меня съёжиться. Дуло с улицы нещадно, и даже пламя костра пригибалось, отчаянно бодаясь с самой зимой.

Оглянувшись на вход в пещеру, Солярис заворчал что-то нечленораздельное, а затем вдруг согнулся пополам. Я услышала треск костей, и пламя костра снова колыхнулось, но уже не от ветра, а от движения кожистых крыльев, раскрывшихся над ним. Покрытые тонкой белоснежной чешуёй по краям, они почти царапали потолок костяными гребнями, будучи в несколько раз меньше, чем когда Солярис превращался целиком, но всё равно больше, чем я и Сол, вместе взятые. Мне и прежде доводилось видеть, как он по частям возвращает себе первозданное естество – то когти, то зубы, то хвост. Но вот крылья…

Сложив одно из них так, чтобы оно не мешало лежать на боку, Солярис расправил второе и накрыл нас им, как одеялом, спрятав от ветра. Я будто оказалась в хитиновом коконе или уютной палатке, только живой и тёплой. От моих прикосновений крыло слегка подрагивало и сжималось, как если бы Солу было щекотно. Судя по его сморщившемуся носу и выразительному взгляду, заставившему меня убрать руки, так оно и было.

– Перевернись на бок, – велел он, немного подтянувшись вверх на подстилке. – Так будет удобнее.

Я кивнула и послушно перевернулась, но, судя по дрогнувшему кадыку Соляриса, не так, как он ожидал: я выбрала тот бок, который позволил мне лежать к нему лицом, а не спиной. В тот момент, когда наши носы соприкоснулись, мне показалось, что белые щёки Соляриса в кои-то веки приобрели человеческий румянец, но то наверняка была лишь игра света – его крыло, полупрозрачное, искажало отблески огня.

– У тебя есть пара часов, чтобы поспать, – напомнил мне Сол, первым закрывая глаза.

– Хорошо, но сначала я хочу спросить…

– Что ещё? – простонал он.

– Ты ведь больше ничего не утаивал от меня, кроме Молочного Мора, правда? Я знаю о тебе всё?

Сол молчал всего несколько секунд, прежде чем ответить:

– Ты знаешь всё, не волнуйся.

Сердце Соляриса билось гулко, заглушая даже метель, свистящую на улице, и я прижалась к правой части его груди, чтобы послушать. Драконы были зеркалом людей абсолютно во всём – от расположения внутренних органов до привычек и ценностей. Может, они и старались походить на нас внешне, но по-настоящему никогда и ни в чём нам не уподоблялись. Они нас только превосходили.

Звук, раздавшийся в тишине спустя минуту после того, как я тоже закрыла глаза, лишний раз это подтвердил. Такой звук не издавали ни люди, ни даже животные – низкий, грудной, нечто среднее между кошачьим урчанием и волчьим гудением. Как колыбельная, этот звук вдруг заставил моё тело налиться свинцом, будто он пробуждал какой-то первобытный инстинкт, что был древнее всего на свете. В животе потеплело, как от пряного мёда, и стало так спокойно-спокойно, словно я лежала у себя в спальне в замке, зная, что Красный туман исчез, моя коронация ещё далеко, а отец в здравии и больше не презирает Сола.

– Сол… – пробормотала я сонно. – Что это за звук? Раньше ты никогда так не делал…

– М-м? Какой ещё звук?

Слишком уставшая, я не смогла понять, притворяется он или же правда не понимает. Но этот звук точно исходил от него: я чувствовала, как грудь и живот Сола слегка вибрируют, а дышит он чаще, чем обычно.

Подумав, что решение этой загадки уж точно может подождать, я прижалась к шее Сола лбом, позволяя себе утонуть в этой странной, мурлыкающей мелодии. Благодаря ей сон пришёл так быстро и легко, что в глубине души я даже немного разозлилась на Соляриса: если бы знала, что он умеет усыплять людей подобным образом, то, быть может, не страдала бы от бессонницы столько лет!

– Дикий, закат! Просыпайся, Руби. Живее, живее!

Почему-то каждый раз, когда мне удавалось в кои-то веки забыться сладким младенческим сном, меня будили толчками и криками. С трудом разлепив веки, всё ещё тяжёлые и неподатливые, я с трудом подняла голову и увидела, как сползает с меня кожистое крыло вместе с рукой Соляриса, обвитой вокруг талии. Целительный умиротворяющий звук больше не рвался из его груди. Зато рвались проклятия и брань, когда он, растирая красные и заспанные глаза, принялся тушить костёр.

Видимо, сладко уснула не я одна.

– Закат! – повторил Солярис так, будто я не поняла с первого раза, и ткнул пальцем за свод пещеры.

Отсюда было не разглядеть уходящего солнца, но я видела участки мраморно-серого неба над верхушками деревьев, ныне раскрашенные полосами апельсинового, шафранового и алого цветов. То действительно был закат. Однако, если меня не подводила память и знания географии, дорога от пещеры до замка не превышала восьми лиг – не так уж и много, чтобы заблудиться, даже если не успеем выйти до темноты. Тем более что Солярис видел в ночи так же хорошо, как и днём, а я знала здешние места как свои пять пальцев. Да и снегопад полностью улёгся…

– И чего ты так суетишься? – зевнула я, садясь на отрезе подстилки и неуклюже стягивая с себя кафтан, чтобы вернуть его законному владельцу. Хоть Солу и не доставило бы труда дойти до замка полуголым, у меня не было никакого желания подвергать его такому унижению. – Отец наверняка уже послал за нами поисковый хирд, так что нам в любом случае достанется. А вот Дайре мы, боюсь, упустили, это да. Но лошадь точно скачет не быстрее, чем летает дракон…

– Помолчи и собирайся! – огрызнулся Солярис, копаясь в холщовом мешке. – Я опаздываю на встречу. Вот, надень это, а то твоё платье ещё не высохло.

Он вслепую кинул мне на колени несколько старых тряпок из грубой сермяги в коричневых пятнах, пропитанных едким запахом плесени, земли и… навоза?

– Воняет, – поперхнулась я, удерживая одежду на расстоянии вытянутой руки кончиками пальцев.

– Знаю, поэтому и не предложил тебе её сразу. Но сейчас у нас нет выхода. Если буду провожать тебя до замка, точно не успею, так что придётся тебе пойти со мной.

Я глубоко вдохнула и, подавив рвотный рефлекс, продела голову в узкий смердящий ворот, а затем завязала более-менее высохшие сапоги. Судя по тому, какими широкими шагами Солярис мерил пещеру и как блестели его глаза, отражая фиолетовые сумерки, спорить с ним сейчас не стоило.

– Что ещё за встреча? Неужто то самое «личное дело», о котором ты говорил вчера?

– Да, оно самое. Мне нужно в Столицу.

От услышанного я тут же забыла про вонь и засобиралась быстрее. Столица! А ведь я только утром думала о том, чтобы прогуляться по ней. Выглядит прямо как подарок четырёх богов мне на день рождения!

Тем временем Солярис застегнул плащ до самой шеи и, присев на корточки перед костром, зачем-то сунул руку прямо в золу, в которой ещё искрился умирающий огонь. Та не обожгла его, но замарала кожу и рукава… А затем замарала и жемчужные волосы, когда Солярис, собрав горсть этой золы в ладони, высыпал её себе на голову.

И тут я поняла: все эти слои одежды, которые удивили меня на Солярисе ещё возле озера, были нужны вовсе не для того, чтобы защитить его от холода, а чтобы он сошёл за обычного человека. Кто из смертных стал бы разгуливать в месяц воя налегке? Точно так же как невосприимчивости к морозу, у смертных не могло быть жемчужных волос и золотых глаз, горящих в темноте.

Старательно растерев золу и уголь между всеми локонами, чтобы не оставить ни пятнышка неестественной белизны, Солярис точно так же закрасил свои брови с ресницами и отряхнул руки. Волосы стали блестящими и сальными, будто он неделю работал в шахте, но зато чёрными-чёрными, как воронье крыло. С ними Солярис выглядел дико, будто потерял самого себя, и я заворожённо уставилась на него, как только втиснулась в грязный наряд.

– А с глазами что делать будешь? – спросила я, и ответом мне стала длинная склянка, которую Солярис вытащил из внутреннего кармана.

Откупорив ту зубами, он запрокинул голову и вылил содержимое по очереди в каждый глаз. Судя по его шипению и сжавшимся кулакам, это было невероятно больно. Зато эффективно: золото потускнело и обратилось в спокойный карий цвет. От этого мне стало ещё больше не по себе. Если бы я увидела Соляриса вот таким на улице, то, наверное, даже бы не признала.

– А Ллеу прямо-таки кудесник, – восхитилась я. – Теперь понимаю, зачем ты заходил к нему утром. А расплатился чем?

– Лучше тебе не знать.

Сол потёр веки и выкинул пустую склянку в пепелище костра. К этому моменту я уже полностью оделась, заплела в косу высохшие волосы, поснимав с них слишком броские и дорогие украшения, и была полностью готова к выходу.

– Ну и с кем именно ты встречаешься? – невзначай поинтересовалась я, когда мы с Солом уже двигались по направлению к городу, спустившись с тропы в овраг, чтобы избежать риска наткнуться на поисковый хирд. Несмотря на глубокий капюшон, ветер всё равно пытался выколоть мне глаза, вынуждая зарываться носом в воняющий воротник. – Ты ведь никогда не ходишь в Столицу. Сам жаловался, как много там людей. Раз согласился на такое, да ещё и мне рассказывать не хотел, значит, встреча важная.

– Это встреча вслепую, – признался Солярис, подав мне руку, чтобы я, спускаясь в овраг, не полетела кубарем. Студёная земля стала ещё более скользкой после метели, ветки шиповника и смородины цеплялись за рукава и грозились порвать одежду, а в сгущающейся темноте было слишком легко оступиться. – Позапрошлой ночью по пути в склеп Тысячи Потерь я заглянул в свою пещеру за кое-какими вещами. Там лежала записка… Очевидно, кто-то выследил меня и нашёл мой тайник, но запах был незнакомым. В записке говорилось, что меня будут ждать в городской таверне на следующий день после Вознесения принцессы, чтобы рассказать правду о виновнике Красного тумана.

– Виновнике?! – Я ускорила шаг и нагнала Соляриса, хотя мы условились идти друг за другом ровно в двух шагах: он прокладывает путь, а я следую за ним. – Ты же понимаешь, что это, скорее всего…

– Ловушка, да. Записка была написана до того безграмотно, что даже мне, дракону, которого учила читать и писать пятилетняя девочка, захотелось плакать. Вряд ли человек, который пишет даже слово «приходи» с ошибками, может знать что-то о самом загадочном в мире явлении. Но я всё равно хочу выяснить, кто такой смелый, чтобы следить за мной. И такой тупой.

Я усмехнулась. Да уж, Солярис никогда не страдал от неуверенности в себе. Руки у меня начали подмерзать, пока мы перебирались через сугробы и непроходимую чащу, но, к счастью, скоро показались заветные огни уютных очагов и костров, разбитых посреди улиц.

Вот она – Столица.

– Не привлекай к себе внимания, – шепнул Сол напоследок перед тем, как мы переступили лесную кромку и очутились за городским амбаром на окраине, где не было сторожевых башен. – И не снимай капюшон. Не думаю, что горожане имеют хоть малейшее представление о том, как ты выглядишь, но у тебя слишком чистые волосы и зубы.

Он вынырнул на людную улицу первым. Несмотря на то что Столицу с замком разделял всего один горный тракт, мне доводилось бывать здесь разве что в раннем детстве, когда Оникса ещё не подкосила болезнь и он мог лично спускаться к подданным Дейрдре. Я помнила лишь то, каким большим и величественным казался отсюда замок… Обернувшись, я убедилась в том, что ничего не изменилось: замок по-прежнему громоздко нависал над городом в низине, закрывая половину неба, и казался даже больше, чем был на самом деле. Только теперь, став взрослой, я понимала, что этот вид далеко не главная прелесть Столицы.

Центральную улицу, которая начиналась как раз за амбаром и пролегала через весь город по прямой, точно мост, обступали деревянные хижины, торговые ларьки из пёстрой ткани и полукрытые повозки. Даже в месяц воя на вожжах восседали мужчины с тальхарпами на коленях, ловко орудуя смычками, хоть те и покрылись инеем. Шум здесь стоял практически невыносимый: прохожие смеялись, музыканты играли, торговцы кричали, размахивая сушёными колбасами, а костры трещали, собирая вокруг народ, одетый в медвежьи шкуры и распивающий брагу из ритонов[12].

Большинство домов не насчитывали больше одного этажа, кучкуясь и тесня друг друга. Все как один из дерева, похожие на ладьи: коньки крыши напоминали корабельный штевень, а дуговые столбы, укрепляющие стены, образовывали своеобразный борт. Определить, кому какой дом принадлежит, можно было по цвету дверей и украшениям, прибитым над ними: у хирдманов и хускарлов – чёрно-красные щиты; у кузнецов – медные таблички с молотом и наковальней; у лекарей – пучки душистых трав, а у вёльв – связки из речных камней и птичьих перьев. Жилища фермеров отличали хлевы, пристроенные к жилому дому, а торговцев – те самые пёстрые ларьки, которые они разбивали прямо у входа в свою хижину. Лишь для торговли форелью, треской и китовой костью, добываемой прославленными дейрдреанскими китобоями из Изумрудного моря, была отведена специальная площадь на причале Тихой реки. Мы спешно миновали её вместе с Солом, зажимая носы от рыбьей вони.

То, как уверенно Солярис ориентировался на людных улицах, лавируя между горожанами и домами, наталкивало меня на мысль, что он ненавидел Столицу лишь на словах. Мне приходилось часто-часто перебирать ногами, чтобы не отставать от него, пока впереди, на углу главного торгового тракта, не показалась таверна. Переполненная людьми, она буквально ходила ходуном: внутри пили, танцевали и наверняка дрались. Привязанных к коновязи лошадей было не сосчитать, а прямо над крышей таверны раскачивались голые ветви священного тиса – мы дошли до самого центра Столицы. По традиции именно рядом с древом строились и неметоны – храмы четырёх богов. Оглядевшись, я действительно заметила один из них прямо напротив. В отличие от прочих городских зданий, неметон был построен не из дерева, а из камня, с круглой крышей, похожей на пуговицу, и без единого окна. Сейчас, зимой, его опутывали сухие кустарники и мёртвые виноградные лозы, но летом неметон должна была обнимать цветущая роща – именно в таких местах боги заповедовали возводить им дома.

Как бы мне хотелось прийти в Столицу летом, чтобы увидеть это лично…

– Здесь, – объявил Солярис, остановившись перед таверной, из которой на карачках выползало несколько пьяных в стельку мужчин. В воздухе висел тяжёлый запах сточных вод и рвоты, по сравнению с которым даже вонь моей одежды казалась сносной. Взъерошив пальцами волосы, будто пытаясь проверить на ощупь, до сих пор ли они чёрные, Сол бросил на меня вопросительный взгляд. Я кивнула, давая понять, что сажа ещё держится – можно не волноваться. – Думаю, тебе будет безопаснее подождать снаружи, я только загляну и сразу выйду. Я ведь могу оставить тебя одну ненадолго, правда?

– Мне льстит, что ты считаешь меня объектом всеобщего вожделения, но, думаю, пару минут я продержусь. По-моему, всем здесь интереснее дешёвое пойло, нежели принцессы.

– Очень на это надеюсь. Прислонись спиной вон к той стене и смотри в оба. Если что, кричи – услышу.

Я кивнула ещё раз, запоминая инструкции, и, подперев одну из стен таверны, как было велено, проводила Соляриса взглядом до дверных створок. Под крышей раскачивалась резная вывеска с изображением пивной кружки, из которой выпрыгивал лосось, расплёскивая пену.

– Как только стану королевой, велю роду Дану взять такой герб, – шутливо пробормотала я и отдёрнула капюшон, сползающий на глаза. Вокруг абсолютно ничего не происходило, пока я, косясь на гудящую таверну, слонялась вдоль стены туда-сюда, пиная лежащие на дороге камни.

Небо, красно-сливовое, стремительно темнело, и на другой стороне города уже маячили факелы – торговцы бродили с ними по улицам, распродавая остатки товара. Со спины Соляриса, парящего в небе, Столица казалась крошечной, как муравейник, но на деле простиралась дальше, чем большинство других городов континента. Да и людей здесь после заката выходило на улицы чуть ли не столько же, сколько днём. Распевающие песни крестьяне, катающиеся на льду дети, гружёные телеги, сторожевые всадники… Жизнь кипела, и пускай из-за этого белый снег превращался в коричневую кашу, а запах диких лесов – в кислый смрад, Столица всё равно была прекрасна.

Но где же Сол и его «я только загляну и сразу выйду»?

– Ой, ах, как же меня угораздило!

Двери таверны открылись нараспашку, выпуская пожилую женщину в лисьих мехах с проплешинами, выеденными молью. Покачивающейся походкой она кое-как спустилась со ступенек, но упала, не сделав и десяти шагов. Из-под её накидки что-то посыпалось, звеня; кажется, медные монеты. Снова ахнув, женщина тут же принялась рыскать по снегу руками, собирая их обратно. Наполовину седые волосы-сосульки упали ей на лицо, морщинистое и разукрашенное чёрными узорами, а сама она зашлась надрывным кашлем, из-за чего все монеты тут же вывалились и раскатились обратно.

– Дикий, мои колени…

Я оглянулась вокруг, но поблизости больше никого не было. Испытывая странное смущение и чувство вины от своего бездействия, я всё-таки оттолкнулась от стены и опустилась на корточки рядом с женщиной.

– Давайте я помогу.

– Спасибо, милое дитя! – Женщина улыбнулась мне почти беззубой улыбкой, и меня задушило облаком перегара. Руки у неё оказались испачканы в чём-то зелёном, но я всё равно заставила себя вежливо вложить в них все собранные монеты, не выказывая брезгливости. – Ты такая хорошенькая, добрая! Такая прелестная! Давай я погадаю тебе взамен? Я умею гадать на рунах…

– Благодарю вас, но не стоит.

– Чего куксишься? – снова ощерилась женщина. – Рун не надо бояться! Надо бояться людей. Вот зачем ты ослушалась своего белобрысого зверька и отошла от стены, дура?

Монеты снова посыпались на снег, но уже не из пальцев женщины, а из моих. Я вскочила, пытаясь отбиться от кого-то, кто, подкравшись сзади, накинул мне на голову мешок, но даже не успела закричать. В нос ударил запах сорной травы и кипреи – вот в чём были перепачканы руки той женщины. Сонный порошок.

Уже второй раз за день я утонула в кромешной тьме.

5

Кочевник, неметон и королевский зверь

Когда я была маленькой, весталка часто рассказывала мне о богах. О тех чудесах, которые они ниспослали людям, и о том наказании, которое понесли за это, навеки изгнанные из родного мира сидов.

Когда ночь была длиннее дня, смерть – длиннее жизни, а гиблая земля давала гиблые плоды, лишь четверо из вечных смиловались над человечеством. Совиный Принц обуздал тьму и стужу, отмерив и тому и другому срок, равный сроку света и тепла. Кроличья Невеста исцелила почву, взрастила сладкие фрукты, которые сделали людей крепче и счастливее. Медвежий Страж прогнал хворь и сразил Дикого – воплощение людских бед и несчастий. Волчья Госпожа обучила людей искусству богов, сейду, чтобы впредь они не уповали на чужую милость и не зависели ни от кого, кроме самих себя.

Все четверо поверили в людской род настолько, что утратили веру в собственный. Нарушение заповеди о невмешательстве божественного в небожественное обернулось замком на дверях в блаженную обитель – так Совиный Принц, Кроличья Невеста, Медвежий Страж и Волчья Госпожа стали считаться недостойными сидов… и великими для людей. Чтобы навечно сохранить память об их жертве, люди облачили её в каменную плоть, отстроив тысячу неметонов по всему свету. Пускай те не могли заменить богам дом, но зато могли дать им временное пристанище – по крайней мере, людям очень хотелось в это верить. Потому в каждом неметоне и жглись благовония из физалиса и амброзии, которыми, по преданиям, пахло на пирах в чертогах сидов.

Ими же пахло здесь – в месте, где я оказалась, похищенная у таверны спустя всего несколько минут после того, как осталась одна.

– Ну и на кой хрен ты припёр её сюда?

– Так это… Кочевник же велел…

– Ты что, слепой? Это же обычная деревенская погань! У любой знати целая свита поваров на побегушках, а ты на эту глянь – худосочная, как рыбья кость! Одета не пойми во что… Ещё и смердит! Корабельные шлюхи и то приятнее пахнут.

Всё, что я видела перед собой, – это ткань холщового мешка, сквозь который едва пробивались скудный свет и несколько бегающих теней. Судя по голосам и звукам шагов, тяжёлым и переваливающимся, вокруг меня собралось четверо-пятеро мужчин. Один из них шепелявил и смешно посвистывал на согласных, явно лишённый половины зубов, а второй говорил с ярко выраженным акцентом, который был присущ некоторым деревням на западе туата Медб. У третьего речь была обрывистой и эмоциональной, из-за чего он то и дело проглатывал гласные – так чаще всего говорили в Талиесине. Четвёртый, который лишь сыпал проклятиями где-то на фоне, однозначно был из Найси – только они каждый раз плевались, произнося имя Дикого. Слишком разношёрстная компания для разбойников – откуда же им всем быть знакомыми друг с другом? Либо кто-то собирал их со всех уголков континента намеренно, либо это вовсе не…

– Слышь, у неё тут на кафтане пятна лошадиного дерьма, что ли?

Чья-то рука грубо дёрнула меня за ворот, едва не свалив со стула, и мне стоило титанических усилий не показать, что я уже пришла в сознание. От сонного порошка голова казалась свинцовой, а во рту было сухо и гадко, как после рвоты. Судя по тому, как сильно ныла спина, я сидела на жёстком стуле со связанными сзади руками не один час. Я незаметно потянула запястья в разные стороны, пытаясь проверить, насколько крепко обвилась вокруг них верёвка… И едва не зашипела от боли – очень, очень крепко! Ещё пару часов – и точно останутся прелые раны. Однако именно из-за этого мои наручи прижаты друг к другу так тесно, что ничего не стоит надавить на опаловые вставки, чтобы выскочили бритвенно-острые ножи. Вот только…

«Женщина – неровня мужчине в физической силе. Пока у тебя есть я, тебе не нужны никакие уловки, но я всё равно хочу, чтобы ты знала: коль окажешься в беде, а меня по какой-то причине не будет рядом – не нарывайся. Помнишь опоссумов, которых мы видели в лесу? Как они притворялись мёртвыми, когда мы ловили их? Делай как они, пока я не приду за тобой. Законы природы везде одинаковы: хищников не привлекает дохлая дичь… Эй, почему ты смеёшься?» Да, тогда я действительно не удержалась от смеха, услышав наставления Сола, однако теперь это не казалось мне смешным. Впервые за всю мою жизнь рядом не было никого, кто мог бы меня защитить.

– Да, точно, навоз… Ты к нам, похоже, обычную пастушку приволок, идиот!

– Да принцесса это, зуб даю!

– Какой зуб? У тебя их нет!

– Кларисса подтвердила, что она с этим… как его… ящером разговаривала.

– Эта старая пьянчужка-то, помешанная на гаданиях и лисьих шубах?! Да она и сына родного принцессой нарядит за пять медняков! И сколько ты ей заплатил?

В помещении разгорелась настоящая ссора. Послышались возня и лязг мечей, не предвещающий ничего хорошего ни для спорщиков, ни для меня, находящейся в центре этого балагана. Смогу ли я продержаться до того момента, пока Солярис или королевский хирд не найдут меня? Как давно я вообще здесь? Что будет, если разбойники поймут, что я пришла в себя? Начнут задавать вопросы, издеваться или пытать? Отпрыски благородных домов считаются неприкосновенными даже для отпетых бандитов – в конце концов, за них, целых и невредимых, дают больше выкупа. Но это правило редко распространяется на женщин… И ещё реже – на дочерей ненавистных всеми деспотов.

– Эй, Йоки… Мне кажется, она шевелится!

Я была готова поклясться, что не двигалась. Неужели заёрзала на стуле, поддавшись нервозности? Сердце билось так сильно и быстро, что его стук казался мне громче, чем голоса окружающих меня мужчин. Они затихли – только силуэты снова забегали за тканью мешка, заставляя проникающий сквозь него свет моргать. А затем тот вдруг потух: что-то загородило его, и я почувствовала запах скисшей браги и табака, которым разило изо рта нависшего надо мной разбойника.

– Хм, неужто сонный порошок выветрился?

– Может, новый мешок на неё наденем?

– Второго такого нет, только этот был смазан сонными травами. Давайте просто его снимем. Вам же, парни, тоже интересно, пастушка она иль всё же принцесса?

– Но Йоки… Кочевник велел…

– К Дикому этого Кочевника! Сниму сам!

Мешок сполз с моей головы раньше, чем я успела сообразить, что делать дальше, поэтому я так и осталась сидеть с закрытыми глазами, откинув голову на спинку стула. Свет ослепил меня даже сквозь плотно сомкнутые веки, а в воздухе, помимо сладости амброзии, повис тяжёлый запах воска – вокруг горела по меньшей мере сотня свечей. Дорогое удовольствие! В тот момент я окончательно убедилась в том, где мы находимся, и теперь желание открыть глаза стало совсем невыносимым. А когда уж потные скользкие пальцы схватили меня за подбородок и принялись вертеть голову то вправо, то влево…

Моё терпение кончилось.

– Убери свои грязные лапы от моего лица.

От неожиданности разбойник не только отдёрнул руку, но и дёрнулся сам. Быстро привыкнув к свету, я сосредоточила взгляд на его лице: относительно молодом, но со следами переломов от драк. Голова у мужчины была полностью выбрита, по левой щеке расползся шрам, как от ожога, а на плечах висела дублёнка кривой выкройки с заплатками из овечьего меха – слишком неаккуратная работа для профессионального портного, но сносная для работяги, которого толком не учили шить.

– Всё-таки не пастушка, – усмехнулся разбойник, которого, судя по всему, и звали Йоки.

Послышались свист и сальные шуточки, которыми принялись обмениваться остальные мужчины, столпившись вокруг моего стула. Перед глазами плясали разноцветные круги, горло сжималось от тошноты и страха, но я заставила себя пересчитать своих похитителей – девять. Больше, чем я думала. В таких же грубо сшитых одеждах, с оскалами на побитых лицах и порочными мыслями в блестящих глазах. На их поясах висели секиры и топоры с деревянными рукоятями и лезвиями из дешёвых сплавов, но острыми, наточенными. В одном из них я разглядела своё бледное, испуганное отражение и отвернулась в другую сторону, решив вместо этого осмотреться.

Неметон. Ну конечно!

Внутри он оказался гораздо краше, чем снаружи. Отсутствие окон компенсировало огромное количество витражей на колоннах и потолках: они будто светились в отблесках свечей, расписывая давящие тёмно-зелёные стены в ягодные и небесные тона. Несмотря на то что неметон был не больше моей спальни, для каждого бога отводился свой угол, чтобы любой человек, независимо от веры, мог принести здесь свои дары и вознести молитвы.

Верхний правый угол, указывающий на запад, принадлежал Кроличьей Невесте – там стоял алтарь из сухих гвоздик и вербены, возле которого возвышались глиняные пиалы с ягодными вареньями. Рядом, смотря на юг, стоял алтарь Медвежьего Стража – пирамидка из обычных камней, перед которой на деревянном блюде лежал одинокий кусок сырого мяса. Напротив, указывая на восток, сиял самый богатый алтарь Совиного Принца: сплетённый из ивовых прутьев и перьев, как птичье гнездо, он собрал вокруг себя кубки с дорогими винами, подносы со сладостями и даже несколько драгоценностей. В последнем углу, глядящем на север, возвышался алтарь Волчьей Госпожи, отбрасывая маслянистые тени, – из сухих веток и животных костей (только не волчьих!), окружённый связками душистых трав и сосудами с молоком.

Над каждым алтарём висели портретные гобелены тех, кому эти алтари принадлежали. Божественные фигуры изображались и на стенах самого неметона, вырезанные прямо в камне, – легенды и предания, переплетающиеся с выдумками людей. Каждый художник и резчик представлял богов по-своему, поэтому они никогда не выглядели одинаково. Но кое-какие черты кочевали из образа в образ: Совиный Принц неизменно изображался в богатых одеждах и с птичьими крыльями за спиной, Кроличья Невеста – в белом платье, Медвежий Страж – в тёплых медвежьих шкурах, а Волчья Госпожа – окружённой стаей волков. И всех их объединяло одно – маски покровительствующих им животных вместо лиц, ибо людям не дано знать, как выглядят настоящие лики богов.

От мысли, что сейчас эти лики безмолвно взирают на то, как шайка мерзких ублюдков оскверняет их дом, мне стало больно. Но от мысли, как близко я, оказывается, нахожусь к Солярису и таверне, у которой меня похитили, эту боль притупила надежда.

– Да мы просто везунчики!

Разбойник Йоки, который по-прежнему сидел передо мной на корточках, снова придвинулся ко мне и бесцеремонно дёрнул за прядь волос на затылке. На миг я подумала, что его заинтересовали мои серебряные заколки – не такие дорогие, как те, которые я попрятала по карманам в пещере, но всё же достаточно ценные, чтобы выменять на них мешок цыплячьих тушек, – однако разбойник не притронулся к ним. Вместо этого он растёр один из моих локонов между чумазыми пальцами, задумчиво хмыкнув.

– Светлые, как липовый мёд, – пробормотал он, к счастью не заметив где-то там же проклятой красной пряди, и посмотрел на меня в упор. – Глаза васильковые. Это и впрямь госпожа принцесса собственной персоной! Я видел её папашу несколько лет назад – один в один эта королевская свинья! Только тому мне хотелось сразу горло перерезать, а с этой я бы сначала поиграл…

– А какие у неё зубы! – ахнул шепелявый, и я тут же рефлекторно сжала челюсти.

– Какие, к Дикому, зубы?! – выругался кто-то из толпы. – Все смотрят на сиськи, а ты, как всегда, на зубы! Достал уже…

– Интересно, почему она не вопит? Бабы же трусливее телят. А эта смотрит и молчит… Не вёльва случаем? А если проклянёт?

– Она молчит как раз потому, что боится, – прошептал Йоки, и его пальцы, всё ещё блуждающие по моим волосам, вдруг соскользнули мне на шею. Каждый раз, когда я сглатывала слюну, они надавливали мне на гортань. – И потому что знает, что чем меньше слов, тем они ценнее. Ждёт своего зверька-спасителя, не так ли? Смотрит на стены неметона… Молится божкам? Наверняка Кроличьей Невесте. Я прав?

– Нет, – ответила я, с трудом подчинив себе срывающийся голос. – Я просто знаю, что внутри неметоны облицовывают базальтом, чтобы праздничные песнопения вёльв горожан не будили. Кричать здесь – то же самое, что кричать из колодца. А не спрашиваю, что вам нужно, потому что это и так понятно – деньги. Единственная наследница дорого стоит на рынке работорговцев, а если попытаться продать её короне – ещё дороже.

– Деньги? – переспросил Йоки, вскинув почти бесцветные брови, и я жалобно пискнула, когда его пальцы сжались вокруг моего горла так крепко, словно он пытался сомкнуть их. – Ты думаешь, мы припёрлись на другой край континента ради денег?! Вы, представители богатых домов, даже на смертном одре думаете лишь о своём золотишке. Всё потому, что вы не знаете, что такое смерть, и не ведаете, что творится на окраинах ваших земель. А ведь это ваши предки клялись оберегать их! Оберегать нас, простых людей! Думаешь, ты здесь ради выкупа, да?.. Вот же безмозглая потаскуха!

В чём-то Йоки был прав: я понятия не имела о жизни за стенами замка. Купаясь в отцовской любви и внимании прислуги, я привыкла чувствовать себя сытой, защищённой, обласканной со всех сторон. Все эти годы я стремилась компенсировать собственную изнеженность железным умом, вгрызаясь в любые книги и знания приезжих учителей. Даже моей любимой игрой были шахматы, а любимой забавой – подслушивать разговоры Совета, прижавшись ухом к замочной скважине. Я была никем, пустым звуком собственного имени и рода, но отчаянно хотела стать кем-то и обрести собственный голос. Стать достойной того прекрасного изящного трона из драгоценных камней и стекла, превзойти отца и поравняться с королевой Дейрдре. А по итогу всё заканчивалось здесь – в неметоне у подножия моего родного замка, в окружении безродных убийц и воров, ненависть которых я заслужила по праву рождения. И что ещё я могла сказать им, кроме как «Давайте я заплачу»? Ничего, кроме власти и денег, у меня за душой и не было. Первое терялось, стоило мне выйти за ворота замка, а второе, по-видимому, разбойников не интересовало. Значит…

– Простите, – сказала я. – В таком случае если вам не нужны деньги короны, то что же вам нужно?

– То, что ты не можешь нам дать. От тебя сейчас только один прок – сидеть и молчать, – сказал кто-то со стороны, на что Йоки как-то странно осклабился.

– А я вот с Гэлди не согласен. Лично мне дать ты кое-что можешь, раз уж пошёл такой разговор…

Я вдруг почувствовала тяжесть на бёдрах и на плечах – Йоки навалился на меня, вперив правое колено между моими ногами, чтобы развести их в стороны. Подобная сцена заставила половину присутствующих мужчин загоготать, а другую половину – замолкнуть от такого же изумления, какое парализовало и меня.

– Эй-эй, не дёргайся! Я всего лишь потрогать хочу.

Всего минуту назад мне была противна эта одежда из вонючего сукна в тёмно-коричневых пятнах, но в тот момент, когда разбойник принялся расстёгивать её на мне, срывая пуговицы и крепления, я возлюбила эту одёжку всем сердцем, так сильно, что согласилась бы остаться в ней навсегда. Лишь бы не без неё!

– Йоки! – выкрикнул мужчина с секирой в руках, выронив точильный камень. – Ты что, совсем спятил?! Это уже не смешно!

– Да что не так-то? Мы разве не должны убедиться, что это и вправду принцесса? А я только один проверенный способ знаю…

– Кочевник башку тебе оторвёт! Прошлый раз ничему тебя не научил?! Йоки!

Посыпались нитки от порванного кафтана и обрывки шнурков на рубахе. Я скосила глаза на собственную грудь и с ужасом увидела, что ещё немного – и та останется совсем обнажённой. Левая ладонь Йоки уже стиснула её до болезненной пульсации, в то время как правая не отпускала шею, заставляя меня откинуть голову назад. Пинаться, брыкаться, извиваться – это всё, что я могла, ударяя Йоки ногой в живот снова и снова, но он, будучи в три раза здоровее, удерживал меня на месте одним лишь коленом. Стул чудом не опрокинулся, когда я, жадно хватая ртом воздух, вспомнила о наручах и принялась тереть их друг о друга, пытаясь нащупать вставки опалов и высвободить клинки.

– Дикий, какая мягкая… Небось у тебя с десяток слуг, которые тебе спинку трут каждый день, не так ли? – спросил Йоки ехидно, и мне стало нечем дышать, до того сильно он придавил меня к стулу, практически обездвижив, пока его руки продолжали нагло исследовать то, к чему не имели никакого права прикасаться. – Надо же, ты даже сейчас молчишь. Дёргаешься вся, но ни звука не издаёшь. Почему? До последнего пытаешься сохранить достоинство? Готов поклясться, ты хочешь позвать на помощь своего зверька. Так давай, зови! Кричи, как кричат те, кого твой папаша обрекает на красную смерть. Кричи же, ну!

«Солярис! Солярис! Солярис!» Это действительно было единственным, что стучало в моей голове. Ни одной другой разумной мысли – сплошь инстинкты и чувства. Будь я драконом, это жжение в груди не было бы бесплотной яростью, а стало бы огнём, сжигающим моих похитителей. Будь я мужчиной, я бы так и осталась сидеть с мешком на голове, дыша сонными травами, чтобы не доставлять хлопот. А будь я простолюдинкой, меня бы не было здесь вовсе. Но я была той, кто я есть, и то, что хуже бесславной гибели, дышало мне прямо в лицо.

– Уйди прочь! – всё-таки не выдержала я, хотя мысленно поклялась себе не доставлять разбойникам удовольствия видеть мою истерику. – Уйди! Не трогай!

– Это всё, на что ты способна? – Ушную раковину обожгло горячее дыхание, а следом – прикосновение скользкого и мокрого языка. Кто-то из разбойников снова засмеялся. – Скажи, мне всегда было интересно, что заставляет женщин отдаваться ящерам? Их большой член? Говорят, до войны многие делили с ними ложе, некоторые даже понесли крылатых уродов после… А ты тоже совокуплялась со своим зверьком?

– Уйди!

Мой голос всё-таки сорвался на пронзительный визг, и гогот, раздавшийся вокруг, отразился от стен неметона эхом. Четверо богов продолжали безучастно смотреть на то, как оскверняли их дом и как оскверняли меня. Даже Кроличьей Невесте, заступнице целомудрия, было всё равно. Никто из них не был готов ниспослать мне одно из своих чудес, поэтому мне пришлось творить чудеса самой.

Я изогнула запястья до хруста, до крови, струйками побежавшей из ран, которые оставляли верёвки, и наконец-то приложила наручи друг к другу, ударив по камням.

Чирк!

– Тупая сука!

На пол священного дома богов закапала кровь, но теперь не только моя – Йоки, отскочив в сторону, закрывал ладонями рассечённое пополам лицо. Гектор не врал, когда нахваливал немайнскую сталь – острее неё и впрямь был только язык Дикого. Она разрезала верёвки быстрее, чем за секунду, стоило обнажённому лезвию всего лишь соприкоснуться с ними. Точно так же легко она разрезала кожу и плоть, когда я, вскочив на ноги, вскинула вверх руки прямо у Йоки перед глазами.

Стул всё-таки опрокинулся назад. Едва не споткнувшись о него, я попятилась от обступающих меня мужчин, но тут же была поймана за горло окровавленной рукой. Глубокая, идеально ровная черта разделяла лицо Йоки на две половины от лба до подбородка. Кровь заливала ему глаза, горящие огнём, и, недолго думая, он приложил меня головой об алтарь Кроличьей Невесты.

– Вот теперь ты точно не отделаешься легко, дрянь!

От вспышки боли в глазах у меня потемнело. По виску и щеке что-то потекло, путаясь в волосах, и я так и осталась лежать на полу, впиваясь ногтями в швы между каменными плитами. В ушах звенело, а силуэтов вокруг становилось всё больше и больше, как и крови, пролитой в неметоне, пока порыв ледяного ветра, ворвавшись с улицы, не затушил часть свечей и не заставил толпу расступиться.

– Эй, живо отошёл! Какого Дикого здесь происходит?! Я не для того задницу в ледяной воде морозил, чтоб вы сами её прикончили!

Мне показалось, что несколько минут ничего не происходило, словно время замерло, смиловавшись надо мной и позволив немного передохнуть. Лишь чувство тяжести в какой-то момент снова обрушилось мне на плечи, а затем я вдруг очнулась на том же стуле, поставленном обратно на ножки, нос к носу с ещё одним мужчиной, которого не видела в неметоне прежде. Но которого будто видела где-то ещё…

Кривая улыбка со сколотыми верхними резцами, выпирающими и острыми, как у горных львов. Горящие голубые глаза, почти прозрачные. Из всех присутствующих лицо было разукрашено лишь у него одного – широкая красная полоса шла горизонтально через переносицу, закрашивая оба глаза. Ещё одна шла вертикально, от точки между бровей до нижней губы. Вместе они образовывали крест, а над скулами располагались ещё три симметричные точки – то был традиционный окрас Медвежьего Стража, который наносили перед охотой или сражением. Из-за него было сложно определить, сколько мужчине лет, но, судя по мускулистой и громоздкой фигуре, жизнь славно его закалила. На голове, выбритой по бокам от зачёсанного хвоста, проступали витиеватые тёмно-синие татуировки – орнамент туата Талиесин. Таким же узором были увенчаны рукоять его топора и медная гривна[13] на жилистой шее под накидкой из бобрового меха.

– Кочевник, мы просто… – проблеял кто-то из толпы, на что мужчина передо мной щёлкнул языком, призывая к тишине, и эта тишина действительно воцарилась за его спиной. Даже Йоки, прижимающий к кровоточащему лицу рукав, отошёл подальше и притих.

Перехватив оба мои запястья одной рукой, тот, кого звали Кочевником, принялся бегло осматривать не то болтающиеся на них верёвки, не то сырые раны. Меня будто снова ударили – от чужого прикосновения я мигом отрезвела и, поддавшись рефлексу, снова дёрнула руку вверх. Лезвие всё ещё торчало из наруча параллельно ладони и точно проткнуло бы Кочевнику шею, не успей он перехватить клинок пальцами в последний момент. На его раскрашенных губах расцвела нездоровая улыбка, и я, опустив взгляд с его лица вниз, вдруг поняла: немайнская сталь ведь, а он даже не порезался!

– Плаваешь как бревно и дерёшься так же, – усмехнулся Кочевник, и, застигнутая врасплох, я даже не заметила, как он меня обезоружил – стянул оба наруча одним ловким движением и отшвырнул их в дальний угол аккурат под алтарь Стража. Звон металла показался мне оглушительным, как и внезапное озарение.

– Это ты спас меня в Цветочном озере?

Не произнося ни слова, Кочевник поправил мою рубашку с оборванным кафтаном, закрыв вырез на груди, а затем поднялся на ноги, оставив мои запястья свободно лежать на коленях. Ростом он, оказывается, был где-то с меня, если не ниже, зато силой и меткостью обладал поистине звериной: подняв одной рукой увесистый бронзовый кубок со стола, на котором обычно подготавливали дары, он вслепую швырнул его в Йоки. Тот упал как подкошенный, с разбитым лбом, и повалил за собой ещё несколько человек.

– А теперь, – вздохнул Кочевник, потирая костяшки пальцев, на которых виднелись свежие мозоли. – Говори.

– Что говорить? – растерялась я.

– Где жители деревень?

– Я не понимаю…

– Не строй из себя дуру! Я о тех деревнях, в которых побывал ваш треклятый Красный туман! Что это за сейд? Зачем несчастные люди нужны королю? Как их вернуть? Отвечай!

Кочевник буквально кричал мне в лицо, уперев руки в спинку стула за моей головой, из-за чего между нашими лицами не осталось ни дюйма свободного пространства. Я смотрела на него широко распахнутыми глазами и впервые не знала, что сказать, хотя слова всегда были главным (и единственным) моим оружием. Однако как разговаривать о том, о чём ты не имеешь ни малейшего представления?

– Ну! – поторопил Кочевник, и мне в лицо ударил сноп опилок: он сжал спинку стула с такой силой, что та треснула пополам. – Не молчи!

– Я не знаю, о чём ты говоришь, – честно призналась я, смело встречая его взор, хотя не была уверена в том, что не пожалею об этом. Отец рассказывал, что смотреть в глаза дикому животному – значит показывать свою готовность к драке. А Кочевник и впрямь походил больше на животное, нежели на человека, – импульсивный, резкий, весь в мехах, с низким, как медвежий рык, голосом и с таким же диким, даже немного сумасшедшим взглядом. Того и гляди вцепится зубами в горло! – Король не имеет к Красному туману никакого отношения. Это такая же проблема для знати, как и для простых людей. Я сама была там, в деревне на границе туата Найси, где видели туман в последний раз, и едва не пала его жертвой!

– Но всё-таки не пала, – весомо заметил он, лишив меня аргумента. – Не смей сравнивать себя с простыми людьми, принцесса! Это ведь не семьи знати исчезают одна за другой. Не ваши дети оставляют в память о себе лишь погремушки и воспоминания об их смехе. Не ваши жёны растворяются за углом собственного дома прямо с младенцами на руках. И не ваши роскошные, большие и хорошо снабжаемые города вымирают один за другим!

– Так вы… – Я осмотрела помрачневших мужчин, которые как один утратили былую надменность и стали выглядеть не только озлобленно, но и скорбно. – Вы жители пропавших деревень?

– Те, кто остался, – процедил Кочевник. – И те, кто никогда не простит короне её безразличие. Мы заставим короля ответить за все его игры с вёльвами и Диким! Мы потребуем плату, но не деньгами, нет, а истиной. Как думаешь, истина стоит столько? – Тяжёлая рука Кочевника, перевязанная ремнями из мягкой телячьей кожи, легла мне на затылок и с нажимом погладила по голове. – Она стоит жизни принцессы? Или ты дешевле её?

Полная картина наконец-то сложилась. Ещё несколько часов назад я удивлялась тому, кто мог вытащить меня из ледяной воды озера и уйти, не потребовав награды, но теперь стало ясно – требование награды просто было отложено на более удобный момент. Утони я тогда, Кочевник не смог бы выдвигать королю свои условия. Моё спасение – всего лишь отсроченная казнь. Но ведь…

– Красный туман не дело рук моего отца, – сказала я, вернув себе самообладание. – И я, и мой отец хотим остановить туман и найти пропавших людей не меньше, чем вы. Все в Столице этого хотят. И именно этим мы с Солярисом и занимались, пока ты, болван, не подбросил ему записку и не начал тратить наше драгоценное время, которого и так ничтожно мало! Отпусти меня, и я клянусь, что найду ваших родных, покончу с Красным туманом и позабочусь о том, чтобы больше никто и никогда не терял близких. Отпусти меня, и ты…

«Выживешь», – хотела сказать я, но не успела.

В неметонах всегда было темно из-за отсутствия окон и душно из-за количества горящих свечей. А ещё здесь было слишком тесно для дракона в первородной его ипостаси, поэтому Солярис явился человеком, дабы не снести колонны и не похоронить нас всех под грудой камней. Он вышиб единственную дверь со второго удара, и та, деревянная с чугунными ставнями, отлетела так далеко, что придавила одного из разбойников. Лязг обнажённых секир и топоров ознаменовал начало боя, но никто не осмелился первым бросаться в драку: мужчины лишь выстроились у противоположной стены, в то время как Кочевник лениво оглянулся через плечо. Из-за того, что он загораживал мне весь обзор, я не видела, насколько Солярис зол, но почувствовала это – в неметоне стало в два раза жарче.

– Приходи, – произнёс он вкрадчивым, недобрым тоном, поселив в неметоне выжидающее молчание. – При-хо-ди. – Солярис повторил это слово ещё несколько раз, сначала по слогам, а потом по буквам. – Так оно пишется. Освой грамоту, бестолочь, прежде чем бросать мне вызов. Ты что, только вчера с гор спустился?

– Я из деревни Хардвик у горячих источников, что в туате Талиесин. Там нет гор, только леса! – прогремел в ответ Кочевник. Он расправил плечи, вытянул шею и принял такую же позу, какую принимает рассвирепевший медведь. – И я прекрасно владею грамотой!

– Правда? – Тон Соляриса сочился сарказмом. – Ну и как же пишется «Талиесин»?

Кочевник замешкался. Можно было подумать, что Солярис, как всегда, издевается над всеми без разбора – даже численное превосходство соперника было для него лишь очередным поводом для презрения, – но я знала правду: он издевается, чтобы отвлечь. Чтобы забрать себе всё внимание разбойников и не оставить ничего мне, сидящей за их спинами без какого-либо оружия и защиты. Отодвинуть меня на второй план – лучшая защита Сола в данную минуту.

– Как ты выследил нас? – спросил Кочевник, снимая с пояса серебряный топор с орнаментом родного туата. – Я же хорошо постарался. Ты должен быть уже в десяти лигах от Столицы и бегать за чужими повозками, как собачонка. Старая карга продалась?

– Нет, просто ты пахнешь лесом. – Солярис наконец-то сделал шаг в сторону, будто намеренно, чтобы я могла его видеть, и повёл по воздуху носом, демонстративно принюхиваясь. – Из-за этого ты сливаешься в окружении деревьев, но не в окружении людей, которые в основном пахнут едой, сточными водами или хмелем. В городе лес тебя выдаёт.

Кочевник нахмурился и, задрав руку, понюхал собственный рукав. Мой взгляд прилип к Солярису, держащемуся степенно. Он даже не смотрел на меня. Из-за этого и я не решилась позвать его по имени, да и знала, что не стоит – «не отвлекай, не дёргайся, не показывай привязанности». Правило для тех случаев, когда столкновение неизбежно. В полумраке арки, что низко нависала над вышибленной дверью, глаза Сола снова горели золотом, а волосы, с которых почти полностью сошла зола, отражали лунный свет и светились серебром. Ни румянца, ни испарины, ни отдышки – Солярис будто просто проходил мимо неметона и решил заглянуть внутрь, как обычный прихожанин. По нему и не скажешь, что он вообще искал кого-то.

– Давайте разделаем его по кусочкам и продадим? – предложил кто-то из толпы. – Слыхал, на чёрном рынке за один драконий хвост можно выручить целый ящик золота…

– Нет! Никакого чёрного рынка, – рявкнул Кочевник. – Медвежий Страж не ради этого наделил меня силой. Я должен следовать его Пути. К тому же я с детства мечтал об этом. – Он закатал рукава, ощерился и демонстративно взвесил в руке свой топор, выступая вперёд. – Завалить ящера! Отец рассказывал мне о битве у Дикого Предела ещё в детстве. Один из ваших оставил его без руки, из-за чего мы полгода жили впроголодь, пока отец не приноровился сносно стрелять из лука, натягивая тетиву зубами. Жаль, он не дожил до этого момента! Но ничего, я возложу голову королевского зверя ему на могилу. Только не поддавайся, ладно? Мне не нужна лёгкая победа. Я хочу, чтобы это было трудно.

– Обещаю, это будет трудно, даже невозможно. – Солярис оглядел разбойников из-под опущенных ресниц, удерживая взгляд на лице каждого по несколько секунд, и, заметив это, Кочевник загоготал:

– Нет, ящер, не надейся. Всё веселье только наше!

Кажется, даже Солярис удивился той самонадеянности и прыти, с которыми Кочевник кинулся на него. Тот относился к сражению так же, как относились ярлы к выпивке на моих пирах: чем больше и крепче, тем лучше. Я была готова поклясться, что видела на лице Кочевника улыбку, когда он размахивал топором направо и налево как одержимый, загоняя уворачивающегося Соляриса в угол. Я помнила его давний наказ никогда не вмешиваться в драки – чтобы, защищаясь, ему не пришлось защищать ещё и меня, – но тело рефлекторно подалось вперёд. К счастью или к сожалению, меня тут же вернули обратно на стул. Подняв голову, я увидела ухмыляющегося Йоки над собой и тут же отвернулась, понимая, что всё, что мне остаётся, – это смотреть и не рыпаться.

Кочевник снова взмахнул топором, и алтарь Медвежьего Стража, которого он так почитал, разлетелся на куски. Кубки с винами и блюдца с едой уже тоже лежали на полу, забрызгав стены, – священный дом богов теперь был не только осквернён, но и разрушен. И Кочевник, и Солярис буквально танцевали на осколках витражей и остатках подношений, лавируя меж колоннами и напольными факелами, снося всё на своём пути.

– Давай же! Убей его, Кочевник! – подбадривали приятеля остальные разбойники.

– Сними с ящера кожу!

– Прикончи гада!

В какой-то момент топор Кочевника оказался к лицу Соляриса так близко, что у меня перехватило дыхание. Несмотря на то что дракон был априори проворнее человека, Кочевник не давал Солу ни секунды продыха, атакуя снова и снова, как воин-берсерк из древних баллад. Солярис парировал удары, и щитом ему служило его собственное тело. Я видела, как мерцает непробиваемая белоснежная чешуя, покрывшая его руки под задравшимися рукавами одежды до самых локтей, и слышала, как звенят длинные серповидные когти, высекая искры при столкновении с металлом. Никакого меча, никакой брони – только истинная сущность.

– Эй, что-то они долго тянут… – раздалось снова над ухом.

– Может, уведём бабу, пока они заняты друг другом?

– Давайте-давайте! За дело!

Чьи-то жёсткие пальцы вцепились мне в волосы, и, решив, что одно из обещаний, данных Солу, всё-таки можно нарушить, я вскочила со стула и ударила стоящего рядом мужчину наотмашь. Несмотря на то что меня снова схватили уже через пару шагов, сделанных в направлении Сола, мне, по крайней мере, удалось вырваться из окружения разбойников и подобраться к нему поближе. Солярис заметил это. Золотые глаза тут же утратили своё бесстрастное ледяное выражение, а искр, летящих из-под его когтей, стало в два раза больше. Взмах руки в белоснежной чешуе – и топор улетел в сторону. Бой остановился так же резко, как начался, потому что остановился Кочевник.

Застыв напротив Соляриса, он схватился за своё перерезанное горло.

– Тес… Тесея…

Это было последнее, что Кочевник произнёс, захлёбываясь в собственной крови. Затем он рухнул плашмя посреди неметона со странной смесью разочарования и блаженства на лице, но без какого-либо намёка на сожаление.

Солярис даже не моргнул. Отряхнув кровь с когтей, он устремил свой взгляд на следующего разбойника – на того, кто стоял ко мне ближе всех, держа за шкирку. Несчастный разбойник тут же в ужасе разжал пальцы, будто прикасаться ко мне было всё равно что прикасаться к проклятой реликвии. Воспользовавшись моментом, я на ватных ногах метнулась к Солу на другой конец неметона и мгновенно оказалась у него за спиной. Половина свечей была опрокинута и затушена, и в доме богов резко потемнело: кто-то из мужчин загородил собою выбитую дверь, тем самым загородив и лунный свет, и путь к отступлению. Несмотря на очевидный страх, читающийся в молчании присутствующих и на их искажённых лицах, никто из разбойников не собирался бежать или отступать. Наоборот, взглянув на тело Кочевника, уже бездыханное и затихшее, они молча переступили его и приблизились, зажимая нас с Солярисом возле стены. Прямо между углом Кроличьей Невесты и Совиного Принца. Как символично…

– Задавим его числом, парни! За Кочевника!

– За наши семьи! Эта тварь живой отсюда не уйдёт!

– Тебе конец, зверёк.

Если у жителей разных туатов и было что-то общее, то только одно – все они скорее приняли бы смерть от рук своего врага, нежели бежали бы от него, как трусы. И эта смерть была неизбежна.

– Прижмись к стене, Руби, – велел Солярис, делая шаг вперёд. С его когтей всё ещё капала свежая кровь, а за спиной Сола я не видела ничего, кроме блеска чужих секир и топоров, некоторые из которых уже начали раскачиваться в воздухе.

– Хорошо, – выдавила я, поступив так, как мне велели.

– Теперь закрой глаза.

– Что? Зачем?

– Просто слушайся меня. Закрой глаза.

– Я не ребёнок, Солярис!

Сол вздрогнул и повернулся ко мне вполоборота. Вместе со свистом первого брошенного топора до меня донеслось:

– Твоё право.

В ту же минуту неметон превратился в пекло Дикого.

Кровь, пузырясь, стекала по подбородку Соляриса – человеческая, а не лисья, как во время нашей летней охоты. Она замарала его плащ, его руки и даже его волосы: из жемчужных с вкраплениями угля они превратились в сплошь рубиново-красные. Я видела ошмётки плоти под серповидными когтями и острыми чешуйками, что резали вываренную кожу доспехов и одежды разбойников так же легко, как бумагу. В этот раз Сол решил не церемониться и вернул облик не только своим рукам, но и челюстям, а затем и вовсе отрастил крылья и хвост. Последний сносил людей с такой силой, с какой сносит катапульта, и даже колонны посыпались крошкой. Острые гребни пронзали, зубы рвали, когти вспарывали и потрошили. Если бы не базальтовые стены и не расположенная рядом шумная таверна, вся Столица сбежалась бы на вопли и визги. Даже в самые тёмные периоды жизни отца, когда у него случались помутнения рассудка, мне не приходилось видеть столько крови. Осколки чудесных витражей сверкали, залитые ею, и напоминали красный янтарь в Рубиновом лесу. Но это не было красиво – это было ужасно.

От разбойников, как и от самого неметона, остались только искуроченные внутренности. Все девять мужчин были беспощадно разорваны на части: ноги, руки, головы валялись по отдельности. Так выглядела смерть, и я впервые узрела её истинное лицо – лицо ещё одного бога, спрятанное за маской моей беспечной роскошной жизни.

Почему же я не закрыла глаза…

Когда мы с Солярисом вышли из неметона, усеянного трупами, я обнаружила, что на улице стоит глубокая ночь. Таверна всё ещё гудела и ходила ходуном, но улицы были пусты и безлюдны, благодаря чему никто даже не заметил нас, быстрым шагом бредущих по центральной улице в сторону замка.

Пока Солярис вдруг не упал.

– Сол!

Он свалился прямо в сугроб на обочине, и я тут же опустилась рядом. После того как мы покинули неметон и Сол глухим голосом велел мне не отставать, мы не обменялись ни единым словом. Он не оборачивался и даже не привёл себя в порядок, несясь через весь город так, будто за нами по-прежнему кто-то гнался. Вывернутый наизнанку плащ скрыл перепачканную одежду, но с волос, лица и рук Сола по-прежнему текла кровь. Если бы не темнота, он бы здорово перепугал своим видом даже вусмерть пьяных крестьян.

– Солярис, ты всё-таки ранен?! – спросила я испуганно, принявшись шарить руками по его телу и пересчитывать пальцами кости. Все они были целы, а ни одной зияющей раны не нашлось, как и других видимых повреждений. В чём же тогда дело? – Что с тобой, Сол? Ответь мне, прошу. Посмотри на меня. Ты слышишь? Сол!

Но он будто действительно не слышал. Отсутствующий взгляд, прерывистое дыхание и крупная дрожь, как при паучьей лихорадке, которая в своё время скосила сотню деревень. Но драконы не были подвластны человеческим болезням – значит, это нечто другое.

Сол опустил глаза на свои окровавленные руки и, вздрогнув, погрузил их в сугроб. Затем собрал в ладони горсть снега и вывалил его себе на голову, умываясь. Сугроб этот тотчас же окрасился в алый.

– Плохо, – прохрипел Сол, скребя снег пальцами, умываясь им снова и снова, продолжая даже тогда, когда крови на нём почти не осталось, а я начала хватать его за руки, чтобы остановить и успокоить. – Мне плохо…

– Что мне сделать для тебя, Солярис? – спросила я, забыв про собственный разбитый висок, про холод, про рваную одежду и про то, что случилось там, в неметоне. Одна догадка перебивала другую: клинок кого-то из разбойников был отравлен? Рана внутренняя, а не внешняя? Может, побочный эффект нашей связи? Другое проклятие сейда? – Как мне помочь? Почему тебе плохо? Ты…

Я не успела договорить, но успела отпрянуть в сторону, когда Соляриса, согнувшегося пополам, вдруг вытошнило на землю.

– Убил, – прошептал он, обхватив себя руками, и всё встало на свои места. – Я убил так много людей…

– Ох, Солярис.

Сердце у меня защемило. Я не нашлась, что ему ответить, но зато наконец-то поняла, что могу сделать: протянув руки, я крепко обняла Соляриса за плечи, и он привалился ко мне спиной.

– Эй, что с теми двумя? Вон там. Погляди!

Ах, просто не могло случиться такого, чтобы мы с Солом остались без внимания! Ведь Совиный Принц и прежде не особо нам благоволил, так с чего ему начать делать это сейчас, после того, как мы разбили его алтарь и разнесли храм по камушкам?

Со стороны ремесленной улицы, где каждый дом имел над дверью вывеску кузнеца, швеи, строителя или ювелира, к нам брела небольшая группа мужчин с факелами в руках. Судя по ярко-красным таблионам[14] на одеждах, городская стража, но не на дежурстве, а прямиком из ещё какой таверны – красные лица и шаткая походка выдавали их. В Столице злачных мест было как минимум пять, и потому бессознательные тела на обочине дорог здесь не вызывали вопросов, но вот мы с Солярисом вряд ли походили на пьянчуг. От снега его волосы очистились, вернув себе жемчужную белизну, а действие капель Ллеу давно прошло, из-за чего глаза Соляриса буквально светились. Я же, прижимаясь к нему, казалась странной априори – кто будет так льнуть к дракону, когда все жители Столицы знают, что дракон поблизости проживает лишь один, ещё и королевский? В лучшем случае меня бы приняли за его любовницу, а в худшем поняли бы, кто я такая. Сейчас никому нельзя было доверять, особенно когда мы сотворили в неметоне такое.

– Надо идти, – прошептала я.

Пришёл мой черёд защищать Соляриса. Я просунула голову ему под руку и, позволив повиснуть на себе, с трудом подняла нас обоих на ноги. Ух, до чего же тяжёлая ящерица!

Несмотря на то что физически Солярис был в полном здравии, он всё равно еле-еле шевелил ногами, будто и впрямь перебрал с мёдом. Его голова болталась, как у шарнирной куклы, волосы упали на лицо, а когтистая рука сжалась на моём плече, опираясь и причиняя тем самым невыносимую боль. Мне оставалось лишь стиснуть зубы и быстро увести нас обоих от неметона как можно дальше, пока небольшой отряд стражи, ищущей приключений на свою голову, не дошёл до нас и действительно не нашёл их.

– Эй, а ну стоять! Это же ты!

Соляриса всего колотило, но стоило одному из стражников всё-таки нагнать нас на углу соседней улицы и преградить путь, как он тут же выпрямился и вскинул голову. Даже если бы его сбросили с башни, а затем подожгли и разрубили пополам, он бы всё равно делал вид, что с ним всё в порядке.

– Ты королевский зверь! – воскликнул мужчина, поправляя двурогий шлем на голове, и поднёс к лицу Сола колышущийся факел. Двое других тут же оказались рядом, присматриваясь к нам сбоку. – Да, это точно ты! О тебе все местные трещат. Вечно шатаешься по Столице. На кой хрен опять припёрся?! Будешь девок наших портить, как вы, ящеры, это любите, – хвост быстренько отрубим!

«Значит, всё-таки соврал, что не бывает в Столице», – подумала я, не сразу заметив, что мне стало подозрительно легко стоять на ногах. Солярис прекратил опираться на меня, но по-прежнему молчал. Вид у него был таким безучастным, а взгляд таким стеклянным, словно он вообще разучился понимать человеческую речь. И эту его растерянность мужчины опрометчиво приняли за беспомощность.

– Господа, мы здесь по очень важному делу! Указ истинного господина Оникса. Шли бы вы своею дорогой, – произнесла я, выставляя руку перед Солярисом так, чтобы ладонь прижалась к его груди. Однако загораживала я не столько Сола от стражи, сколько стражу от Сола. – Негоже так наседать на путников, тем более что одна из них – благочестивая дама. Мы и без того утомились сегодня, так что будем крайне признательны, если вы сопроводите нас до замка или, по крайней мере, отойдёте в сторону…

– А чего это за зверя баба говорит? – фыркнул другой стражник, громко плюнув на землю и растерев место плевка сапогом. – Сам язык, что ли, проглотил? Или удумал что? Может, мы его напугали, а, Данки?

– Похоже на то, – осклабился второй, оглядывая Сола с головы до ног, хоть тот и был выше его почти на голову. – Эх, шума-то сколько было! А на поверку… Ни крыльев, ни рогов, ни чешуи. Должно быть, это шутка, иначе не понимаю, почему вас так все боятся. Ты точно дракон, а не какой-нибудь немой конюх?

– Точно, – ответил Солярис вдруг, и я вздрогнула от того, как глухо, но при этом опасно прозвучал его голос. Мою ладонь, лежащую у него на груди, обожгло даже через слои одежды. – Могу обратиться, и сам убедишься. Люди быстро учатся манерам, когда перед ними тот, кто может перекусить их пополам. Мы ведь драконы и принимаем человеческий облик лишь для того, чтобы вы не наделали в штаны раньше времени. Это главная причина, по которой я не ем людей, – мне не нравится привкус дерьма.

– Ах ты!..

– Меняю драгоценности на проход!

Стражник неуклюже замахнулся – к счастью, кулаком, а не мечом, – и я, тут же вытащив из кармана пару золотых заколок с аметистами, выбросила их в сугроб прямо перед лицом мужчин, чтобы они точно это увидели. Блеск драгоценных камней, обменянных ещё у самих драконов десятилетия тому назад, ослеплял даже ночью, если рядом оставалась хоть искра света.

Один из стражников, как и думалось, тут же среагировал.

– Что это?

– Где? – встрепенулся второй.

– Она выкрикнула «драгоценности» и что-то блестящее выкинула! Фиолетовое!

– Драгоценности?! Ты шутишь, что ли?

Кулак третьего и самого вспыльчивого стражника завис в воздухе. Он отвлёкся и закрутил головой, пытаясь понять, почему двое его приятелей бросились рыться в снегу. Я же, не теряя времени, снова схватила Сола под руку и поволокла вниз по улице, сорвавшись на бег. Он послушно следовал за мной, не произнося ни слова, и когда я уже обрадовалась, что, кажется, Сол наконец-то пришёл в себя, его опять скрутило, пригибая к земле. «Всё нормально, Руби», – донёсся до меня его шёпот, и я удручённо покачала головой, понимая, что он врёт. Длинные фарфоровые пальцы, за которые я цеплялась всё это время, были влажными, липкими и необычайно холодными. Понимая, что такими темпами мы точно не доберёмся до замка, находящегося на вершине горы, да ещё и ночью, я принялась вчитываться в медные таблички на домах. Те подсвечивали зелёные огни в стеклянных коробочках, болтающихся на цепочках, – редкое изобретение драконов, одно из немногих, которые отец согласился оставить в Дейрдре для удобства путников и торговцев, часто прибывающих именно по ночам.

Такие коробочки, развешанные только в самых важных местах города, можно было пересчитать по пальцам одной руки, поэтому очень быстро я нашла надпись, которую искала.

– Самая тихая и дальняя комната, какая у вас есть, – выпалила я, выронив из ладони на деревянную стойку ещё две свои заколки, на этот раз с рубинами.

Трактирщица округлила глаза, развалившись на стуле с пенной кружкой пива и наблюдая за полупустым залом ночных посетителей, приходящих сюда на ночлег после таверны. С грохотом поставив кружку и расплескав её содержимое прямо на пол, она смела заколки и поднесла их к свету, чтобы проверить: настоящие ли? Прекрасно зная, что эти украшения стоят больше, чем весь её трактир, я уверенно встретила испытывающий взгляд женщины, скользнувший сначала по мне, а затем по Солярису. Удивительно, но на нём она глаз почти не задержала. Уже спустя секунду трактирщица пожала плечами и отвернулась, будто не заметила, что он не человек.

– Никому ни слова о нас, если будут спрашивать. Утром заплачу ещё столько же, – добавила я, и трактирщица аж затряслась от восторга, как пугало на ветру.

– Займите комнату в самом конце, ту, что с резной дверью. Она идеально подойдёт! Мне принести что-нибудь вам, госпожа? – донеслось мне вслед слащаво-заискивающим тоном, пока я, подталкивая Соляриса в спину, взбиралась по лестнице, что вела к жилым комнатам наверху. – Может, подать горячий ужин или…

– Два ведра горячей воды, – вспомнила я, задержавшись на последних ступеньках. – А ещё какую-нибудь одежду и любые чистые тряпки, которые у вас есть. После этого до утра не беспокоить.

– Всё будет сделано в лучшем виде, госпожа! Чувствуйте себя как дома!

«Это уж вряд ли», – хмыкнула я мысленно, косясь на паутину под потолком, но заставила себя улыбнуться. Спален здесь было не так уж много, чтобы заблудиться, – восемь или десять от силы, – поэтому я легко нашла нужную дверь и, затащив Соляриса внутрь, заперла её на засов.

Сол сразу взобрался на постель и без раздумий принялся стягивать с себя одежду – похоже, только этого он и ждал всю дорогу до укрытия. Под вывернутым наизнанку плащом скрывался порванный, пошедший багровыми пятнами кафтан, насквозь мокрый от крови и снега. Рубашка под ним была ничуть не лучше. Солярис швырнул и то и другое на пол не глядя. Когда в дверь постучалась трактирщица, принеся заказанные вёдра со стопкой сухих тряпок, он вслепую выбрал оттуда какие-то штаны и переодел их тоже.

Повесив свой плащ на спинку стула, я мельком оглядела собственную одежду и с облегчением отметила, что ту почти не забрызгало кровью разбойников. Зато и там и тут виднелись прорехи в ткани и торчали нитки: Йоки здорово подрал мне рубаху. Решив, что Солу лучше не знать об этом инциденте, я накинула сверху кафтан из той же стопки трактирщицы и лишь тогда повернулась к Солярису.

– Извини, – сказал он, опередив меня.

Было лишь вопросом времени, когда Солярис начнёт извиняться. Я знала о нём всё на свете, включая то, что он любит, а что не любит. Если список его любимых вещей возглавляли черничные тарталетки, безделушки и старые книги, то в списке нелюбимых однозначно лидировала его собственная уязвимость. Прожив целую человеческую жизнь, чтобы прожить ещё тысячу таких же, он уже во многом познал этот мир, но до сих пор не усвоил одну простую истину: полагаться на кого-то – это вовсе не слабость.

– Извини меня, – повторил он глухо, сидя на краю постели с закрытыми глазами и руками, сложенными на коленях, будто в раскаянии. – Со мной уже всё в порядке. То, что было там, у неметона… Я… не знаю, как это объяснить. Сердце ещё никогда не билось так быстро. Голова болела, желудок тоже, и я будто… будто… умирал сам. Ты не должна была этого увидеть.

В спальне, которую продала нам на одну ночь трактирщица, был минимум мебели: одна большая кровать из берёзовых балок с почти плоским матрасом, но мягкими меховыми одеялами; ночной горшок за бумажной ширмой, заколоченное на зиму окно с широким подоконником, письменный стол, несколько напольных канделябров и уже разожжённый камин. Доски скрипели при ходьбе, а из-за ширмы с ночным горшком несло так, будто его забыли опорожнить после предыдущих постояльцев. Но я наконец-то чувствовала себя в безопасности после всего пережитого. И хотела, чтобы точно так же чувствовал себя и Сол.

Заметив, что его спина, скрюченная, всё ещё мелко дрожит и покрыта запёкшейся кровью у рёбер, я молча развернула и намочила моток чистых тряпок. Затем, сев на постель, приложила ткань к его коже, стирая следы минувшей битвы. Жемчужные волосы, растрёпанные, снова закрыли от меня его лицо, когда он наклонился, инстинктивно избегая прикосновения моих рук.

– Ты прежде никого не убивал? – осмелилась спросить я то, что поняла ещё тогда, на улице, когда Солярис шептал про убийство, балансируя на грани обморока. Те, кому уже доводилось лишать человека жизни, не реагируют подобным образом. – Просто ты столько раз шутил о том, что ешь людей… Вот я невольно и начала допускать мысль, а не мог ли ты и впрямь…

Солярис резко отодвинулся от тряпки, и я прикусила язык. Все эти шутки про людоедство и отгрызание лиц действительно были просто шутками.

Я подтащила к изножью постели ведро и снова смочила моток ткани в тёплой воде. Меня всегда омывала Матти, да и уборкой я никогда не занималась, а потому толком не знала, как держать в руках тряпку. Надеясь, что не сделаю чего-то лишнего, я с ногами забралась на прогнувшийся матрас и, устроившись за спиной Сола, вновь приложила лоскут к его бледной шее. Он вздрогнул, но на этот раз я не дала ему отодвинуться, ухватив за плечо.

– Эй, сиди смирно, большая ящерица! Я должна тебя вымыть, а то ты как чушка.

– Как ты меня назвала? – переспросил Солярис с невесёлым, болезненным смешком. И всё-таки это был смех. – «Большой ящерицей»?

– Да, именно так.

– Хм, а раньше называла «глупой».

Я устало улыбнулась и провела тряпкой вверх, до его выбритого затылка, выше которого струились волосы – их я тоже привела в порядок, ласково расчесав пальцами и уложив на прямой пробор, как на пиру. Солярис по-прежнему сидел ко мне спиной, потому я не видела его лица, но почувствовала, как каменные мышцы расслабились и смягчились под моими пальцами, а мелкая дрожь ушла. Я не умела успокаивать так, как успокаивают драконы, мурлыча и согревая, поэтому я успокаивала по-человечески и по-женски: вытирала, гладила, иногда шептала какую-то беспечную чепуху о том, какие мягкие у него волосы и какая ужасная здесь мебель, скрипящая от каждого нашего вздоха. Солярис покорно принимал мою заботу, и я радовалась этому едва ли не больше, чем тому, что мы остались живы. Я была обязана отплатить ему хоть как-то за ту кровь, в которую он по локоть окунул свои прекрасные фарфоровые руки. Их я гладила тоже: осторожно протёрла костяшки и заострённые когти, вычищая из-под них ошмётки плоти, а затем, поддавшись порыву, осторожно прижала его раскрытую ладонь к своей щеке.

Сол вздрогнул снова и широко открыл глаза.

– Что это?

Его большой палец поднялся до моего виска и обвёл его полукругом. Хлопоча вокруг Сола, я совсем забыла о себе; об ударе о каменный выступ алтаря, о страхе смерти и грязных руках, трогающих меня там, где себя не трогала даже я сама. Тихий стрёкот камина сумел заглушить шум мыслей в голове, а омовение и уход за Солярисом исцеляли нас обоих. Кошмар в неметоне, чехарда покушений, Красный туман и история Кочевника, почему-то оставившая после себя горькое чувство вины… Ни я, ни Солярис не были готовы обсуждать это прямо сейчас, поэтому я ограничилась тем, что сказала:

– Упала, когда сбежать попыталась.

– Ты пыталась сбежать вместо того, чтобы меня дожидаться?!

– Чуть-чуть.

Солярис щёлкнул языком.

– Так и думал… Это явно были повстанцы. – И, прорычав сквозь зубы какое-то проклятие, он медленно опустил руку и сжал её в кулак, но перед этим легонько погладил меня по щеке. От этого в животе у меня растеклось странное тепло. – Их в последнее время много развелось. Прямо как сорняков в крестьянском огороде!

– Насколько много? – встревожилась я, предчувствуя, что у Руки Совета вот-вот появится ещё одна тема на повестке дня.

– Мидир вернулся утром в замок после того, как ты уехала с Дайре, и мы успели обменяться парой слов. Люди, потерявшие близких в тумане, и те, кто боится кануть в нём следующими, устроили несколько погромов в крупных городах Медб и Талиесина…

«А тот разбойник, Кочевник, был как раз из Талиесина», – хотела подхватить я, но сдержалась. Солярис снова поморщился, как если бы у него разболелись зубы, и согнулся в три погибели, отчего его позвоночник стал выпирать под кожей. Всё-таки я не ошиблась: он ещё не готов к таким разговорам, ведь они неминуемо наводят его на самоуничижительные мысли.

– Переждём ночь здесь, – сказала я вместо этого и, повесив тряпку на бортик ведра, похлопала рукой по шкурам, застилающим кровать. – Мне прежде не доводилось ночевать в трактире. Как, впрочем, и спать в пещере… Или купаться зимой в озере, оказываться похищенной, платить кому-то своими заколками. Подумать только, сколько новых впечатлений всего за один день! Ты, кстати, хочешь спать, Сол? Мы же так славно вздремнули перед тем, как отправиться в город, уж и не знаю, смогу ли сама уснуть сегодня. А может, ты голоден? Лично я нет, слишком переела на вчерашнем пиру, да и не хочу растолстеть. Но ты только скажи, и я велю трактирщице принести горячий ужин! Судя по запаху внизу, сегодня у них жаркое или суп с тефтелями. Вдруг там и черничные тарталетки найдутся? Надо будет проверить…

Я всегда начинала много говорить, когда (парадокс) не знала, что сказать. Вот и сейчас, суетливо прибираясь в комнате – возвращая вёдра к двери, вороша кочергой камин, чтобы не потух, кое-как замачивая перепачканную одежду Сола в оставшейся воде, чтобы завтра в ней можно было хотя бы добраться до замка, – я не умолкала ни на секунду. Глупые шутки, несуразные идеи, сомнительные предложения – всё это сыпалось из меня без остановки в попытках хоть как-то разрядить обстановку. Сол тем временем продолжал сидеть на кровати, наблюдая за мной, но в какой-то момент я услышала скрип матраса и, обернувшись, увидела, что он лёг на подушки. Одеяла были ему не особо нужны, однако он всё равно укрылся и, уткнувшись в них носом, вдруг произнёс:

– Говори дальше.

Я застыла с мокрой рубахой Соляриса в руках, из которой пыталась отжать бледно-красную воду, и нервно усмехнулась тому, что уже второй человек за сегодня заставляет меня недоумённо спросить:

– Что говорить?

– Что хочешь. Просто продолжай. Не молчи. Можешь рассказать о пирах, о танцах, о тканях, которые любишь больше всего… Например, почему камвольные ткани нравятся тебе больше шёлка из Ши? Почему ты носишь их даже летом? Они же слишком тёплые и предназначены для холодов… Почему ты обычно выбираешь светлые цвета, хотя они пачкаются уже через несколько часов? Это же непрактично. Ну же… Говори, пожалуйста.

Не знаю, что меня удивило больше – то, что Солярис, оказывается, успокаивался от моей пустой болтовни, или то, что он заметил, какие ткани и каких цветов я люблю больше всего.

Я разложила прополосканную одежду на деревянном стуле и, разувшись, забралась в кровать к Солярису. Под одеялом рядом с ним было жарко, как в печи, но я упрямо обняла его, как обнимал меня в пещере он, – накрыла рукой сверху, будто защитным крылом, и приподнялась на подушке так, чтобы он мог утыкаться не в меховые покрывала, а в мою шею.

– Камвольные ткани приятнее к телу, – прошептала я ему в волосы, прижав его голову к своей груди, и Солярис испустил шумный вздох, смыкая веки. Теперь настал его черёд слушать моё сердцебиение. И мои истории. – Шёлк тоже приятен, только он какой-то… скользкий. Из него выходят отличные простыни, но не платья – чувствуешь себя голой, когда ходишь в них. На некоторые красивые вещи лучше любоваться издалека, согласись. Больше всего мне нравятся сочетания лёгких тканей с тяжёлыми, но такое редко кто может хорошо пошить. А светлые цвета выбираю, потому что они ассоциируются у меня с детством. И с тобой. Особенно белый, бирюзовый и лиловый. Помнишь, как мы в детстве собирали чернику в лесу, соревнуясь, кто быстрее наполнит корзинку?..

Белоснежные ресницы подрагивали, а упрямое хмурое лицо наконец-то разгладилось и стало выглядеть так по-ребячески невинно, будто передо мной лежал не взрослый мужчина и даже не юноша, а мальчик. Его пальцы, несмотря на острые когти и содеянное ими, были бархатными на ощупь, но не изнеженными. Вряд ли изнеженными вообще можно назвать руки, способные поднять тебя над землёй за горло, а затем вырвать его. Я провела по рукам Сола от плеч до запястий, массируя там, где чаще всего прорезалась его чешуя. После этого моя ностальгическая история о пикниках и улыбках, перепачканных в спелой ягоде, сменилась ещё одним рассказом о прошлом – о том, как мы с Солярисом дрались в снегу, когда он впервые назвал меня «рыбьей костью» в осознанном возрасте. Затем я пересказала ему рецепт шоколадного торта с черничной меренгой, который хотела попробовать испечь на его следующий день рождения, поведала о свежих слухах, которые собрала вчера на пиру, и призналась в том, почему мне теперь окончательно разонравился Ллеу. Сол никак не реагировал ни на один мой рассказ, но, уверена, слушал внимательно, пока в какой-то момент не засопел.

В дымоходе свистел суровый ветер, откуда-то снизу доносились пьяный гогот и плач, из-под двери тёк всё тот же запах ароматного супа, а ночь плавно перетекала в утро. Я знала, что уже завтра Солярис придёт в норму и попросит меня забыть обо всём, что было в трактире, но сам при этом забыть не сможет. Поэтому я продолжала разговаривать, как он и просил, и сторожила его сон. А когда мои истории закончились и за окном запели первые петухи, я наконец-то позволила себе тоже немного поспать.

6

Так случаются несчастья

Утро в трактире началось так же, как начиналось каждое утро в замке, – с ворчания Соляриса и тарелки пшённой каши с маслом, которой он, проснувшись раньше, разжился на кухне трактира к моему пробуждению. Засыпая, я лелеяла всего две надежды: что после удара об алтарь у меня не будет снова трещать голова и что Солярис проснётся прежним. Первая надежда, увы, не оправдалась, зато вторая…

Поедая свою порцию пшёнки в изножье постели, Сол живо рассуждал о событиях прошлого дня и оттого практически не жевал кашу, глотая её впопыхах комками. Та была приготовлена на воде, а не на молоке, как у меня, – теперь я невольно подмечала такие вещи, узнав о Солярисе чуть больше тогда в пещере. И ещё больше узнав вчера, когда он, свернувшись калачиком под мехами, прижимался к моей груди и мелко дрожал. Однако стоило солнцу взойти, как уязвимость Сола рассеялась, словно предрассветная мгла, и передо мной вновь предстал мужчина непоколебимого вида и с такими же непоколебимыми помыслами. Всё снова было хорошо. По крайней мере, с ним.

Пока я промывала заживающий висок и собиралась, Сол ждал меня на улице. А вместе с ним ждал и королевский хирд – оказывается, отец отправил целых десять отрядов на наши поиски. Ступая в их сопровождении в замок, я невольно поглядывала на Соляриса, который, в свою очередь, поглядывал на меня. Делал он это почему-то со слабой улыбкой, отчего я невольно возвращалась мыслями в таверну… и испытывала тоску. Вчерашний день был поистине ужасным, а та комната, проданная нам за две заколки с рубинами, на самом деле не стоила и пяти серебреников. Но почему же мне так хочется туда вернуться?

В замке Дейрдре стоял неизменный балаган, который, впрочем, и должен был стоять там во время пира Вознесения. В Медовом зале бренчала тальхарпа, поварята таскали туда-сюда тележки с закусками и брагой, а сами гости, изредка встречающиеся в каменных коридорах, весело приветствовали меня. Похоже, никто из них даже не заметил моего исчезновения – отец наверняка сохранил это в тайне, чтобы не приманивать акул на свежую кровь. Лишь несколько человек, разумеется, были в курсе всего и всегда.

Матти, которая выбежала к нам с Солом навстречу, выглядела бледной и заплаканной, а Гектор молча высунулся из кузницы, когда мы проходили мимо. Только завидев меня, Маттиола приложила руку к сердцу и с облегчением выдохнула, но не успела обменяться со мной и парой слов, как сопровождающий хирд тут же отодвинул её и повёл нас с Солом дальше. Нам даже не дали заглянуть в покои, чтобы привести себя в порядок, – хирд слишком торопился показать меня королю живой и невредимой, чтобы получить щедрую прибавку к жалованью.

Однако, когда мы очутились перед двойными дверями, расписанными орнаментами Круга с золотыми свитками вместо наличников, я вдруг поняла, что хирд так спешит вовсе не из-за жалованья. Дело в чём-то ином… Иначе нас бы не привели именно сюда.

Мы вошли в тронный зал – место, где озвучивались самые важные государственные решения и где людей приговаривали к смерти. Отец никогда не садился на трон без веских причин и никогда не звал меня к себе, чтобы просто обнять. Это было самое красивое помещение во всём замке… и самое жуткое.

В отличие от остальных комнат, где всё было выложено светло-синим камнем, тронный зал был цвета слоновой кости от полов до потолка. Из-за этого он хранил куда больше неприятных историй, чем мне или отцу хотелось помнить: швы между каменными плитами потемнели со временем, окрасившись в грязно-бордовый цвет от той крови, что заливала их из года в год. Кровь проела и стены тоже – пятна на них, будто в насмешку над добродетелью, ныне скрывали золотые гобелены с легендами о великой Дейрдре. Её же нефритовая статуя размером с двадцатилетний дуб располагалась прямо за троном: каменные руки воздеты к небу, а на голове диадема со вставками мелких бриллиантов, которые сияли как звёзды. Что в детстве, что сейчас мне было жаль Дейрдре: как же это, должно быть, трудно – без конца смотреть на зверства, что учиняет сын твоих сыновей, и даже не иметь возможности отвернуться!

Потолок в тронном зале был таким высоким, что казалось, его нет вовсе. По бокам же тянулись узкие витражные окна и зеркальные колонны, благодаря которым солнечный свет достигал даже самых тёмных уголков. Я увидела в их отражении лицо Соляриса, идущего рядом впереди хирда, а затем увидела и то, как оно вдруг помрачнело. Похоже, то, что местом встречи был выбран именно тронный зал, насторожило не меня одну.

– Рубин! Дочь моя!

Королевский трон, установленный на платформе под застывшим взором Дейрдре, напоминал свалившийся с горы гранитный валун. Невзирая на то что изначально сей трон предназначался для старшего брата Оникса, которого он убил и драгоценное имя которого — Оникс – забрал себе, мой отец тоже соответствовал его образу: такой же холодный и с такими же острыми гранями, которые могут ненароком ранить. Сейчас его лицо вновь закрывала тисовая маска, но самочувствие Оникса явно улучшилось, раз он нашёл силы принять нас с Солярисом в столь формальной обстановке. По его правую руку стояли трое советников, а по левую сидел писарь с раскрытой книгой указов.

– Истинный господин! Достопочтенный господин Мидир, господин Гвидион и господин Ллеу, – по очереди поприветствовала каждого я, поклонившись с таким важным видом, будто всё-таки приняла предложение трактирщицы заглянуть в городскую баню перед уходом.

Хоть я и сменила тот вонючий наряд из сукна на её чистый хангерок, но на фоне тронного зала всё равно выглядела нелепо (а пахла, наверное, ещё хуже). В любой другой день отец первым бы сделал мне замечание на сей счёт, но сейчас он молчал, сосредоточившись на борьбе с родительскими чувствами – выражать их к детям на публике даже после неудавшегося покушения в Дейрдре было не принято. Сол, остановившийся рядом со мной, выглядел ничуть не лучше – в плохо отстиранном мною костюме с засохшими пятнами крови и такой взъерошенный, будто я не причёсывала его за завтраком. Правда, в отличие от меня, внешний вид мало его волновал, а ещё меньше волновал этикет: Сол не поклонился и даже не поприветствовал никого из собравшихся. В присутствии высших господ он всегда молчал, словно прикидывался тем самым королевским зверем, которым его все считали. Звери ведь не знают общий язык и не ведают приличий, правильно?

– Драгоценная госпожа, вы так напугали нас! – заговорил Мидир первым. Судя по чистой одежде и в кои-то веки выбритому лицу, он успел хорошо отдохнуть после возвращения с границы Найси. – Когда поисковой хирд доложил, что нашёл на берегу Цветочного озера ваши вещи…

– Мы готовились к худшему, но надеялись, конечно, на лучшее, – подхватил Гвидион, ещё немного пошатывающийся после пира и слишком довольный для того, кто действительно волновался за мою жизнь.

– Новость, что с вами приключилась беда, здорово всех переполошила, – вставил Ллеу, заложив руки за спину, отчего колокольчики на его запястье издали мелодичный звон.

– Уверяю, я в полном порядке. Благодаря Солярису, – ответила я и, даже не видя лица отца за тисовой маской, почувствовала, как он нахмурился. Его руки, лежащие на гранитных подлокотниках трона, расслабились, когда я вошла, но от моих слов он вновь вцепился в них. – Вчера случилось нечто ужасное. Прошу, позвольте рассказать вам всё с самого начала…

И я рассказала. Никто не смел перебивать меня, даже если очень хотел: рты советников иногда приоткрывались от удивления, а сами они переглядывались и даже шептались, но совсем тихо. Отец же сидел неподвижно, внимая каждому моему слову, как и Солярис, по-прежнему безучастный. Он лишь слегка поморщился, когда я упомянула разрушенный неметон – как оказалось, его тоже обнаружили ночью и уже успели очистить от тел. Сол поморщился ещё раз, когда я, закончив пересказывать хронологию прошлого дня, наконец-то добралась до сути:

– Я не виню повстанцев, ведь любой человек, потерявший близких, впадёт в неистовство и отчаяние. Вся вина лежит исключительно на Дайре. Он пытался убить меня, истинный господин, и погубил всех хускарлов, которых я взяла с собой. Ему нет прощения. Нужно немедленно отправить лучших хирдманов в туат Дану и распорядиться, чтобы…

– Нам известно о Дайре, – вдруг произнёс отец, и я осеклась, тут же задавшись вопросом, откуда они могли узнать об этом. Письмо, которое подскочивший писарь тут же учтиво вложил в руку Оникса, послужило мне ответом. – Он сам сознался в содеянном, и за ним уже отправлен отряд моих верных людей. Дайре заочно осуждён, как и виновник Красной напасти. И с тем и с другим разберутся в кратчайшие сроки.

– Виновник Красной напасти?.. О ком ты говоришь, отец?

– Солярис! – Оникс поддел двумя пальцами свою тисовую маску и открыл моему взору лицо, изуродованное гноящимися язвами так же, как и его рассудок. – Ты обвиняешься в государственной измене. Именем Дейрдре, верховного рода девяти туатов и континента я приговариваю тебя к смерти.

Я не успела сказать ни слова и даже обернуться, когда на весь зал раздался сдавленный глухой стон. Именно с таким звуком Солярис принял в свою спину меч, а затем осел коленями на пол, схватившись за живот, из которого торчало блестящее остриё, пронзив его насквозь. По его штанам потекла кровь, капая на пол цвета слоновой кости, и вот тронный зал запечатлел ещё одну тёмную историю.

– Нет! – закричала я, не узнав собственный голос.

Если бы отец правда хотел казнить Соляриса здесь и сейчас, то велел бы хускарлу метить в сердце, а не в живот. Эта же рана была не смертельна для дракона – она предназначалась для того, чтобы застать Соляриса врасплох и обездвижить до того момента, пока на нём не застегнут ошейник из чёрного серебра. Тот щёлкнул под волосами Сола, заключая в плен, из которого я вызволяла его всё детство.

Остальные хускарлы выстроились вокруг Сола кольцом, не позволяя мне приблизиться, и я заметалась по тронному залу, впервые в жизни бранясь вслух. Вряд ли Солярис был удивлён или рассержен поступком Оникса так же, как я. «Ты обиделась? Эй! Я называю тебя рыбьей костью вовсе не всерьёз. На самом деле кость – это я, и я стою у твоего отца поперёк горла. Однажды он меня или выплюнет, или проглотит», – часто говорил Сол. Ненависть Оникса к нему зрела долгие годы. Для него Дикий вовсе не был метафорой, абстрактным воплощением человеческих бед и пороков – для Оникса им был Солярис. Единственное, что не позволяло одному убить другого, – это я, стоящая между ними всё это время.

Но так не могло продолжаться всю жизнь. Я понимала это, однако всё равно оказалась не готова.

– В записке Дайре было сказано, что Солярис состоит в сговоре с выжившими драконами, наложившими на людей проклятие Красного тумана, призванного стереть нас с лица земли, – произнёс Оникс, неотрывно любуясь тем, как Солярис истекает кровью и, согнувшись, стонет, пытаясь вытащить из живота меч и исцелиться. – У нас не было поводов верить предателю и потенциальному цареубийце, но Дайре также написал, что в «башне зверя» мы найдём доказательства его слов. И мы действительно нашли. В кровати Соляриса были обнаружены человеческие черепа… Оказывается, это он разорил склеп Тысячи Потерь, где обрели свой покой воины моего хирда, павшие в битве при Рубиновом лесу. Расхищение могил уже само по себе карается отрубанием обеих рук! Вдобавок Солярис украл портрет твоей матери, королевы Неры, который хранился под замком в месте, куда не должен спускаться ни один человек не нашей крови. По его же вине ты угодила в Красный туман у границ Найси. Почему, думаешь, он вдруг взял и упал? – Оникс выпаливал одно обвинение за другим, не давая ни мне, ни кому-либо другому даже возможности встать на сторону Сола. – Более двадцати жителей Столицы подтвердили, что регулярно видели Соляриса в городе. Что ему ещё делать там, как не связываться с ящерами-сообщниками? Вдобавок на его совести девять убитых крестьян, Рубин! Так что не вздумай выгораживать его и сейчас. Да, он защищал тебя, ибо таков его долг, но как он это сделал! Тех крестьян пришлось собирать по кускам…

– И что?! – вскричала я, не выдержав. – Это сразу делает его творцом Красного тумана?!

– Именно так. Если ты немного подумаешь, то поймёшь, что всё перечисленное – жертвоприношения, продуманные их грязным выводком для истребления нашего рода! Это…

– Бред! – сорвалась я снова, пытаясь не вслушиваться, как Солярис кашляет кровью на полу, а сосредоточиться на том, чтобы его защитить. – Драконам не доступен сейд!

– Кто знает, чему они научились за эти семнадцать лет?

– Ты заблуждаешься, отец. Солярис не виновен! Да, он разорил склеп Тысячи Потерь, но ради благого дела, чтобы понять природу Красного тумана, который может иметь что-то общее с Рубиновым лесом. Это была одна из наших теорий. А портрет моей матери Солярис украл ради меня, потому что я видела её, королеву Неру! Там, в тумане, куда мы упали. Я не стала рассказывать тебе, потому что знаю, как ты реагируешь на её имя и как…

– Замолчи, – прошептал Оникс, приложив пальцы ко лбу, который язвы не пощадили тоже. Из-за них он тут же отдёрнул руку обратно, скривившись от боли. – Не смей.

– Туман явил мне видение, – продолжила я упрямо, даже когда заметила, как опасно сузились полуслепые глаза отца. – Или, возможно, то было воспоминание… Мама спорила с кем-то о погибели мира и Роке Солнца. Я не знаю, как именно, но Красный туман связан с Нерой. И со мной тоже, отец! Солярис здесь абсолютно ни при чём. Я говорю правду. Посмотри!

И, перекинув на плечо волосы, я вытянула из них один локон, красный, как та кровь, что текла по тронному залу. Оникс, на миг позабыв о своём отрицании, нахмурился и наклонился с трона, пытаясь рассмотреть мои волосы сквозь закрывающие зрачки бельма. То же самое сделали и остальные советники – всё это время они молчали, не смея встревать, но на лице каждого было написано недоумение. Похоже, решение отца касательно Соляриса стало для них такой же неожиданностью, как и для нас с ним.

Ллеу вдруг прочистил горло и, спустившись с платформы на одну ступеньку ниже, присмотрелся к моим волосам внимательнее остальных.

– Истинный господин, боюсь, принцесса Рубин… отмечена. – Он сказал последнее слово таким же тоном, каким сообщают о смертельной болезни, и даже у меня мурашки поползли по телу. – То, как озверел туман после полёта госпожи в Лофорт, тоже может являться свидетельством их взаимосвязи.

– «Как озверел туман»? – переспросила я непроизвольно и метнула взгляд на Соляриса, уже нашедшего силы подняться на ноги.

Кафтан его, и без того грязный, превратился в сплошной кровавый лоскут, но руку к животу он больше не прижимал, да и стоял вполне твёрдо. Лицо его, правда, стало в два раза бледнее обычного, губы превратились в тонкую линию, а глаза потемнели и мрачно взирали на короля. На меня он принципиально не смотрел, потому что знал – Оникса это приведёт в ещё большее бешенство, как и если Сол начнёт оправдываться. Раньше, стоило ему просто открыть рот, его лицо тут же встречала плеть или лезвие ножа. Солярис хорошо усвоил этот урок.

Теперь, когда на его шее вновь оказался ошейник, он больше не решал свою судьбу. Решить её могла только я. Или палач.

– С момента вашего Вознесения, госпожа, Красный туман забрал ещё семь поселений, – глухо произнёс Мидир, сжав пальцами свой эмалевый пояс. – И три из них находятся на территории туата Дейрдре.

Казалось, ситуация и так хуже некуда, но нет – на беду пришлась своя беда. В груди у меня запекло, как от проглоченного куска угля, и я снова закружила по залу, пытаясь вернуть себе тот самоконтроль, которому меня обучали с детства, но которого оказалось недостаточно. Пройдя между зеркальными колоннами, я остановилась аккурат перед тронной платформой и подняла глаза вверх, на статую Дейрдре.

Королева Полукровка. Королева Бродяжка. Королева Над Луною. Королева Из Сида… Она нажила больше десяти прозвищ за восемьдесят лет своего правления, но лишь одно из них по сей день гремело на весь континент – Великая Королева Дейрдре. Другие мои предки тоже носили громкие имена – Кварц Луноликий, Опал Светозарный, Эмиральд Законотворец, Оникс Завоеватель или Оникс Кровавый, – но никто так и не смог переплюнуть свою прародительницу. Какое же прозвище могу заслужить я, если мне не по силам заслужить даже право голоса?

– Ты сказал, что отныне я равна тебе, отец. Что я буду учиться править, пока окончательно не сменю тебя на троне, как лето сменяет зиму. Так прислушайся к моей воле: если туман правда связан со мной, то только мне и суждено положить ему конец. Я возложила на себя эту ответственность ещё там, в зале Совета, когда вызвалась полететь к границе Найси, и я не могу отказаться от неё сейчас, ибо «тот, кто бросает слова на ветер, сам развеется по ветру после смерти». Прошу, смилуйся, отпусти Соляриса… Без него мне ни за что не вынести эту ношу.

Я говорила на одном дыхании, цитировала заученную «Память о пыли» – ту её часть, что была написана под диктовку самой Дейрдре, – и даже была готова пасть перед троном отца на колени, если бы это только действительно помогло. Я была согласна на что угодно, но отец не услышал ни одной моей мольбы.

– Довольно, Рубин. Коль не в состоянии нести свою ношу в одиночку – не неси её вовсе. Тебя никто не принуждает. А ты!.. – Он указал на Соляриса рукой в тяжеловесных перстнях, и ряд хускарлов расступился. Сол держал голову высоко поднятой, но шипел сквозь зубы, как шипела его кожа под ошейником, разъедаемая чёрным серебром. – Боги мне свидетели, я и так долго закрывал глаза на твои злодеяния, зверь! Нужно было покончить с тобой с самого начала. Это ты принёс скверну! Обрёк мои земли и моё драгоценное дитя! В тебе нет никакого спасения – в тебе, как и во всех драконах, одна лишь погибель для рода человеческого. Ты ошиблась, Нера, слышишь?! Никогда в жизни двум не стать одним! Никогда!

Оникс горько рассмеялся, и было в этом смехе нечто безумное, болезненное, что преследовало его в молодые годы, когда он выреза`л целые города и жёг их, как солому. Но не от этого я содрогнулась, а от смутного и скользкого, как змея, воспоминания, за хвост которого я ухватилась.

– «Однажды жизни скоротечность два свёдет в одно». Так же сказал мужчина в Красном тумане, с которым разговаривала мама, – прошептала я, и то, как резко замолчал Оникс, услышав это, придало мне смелости. – При чём здесь Нера? Ты знаешь, что за видение пришло ко мне в тумане, не так ли? Поэтому и не хочешь говорить о маме!

Солярис наконец-то посмотрел на меня – посмотрел так, будто и сам что-то осознал в этот миг, – но я заставила себя сосредоточиться на отце. Из-за язв, превративших его некогда прекрасный лик в одну сплошную рану, это было действительно тяжело. Но зато я впервые в жизни увидела, как выглядит отец, когда испытывает не ярость и не королевское безразличие, а обычную человеческую грусть.

– Солярис обязан жизнью не мне, – наконец-то заговорил он, и голос его звучал так надрывно, а губы так скривились, что Ллеу инстинктивно потянулся к склянке с лекарством у себя на поясе. – Он обязан своей жизнью Нере.

– Как это понимать? – спросила я. – Мама ведь была уже мертва, когда Сол…

Отец взмахнул широким рукавом мехового одеяния, заставляя меня замолчать.

– Нера, моя прекрасная Нера… Она сильно изменилась после того, как мы нанесли визит ярлу Дану во время летнего Эсбата, – начал он, устремив взор куда-то вверх, на высокий-высокий потолок, будто сквозь него он видел небо и зарождающуюся метель. – Когда бывший ярл пригласил меня на охоту, Нера тоже изъявила желание участвовать, чтобы попрактиковаться в стрельбе из лука. Она сильно отстала во время преследования дикого кабана и в итоге потерялась. Мы нашли её лишь спустя сутки, без сознания, в яме под тисовым деревом, что рос на окраине того леса. Очнувшись, она заявила, будто побывала в мире сидов и видела гибель нашего мира в солнечном огне. Лекарь сказал, что это последствия удара, но Нера продолжала настаивать на своём, твердила, будто не пройдёт и положенная тысяча лет, как Рок Солнца повторится и сгубит всё живое. К счастью, она забыла об этой глупости, когда узнала, что ждёт дитя. А потом… – Оникс предательски закашлялся, и тут подготовленная склянка Ллеу действительно пригодилась. Лишь залпом выпив её тёмно-зелёное, как болотный ил, содержимое, он сумел продолжить: – В последние месяцы беременности Нера снова начала бредить. Она тайком взяла с Виланды гейс, что та соединит душу нашего ребёнка с душою любого дракона, которого мы сумеем найти. Такой же гейс она взяла и с меня уже на родильном ложе, когда умирала от кровопотери, явив тебя на свет. Оказывается, она с самого начала знала, что умрёт. «Чтобы два стало одним, третье должно уйти». Глупая женщина! Вместо того чтобы попросить Виланду спасти ей жизнь, она попросила спасти весь мир! Не знаю, как именно данный ритуал должен был помочь нам в этом, но мы исполнили её последнюю волю. И пригрели на груди змею. Уверен, если бы я сразу убил эту подлую тварь!..

Я почувствовала, как нити, связывающие меня с событиями прошлого, настоящего и будущего, наконец-то расплетаются и рвутся, высвобождая правду. То, о чём рассказывал отец, случилось ещё до моего рождения, но его рассказ будто погрузил меня в круговерть очередных видений: вот мать переступает грань другого мира в землях Дану – туата, откуда был родом несостоявшийся убийца Дейре и который испокон веков славился как «дверь» в блаженную обитель богов; вот мама плачет из-за будущего, которое узрела там, и кто-то из божеств решает смилостивиться над ней, рассказывая, как предотвратить неизбежное. То, что я видела в Красном тумане, и впрямь было воспоминанием – отголоском прошлого, догнавшим меня, как эхо.

Но как всё это связано с самим туманом? Может быть, мама ошиблась с тем, что должно уничтожить человечество? Может быть, вместо Рока Солнца пришло нечто иное?

Я повернулась к Солярису и вдруг выдохнула со странным, непонятным облегчением. Он вовсе не был подарком королевской вёльвы мне на день рождения – он был попыткой соединить человечество и драконов в единое целое, чтобы предотвратить общую беду.

– Теперь мне стало ясно, отец, почему ты не любишь вспоминать о матери и почему уверен, что она не имеет к Красному туману никакого отношения. Полагаю, ты прав, – сказала я осторожно, взвешивая каждое слово. – Но я всё ещё не понимаю, почему ты винишь во всём именно Соляриса. Ты ведь понимаешь, что он никак не виноват в смерти королевы Неры? То был её выбор. А Солярис защищал меня все восемнадцать лет моей жизни. Только благодаря ему я и прожила так долго! Сол дорог мне точно так же, как и ты. – Оникс раздражённо повёл плечом, услышав это, но я продолжила: – Я готова поручиться своей жизнью, что он точно не призывал Красный туман в человеческие земли и что он не имеет к этому никакого отношения.

– Своей жизнью?.. Ты настолько не ценишь её после того, что я тебе рассказал?! – спросил Оникс, наклонившись ко мне со своего трона. – Что же… Я поведал историю Неры и те причины, по которым Солярис приговорён к смерти, однако я не говорил, что на этом всё. Есть одна вещь, что перевешивает все его бравые подвиги, перечёркивает всю его любовь. Уже этого было достаточно, чтобы я обезглавил его на месте! Давай я расскажу тебе, дочь моя, почему именно Солярис был избран Виландой для ритуала. Расскажу о том, что он поклялся рассказать однажды сам. О том, как он пытался…

– До чего же утомительно!

Эти слова породили такую звенящую тишину, какую я слышала только в крипте, где вместо останков покоились статуи моих предков. Все советники, даже Гвидион, явно сочувствующий Солярису и нервно кусающий губы, тут же резко успокоились и охладели, услышав от него такое.

Это действительно произнёс Солярис. Быстро смирившись с оковами на шее и приноровившись к боли, которая терзала его всё моё детство, он теперь просто покачивался с пятки на носок со скучающим видом, скрестив руки на груди. Я молча затрясла головой, мысленно умоляя его заткнуться и не усугублять ситуацию, но что-то в очередной раз пошло не так.

– Ты ищешь причины убить меня, это и так понятно. – Солярис даже ухом не повёл в ответ на моё красноречивое «Тсс!». – И никакие доводы твоей дочери тебя не остановят. Твоя верность покойной жене достойна уважения, Оникс, но мы оба знали, что всю жизнь ты не продержишься. Восемнадцать лет – и так вполне солидный срок. Давай покончим с этим с недоразумением, как ты того желаешь.

Солярис отвёл глаза, когда я, подавшись к кольцу из хускарлов вокруг него, разъярённо вскричала:

– Ты что такое несёшь?! Ты же на самом деле не…

– Может, я и впрямь виноват. – Сол пожал плечами, по-прежнему не глядя на меня, и я почувствовала, как моё сердце вот-вот разорвётся на части. – Может, я не знал, что несу с собой скверну, когда пришёл в ваш дом… Такое вполне может быть. Драконам не доступен сейд, но кто знает, вдруг это проклятие самого Солнца, ниспосланное вместе со мной? Неумышленное зло – тоже зло.

– Трус, – выплюнул Оникс почему-то и взмахнул своим широким меховым рукавом. Впервые в жизни я, глубоко почитающая отца и мечтающая заслужить его признание, допустила мысль, что, быть может, он заслужил страдания от той боли, которая заставила его застонать и вернуть на лицо тисовую маску.

Соляриса увели – вот так просто, прямо посреди белого дня у меня на глазах. Он не воспротивился и даже не обернулся, ступая в сопровождении целой дюжины вооружённых воинов. Двери захлопнулись за его спиной.

В тот момент я вдруг поняла, почему мне так не хотелось уходить из таверны и возвращаться в замок – я просто предчувствовала беду. Она таилась за углом всё это время, как мелкий воришка, и, выскочив в самый неподходящий момент, вырвала у меня из рук все сокровища моего мира.

– Не гневись, дочка, – произнёс отец так мягко, словно успокаивал меня после мелкой семейной ссоры, пока я стояла там, посреди зала, с низко опущенной головой. Лишь смотря себе под ноги, я могла бороться со слезами и не допустить, чтобы они потекли по лицу. – Не стоит относиться к Солярису столь трепетно. В конце концов, он всегда был лишь твоим ездовым животным.

– Те дети, которых ты приказал отравить в Сердце, тоже были всего лишь животными? Поэтому их было не жалко, да?

Я сказала это раньше, чем успела подумать о последствиях. Но слёзы обернулись огнём в грудной клетке – может, я и не могла выдохнуть его, как дракон, но зато могла раскалить в этом огне свои слова. Правда была в туате Дейрдре такой же редкостью, как спокойные дни. Пришло время положить конец этой дурной традиции.

Однако ни правды, ни элементарного ответа на мой вопрос не последовало. Тогда я подняла голову, выпрямилась, как на уроках этикета или танцев, и развернулась к трону отца лицом. Эта его проклятая маска, скрывающая и лик, и эмоции… Как мне хотелось сорвать её!

– Дайре рассказал мне про Молочный Мор, – продолжила я, надеясь добиться хоть какой-то реакции, но отец лишь вяло переспросил, словно проявлял обычную вежливость:

– Молочный?..

– Так сами драконы прозвали Мор после того, как ты приказал торговцам отравить всё молоко, которое поставлялось драконам и их детям. Тысяча детёнышей сгинула из-за тебя в страшных муках, что положило начало и войне, и расправе над дядей Обероном…

– Я любил Оберона, – перебил меня отец, и в этот раз голос его даже не дрогнул. – Так же сильно, как любил Неру. Лишь они двое были для меня важны, как важна сейчас ты. Я бы никогда не затеял бойню там, где находится мой брат, поэтому всё, что рассказал тебе о Море Дайре, – неправда. Я даже никогда не слышал, чтобы его звали «Молочным». Люди не виноваты в войне. Всё началось с убийства Оберона…

– Опять ты лжёшь мне, отец! Ты убил невинных детей! Младший брат Соляриса тоже погиб там…

– Прикуси язык, дитя! Яд – оружие женщин и слабаков! Я никогда не отравлял ничьих детей. Даже драконье потомство, – по словам отчеканил Оникс и вскочил с трона так резко, что ему вновь понадобилась помощь Ллеу: тот подхватил короля под руку, не давая упасть, и позволил облокотиться о своё худое, узкое плечо. С его помощью Оникс спустился с платформы и остановился рядом со мной, так близко, что я почувствовала запах диких целебных трав, тянущийся из-под его маски. – Однажды лето обязательно сменит зиму, но пока за окном ещё метель. До тех пор ты будешь слушаться меня. Перестань быть такой доверчивой, Рубин, и перестань полагаться на других людей, а уж тем более на зверей. Ты можешь продолжать исследовать природу Красного тумана, но я советую предоставить это Мидиру. Тебе же лучше заняться гостями и своим праздником. На этом всё.

Отец оттолкнул Ллеу и направился к выходу из тронного зала, а следом за ним – все советники, идущие друг за другом в полной тишине. Лишь Гвидион, догнавший короля у самых дверей, всё-таки набрался храбрости заговорить с ним:

– Истинный господин, вам всё ещё нужно решить, что делать с тем мятежным простолюдином…

– Пусть Ллеу оставит его себе, если пожелает. Главное, избавьтесь от него так же быстро, как и от Соляриса. Почтить один рассвет будет достаточно.

Захлопнувшиеся двери скрыли от меня их дальнейший разговор, но и услышанного мне было достаточно. «Почтить один рассвет». Каждому приговорённому к казни отводилось перед смертью четыре рассвета, дабы осуждённый мог успеть попросить заступничества у четырёх богов, написать письма близким (если умел писать) и подготовиться к жизни после жизни. Однако Оникс, конечно же, не собирался предоставлять Солу такой роскоши.

Поэтому его казнят уже завтра.

Родной замок ещё никогда не казался мне таким пустым и бездушным. Я без зазрения совести проигнорировала гостей, которых повстречала по пути в свою комнату, и даже не сразу заметила Маттиолу, караулящую меня у южного крыла. Она тут же принялась тараторить, что видела Соляриса в толпе хускарлов, направляющихся к башне-донжону, и что ей это, само собой, не понравилось. Я ничего не ответила. Особое отношение отца к Солярису прослеживалось даже здесь – вместо того чтобы бросить его в катакомбы, куда бросали всех пленников, Сола заперли в моей старой детской. Ещё одна насмешка. Раньше он ждал в донжоне возможности подняться со мною в небо… а теперь он ждал там свою смерть.

– Руби, ты меня слышишь?.. Ау, Руби!

Рукав хангерока промок, стоило мне приложить его к лицу, но сейчас было не время раскисать и сетовать на жизнь. Времени оставалось лишь на одно – спасти Соляриса. Но как я, имея лишь громкое имя, которое, однако, звучало гораздо тише имени моего отца, могла это сделать?

– Рубин, да поговори же со мной! – взорвалась Матти, вдруг схватившись за мой промокший рукав и буквально повиснув на нём, чтобы я не могла сдвинуться с места. – Ты что, плачешь?.. Почему? Что случилось?! Всё-таки что-то с Солярисом, да? Молю тебя, расскажи! Я хочу помочь! Я же твоя…

– Ты мне не поможешь, – сухо отрезала я и выдернула свой рукав из её тонких пальцев, покрытых мозолями от постоянных стирок да гаданий на углях, которыми Матти развлекала меня с детства. – Иди на кухню и вели мастерам подготовиться к следующей ночи пира. У тебя, должно быть, много дел.

– А как же ты? Ты… ты вся чумазая! Ещё и в крестьянской одежде… Гектор тоже безумно волнуется! Давай я помогу тебе принять ванну, а потом принесу чай и ты расскажешь, что произошло в тронном зале? Вместе мы придумаем, как помочь тебе и Солу, – пролепетала Маттиола, выжимая улыбку, на которую мне даже смотреть было больно. Ещё больнее, однако, было прокричать ей в лицо, изображая ярость:

– Ты снова перегибаешь палку, Маттиола. Забыла, что я твоя госпожа? Оставь меня в покое! И ни слова больше. Поди прочь!

Её округлившиеся глаза, похожие на две серебряные монеты, и руки, отпустившие меня и безвольно повисшие вдоль тела, навсегда врезались в мою память. Она даже побледнела, кожа стала в тон кремовому платью. А затем я, влетев в спальню, захлопнула перед Матти двери и, прижавшись к ним спиной, затаила дыхание, пока с облегчением не услышала её удаляющиеся шаги.

– Прости меня, – прошептала я себе под нос, спрятав влажное лицо в ладонях, и добавила, но уже мысленно, побоявшись произносить это вслух: «И ты, и Гектор, и все прочие должны быть от меня как можно дальше, когда я сделаю то, что собираюсь сделать».

Когда Оникс узнает, что Солярис сбежал, а вместе с ним и я, его подозрения ни в коем случае не должны пасть на моих друзей. А побег – это единственное, что приходило мне сейчас на ум. Как ещё спасти жизнь Солярису, неспособному летать, кроме как со мной в седле? Я должна была увести его отсюда, найти ему безопасное пристанище, а уже затем разбираться с Красным туманом и паранойей отца. Всё по порядку.

С этой мыслью я подошла к шахматной доске, разложенной на моём читальном столике рядом с открытыми книгами, и подобрала с неё фигурку ферзя, переделанного в дракона. В шахматах ферзь, называемый в народе «королевой», был сильнейшей фигурой – последний оплот защиты короля, предводитель его армии и личный страж. Возможно, я так любила шахматы именно по той причине, что они очень напоминали мою жизнь.

Только сейчас король и ферзь поменялись местами.

Думай, Рубин. Думай. Думай!

– Гектор – нет. Маттиола – нет. Мидир – откажет сразу. Гвидион… Пф! Ллеу? Нет, откажет тоже… Кто остаётся? – бормотала я себе под нос, кружа по комнате со страшным осознанием, что мне не к кому обратиться за помощью.

Как справиться одной не то что со стражей на крепостной стене, но хотя бы с охраной башни-донжона? И там и там наверняка сейчас лучшие хускарлы отца – преданные, как цепные псы. Таких не обмануть. Не купить золотом. И не напугать. Будь со мной крепкий мужчина, способный если не вывести их из строя, то хотя бы отвлечь… Главное ведь – это добраться до Сола и взлететь, а дальше поминай как звали!

«Истинный господин, вам нужно решить, что делать с тем мятежным простолюдином…»

Там, в тронном зале, отец сказал, что на совести Соляриса смерть девяти крестьян. Почему девяти, если их было десять?

Не может быть… Их ведь всех разорвали у меня на глазах! Это невозможно… Невозможно же, правда?

– Дикий! – выругалась я, хлопнув себя по лбу. Во мне вспыхнула робкая надежда, но затем… – Только бы это был не Йоки! Только не Йоки!

Мне не хотелось терять ни минуты, но Матти говорила правду – я выглядела не то что слишком неопрятной для принцессы, а просто ужасно грязной. Я привлеку гораздо больше внимания именно в таком виде, нежели в своём привычном. Да и кто знает, когда мне ещё представится возможность нормально помыться?

Высунувшись в коридор, я поймала младшую служанку и велела ей принести в покои ванну, а затем наполнить её горячей водой, чтобы не идти в купальню и не попадаться никому на глаза. Быстро окунувшись, я выбрала из гардероба самое роскошное платье из виссона, увенчанное жемчугом и кораллами со дна Изумрудного моря, а ещё влажные волосы забрала диадемой с лунным камнем на лбу. Увидев меня в таком наряде, никто точно не подумает, что я планирую сбегать куда-либо, кроме как на пир или свидание с очередным молодым господином. Меня мог выдать только лётный пояс, который я использовала вместо дорогого эмалевого, – без него я свалюсь с Соляриса раньше, чем мы поднимемся с башни в небо, – но никто, кроме отца и советников, не разбирался в таких вещах.

За алтарём Кроличьей Невесты, ныне увядшим и неухоженным, я спрятала походную сумку, набив её всем необходимым: мешочек с драгоценностями, на которые можно было выменять целый замок; комплект лётной одежды; наручи Гектора, найденные и доставленные хирдом из неметона; несколько книг, посвящённых искусству войны и истории, которые я не успела дочитать; красные яблоки из фруктовой миски; материнская фибула и шахматная фигурка дракона в качестве талисманов на удачу.

Я думала, отец обязательно приставит ко мне или к моим покоям несколько хускарлов, чтобы я не натворила глупостей, но нет – похоже, он не верил, что я вообще была на такое способна. Не считая опозданий на важные встречи и тот самый побег в Рубиновый лес многолетней давности, за мной не числилось совершенно никаких огрехов. Хоть где-то репутация любящей дочери и ответственной наследницы принесла мне пользу: я без каких-либо препятствий дошла до северного крыла замка и, сняв со стены один из факелов, спустилась вниз по узкой винтовой лестнице, ведущей в кромешную тьму.

Если по пути мне ещё повстречалось несколько воинов и пьяных заблудившихся гостей, то здесь не было ни души: чтобы найти сию лестницу, нужно было прожить в замке по меньшей мере с год или иметь под рукой карту, насколько хорошо она была спрятана меж каменных выступов. Я шагала вниз, придерживаясь за стену рукой, чтобы не упасть, и стена эта была гладкой, отполированная руками королевских вёльв, что ступали по этой лестнице до меня. Их насчитывалось больше сотни за историю Дейрдре: жизнь вёльв всегда была яркой, но, увы, недолговечной – сейд требовал жертв не только на словах.

Там, куда я спустилась, слыша лишь своё дыхание в темноте, меня ожидал ещё один спуск. Замок Дейрдре, расположенный на вершине холма, прорастал вглубь, как дерево, и катакомбы были его корнями. Они уходили так глубоко под землю, как не уходила ни одна крипта с покойными королями и ни одна природная пещера. Именно поэтому там же находилась и темница: худшее место для ожидания смерти – вдали от солнечного света. К счастью, чаще всего темница пустовала: в королевской обители мало кто имел такую смелость или глупость, чтобы преступить закон, ведь если в Столице преступников судили сами люди на городском тинге[15], то в замке Дейрдре воплощением справедливости являлся король. Местные камеры пополнялись либо мелкими воришками из королевского подмастерья, либо опасными предателями и заговорщиками из знати. Впрочем, когда Виланда ещё была жива, пленников здесь почему-то всегда было много… Порой кричали они так громко, что их было слышно даже наверху.

Дойдя до последней ступеньки, я осветила факелом гладкую стену тупика, в котором оказалась, и дёрнула за рычаг сбоку. Стена тут же исчезла, сменившись бронзовой решёткой, которая спустя секунду сама отъехала в сторону, впуская меня внутрь комнаты, такой маленькой, что там поместилось бы максимум три человека. Одновременно с этим раздался скрежет причудливых вращающихся колёс с острыми краями из железа, выглядывающих из расщелин в полу. Я ступила туда, крепко зажмурившись, и непроизвольно ахнула, когда комната, почувствовав мой вес, сама пришла в движение.

Лифт. Так называли это страшное изобретение драконы. Единственное, что после войны уцелело в Дейрдре от их знаний и даров человечеству, не считая сыворотки против сахарной болезни и тех стеклянных факелов в Столице.

Когда факел мигнул от порыва ледяного воздуха, а лифт достиг самого дна замка, я тут же вылетела наружу, едва не снеся решётку. Пускай в катакомбах и стоял бальзамический запах, а из стен на меня глядели пустые черепа несчастных пленников, служащие частью фундамента, здесь всяко было безопаснее, чем в прыгающей туда-сюда коробке!

Повесив факел на стену в ровный ряд таких же, освещающих путь в глубину катакомб, я проследовала по этой тропе из огня, вслушиваясь в капанье воды со стен. Это место было похоже на крипту, тоже выложенное из тёмно-серого камня и тихое, как любое кладбище. Но, в отличие от крипты, где царил дух величия и тоски, здесь витал лишь зловещий дух страданий. Казалось, эти черепа в стенах наблюдают за мной – вот почему в последний раз я спускалась в катакомбы семь-восемь лет назад. Если ты не любишь смерть – ты вряд ли полюбишь катакомбы.

– Драгоценная госпожа! Чем обязан вашему визиту?

Я помнила, что темница находится дальше зала королевского сейдмана, иронично называемого «Безмолвным павильоном», поэтому знала, что встречи с Ллеу мне не избежать, если только он до сих пор не прикладывает различные припарки к язвам отца. Увы, тот уже отпустил его: Ллеу стоял у круглого белого стола из цельного мрамора, похожего на жертвенник, поверхность которого была усеяна чёрными свечами и загадочными приспособлениями из голубого стекла. На соседнем столе валялась целая гора перьев и фолиантов с мятыми страницами, а позади Ллеу, между колоннами, горела костровая чаша. Несмотря на пламя высотой с человеческий рост, она совсем не дымила. В Безмолвном павильоне было полно и других загадок, например алтари: так как сам зал был круглым и не имел углов, все они стояли в один ряд возле стены, но почему-то их было пять. Пятый – чёрно-красный монолит с рогатым оленьим черепом, подле которого лежали незнакомые мне подношения: одна золотая монета, перстень с прямоугольным чёрным кристаллом, пирамидка из еловых ветвей и кусок заветренной плоти, похожий на орган какого-то животного.

Тогда, в тронном зале, я не успела толком рассмотреть самого Ллеу, поэтому не заметила, как плохо он выглядит. На его лице не было ни намёка на привычную улыбку, а под хитрыми прищуренными глазами пролегли глубокие синяки. Больше он не был похож ни на Матти, ни просто на женщину – скорее на старика. Может, Ллеу и мнил о себе слишком много, но действительно работал на износ. Даже одежда под его лиловым плащом была той же самой, что и на пиру, словно он никак не успевал переодеться.

Зато узоры, выведенные хной на выбритой части головы Ллеу, изменились – то были уже не руны, а зигзагообразные знаки, отдалённо похожие на древние сигилы. Остальные волосы с несколькими мелкими косичками свободно лежали у него на плече, такие же чёрные, как тот сейд, который Ллеу практиковал, судя по слухам… И судя по тому, что я видела сейчас.

В левой руке он сжимал нож, а в правой – всё ещё трепещущую тушку освежёванного кролика.

– Я пришла, чтобы спросить тебя о склянке с туманом, – ловко соврала я, вспомнив о её существовании совершенно случайно. Передав свою находку из Лофорта Ллеу на совете, я больше ни разу не заговаривала с ним об этом. – Тебе удалось что-нибудь выяснить? Мне было бы приятно узнать, что мы с Солярисом не зря рисковали жизнями, черпая проклятый туман.

– Неужели вы решили не бросать своё расследование? – удивился Ллеу, кладя тушку на плоское деревянное блюдо с выжженными на нём кольцами звёздного неба. – После того, что произошло в тронном зале, любой бы пал духом, но только не вы, моя госпожа. Я восхищён вашей несгибаемой волей! К слову, хочу выразить соболезнования насчёт Соляриса. Надеюсь, вы не вините меня, господина Мидира или господина Гвидиона, что мы никак не воспрепятствовали решению истинного господина? Боюсь, с вашим отцом бесполезно спорить, особенно когда он… в таком состоянии.

– Я всё понимаю, Ллеу, и не держу ни на кого из советников зла, как и на своего отца, – быстро отмахнулась я. Разговоры о Солярисе не только бередили свежие раны, но и грозили разоблачить меня. Ведь пускай я и владела искусством притворства, как подобает владеть им королевской особе, но и Ллеу тоже был непрост. – Я всего лишь хочу быть полезной. Веселиться на пиру, когда вокруг происходит такое, не по мне. Если я могу сделать хоть что-то…

– Надеетесь успеть докопаться до правды и доказать отцу, что Солярис ни при чём, до того, как его казнят? – догадался Ллеу, но это больше звучало так, будто он сам подкидывает мне отговорки. Я ничем себя не выдала – только кивнула, будто и впрямь верила, что могу разгадать природу исторического феномена всего за одни сутки.

Ллеу улыбнулся одним уголком губ и, отложив нож, обтёр окровавленные руки льняными тряпками. Колокольчики на его плетёном браслете снова зазвенели, и я с удивлением поняла: вот почему их пять – алтарей в Безмолвном павильоне ведь тоже пять. Выходит, Ллеу всерьёз молится не четырём, а пяти богам.

– Я искренне хотел бы помочь вам, но последние дни я только и делаю, что пытаюсь выиграть истинному господину ещё немного времени. У меня толком не было возможности изучить привезённую вами склянку, но… Почему бы нам не сделать это прямо сейчас? Тем более что после вашего заявления в тронном зале у меня появилась любопытная теория!

Я снова кивнула, изображая надежду и воодушевление, хотя внутри зашлась истерическим воплем. Уж чего-чего, а времени на какие-то склянки у меня точно не было! И всё-таки я осталась терпеливо ждать, пока Ллеу обходил соседние столы и копошился в сваленных на них вещах, что-то бормоча себе под нос. Стараясь не смотреть на тот стол, на котором всё ещё трепыхалась окровавленная тушка, я посмотрела на другой, пребывающий в неменьшем беспорядке из-за кучи свитков. Все они пожелтели от времени, а выглядывающая с краёв разноцветная краска пошла мелкими трещинками.

Приблизившись к столу, я осторожно подтащила к себе один из свитков и аккуратно развернула его.

– Это портрет Неры?

На нём мама выглядела точно так же, как и на украденной Солом картине, – женщина с рыжими волосами, зелёными глазами и круглым лицом. Но, в отличие от той картины, на этой она была изображена не одна.

– И дядя Оберон?..

Младшего принца я так быстро признала по другой причине – его портретов и статуй в замке всегда было в изобилии. Как брат Оникса, он очень походил на моего отца – те же васильковые глаза и те же красивые, благородные черты. Только волосы другие – цвета ольхи, отливающие червонным золотом. Оберон был примерно такого же роста, как и Нера, а стояли они плечом друг к другу, но не соприкасались. На обоих красовались стёганые плащи сливового цвета, и оба выглядели не столько серьёзно, сколько игриво, будто едва сдерживали улыбку в тот момент, когда живописец просил их стоять неподвижно и не отвлекаться.

– Ох, похоже, вы нашли один из самых ранних портретов госпожи с принцем! – подал голос Ллеу откуда-то из завалов барахла в углу, и я пригляделась к холсту получше: да, действительно очень старый портрет. Краски выцвели и загрязнились, отчего белая кожа матери стала серой, а волосы дяди отливали зеленью по углам. – Когда истинный господин узнал, что Солярис украл один из портретов королевы, он приказал найти и собрать все остальные. Полагаю, истинный господин хочет перепрятать их…

– Почему они вместе? – спросила я, продолжая разглядывать картину. – Нера и Оберон.

– Слышал, они были очень дружны. Оба любили истории о сидах, имели добродушный нрав и чтили искусство, словно богов. Вдобавок истинный господин часто брал принца вместе с собой и Нерой в походы, поскольку тот не любил бремени власти, когда оставался в замке за главного. Из-за этого ходили слухи, будто принц влюблён в королеву, вот и сопровождает её с мужем повсюду… Ой, г-хм, простите. Последнее явно было лишним. Я, кстати, уже нашёл склянку!

Я встрепенулась и, поколебавшись всего секунду, быстро свернула портрет, а затем просунула его в широкий рукав, пока Ллеу захлопывал ящики. Воровать было недостойно принцессы, но почему-то мне очень хотелось забрать этот холст с собой.

– Посмотрите на меня, госпожа.

Я резко обернулась и вздрогнула, обнаружив ту самую склянку прямо перед своим лицом – держась за блестящую цепочку, Ллеу раскачивал её у меня под носом. Открытую.

– Что вы делаете?! – воскликнула я, отшатываясь назад и ударяясь поясницей о край стола.

Из тонкого горлышка в мою сторону потянулась витиеватая струйка, похожая на осьминожье щупальце. К счастью, не успела я испугаться, как Ллеу ловким движением закупорил склянку, не дав туману покинуть её. Намотав цепочку на указательный палец, он сузил глаза ещё сильнее прежнего, но в этот раз со скептицизмом, а не с лукавством.

– Так и думал.

– Что именно вы думали, выпуская эту неизведанную мерзость мне в лицо?!

– То, что вы действительно связаны. Ваши волосы стали первым доказательством. – Ллеу кивнул на тот мой локон, который я больше не скрывала, позволив ему лежать под диадемой так же, как и остальным. Затем он снова потряс склянкой. – А это – вторым. Не сочтите за обвинение, но… кажется, вот почему Красный туман движется именно на Столицу – он идёт за тем, кого отметил. За вами.

Во рту у меня пересохло. Я и прежде допускала мысль о том, что могу быть каким-то непостижимым образом причастна к возникновению тумана. Думать об этом меня заставила не только красная прядь волос и то, что мы с Солом были единственными, кого туман не тронул, но и те слова Дайре: «Я не могу позволить миру исчезнуть».

Если я была не просто причиной тумана, а его целью, которую он преследовал, то мне тем более следовало бежать из замка! Но не для того, чтобы спасти Соляриса, нет, а чтобы спасти всех. Бежать и не возвращаться, пока я это не закончу.

– Я не думаю, что всё так просто, как считал Дайре. То есть не думаю, что ваша смерть решит проблему с туманом. Это слишком очевидный метод для того, чтобы быть выходом из ситуации. Как правило, такие очевидные методы приводят к ещё большим неприятностям, – промычал Ллеу, будто пытаясь меня утешить. Его пальцы принялись задумчиво перебирать колокольчики на плетёном браслете, и мелодичный звон вернул меня в реальность. – Тем не менее никому больше не следует знать об этой загадочной связи. Постарайтесь не афишировать её и не накручивать себя. Лучше извлеките из этого пользу.

– Какая здесь может быть польза?!

– Ну… Вы ведь уже сталкивались с туманом прежде, так? Если бы он хотел навредить вам, то давно бы это сделал. Значит, вы в безопасности, как, вероятно, и те, кто находится рядом с вами, раз туман не тронул и Соляриса. Вот, возьмите с собой. Сейчас от этой склянки будет больше пользы именно в ваших руках. Только не разбейте! Стекло заговорено сейдом, так что туман не сможет полностью сбежать отсюда, даже если флакон открыть. Считайте, он на привязи, но лучше не рисковать.

Ллеу мягко вложил склянку мне в ладонь, и я опасливо поморщилась, неохотно пряча ту в карман. То, что Ллеу говорил о тумане как о живом и даже разумном существе, совсем не усиливало моё желание держать сосуд с ним так близко к коже.

– Благодарю, господин Ллеу. Есть ещё кое-что, с чем вы можете мне помочь…

– Что угодно, госпожа.

– Перед тем как уйти, я хотела бы взглянуть на нового пленника. Один из простолюдинов, похитивших меня, сумел выжить, верно? Быть может, он знает что-нибудь полезное. Насколько мне известно, всех пленников держат в королевской темнице…

– Так и есть. – Ллеу кивнул, снимая с пояса ритуальный клинок, длинный и изогнутый, будто металл застыл раньше, чем ему успели придать правильную форму. Похоже, Ллеу не терпелось выпроводить меня, чтобы вернуться к своим делам. – К темнице ведёт левый коридор. Я временно отпустил стражу, чтобы поработать в уединении – не люблю зрителей, – поэтому вы сможете пообщаться с пленником без свидетелей. Не думаю, что он сейчас в состоянии хотя бы встать, но всё равно не подходите близко к решётке. Связка ключей вон на том ящике! В конце коридора увидите дверь с тремя замками – отоприте их, и попадёте куда нужно.

Это было так неожиданно, что я обомлела. Хоть мне и не в первый раз старались услужить, ослеплённые моим статусом, подобная сговорчивость всё равно наводила на определённые мысли. Матти всегда учила меня, что за лисьей внешностью Ллеу скрывается лисья натура и кусает он настолько же больно, насколько красив тот мех, под которым прячутся зубы. Наверняка и в этой доброжелательности таился подвох, но у меня попросту не было времени сомневаться. Сумбурно поблагодарив Ллеу за помощь, я схватила с тумбы увесистую связку ключей, каждый из которых был размером с два моих пальца, и быстрым шагом двинулась в нужную сторону.

Ллеу указал на левый коридор, а здесь их было целых пять, проедающих Безмолвный павильон, как черви яблоко. Я задержалась перед развилкой, пытаясь сориентироваться, но быстро поняла, что заблудиться здесь мне точно не грозит – соседний коридор, оказывается, был завален. Правда, не камнями, нет…

То были трупы.

Их здесь было свалено немерено: большинство – уже истлевшие скелеты, но несколько ещё сохранили мясо и кожу на костях и казались свежими. Однако все они выглядели так, будто их вытащили прямо из горящего дома: голые, в ожогах, неузнаваемые и с длинными, искажёнными лицами, изуродованными предсмертным страхом.

– Драконья кровь, – произнёс голос Ллеу над моим ухом, и я непроизвольно отшатнулась, не заметив, как он подошёл ко мне со спины. Его руки снова были в крови по локоть, как и лезвие изогнутого ножа. – Это она делает такое с людьми, если её выпить. Недаром драконью кровь ещё называют «солнечной». Моя мать верила, что она действительно способна превращать людей в драконов… Но, скольким бы людям в рот её ни заливала, все загорались, как факелы. Даже сейд не смог обуздать силу солнечной крови и раскрыть её истинный потенциал. Возможно, если бы у Виланды всё получилось, не было бы никакой войны…

– Почему вы не похоронили останки этих людей? – спросила я.

Ллеу пожал плечами:

– А зачем? Главное, что не воняют. Здесь только пленники, воры да убийцы. Кто будет по ним скорбеть?

– «Предай тело врага своего огню так же, как предал бы огню тело родного брата, а затем погреби кости в утробу земли, как в объятия Кроличьей Невесты, если то не воин, не вёльва и не мудрец». Так звучит заповедь богов. По крайней мере четырёх из них, – напомнила я, не удержавшись. Однако Ллеу пропустил мой намёк на его пятого покровителя мимо ушей и лишь снова пожал плечами. Тогда я перевела взгляд на гору тел и всё же поинтересовалась: – Вон там, справа, лежит несколько… г-хм… человек. Почему они не разложились?

– Не успели. Им всего пара дней, – ответил Ллеу непринуждённым тоном, и я уставилась на него. – Мама прекратила свои опыты с драконьей кровью, потому что она у неё закончилась. Но недавно я раздобыл несколько флаконов. Дело наших родителей ведь должно продолжать жить, не правда ли, госпожа?

«Странно, что Солярис забыл у моего брата в катакомбах?» – удивился Гектор вчера.

«Лучше тебе не знать», – ответил Солярис, когда я спросила, чем он расплатился с Ллеу за капли, меняющие цвет глаз.

«Я отпустил стражу, чтобы поработать в уединении».

Дикий!

Больше не оглядываясь ни на Ллеу, ни на гору трупов, я крепко стиснула в пальцах связку ключей и направилась по левому коридору. После увиденного мне на каждом шагу мерещились тени неупокоенных душ, а из каждого угла слышался перезвон пяти колокольчиков. Потому я почти бежала не разбирая дороги и позволила себе идти медленнее, лишь когда впереди показалась дверь, оббитая железными листами и чугуном. У меня ушло почти десять минут на то, чтобы подобрать ключ к каждому из трёх замков, но в конце концов я всё-таки вошла.

Как я и думала, почти все камеры были пусты. С потолка свисали старые цепи, проеденные ржавчиной, а крысы обгладывали чьи-то позабытые кости в одной из подвешенных клеток. В самом конце туннеля, усеянного камерами по обе стороны, возвышался деревянный стол с горящим канделябром, парой пивных кружек и тарелкой заветренного мяса. Под столом дремал дворовый пёс. Завидев меня, он тут же навострил уши, но остался лежать – только вяло рыкнул пару раз, пока не принюхался к воздуху и не убедился, что я не представляю угрозы. Затем он повернулся в другую сторону, вернувшись к роли тюремщика и к наблюдению за соседней камерой, откуда раздавались подозрительные шорохи.

Только бы не Йоки! Только не Йоки…

– Ах, так вот почему вдруг цветочным полем повеяло… Принцесса! Не иначе как я уже умер и попал в сид!

Голос единственного пленника королевской темницы и впрямь звучал заупокойно, булькающий и скрипящий. Сначала я даже не поверила своим ушам, а потому сняла со стены один из факелов и, сжимая в другой руке связку ключей, подошла к решётке. От сердца у меня отлегло – нет, не Йоки. И даже не его дружки. Всё это время я размышляла, как Солярис мог пропустить кого-то, не добить, когда буквально рвал их всех на части… Случись Солу оказаться таким невнимательным, это можно было бы назвать чудом. Хотя чем не чудо то, что я видела сейчас? Ведь человек, сидящий в темнице, тоже не должен был выжить – ему перерезали горло у меня на глазах.

– В сид попадают только короли и герои, – сказала я, глядя на Кочевника. – Не думаю, что ты один из них.

Он ухмыльнулся, и от этого трещины на его пересохших губах закровоточили. Серое лицо почти сливалось с такими же серыми стенами, на лбу блестела лихорадочная испарина, а голубые глаза будто провалились глубже в глазницы. Но Кочевник всё-таки был жив. Волосы, распущенные, закрывали от меня татуировки Талиесина на его голове, зато узор на лице, пусть и смазанный, остался узнаваем – красные полосы, пересекающие лицо крестом, и по три точки на каждой щеке.

А вот его шея…

Заметив, куда я смотрю, Кочевник поправил плотный слой ткани, обмотанный вокруг неё. На тряпке проступали засохшие пятна крови. Неужели именно эта повязка спасла ему в неметоне жизнь? Он смог сам наложить её? Смог остановить кровь, хлещущую водопадом?! Немыслимо!..

– Меня не так-то просто убить, – осклабился Кочевник с неуместной для его положения гордостью. – Я побратим самого Медвежьего Стража! Силён, как он, и так же вынослив! Покуда я блюду свой гейс, его блюдёт и Страж. Какой-то там зверёныш не положит могучего Кочевника!

– Гейс? – переспросила я с любопытством, искренне заинтригованная. – Ты принёс гейс самому Медвежьему Стражу?!

– А что, у вас в Дейрдре никто так не делает? Ах да, я что-то такое слышал… У вас, дейрдреанцев, гейсы используются как клятвы, правильно? – Я кивнула, вспоминая ярлов на пиру, и Кочевник вдруг харкнул сквозь решётку мне под сапоги. – Тогда никакие это не гейсы! Истинные гейсы – это договор о табу. Лишение в обмен на благословение. Да, ты можешь поклясться в верности, лишившись таким образом возможности поднимать на кого-то меч, а в обмен на это получить земли и всякое такое, но кому это нужно? Гейсы созданы богами для богов! Заключать их с ними куда выгоднее.

– И от чего ты отказался ради силы Медвежьего Стража? – спросила я, подминая подол платья, чтобы опуститься перед решёткой на корточки.

Кочевник сощурился, окидывая меня таким взглядом, будто решал, можно ли довериться мне в последние часы своей жизни. Видимо решив, что можно, он наклонился к решётке и прошептал:

– Я не могу есть овощи.

– Что? – переспросила я, подумав, что он издевается, но Кочевник вполне серьёзно повторил:

– Я не могу есть овощи! Ненавижу овощи. И Медвежий Страж их ненавидит. Поэтому я пообещал не вкушать растительную пищу до тех пор, пока вражеское копьё не пронзит моё сердце. Съем овощи – и сразу потеряю божественное благословение. Потеряю силу. Зато если выпить пива или съесть сочную свиную рульку…

Я хлопнула себя ладонью по лбу, забыв о связке ключей в руке. И этому человеку я собираюсь доверить спасение Соляриса и народов Круга от Красного тумана?!

– Так зачем ты пришла, принцесса? Для того, чтобы о бытии меня расспрашивать? Ты не похожа на летописца или тех, кто приходит поглумиться над врагом после победы, думая, что это сделает её слаще.

Устало вздохнув, я снова посмотрела на Кочевника. Он по-прежнему исходил по́том и, потирая шею в той области, где должен был скрываться длинный порез от драконьих когтей, выглядел крайне паршиво. Но вот взгляд… Взгляд оставался осознанным, решительным, диким. Ни лихорадка, ни отсутствие питья и еды не сломили его. Искать подход к такому человеку – то же самое, что искать его к лесному зверю.

– Тесея, – произнесла я, не найдя иных рычагов давления, и лицо Кочевника переменилось. Лучшее в девяти туатах образование отточило не только мой ум, но и мою память. – Ты шептал это имя в неметоне, когда Солярис ранил тебя. Перед смертью люди не вспоминают кого попало. Тесея – это твоя жена? Это её забрал Красный туман, да?

Кочевник молчал с минуту, и я слышала скрип зубов, с которым он пережёвывал воспоминания о страшной потере и чувство собственного достоинства. Представляю, как унизительно открывать свою душу тому, по чьей вине тебя собирались предать секире палача.

– Да, забрал, – медленно произнёс Кочевник и дёрнул ногой так, что стоящее рядом с ним ведро разбилось на щепки о противоположную стену. Судя по запаху, в ведре была моча. – И нет, это не жена. Сестра. Так ты со мной о Красном тумане поговорить пришла, значит? Пф…

– Не поговорить. Я пришла сделать тебе предложение. – И, не дожидаясь реакции, я выпалила как есть: – Ты спас меня в Цветочном озере, а я не забываю добра. Жизнь должна оплачиваться жизнью. Ты ведь хочешь уничтожить Красный туман и вернуть пропавших людей? Так и я хочу того же! Однако Соляриса, моего друга, схватили сразу после нашего возвращения в замок. Обвинили в предательстве, которого он не совершал. Я должна спасти его, чтобы спасти всех остальных.

– Так в чём проблема? – фыркнул Кочевник. – Ты же принцесса…

– Вот именно. Я принцесса, а не королева. Слово моего отца – закон для всех, включая меня. Вдобавок я не мужчина, не воин. Мне не позволят приблизиться к Солу и на шаг. Ты же выжил после того, как тебе вспороли горло, и имеешь силу самого Медвежьего Стража, берсерка всех берсерков. Однако я сомневаюсь, что ты умеешь отращивать новые головы, а на следующем рассвете тебе придётся попрощаться со своей. Вряд ли ты тогда сможешь вернуть сестру и победить Красный туман.

– Соловей, – сказал Кочевник вдруг, пронзая меня взглядом голубых глаз из темноты своей камеры, и усмехнулся в ответ на мой немой вопрос. – Поёшь так же красиво, как поют соловьи в моём родном лесу. Но эти птицы совсем не годятся в пищу – одни кости, да и мясо безвкусное. Не будь соловьём, принцесса, говори прямо, что тебе нужно. Ты хочешь, чтобы я помог зверьку бежать, так?

– Только если твоего желания вернуться с сестрой в родной лес и вместе слушать пение соловьёв достаточно, чтобы ты объединился со своими врагами против другого врага. Согласись, втроём справиться с неизвестным проклятием всяко легче, чем одному или даже вдвоём.

– Ты себе льстишь, принцесса! – воскликнул Кочевник и зашёлся неприлично громким хрипящим смехом, который напугал даже заскулившего под столом пса. – Не каждый достоин стать моим врагом. А вот твой зверёк… Ух, он должен мне реванш!

– Будет тебе реванш, – сказала я и поспешно добавила, представив, как Сол и Кочевник вгрызаются друг в друга прямо в донжоне: – Но только после того, как разберёмся с его заточением и туманом. А если пожелаешь, то будет ещё и золото…

– Не нужно мне твоё поганое золото! – огрызнулся Кочевник, и я прикусила язык, мысленно поставив заметку, что о деньгах впредь лучше не упоминать. – Мне нужна сестра. И справедливость!

– Значит, ты согласен?

Кочевник молча поднялся на ноги, опираясь локтем о стену, и вдруг прильнул к решётке так резко, что я едва сдержалась, чтобы не отпрыгнуть назад. Похоже, он проверял мою решимость: оскалился в улыбке, обнажая сколотые верхние клыки, и вдруг протиснул массивную ладонь между железными прутьями.

– Даю свой гейс. Так вы, дейрдреанцы, это делаете, да?

Я покачала головой. Перед глазами предстала картина – лёд, раскалывающийся под копытами моей лошади, и Дайре, показывающий раскрытую и невредимую ладонь под замшевой перчаткой. Он тоже приносил мне гейс, но каким-то образом провёл и меня, и всех присутствующих на пиру. А мой отец и вовсе нарушил свой… Чего в таком случае стоят все эти гейсы?

– Не нужен мне твой гейс, – ответила я, возвращая факел на стену и перебирая связку ключей, чтобы выбрать подходящий к тюремной камере. – Я тебе верю. Ты ведь поверил мне.

– Хм, да, поверил, но лишь потому, что я тебя одной левой ушатать могу, если что-то пойдёт не так, – хмыкнул Кочевник, и я замерла с ключом в замке, но было поздно: он уже щёлкнул.

Толкнув плечом решётку, Кочевник вышел из камеры. С замиранием сердца я прижала связку к груди, незаметно зажав между пальцами ключ поострее, но Кочевника куда больше интересовал стол и выдохшееся пиво стражи, нежели я. Пнув вскочившего и зарычавшего пса, он схватил недопитую кружку и залпом осушил её. Я была готова поклясться, что с каждым новым глотком Кочевник начинал выглядеть не только румянее, но и здоровее.

– Так-то лучше! – ухнул он, с грохотом ставя кружку обратно на стол, и обернулся ко мне уже без какого-либо намёка на болезненность. Перерезанная шея, кажется, тоже перестала его беспокоить: он небрежно почесал её прямо в том месте, где под повязкой должна была прятаться рана. – Ну что? Куда идём?

– Наверх. Сначала нужно выбраться из катакомб. Ох, Дикий! Совсем забыла о Ллеу…

Я взглянула на громыхающую связку в руке и поджала губы, прикидывая, пропустит ли он нас, если до этого сам вручил мне ключи от всех дверей. Ллеу ведь не идиот – догадался, зачем я иду сюда и что собираюсь сделать. В том случае, если ему предъявят обвинения, он легко может списать свою ошибку на занятость сейдом или то, что я наследница трона, а наследникам запрещено отказывать. Сколько я помнила Ллеу, он всегда был готов на всё, чтобы защитить Маттиолу и Гектора… А сейчас лучшая защита для них – спровадить меня с Красным туманом и Солярисом подальше от замка.

– Чую выход…

– А?

Я оглянулась, уже стоя у двери в конце коридора, и вдруг обнаружила, что Кочевник не последовал за мной. Он по-прежнему стоял у стола стражи и буквально нюхал стену над ним, прогнав оттуда тюремную собаку.

– Тут есть ещё туннели? Заложенные или потайные ходы…

– Кажется, несколько, – ответила я, припоминая схему замка и истории о том, как мой далёкий предок, король Опал, велел перекрыть часть катакомб после того, как его маленький сын потерялся в них и умер от голода раньше, чем его успели найти. – Один прежде соединял темницу с восточным постом стражи…

– Если сравнивать с главным входом в катакомбы, то это ближе или дальше до места заточения твоей ящерицы?

– Пожалуй, ближе. Стой, что ты собираешься делать? Учти, здесь есть очень важные стены, которые, если их повредить…

– Отлично! – воскликнул Кочевник, не дослушав. – Пойдём напролом!

И, одним движением перевернув стол, он отошёл на несколько шагов назад, разбежался и приложился о стену головой.

– Кочевник! – взвизгнула я, не зная, за что испугалась больше: за его голову, которая, покрывшись каменной пылью, даже не закровоточила, или за стену, которая вмиг пошла глубокими трещинами. – Пожалуйста, не разрушь мой замок! Кочевник!!!

Хватило всего пяти ударов, чтобы стена рухнула, как игрушечная, будто детский песочный куличик сломали, а не древнее здание, сложенное из цельных булыжников тысячу лет тому назад. За стеной действительно оказался проход, узкий, тёмный и извилистый, по которому тёк удивительно свежий воздух. Очевидно, его Кочевник и учуял. Неужели он и вправду зверь?!

– И это я выпил всего полкружки! Знала бы ты, на что я способен от двух! – загоготал он, отряхиваясь от пыли всем телом, как тот сторожевой пёс, который теперь повизгивал, забившись в угол где-то на другом конце темницы.

Забыв про меня, Кочевник перепрыгнул груду камней и понёсся вперёд. Мне не оставалось ничего, кроме как побежать тоже, схватив факел и подобрав подол платья.

– Эй, погоди! А как тебя зовут? – крикнула я Кочевнику в спину, следуя за звуком его тяжёлых шагов. Он бежал так быстро и так уверенно, будто жил здесь дольше меня. – То есть я имею в виду, твоё настоящее имя…

– Для всех, кто не часть семьи, моё настоящее имя Кочевник! – донесло до меня эхо, и я вздохнула, понимая, что, похоже, нажила себе ещё одну проблему.

Не знаю, сколько именно мы бежали, но за это время у меня успели устать ноги, а подол платья, судя по треску ткани, порвался. Однако в какой-то момент у меня заложило уши, и я почувствовала, что мы поднимаемся в гору. Спустя две минуты впереди показался просвет. К тому моменту, как я догнала Кочевника, держась за колющий бок, из пролома, куда он выскочил первым, уже перестали доноситься звуки битвы, сменившись стонами и бранью.

Оказывается, этот туннель действительно соединялся с восточным постом: мы оказались прямо в комнате хускарлов на первом этаже замка, где Кочевник расшвырял всех воинов, которые готовились к дежурству, всего за минуту. Хорошо, что я успела крикнуть ему бить их наповал, а не на смерть. Сила Медвежьего Стража была поистине сокрушительной: на полу лежало целых семь мужчин ростом с боевого коня, в то время как сам Кочевник едва дотягивался до крючка на стене, на котором как раз висело его снаряжение.

Накидка с капюшоном из бобрового меха. Нашейная гривна из меди. Топор, увенчанный орнаментом туата Талиесин. Эти вещи сделали Кочевника ещё сильнее: он снова проломил стену, на этот раз всё-таки несущую, и где-то позади послышался грохот обвалившегося потолка. Молясь всем богам, чтобы нас не придавило где-нибудь по пути, я следовала за Кочевником по пятам и только выкрикивала, в какую сторону сворачивать, чтобы добраться до башни-донжона. Приходилось то и дело уклоняться от хускарлов, летящих во все стороны: Кочевник сбивал их с ног одного за другим, даже не используя топор. Его кулаки, как и улыбка, были залиты кровью. Я до того впечатлилась этим зрелищем, что даже забыла попросить заскочить в мою комнату, чтобы забрать походную сумку.

– Здесь? – спросил Кочевник, остановившись перед покосившимися дверями башни в окружении двенадцати лежащих стражников, на драку с которыми у него ушло минут десять, не больше. Кочевник при этом даже не запыхался. Только лоб снова покрылся испариной, а сам он побледнел, как тогда в темнице, но тем не менее продолжал твёрдо стоять на ногах и улыбаться во весь рот словно умалишённый. – Сносить дверь?

– Не надо! Я открою!

Я трясущимися руками перебрала связку, стащенную из катакомб, и нашла ключ, который должен был открывать все двери в замке, не считая королевских покоев. Дверь башни легко поддалась.

– Рубин?

Ошейник из чёрного серебра на шее Соляриса отбросил несколько бликов при столкновении со светом моего факела. Сердце забилось где-то в горле, но уже не от бега, а от нахлынувших чувств. Сол сидел на ступеньках лестницы, ведущей на крышу, и просто… ждал своей казни. Цепей на нём не было – только узы непонятного мне смирения. Вокруг валялись детские игрушки, пережёванные временем, осколки витражей и деревяшки от моей сломанной детской колыбели. Из разбитого окна тянуло морозом и ветром, из-за которого волосы Соляриса всколыхнулись, когда он встал и шагнул мне навстречу.

– Что ты здесь делаешь?! – прорычал он с такой злобой, словно не был рад меня видеть. Однако Сол всё равно схватил меня за плечо когтями и отодвинул себе за спину, когда в дверях показался Кочевник. – А что здесь делает он?! И, главное, как?

Я сразу поняла, что имеет в виду Солярис – как Кочевник умудрился выжить после неметона. Благодаря этому Сол смотрел на Кочевника не столько враждебно, сколько заинтересованно. Ох, когда я расскажу ему про этот бредовый гейс с Медвежьим Стражем, овощи, пиво и мясо…

– Я пришёл за реваншем, зверь! – ответил Кочевник, демонстративно кладя руку поверх топора, болтающегося у него на поясе. – Ещё никто не побеждал Кочевника! Я спасаю твою задницу только потому, что хочу убить тебя сам! Просто… немного позже.

– Превосходный план, – оценил Солярис, а затем повернулся ко мне и встряхнул за шкирку, как котёнка. – Ты дура?!

Всё, что я сделала в ответ, – это обняла его.

Тёплый, как само солнце, и крепкий, как камень. Он застыл, вскинув вверх руки, словно я прижала к его груди меч, а не свою голову. Раньше Солярис пах старыми книгами и мускусом, но сейчас он пах домом – местом, где меня всегда ждали. Утыкаясь в него носом, я чувствовала себя в безопасности даже здесь, в разрушенной башне, куда вот-вот должна была подоспеть толпа хускарлов с булавами наперевес.

Сровняй Кочевник мой замок с землёй, я бы отстроила новый. Забери туман все города и деревни на земле, я бы нашла способ вернуть их. Исчезни туат Дейрдре с лица континента, я бы основала точно такой же.

Для меня не было ничего невозможного, но только пока Солярис был рядом со мной.

– Руби…

Его рука, такая же мягкая, как и голос, опустилась мне на макушку и ласково погладила по волосам.

– Я никогда тебя не оставлю, – прошептала я, неохотно отстраняясь. – Полетели отсюда. Сейчас же.

– Полетели? – переспросил он, склонив голову набок. – Как?

– Что значит «как»? Так же, как и всегда.

– Рубин… Посмотри на мою шею. Ты видишь, что на ней? – спросил он.

– Да, вижу. На ней ошейник. И что? – растерялась я, искренне не понимая, почему Сол вдруг так помрачнел. – Чем он мешает? Да, будет больно, но когда ты перевоплотишься…

– Я не смогу, – сказал Солярис и подтёр пальцами струйки шипящей горячей крови, снова и снова скатывающейся по шее и пропитывающей воротник рубахи. Чёрное серебро разъедало кожу драконов точно так же, как людскую разъедает долгое пребывание в солёной воде. Оно причиняло боль, мешая заживлять раны, и без конца отравляло. А ещё… – Виланда выковала его для меня после того, как поймала, а металл закалила сейдом. Он не гнётся и не ломается. Попробую перевоплотиться – и ошейник сломает мне шею. Его можно только расстегнуть ключом Оникса.

Земля ушла у меня из-под ног. Я попятилась, но натолкнулась спиной на Кочевника, нетерпеливо притоптывающего ногой в ожидании и без конца спрашивающего, когда же мы двинемся в путь. Но теперь я не знала ответа на этот вопрос – не знала, куда идти и хотя бы как выйти из башни невредимыми. Кочевник был невероятно силён для смертного, но, подоспей сюда весь отцовский хирд с сотней крепких воинов, едва ли он и Солярис справятся с ним. Покинуть замок можно было только с крыши…

Но я забыла об одной детали – ошейнике.

– Тебе было всего пять, когда Оникс снял его с меня, Руби. Нет ничего удивительного в том, что ты не помнишь, как он устроен, – вздохнул Сол, вновь оседая на лестницу под крышей. – Увы, ничего не выйдет. Пожалуйста, Рубин… Вернись в свою спальню и сделай вид, что всего этого не было.

– Я не оставлю тебя, сказала же! – воскликнула я, нависнув над Солярисом. – С каких пор ты так легко сдаёшься?! Мы либо уйдём отсюда вместе, либо не уйдём вообще!

– А я уйду в любом случае, – вдруг встрял Кочевник, потеряв терпение. Сняв с пояса топор, он подскочил к витражному окну, выбил остатки стёкол рукоятью и принялся примеряться, как бы вылезти из него так, чтобы не упасть и не расшибиться с соколиной высоты башни.

– Вот так и доверяй дикарям. Нет чтобы довериться старому другу!

Сол резко вскочил со ступенек, а Кочевник, передумав насчёт окна, обернулся, рефлекторно замахиваясь топором на звук незнакомого голоса. Повезло, что я успела выскочить перед ним, загораживая появившегося в дверях Мидира. Тоже в походной одежде – той самой, в которой разведывал каждый случай Красного тумана, – и с забранными в косу каштановыми волосами, Мидир улыбался уголком губ.

И держал в руке мою забытую походную сумку.

7

Белая кошка в кровавой роще

Когда лес на окраине Столицы вдруг стал рубиновым, объяв весь запад вдоль берега Изумрудного моря, горожане пришли к нему с топорами и факелами. Огонь не брал листья, а топоры раскалывались о стволы, будто были сделаны из стекла. Очень скоро горожане бежали оттуда, перемазанные в красном соке, что сочился из трещин в коре и пропитывал землю. Чтобы успокоить панику, мой отец лично отправился с хирдом в лес, а вернувшись, объявил, что вовсе тот не кровоточит – это лишь вода, которую корни деревьев впитали за лето и которая окрасилась в красный из-за залежей железа под утёсом. Конечно, никто в это не поверил, ведь почему тогда лес так и не опал с приходом зимы и не зацвёл с приходом лета? И почему он стал давать красную воду лишь после того, как корни его удобрили трупы королевских солдат в разгар драконьей войны?

Я свесилась с лошади и чиркнула рукой по стволу клёна с остроконечными рубиновыми листьями, а затем растёрла между пальцами его сок. Ярко-алый, более вязкий, чем вода, и на запах как соль с медью.

– Действительно кровь, – удивилась я и обернулась на пройденный участок леса, что уже скрыл из вида и замок Дейрдре, и Мидира, проводившего нас до самой границы.

Мне до сих пор не верилось, что ему это удалось – вывести наследницу трона, дракона и шумного дикаря за крепостные стены незамеченными. Он сумел даже прокрасться в башню Соляриса перед этим и забрать его броню в придачу к моей походной сумке. Несмотря на то что Мидир не жил в замке на постоянной основе, за тридцать лет службы он изучил его вдоль и поперёк. Ему даже не составило труда провести нас по катакомбам, куда снова пришлось спуститься, дабы миновать стражу. Затем Мидир договорился с конюхом и за пару золотых монет раздобыл трёх гнедых жеребцов якобы для конной прогулки заскучавших на пиру ярлов. Когда мы прощались и Мидир с отеческой заботой надевал мне на плечо походную сумку, я видела, как дрожат его мозолистые руки. Идти против короля с замашками деспота наверняка было невероятно страшно… Но ещё страшнее было идти против друга детства, которому Мидир присягнул на верность ещё в пятнадцать лет.

– Со мной всё будет в порядке, Рубин. Увести Соляриса и остановить Красный туман – вот о чём тебе надо сейчас думать, – сказал он решительно, приподняв моё лицо за подбородок. – В Альвиле, что в пятидесяти лигах от Столицы, живёт моя жена с четырьмя дочками. Даже если я устрою их при дворе, то всё равно не смогу спать спокойно, пока это не закончится. Оникс верит в меня… А я в себя – нет. Зато я верю в тебя и Соляриса. У меня давно нет ненависти к драконам. Сол достойнее многих людей, которых я знаю, а ты достойнее своего отца. Делай то, что считаешь нужным, ибо ты и была рождена для того, чтобы вести, а не быть ведомой. Главное, будь осторожна, договорились? А ты… защищай её так же, как она защищала тебя сегодня.

Последнее Мидир адресовал Солярису, стоящему рядом со своей лошадью. Тот сдержанно кивнул в ответ, впервые в жизни склонив голову в знак уважения, а затем мы с Мидиром расстались. Каждый пошёл своею дорогой: он выдвинулся в очередной поход к Красному туману, чтобы не попасть Ониксу под горячую руку, когда тому доложат о побеге, а мы бросились прочь.

– Вернись, пока не поздно.

И с тех пор я битый час выслушивала одно и то же. Даже когда за спиной сомкнулась целая полоса леса, Солярис продолжал изводить меня своим благородством, ведя лошадь бок о бок с моей:

– Отец любит тебя всей душой. Он простит, если вернёшься и скажешь, что совершила ошибку. Я и сам найду себе безопасное укрытие. Твоё же место в замке, Рубин, на троне. Ты не беглянка…

– И ты тоже не беглец, – отрезала я. – Куда ты, туда и я. К тому же я ведь уже сказала, что сбежала не только из-за тебя.

– Лучше бы не говорила, – буркнул Сол и покосился на Кочевника позади нас.

Наверное, он всё ещё проклинал меня за честность, ведь, как только мы перестали скакать галопом, решив, что уже оторвались от возможных преследователей, я рассказала Кочевнику и Солярису то, что узнала от Ллеу. Всего лишь ещё одна теория, которую было рано проверять, но которую тем не менее я не имела права замалчивать. В моей жизни оказалось столько лжи, интриг, предательств и тайн, что я больше не могла этого выносить. Потому и решила: если Кочевник попробует убить меня, узнав, что это, возможно, остановит Красный туман, то так тому и быть. Однако, к моему потрясению, он лишь скептично хмыкнул и сказал: «Возможность вернуть сотни людей, убив всего одну соплячку, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой».

– В замке тебе всяко было бы безопаснее, – продолжил ворчать Солярис, и я закатила глаза.

– Ты мой ближайший друг и советник, Солярис, но если ты сейчас же не оставишь эту тему, то, клянусь, я вытолкаю тебя из седла и заставлю идти пешком.

– Да зачем его выталкивать? Он и сам сейчас опять свалится!

Кочевник, которому не нравилась ни наша компания, ни окутанный суевериями Рубиновый лес, заметно повеселел, когда заметил, что Сол едва держится в седле. Кажется, он только поэтому и ехал позади нас, чтобы иметь возможность лицезреть это. Не привыкший к ездовым животным (ведь в каком-то смысле он сам являлся таковым), Солярис не только побаивался лошадей, но и кренился вбок каждые две минуты. Однажды он всё-таки свалился и, зацепившись ногой за стремя, проехался лицом по земле. Мой смех Сол не расслышал только потому, что Кочевник смеялся в десять раз громче.

– Заткнись, собака! – рявкнул Солярис, вцепившись когтями в поводья и почти опустившись на лошадь животом, чтобы в этот раз точно удержаться. Хоть конь и шёл спокойным шагом, Сол каким-то образом снова начал соскальзывать вниз. – Я сижу на лошади впервые за семьдесят лет и упал всего один раз! Один раз! А сколько раз ты падал, чтобы настолько отупеть?! Рубин! Скажи на милость, зачем ты вообще взяла его с собой?

– Ну, это было условием сделки, – ответила я, сердито косясь на Кочевника, который уже свесился со своего седла и подобрал с земли комок глиняной грязи, чтобы залепить им Солярису в макушку. – Я пообещала вытащить его из темницы взамен на то, что он вытащит тебя.

– А с какого перепугу ты пообещала ему участие в нашем расследовании?!

– Мне показалось это логичным, разве нет? И он, и мы с тобой хотим разобраться с Красным туманом как можно быстрее. Чем больше людей занимается этим, тем больше шансов, что у нас получится. Да и кто знает, что ждёт нас в этом походе? Я ведь рассказывала, как Кочевник вышиб десять стен, пока мы добирались до башни! По-моему, он может пригодиться.

Кочевник за моей спиной самодовольно ухмыльнулся, на что Солярис с раздувшимися ноздрями проворчал что-то нечленораздельное. Но даже он понимал, что я права: в Рубиновом лесу, окутанном мифами, как знатная дама шелками, могло таиться что угодно. А именно через этот лес пролегал самый короткий путь до границы Дейрдре с соседним Найси: благодаря ему можно было сбежать из туата, даже не показываясь на королевском тракте. К тому же большинство воинов остерегались Рубинового леса так же, как обычные горожане, а лужи крови, хлюпающие под копытами лошадей, отлично маскировали следы. Здесь было легко заблудиться: все деревья, красные и словно застывшие во времени, выглядели прекрасно, но одинаково и искусственно, как бумажные декорации. Ни о какой протоптанной дороге не было и речи.

Услышав хруст сухих веток за спиной, я обернулась, но увидела лишь пляску красных листьев, подгоняемых ветром по пятам за нами.

Это был единственный звук, который издал лес за всё время, – ни птиц, ни других животных тут, очевидно, не обитало. В нём даже не пахло хвоей и зеленью, как в других лесах. Кровью, правда, не пахло тоже, пускай Кочевник и утверждал обратное. Воздух был сладким и свежим, как в любой дикой местности, но горьковато-цветочные ноты, которые примешивались к нему, никому опознать не удалось. Возможно, так пахли те кусты с крупными блестящими ягодами, похожими на шиповник, мимо которых мы проезжали, – даже цветы в этом лесу имели красные стебли и лепестки. Погода при этом стояла тёплая, как в месяц нектара, а вместо сугробов на земле лежала коричневая грязь и опавшие, но не гниющие листья. Мне даже пришлось снять меховой плащ и повязать его к седлу, чтобы не зажариться. Пока в Дейрдре бушевала зима, Рубиновый лес навечно застыл где-то на границе между летом и осенью.

Я снова наклонилась из седла и, не удержавшись, отковырнула со ствола клёна маленький круглый шарик красной смолы. На ощупь кровавый янтарь оказался точно таким же, как и обычный, но переливался и потому походил на рубин. Не осмелившись взять его с собой (недаром все ювелиры отказались изготавливать из кровавого янтаря украшения), я бросила его на землю и обнаружила, что испачкала руки: янтарь тоже сочился кровью.

– Какое поганое место! Этот лес совсем немой. Я его не чувствую, – выдохнул Кочевник за моей спиной, морщась при виде дерева, покрытого янтарём, как бронёй, – от самой верхушки до выступающих корневищ, сплетающихся с корнями соседних деревьев. – Все они такие, эти жертвоприношения!

– О чём ты? – оглянулась я, немного придержав свою лошадь, чтобы подождать, пока с ней поравняется лошадь Кочевника.

– Про Рубиновый лес во всех туатах легенды ходят. Это ведь здесь драконы, пытающиеся добраться до Столицы, перегрызли весь королевский хирд, да? – спросил Кочевник и снял с пояса серебряную флягу, которой, как и мешком с провизией у его седла, снарядил нас Мидир в дорогу. – Слышал, их была ровно тысяча… Сильное число. Подобные числа часто используют в проклятиях.

– Ого! Ты умеешь считать? – притворно ахнул Солярис и снова чуть не навернулся с коня, будто бы в божественное назидание.

– Нет, не умею, но зато я умею распознавать сейд! – огрызнулся Кочевник, расплескав воду из фляги от злости, и я шикнула на них обоих, уже порядком устав от этих детских распрей за полдня пути. – Красный – цвет потустороннего мира; мира, куда боги изгнали Дикого. Не сид, но и не земля. Междумирье. В этот цвет окрашивается всё, что соприкасается с ним. У меня в деревне тоже было такое место… Там уничтожили целый род из десяти вёльв после того, как в деревню пришла паучья лихорадка. Многие решили, что раз они приехали всего год назад, то они её с собой и принесли. А неподалёку от их мельницы росла старая ива… Там всех вёльв и повесили. Теперь та ива тоже истекает кровью круглый год.

– Так разве для жертвоприношения не нужна вёльва, которая проведёт его? – нахмурилась я.

Кочевник покачал головой.

– Любая смерть сама по себе – это уже дань богам, – сказал он, и впервые я узрела в нём некую мудрость – далёкую от моей или мудрости Соляриса; такую же дикую, первобытную, какую старейшины деревень передают своим детям из поколения в поколение и распевают у костров под музыку тальхарпы. – Поэтому иногда жертвоприношения свершаются сами по себе, если богам так угодно.

Кочевник щёлкнул языком и повёл лошадь резвее, объезжая меня и Соляриса. Я заметила, каким озадаченным взглядом Сол провожает его шею: на той уже не было повязки, как и раны. Только тонкая ровная черта под подбородком – как раз там, где Соляриса продолжал жечь и душить ошейник из чёрного серебра, спрятанный под шарфом. Шрам в одинаковом месте и одинаковой формы – единственное, что у Кочевника и Сола было общего.

– Жертвоприношения… – повторила я, продолжая размышлять, и тронула пальцами свои волосы, которые успела заплести в косу по дороге, чтобы их не растрепал ветер. – Во время Молочного Мора ведь тоже умерла ровно тысяча детей, да?

Судя по проступившим желвакам, Солярис подумал о том же самом, но ничего не ответил.

Десять убитых вёльв породили кровавую иву. Тысяча убитых воинов породила Рубиновый лес. Могла ли тысяча убитых детей породить Красный туман? И если между этим всё-таки была какая-то связь, то почему Красный туман ждал, пока с Мора и жертвоприношений пройдёт восемнадцать лет?

В гнетущем молчании, прерываемом периодическими перебранками Сола и Кочевника, мы проехали ещё двадцать лиг. Когда мы пролетали над Рубиновым лесом, сверху он казался гораздо – гораздо! – меньше. Ни я, ни Солярис никогда не путешествовали по земле, поэтому даже с картой Мидира не могли точно рассчитать, сколько дней займёт дорога до конца леса, а затем через болота, делящие мой родной туат с Найси.

– Мы вообще знаем, куда идём? – спросил Кочевник своевременно, как раз когда я подсчитывала пройденные лиги и потраченные на них часы, а небо окрасилось в апельсиново-винный цвет.

– Для начала нужно покинуть Дейрдре. В чужих туатах хирду отца будет тяжелее нас искать, – объяснила я терпеливо, хотя мне казалось, что мы уже обсуждали это, пока седлали лошадей.

– А потом? – продолжил допытываться Кочевник, и я закатила глаза, подстегнув свою лошадь, чтобы оторваться от него.

– А потом посмотрим.

Больше мне ответить было и нечего. Первое и самое разумное, что мы должны были сделать, – это, конечно, оторваться от Оникса. Но вот что делать после… Разве можно победить туман, не понимая его истинной природы? Пока мне на ум приходила лишь одна идея: отправиться навстречу красному проклятию и снова зайти в него, как тогда в деревне Лофорт. Кто знает, что ещё он решит показать мне? Может быть, тогда я что-нибудь да пойму.

Думая об этом, я инстинктивно косилась на Соляриса. Не было смысла даже предлагать подобное, когда он едва мог свободно дышать. Каждый раз, чтобы поправить ошейник, Сол отворачивался, дабы я не видела, как кривится его лицо. Под обручем из чёрного серебра не смогла бы пролезть даже игла, настолько плотно ошейник обхватывал шею. Металл – сочетание настоящего серебра с сейдом – проедал кожу снова и снова, едва та успевала зажить. И так по кругу. Мучительно и бесконечно.

Не будь на Солярисе этой оковы, мы бы поднялись в небо и уже за сутки преодолели туат Дейрдре, а к концу следующей недели оказались бы на границе Ши – самых далёких и самых южных земель, куда мой отец в былые времена скакал на лошади целый месяц через Золотую Пустошь. Именно поэтому, прежде чем преследовать Красный туман, нужно было как-то освободить Сола. В конце концов, однажды я уже нашла способ сделать это, и тогда мне было всего пять лет. Неужели я не найду способ сейчас?

Когда солнце село, пришло время устраиваться на ночлег. Мы ещё полчаса брели в сумерках, пытаясь подыскать подходящее место, которое не было бы окружено грязью или красными лужами, и в конце концов нашли небольшой пятачок, усыпанный сухими тёмно-гранатовыми листьями. Под ними даже проглядывалась трава, но не зелёная, какой должна была быть, а коричнево-бурая, будто мёртвая. Напомнив себе, что в детстве умудрилась провести здесь целых три ночи и при этом осталась жива, я укротила свою трусость и рухнула на подстилку у подготовленного кострища сразу же, как только Солярис её расстелил.

Наблюдать за тем, как Кочевник пытается на спор заставить его развести костёр дыханием, было почти уморительно. Правда, ровно до тех пор, пока Сол не вышел из себя. Обхватив руками весь хворост, он дыхнул на него так сильно, что тот не просто загорелся, а сгорел. Даже край подстилки Кочевника, сидящего напротив, задымился, и под несусветную брань нам всем пришлось ещё полчаса собирать в темноте новые палки.

– Рубин сказала, что ты ищешь в тумане свою сестру. Как так получилось, что её забрали, а тебя нет? – спросил Солярис не без издёвки, пока мы, наконец-то рассевшись вокруг трещащего костра, делили на троих головку сыра с хлебцами и жарящийся бекон. Точнее, на двоих: Кочевник ел один лишь бекон, поэтому мне досталась от него всего пара подгоревших ломтиков.

– Меня не просто так Кочевником прозвали, ящер! – фыркнул тот, облизывая масляные пальцы, под ногтями которых забилась грязь. – Позапрошлой зимой я остался единственным кормильцем в семье. Дичи в нашем лесу стало мало, поэтому мне пришлось начать выбираться в соседние. Иногда меня месяцами не бывает дома: пока выследишь, пока продашь шкуры, пока накопишь денег… Моей сестрёнке двенадцать, поэтому за ней в это время приглядывают друзья семьи. Моя последняя вылазка закончилась в середине месяца нектара. Я вернулся в деревню, но всё, что нашёл там, – это пустые дома и прялку Тесеи.

– И всё это время ты искал её? – ужаснулась я невольно, вспомнив, что именно в начале месяца нектара и объявился Красный туман. Значит, деревня Кочевника пропала одной из первых, если не самой первой. Чуть меньше чем полгода назад…

Он кивнул и откупорил другую флягу. В отличие от серебряной, в которой была вода, в этой, судя по резкому сахарному запаху, плескалась настойка из мелассы[16]. Кочевник выхлебал её почти до дна, даже не поморщившись, и откинулся спиной на растущее поблизости дерево.

– Я верну её, – прошептал Кочевник, и тень от костра раскрасила его лицо поверх узора Медвежьего Стража. – Я обязательно её верну… Даже если ради этого мне и вправду придётся убить тебя, принцесса.

Услышанное ничуть не испугало меня, в отличие от Соляриса: тот предупреждающе клацнул челюстью, будто Кочевник уже схватился за нож. Я же лишь мягко улыбнулась ему, ведь эта мысль пустила во мне корни ещё в ту секунду, когда Дайре попытался утопить меня в озере.

Готова ли я следовать примеру Дейрдре не только на словах, но и на деле? Готова ли я ради того, чтобы войти в историю под прозвищем Великая, навсегда остаться принцессой?

– Если вдруг выяснится, что по-другому Красный туман действительно не остановить… – ответила я Кочевнику, немного поколебавшись, – сделай это.

Сол ничего не сказал, но метнул на меня такой взгляд, что было проще зажмуриться, чем вынести его. Доев свою порцию сыра, я укуталась в плащ из кроличьего меха и свернулась калачиком на подстилке, повернувшись к костру спиной. Несмотря на то что днём в Рубиновом лесу было тепло, ночью изо рта всё равно шёл пар. Очередной спор Сола и Кочевника на тему того, кто будет дежурить первую половину ночи, действовал усыпляюще, и я быстро закрыла глаза.

– Дикий меня подери! Так мне не показалось!

Я едва сдержалась, чтобы не вскочить и не выдать, что ещё не успела заснуть. Меня накрыло нечто мягкое – судя по запаху мускуса и бархатной тяжести, Солярис отдал мне свой плащ, который всё равно был ему ни к чему. Затем послышалось шуршание ткани: он наклонился и зачем-то скользнул рукой по моим волосам. Его ладонь задержалась на затылке, и пальцы перебрали несколько расплетённых прядок – мимолётное нежное прикосновение, будто пожелание спокойных снов. После этого Солярис молча вернулся на своё место – между мной и Кочевником на другой стороне костра.

Сердце застучало где-то в горле.

– О чём ты? – услышала я усталый голос Сола.

– Вы, зараза, влюблены! Теперь понятно, чего принцесса так шкуру твою спасти рвалась, вон, даже со мной сделку заключить не побрезговала. Ради чего ещё богатая баба станет бросать сытую жизнь в замке и пускаться в бега, если не ради любви? Уж точно не ради простого люда!

– Ты говоришь так, потому что не знаешь её. Я здесь ни при чём. Рубин всегда была такой.

– Какой? Дурной?

– Попридержи язык! – тут же прорычал Солярис, хотя ещё днём он сам обозвал меня дурой. – Это не дурость – это верность. Благородство, которое присуще лишь немногим из людей. Это то, из-за чего я хочу, чтобы однажды она заняла трон своего отца. Как давно ты слышал о высокородных наследницах, рискующих своей жизнью ради того, чтобы помочь таким увальням, как ты?

– А она разве и впрямь помочь хочет? Скорее заслужить уважение отца и признание народа. Все знатные тупицы ведь только ради этого и отправляются туда, где рискуют умереть…

– Вовсе нет. Рубин хочет остановить туман, потому что именно так поступают королевы. В детстве она перечитала все книги в библиотеке о своей прародительнице – королеве Дейрдре… Мне даже пришлось выучить несколько её любимых легенд, чтобы рассказывать перед сном. Больше всего Руби любила историю о том, как Дейрдре одержала победу в войне с королевой Керидвен, сломав её посох Вечных Зим, из-за которого ныне Керидвен прозябает в вечных морозах за горами Мела. Или как она, будучи полукровкой, смогла побывать на Тир-на-Ног – острове вечной юности, где правят сиды, – и вернуться оттуда с душой мертворождённого сына короля Талиесина, дабы его род не прервался. В одной из таких легенд Дейрдре даже превратила своё тело в пшеничное поле, чтобы прокормить свой туат в суровые времена. Конечно, больше половина этих историй – всего лишь сказки, додуманные и приукрашенные за прошедшую тысячу лет, но зерно правды в них дало свой росток. Руби будет следовать воображаемому примеру Дейрдре до последнего вздоха… Только, в отличие от неё, она никакая не мифическая королева с дарами богов, которая может плодоносить пшеницей. Руби из плоти и крови, такой же красной, как у всех нас. И тот, кто прольёт эту кровь, следом прольёт и свою. Мы друг друга поняли?

– И кто здесь ещё образец верности. – Кочевник усмехнулся, и я услышала звуки глотков, когда он явно снова приложился к своей фляге с настойкой. – А ты хорошо переводишь тему, зверь! Мы ведь говорили не о том, почему принцесса за туманом носится, как шавка, а о том, почему она спасла тебя. Стой, подожди…

– Что ещё?

– Ты сказал, что читал ей в детстве сказки? Вы что, с ранних лет знакомы?

– Да, можно сказать и так.

– Но драконы ведь бессмертны, а ты упоминал, что тебе около восьмидесяти…

– Верно.

– Значит, ты фактически вырастил себе жену? Фу, какая мерзость! Скажи, а это вообще безопасно? Как вы, ящеры… ну… спите с женщинами? У вас есть член? Или вы используете вместо него хвост?

– Ты совсем идиот?

После этого я точно передумала показывать, что не сплю, и, зарывшись носом в мех, приложила все усилия, чтобы на самом деле заснуть. Где-то в середине ночи у меня это получилось… И где-то там же мне померещился тот самый звук из пещеры у Цветочного озера – утробное урчание, похожее на кошачье мурлыканье. Возможно, лишь благодаря этому звуку я в кои-то веки проснулась утром свежей и в хорошем расположении духа.

Но только пока не обнаружила, что Кочевник и Солярис дерутся, валяя друг друга в грязи.

Все следующие дни они дрались не меньше дюжины раз, а спорили или хамили друг другу и того чаще. Когда у меня закончились и моральные, и физические силы разнимать их, я решила просто ехать сзади и наблюдать, как они медленно переходят от взаимных оскорблений к тому, чтобы начать швыряться друг в друга чем попало. В какой-то момент этим «чем попало» оказалась я сама: Кочевник буквально взял меня на руки и кинул в Соляриса, из-за чего мы все покатились по сырой земле. Повезло, что уже через час впереди показалось русло какой-то реки.

Из-за отражения красных дубов и клёнов на её поверхности было сложно разобрать, какого цвета сама вода. Остановив лошадь у небольшого спуска, я наклонилась следом за Кочевником и тоже окунула в воду ладонь, молясь всем четырём богам, чтобы она оказалась чистой: в наших флягах было уже почти пусто.

– Хм, кажется, вода в порядке. Повезло так повезло! – изрёк Кочевник, тщательно принюхавшись, а затем зачерпнул воду сразу двумя ладонями и выпил.

Мы с Солярисом замерли, но ничего страшного действительно не произошло. В лесу, где всё истекало кровью и питалось ею, чистая вода вызывала даже больше удивления, чем сама кровь. Приглядевшись к берегу реки, я вдруг заметила, что вокруг неё даже пробиваются клочки травы, да не коричнево-бурые, а ярко-зелёные, свежие. Это место выглядело так, будто что-то – или кто-то – уберегло его от лесной заразы.

Пока лошади напивались вдоволь, я, решив не упускать свой шанс, запретила Солярису убивать Кочевника и скорее понеслась в рощу, дабы отмыться от грязи и пота.

Вода оказалась не только вкусной, но и удивительно тёплой. Погрузившись в неё, я представила, что плаваю в родном Цветочном озере в месяц зверя. Дно устилал мягкий песок, щекочущий ступни. Я тщательно вымыла от грязи волосы, а затем, когда уже думала выходить на берег к своей одежде, сложенной стопкой у кромки деревьев, вдруг услышала крик и всплеск.

– Поберегись!

Мне на голову обрушилась огромная волна. Кажется, меня даже смыло куда-то, волчком закрутив под водой. Всплыв и убрав с лица мокрые волосы, я увидела Кочевника, лежащего спиной на воде с бессовестно довольной мордой и поплывшей на ней раскраской Медвежьего Стража.

– Что ты здесь делаешь?! – взвизгнула я, чувствуя, как в мгновение ока загорелись щёки. Река была достаточно широкой, чтобы Кочевник мог подыскать себе другое место для плавания, но он, конечно же, не стал утруждать себя этим. – Я ведь предупредила, что иду купаться!

– Ты уже присвоила эту реку себе, принцесса? Почему я тоже не могу плавать здесь?

– Потому что это неприлично! Нужно было дождаться своей очереди. Я женщина! И я голая!

– Так я тоже голый. Всё честно.

Я открыла рот, но тут же закрыла его обратно, не найдясь, что ответить. Нужно было не говорить, а действовать: если сюда явится Солярис, вода в этой реке быстро закипит и превратится в суп.

– Ого! – ахнул Кочевник вдруг, глядя куда-то вниз. – А что у тебя там на рёбрах? Шрамы? Дай посмотреть!

Я резко отпрянула назад от его руки и съёжилась в воде под пристальным взглядом голубых глаз, но не столько потому, что стеснялась длинных бледно-розовых полос под рёбрами, оставленных Солярисом во время первого падения, сколько потому, что понимала: если Кочевник разглядел под водой их, то разглядит и всё остальное.

– Кочевник!

– Да что опять-то? У меня вон тоже шрамы есть, и много! Смотри!

Принявшись тереть плечи, чтобы смыть с себя дубовую корку грязи, он повернулся ко мне спиной. Над водой я видела его острые голые лопатки и мускулистые плечи, даже шире, чем у Соляриса, и каждый их дюйм был покрыт мелкими розовыми чёрточками. Мне стало интересно, на кого же он охотился, что заработал себе столько отметин, но после того, как Кочевник умылся, расчесал пальцами длинные волосы и снова повернулся ко мне лицом, у меня возник другой вопрос.

Узор Медвежьего Стража окончательно смылся, а вместе с ним будто смылась и вся суровость Кочевника. Я наконец-то увидела, как он выглядит на самом деле. У него были невероятно тонкие и мягкие, почти женственные черты лица, совсем как у Ллеу. А глаза, не покрытые на веках краской, оказались красивыми и большими, прямо оленьими! Их обрамляли пушистые чёрные ресницы, всего на тон темнее, чем волосы, когда их не слепляла грязь. Румяные щёки, гладкие после бритья топором у костра, и пухлые губы даже вызывали зависть.

А ещё Кочевник выглядел таким… таким… юным!

– Чего уставилась? – спросил он в своём репертуаре.

– Сколько тебе лет, Кочевник?

Он непонимающе нахмурился и шлёпнул по воде рукой, окатив меня брызгами.

– Восемнадцать, а что?

– Восемнадцать?! Ты мой ровесник? Но ты же…

– Поганый коротышка, вот он кто!

Я подняла глаза на Соляриса, стоящего на выступе, где лежала моя одежда. Как я и предполагала, ему увиденное не понравилось: несмотря на каменное лицо, вдоль рук под закатанной рубашкой уже прорезалась белоснежная чешуя. Зрачки тоже сузились, став лентовидными, что всегда предвещало жуткие неприятности.

– Почему эта собака плавает здесь с тобой?!

– Не знаю! – воскликнула я, скрестив ноги и прижав руки к груди. Вода была слишком прозрачной, а ухмылка Кочевника, уже несколько раз нырнувшего с головой, слишком довольной. – Буду благодарна, если ты уберёшь его отсюда. Пожалуйста!

Соляриса не пришлось просить дважды. Не снимая ни обуви, ни одежды, он быстрым шагом зашёл в реку и схватил нерадивого пловца за волосы. Их значительная разница в росте делала ситуацию ещё более несуразной: там, где Кочевнику вода была по макушку, Солу она доходила всего лишь до груди. Он легко вытащил голого Кочевника на берег, и я крепко зажмурилась в этот момент, не желая видеть то, что потом наверняка захочу забыть.

Когда они оба ушли, настал мой черёд покидать реку. Опасливо озираясь по сторонам и прикрывая наготу длинными распущенными волосами, я снова услышала в зарослях треск хвороста, ломающегося под чьей-то поступью. Где-то там же мелькнула белая шкурка. Неужели в этом лесу всё-таки водятся дикие звери? Но прежде чем я успела выяснить это, меня отвлекли брань и лязг железного топора, скрещённого с драконьими когтями. Так звучала очередная драка.

К счастью или сожалению, но уже очень скоро взаимная неприязнь Соляриса и Кочевника перестала быть главной проблемой. Сидя на лошади, которая едва пережила прошлый подъём в высокую гору, а теперь спотыкалась о бурелом, я достала карту Мидира из походной сумки и развернула отсыревшую бумагу, пытаясь понять, где мы находимся. Ведь подходил к концу четвёртый день нашего пути, небо снова расписывали фиолетовые полосы, напоминающие царапины от кошачьих когтей, а Рубиновый лес всё не заканчивался.

– Жертвоприношения! – выплюнул Кочевник, вытащив ногу из стремени и пнув смородиновый куст, растущий на берегу неестественно длинной реки. На землю посыпались спелые пурпурные ягоды, и моя лошадь, идущая позади, опустила морду, подбирая языком несколько. – Неупокоенные души путают нас! Ты сказала, принцесса, что Рубиновый лес тянется до Девичьих Холмов, а я пешком шёл от них до Столицы всего два дня! Мы же на лошадях и то доехать до сих пор не можем! Всё. Это конец. Вот почему нельзя ходить в такие места – из них попросту нельзя выйти. Надо было послать вас к Дикому ещё у замка!

– И что бы ты сделал после этого, а? Побежал к себе домой в Талиесин, бросив сестру и наплевав на свою жажду реванша? – хмыкнул Солярис, на что Кочевник зыркнул на него исподлобья. – Не знал, что ты такой трус.

– Я не трус! Это ты глупец! Я могу убить зверя, человека, дракона… Но как мне убить лес?! От того, с чем не может справиться топор, следует держаться подальше. Это элементарное правило выживания!

– Бесконечных лесов не бывает. Однажды мы куда-нибудь да придём…

– Однажды?! А жрать мы до тех пор что будем? – И Кочевник красноречиво вывернул наизнанку походную сумку, откуда посыпались лишь крошки. – Ничего не осталось! Мне нужно мясо!

– Кто-то там хвалился, что его отец умел охотиться даже с одной рукой, натягивая тетиву зубами… Может, продемонстрируешь семейный талант? Или тебе по наследству только шкура дохлого бобра перепала?

– Смастери мне лук, ящер, и у нас на ужин будет драконья жопа!

Из-за нахмуренных бровей и узора, которым Кочевник снова разукрасил себе лицо, приготовив краску из червей, было сложно поверить, что ему и правда восемнадцать лет. Он выглядел как матёрый воин и опытный охотник, но вот вёл себя и впрямь как мальчишка.

– Угомонитесь оба! – вздохнула я и, свернув карту, внимательно огляделась. Деревья росли плотным рядом, из-за чего лошадям здесь порой было не протолкнуться, но впереди лес немного редел и, кажется, расступался перед небольшой речной поляной. – Уже закат… Завтра решим, что делать.

Солярис первым спрыгнул с лошади, чтобы стреножить её. Я же едва вылезла из седла, настолько сильно у меня затекли и ныли бёдра. Никогда не думала, что буду скучать по Ллеу! Он бы уж точно разобрался, как нам выбраться отсюда.

Флакон с туманом, который Ллеу отдал мне напоследок, было страшно раздавить в походной сумке, поэтому он всегда покоился в моём левом кармане, замотанный в холщовую ткань. Я боялась лишний раз притрагиваться к нему, но сейчас, когда и так была напугана до предела, вытащила и крутила его в пальцах, вглядываясь в матовое стекло. Возможно, так от них отражался умирающий солнечный свет, но мне вдруг показалось, что пойманный клочок тумана выглядит уже не так ярко, как прежде… Почти бесцветный, как самый обычный дым, и подозрительно спокойный.

Пока я разглядывала флакон, стоя у воды, Кочевник носился туда-сюда с причитаниями о Диком и нашей скорой бесславной гибели среди кровавых растений, на корм которым мы и пойдём. Успокоить его, оказавшегося столь суеверным, смогло лишь жалобное урчание в его же собственном животе. Он тут же забыл о риске никогда не выйти из проклятого леса и, облизнув губы, нырнул в глубь чащи.

Проводив Кочевника язвительными замечаниями о том, что кому-то вместо одного мозга досталось два желудка, Солярис принялся самостоятельно подготавливать кострище и раскладывать наши подстилки под сенью дубов, идеально отгораживающих место ночлега от осенней прохлады, которой тянуло с реки по ночам.

– Я помогу.

Солярис по привычке хотел возразить – в замке единственной физической работой, которой я себя утруждала, был летний сбор черники, и то мою корзинку часто таскала за нами Матти, – но кивнул, видимо решив, что сейчас лишняя пара рук не помешает. Тогда я повесила на плечо свою сумку и, проверив лошадей, взялась за поиски подходящего хвороста. Солярис успел научить меня тому, как его отбирать: палки поуже и посуше для розжига я клала в сумку, а в руки сгребала ветки покрупнее и потолще, чтобы костёр смог равномерно гореть до самого рассвета. Увлёкшись процессом, я прошлась вдоль речного берега и уже собиралась возвращаться обратно, как вдруг услышала, что в зарослях снова кто-то бродит.

– Ох, это всего лишь… кошка?!

То действительно была кошка, причём не дикая и не лесная, а явно домашняя: с чистой и белой, как снег, шёрсткой, на фоне которой золотые глаза буквально светились. Какое знакомое сочетание… Протяжно мяукая и разминая пушистые лапки о красные листья, животное выгнуло спину и принялось тереться о мшистые деревья, привлекая моё внимание. Однако стоило мне приблизиться, как кошка тут же встрепенулась и, мяукнув, нырнула в красную рощу.

– Чего стоишь? – раздалось знакомое ворчание из-за спины. – За ней!

От испуга я выронила часть собранного хвороста, а затем побросала и остальной, когда вперёд меня выскочил Солярис и побежал за кошкой. Не понимая, что происходит, я кинулась следом, боясь отпускать его одного куда бы то ни было.

– Сол! – окликнула я, на бегу раздвигая колючие ветви, норовящие выколоть мне глаза. Они цеплялись за одежду и тянули её в стороны, словно не желали пускать дальше. – Эй, постой!

– Нельзя упустить её, если хочешь выйти из леса! – донеслось до меня из сумрака, и я постаралась сосредоточить взгляд на маячащей впереди жемчужной макушке, чтобы не потерять Соляриса из виду. – Это Хозяйка!

– Хозяйка чего?

– Леса!

Моё дыхание сбилось, а затем сбился и шаг.

Я помнила немногое из тех дней, что провела в лесу в пятилетнем возрасте, убежав от весталки через небольшое маковое поле, разделяющее замок с Рубиновым лесом. Всё, что отпечаталось в моей памяти, – это куча опавших листьев, в которой я нашла приют, чешуйчатые руки Соляриса, вытащившие меня оттуда, и жёлтые глаза, что горели в темноте.

Но с чего я решила, что это были его глаза?

– Не отставай, Руби!

Я снова ускорилась, придерживая полы плаща и радуясь, что тогда у озера сменила платье на лётную одежду с мужскими штанами. В них бежать было гораздо удобнее, однако вскоре мне всё равно пришлось остановиться, чтобы не вырвать с корнем волосы – те зацепились за скрюченную ветвь. Беззвучно вскрикнув от боли, я перехватила ветвь рукой и вдруг нащупала на ней какую-то связку… Пришлось распустить косу, чтобы вытащить из неё то, что оказалось треугольным амулетом из совиных перьев и ивовых прутьев, перевязанных джутовыми верёвками. Точно такие же амулеты мы в детстве плели с весталкой, чтобы развесить их у моей детской кроватки и отогнать дурные сны. На кончиках совиных перьев позвякивали маленькие стеклянные бусины, и, оглядевшись, я заметила ещё несколько похожих амулетов на соседних деревьях – некоторые напоминали рыболовную сеть с узелками, а некоторые – плетёных куколок для заговоров и защиты. Все они раскачивались на деревьях, как путеводные знаки, и, когда исчез последний луч солнца, выплеснули свет, что вобрали себя за день, – лес засветился.

– Руби, сюда!

Благодаря амулетам найти выход из рощи не составило труда. Деревья обступали одинокую деревянную хижину с двускатной крышей из глины и белых камней, над которой из трубы распускались клубы дыма. Под крыльцом висел точно такой же амулет, какой я сняла со своих волос, только вместо бубенчиков в том раскачивались кристаллы розового кварца. От ветра они стучали друг об друга и буквально пели.

Покачиваясь ей в такт, у открытой настежь двери стояла женщина средних лет. Прежде мне не доводилось встречать других вёльв, кроме Виланды и Ллеу, но я сразу поняла, что сейчас перед нами, несомненно, стояла именно вёльва. Лохматые чёрные волосы, седые на висках и вокруг лица, были заколоты на затылке украшением из вороньего черепа, а по щекам расходились чёрные узоры, перечёркивающие тонкие синие губы и подводящие глаза. Те были у вёльвы совсем белыми, будто не имели зрачков, и таилось в них нечто такое, чего, не стой рядом со мной Сол, я бы испугалась. Одета она была не просто небрежно, а абы как: грудь закрывала какая-то зелёная тряпка, похожая на отрезанный верх платья, а рваную у подола юбку держал пояс из птичьих косточек и лисьих зубов. Почти такие же зубы были и у самой вёльвы, когда она улыбалась, – острые, заточенные вручную, как зубцы воинских пик. С этой самой улыбкой вёльва шагнула ко мне и Солу навстречу – хоть шла она по грязи босиком, каким-то образом ноги её оставались чистыми.

– Солярис, в Рок Солнца рождённый, и Рубин, рождённая в ночь Мора. Каких интересных гостей ты привела ко мне на сей раз, Хозяйка!

Белая кошка, вынырнувшая откуда-то из-под наших ног, запрыгнула к вёльве на руки и принялась ластиться, потираясь о её щёку розовым носом. Я не поняла, что имел в виду Солярис, пока мы бежали, и кто из этих двоих является хозяйкой Рубинового леса, поэтому на всякий случай поклонилась сначала белой кошке на руках вёльвы, а затем ей самой, одарившей меня в ответ звонким смехом.

– Что за прелестное дитя! Ты так вытянулась и окрепла за эти годы! Даже не чую следов сахарной болезни…

– Простите, мы встречались раньше?

– Конечно! Ты забыла Хозяйку? – Вёльва погладила белую кошку, подмигнувшую мне золотым глазом. – Однажды ко мне забрёл молодой дракон, преисполненный отчаяния. Он без малого три дня искал сбежавшее дитя, но так и не смог найти. А я тогда два дня не могла найти свою Хозяйку… Мы объединили усилия и обнаружили вас в кипе сухих листьев, где она всё это время обогревала тебя, бедную потеряшку!

Я выпрямилась и бросила многозначительный взгляд на Соляриса. Хижина в самом сердце Рубинового леса, который много лет считался непригодным для жизни, должна была как минимум удивить его, но нет: он и впрямь выглядел так, будто бывал здесь прежде. Только щурился, словно вспоминал, изменилось ли что вокруг за прошедшее время. Зная, что серьёзного разговора со мной не избежать, Солярис сознался сразу, выбирая соринки из своих сверкающих волос:

– Это правда. Я не смог найти тебя сам. Этот лес путает не только дорогу, но и след, поэтому Хагалаз помогла мне.

– Хагалаз, – повторила я, и вёльва с кошкой на руках присела передо мной в шутливом реверансе.

«Разрушительный град». Руна стихийного бедствия. Руна неотвратимой судьбы. Я совсем не знала эту женщину, но мне уже казалось, что это имя идеально подходит ей.

– Почему ты не рассказывал? – спросила я Сола.

Он виновато потупился, что случалось с ним совсем нечасто.

– Тринадцать лет ведь прошло! А вёльвы обычно долго не живут. Я думал, она уж померла давно…

– Куда я денусь! – Хагалаз снова рассыпалась в смехе и, наглаживая белоснежную шкурку любимого питомца, развернулась лицом к хижине. – Входите, составьте мне компанию этим вечером! Ко мне редко забредают живые люди. О лошадях не беспокойтесь – лес позаботится о них. Вы, должно быть, уже не первый день в пути…

– Так река в Рубиновом лесу из-за вас осталась чистой? Ваш сейд её защитил? – не удержалась я, и Хагалаз посмотрела на меня через плечо так, будто ей понравился мой вопрос.

– Верно, девочка. Мне же нужно чем-то питаться и что-то пить. Все красные растения в этом лесу имеют мерзкий привкус железа.

– А то, что мы не можем уже четвёртый день выйти из леса…

– А вот это уже не я, это он сам! – Хагалаз шкодливо улыбнулась. – С этим местом сложно поладить. Нрав у него строптивый, воинственный, прямо как у тех, чьи трупы его породили. Правда, мне удалось найти к нему подход. Может, я бы замолвила за вас словечко, если надо. Или же я могу просто снять с дракона эту серебряную побрякушку, чтобы он снова поднялся в небо. Тогда никакое разрешение леса вам и не понадобится. Душит небось, да?

Солярис, как и я, удивлённо приоткрыл рот. Подняв руку, он дотронулся до своей шеи: от бега его шарф упал и затерялся где-то в лесу, из-за чего ошейник из чёрного серебра предстал перед Хагалаз во всей красе. Наверное, она уже видела его прежде – когда Солярис искал меня тринадцать лет назад, – но откуда вёльве было знать, как его снять? Недаром говорят, что чужая душа – потёмки. Так и сейд одной вёльвы, будучи порождением души, навеки оставался тайной для другой. Именно по этой причине никто и не мог снять с Соляриса наше связующее проклятие, кроме покойной Виланды и самой Волчьей Госпожи. Но ошейник…

– Вы правда можете снять его? – спросила я, и Хагалаз кивнула без тени сомнений. – Сколько это будет нам стоить? Точнее, чего?

– За мою помощь платит лишь тот, кто в этой помощи нуждается, – протянула Хагалаз, и белая кошка на её руках лениво зевнула. – И я никогда не прошу ничего, с чем человек не мог бы расстаться. В конце концов, у меня ещё есть совесть.

Пускай все в Дейрдре считали, что Солярис принадлежит мне, но я не имела права принимать такое решение самостоятельно. Поэтому я только повернулась к нему лицом и увидела, как сосредоточенно он разглядывает стоящую на пороге хижины Хагалаз, острая и широкая улыбка которой напоминала серп. В свете развешенных по лесу амулетов её хижина походила на мираж, объятый пламенем красных деревьев, но Солярис выглядел абсолютно спокойным. А я всегда умела отличать, когда он это спокойствие лишь изображает, а когда испытывает на самом деле – и этот раз точно был настоящий. Значит, стоило быть спокойной и мне. Сол, будучи драконом, никогда не ошибался в людях так, как в них порой ошибались сами люди.

– Я согласен, – сказал Солярис и поспешно добавил уже для меня: – По-другому эту штуку всё равно не снять, а я не желаю быть обузой. Я должен заботиться о нас.

Хагалаз выпустила из рук белую кошку, с мяуканьем юркнувшую в открытые двери хижины, а затем взмахнула смуглой рукой, на которой тоже раскачивались амулеты, жестом приглашая нас войти следом. Но прежде чем мы успели это сделать, она с любопытством вскинула голову и посмотрела нам за спину, сощурившись.

– Ох, ещё один! Ну ничего. В тесноте да не в обиде!

Мы с Солярисом замерли на ступеньках, прогнувшихся под нашим весом, и одновременно обернулись. От увиденного Сол поник и испустил разочарованный стон, а я стыдливо зажмурилась, ведь тоже совсем забыла о…

– Где вас кабаны носят?! Смотрите, что я поймал! – воскликнул Кочевник, вынырнув из леса в мокрой одежде и со связкой мелких золотистых карасиков на кожаном шнурке. Вода капала даже с бобрового меха его плаща, а красный узор Медвежьего Стража тёк по лицу, как чернила. Но выглядел Кочевник невероятно довольным. – Рыба ведь тоже мясо, да? Топором заглушил! Целых десять карасей! Чур, мне восемь. Вам с ящером и по одному хватит. Э… А что с вами за бабка страшная?

– Огонь мира сего, – простонал Сол и, развернувшись, молча зашёл в хижину, предоставив разбираться с этим мне.

К тому моменту, когда я всё-таки сумела убедить Кочевника не бросаться на Хагалаз с топором, потому что «хорошие люди в таких местах не живут, живут только приспешники Дикого», и затащила его в хижину, на улице уже окончательно стемнело. Зато внутри было светло, почти как днём, хоть и горел всего один камин. Его пламя казалось белым и прозрачным, точно хрусталь, и сияло в два раза ярче обычного. Само жилище представляло собой одну большую комнату, разделённую бумажными ширмами, что отделяли кровать от ночного горшка с бочками, а бочки – от обеденного стола и кухни. Построенный из массива тёмного дерева дом стонал от ветра и наших шагов, когда мы трое разбрелись по нему, изучая.

В северном углу я заметила алтарь Волчьей Госпожи из венка рубиновых веток, звериных косточек и пучков тлеющей ворожеи. Под потолком висели резные тотемы, затупившиеся серпы с ритуальными ножами, сухие метёлки и связки трав. Я узнала и чабрец, и розмарин, и мелиссу, и зверобой; здесь были даже редкий шафран, который растёт только в дикой местности жаркого Ши, и снежная анемония, растущая на пиках Меловых гор. Вёльва высаживала их саженцы в глиняных горшках вдоль подоконников, душистые и изумрудно-зелёные, как островки лета. Запах трав мешался с запахом раскалённых углей и специй из чугунка, в котором булькала овощная похлёбка. Только завидев её издалека, Кочевник скривился и вгрызся зубами в сырую рыбу, взгромоздившись на табурет у самой двери, будто готовился в случае чего бежать. Скорее всего, без нас.

– А это… хм… что это? – спросила я, так и не придумав, чем может являться странная вещица, подвешенная над очагом. Похожая на весы с двумя блюдцами, но с большой круглой деталью посередине, на которой по чёрточкам двигались железные стрелы.

– Это часы, – ответила Хагалаз, помешивая черпаком булькающий в чугунке суп. – Им не нужен песок или солнце, чтобы показывать время. Драконье изобретение. Крайне бестолковое, на мой взгляд, но раз подарили…

– А вон там что за побрякушка? Выглядит дорогой. Я такие только у торговцев шёлком видел, у которых мы иногда еду отнимали, – брякнул Кочевник и ткнул обглоданной рыбьей косточкой куда-то за бумажную ширму.

Я сложила походную сумку и плащ на скамье у старого ткацкого станка, на котором висели обрывки недотканного сукна, и подошла к ширме, где остановился и Солярис тоже. Он выглядел довольно расслабленным по сравнению с тем, каким был обычно, но лишь до того момента, пока не увидел вышитый золотом гобелен над скромной постелью из соломы, о котором говорил Кочевник.

– Это из королевской сокровищницы, – прошептала я, отодвигая ширму. Пускай рыскать по чужому дому было невежливо, но подобное поведение, на мой взгляд, прощалось, если в этом доме вдруг находились твои законные вещи. – Это же история о королеве Дейрдре и королеве Керидвен! Та самая, где Дейрдре украла и сломала её посох Вечных Зим. Откуда у вас гобелен?

– Оттуда же, откуда почти всё остальное. – Хагалаз замурлыкала точь-в-точь как её белая кошка, которая запрыгнула прямо на обеденный стол и устроилась там, пока вёльва сервировала его всякими яствами и деревянными блюдами. – Я ведь говорила, что не беру больше, чем человек может отдать. А принц был очень щедр…

– Какой ещё принц? – спросил Солярис.

– У меня плохая память на имена, да и было это лет двадцать назад. – Хагалаз взялась за кувшин и принялась разливать по кубкам ягодный сок. Их я тоже узнала – серебряные, с окантовкой из синего кварца. Из точно таких же кубков пили младшие хирдманы на пиру в честь моего Вознесения. – Кажется, его звали Омарейн… или Омерон…

– Оберон? – догадалась я, и Хагалаз щёлкнула пальцами.

– Точно! Оберон!

Солярис посмотрел на меня, я же вновь смотрела на убранство комнаты. За нагромождением веников можно было и не заметить тех сокровищ, которыми полнилась простая лесная хижина. Нефритовые статуэтки, бронзовые подсвечники, книги в обложке из дорогой телячьей кожи… И целых пять дейрдреанских гобеленов! Только за них вёльва могла выручить столько денег, что ей хватило бы на собственный замок, но вместо этого она использовала их как скатерти: под тарелками лежало ещё одно полотно. Хагалаз собиралась ужинать прямо на истории моих предков.

– Значит, ты жила в Рубиновом лесу ещё до того, как он стал таким? – спросила я, и Кочевник, услышав это, настолько воспрял духом, что наконец-то перестал жаться к двери.

– Я здесь с тех самых пор, как был посажен первый его саженец, – ответила Хагалаз, и я нахмурилась, но решила не уточнять, что первый саженец был посажен здесь ещё несколько тысяч лет назад, даже до рождения королевы Дейрдре и появления туатов. – Я была здесь и тогда, когда с неба падали тела небесных созданий, а несчастные мужи захлёбывались в собственной крови у корней моих прекрасных деревьев. Мне больше некуда было идти. Что бы ни происходило с лесом, я – его часть.

– Принц Оберон – мой дядя. Ты правда была знакома с ним? Зачем же он приходил к тебе?

– Чтобы учиться, конечно, – ответила Хагалаз так, будто это было очевидно, и плюхнулась на скамью во главе стола. Вороний череп на её голове, которым были заколоты лохматые чёрные волосы, зацепился за подвешенные пучки трав и заставил их раскачиваться. – Кто, по-твоему, подарил мне те драконьи часы? Тоже один из бывших учеников!

– Чему у тебя учатся? Сейду?

– Да, ему самому. Что тебя удивляет?

– Мужчина, который учится сейду, – не мужчина! – резко вставил Кочевник, сплюнув рыбьи косточки прямо на пол, но Хагалаз на такую невоспитанность и ухом не повела. Наверное, и не такое видала за свою жизнь. Вместо этого она снисходительно ответила:

– Именно поэтому принц и пришёл ко мне. У сейда женское начало, мужчины обычно стыдятся практиковать его. Их считают женоподобными извращенцами…

– Потому что так и есть! – фыркнул Кочевник снова.

– Если бы кто узнал, что принц занимается сейдом, он бы до конца жизни не отмылся от позора, – продолжила Хагалаз, мудро не обращая на Кочевника внимания. – Но принц был любопытен и одарён вовсе не по-мужски. Каких только учеников у меня не было в то время, даже драконы, мечтающие преступить свою природу, приходили ко мне за обучением сейду, но принц превзошёл их всех. У него были гибкий ум и нежное сердце, израненное безответной любовью… Принц учился так быстро и безжалостно, словно от этого зависела его жизнь, и полгода практически не покидал моей хижины. А когда получил всё, что я могла ему дать, ушёл и больше не возвращался.

Это звучало так немыслимо – как чересчур ироничная, злая шутка судьбы, – что я засуетилась, вспоминая, куда дела свою походную сумку. В конце концов найдя её, я выудила оттуда вместе с посыпавшимся хворостом мятую картину, которую украла у Ллеу из-под носа в катакомбах. Руки дрожали, заледеневшие от необъяснимого предчувствия, и я с трудом справилась с холстом, разворачивая его и показывая Хагалаз.

– Это принц Оберон, – сказала я, внимательно следя за её реакцией; за тем, как белые глаза, в которых всё-таки виднелись тусклые-тусклые зрачки, медленно скользят по картине и под чёрной краской на веках проступают лапки задумчивых морщинок. – Это он? Так выглядел юноша, о котором вы говорите?

– Ох, какой красивый принц! Да, это он, точно он! Даже в том же самом возрасте… А что за женщина рядом? Та самая безответная любовь? До чего похожа на тебя, дитя!

Сколько себя помню, я всегда бегала за призраком матери. Только чтобы узнать, что она была дочерью покойного ярла из Керидвена, перешедшего на сторону отца во время его завоеваний, мне потребовалось полгода подслушивать болтовню весталок. А как именно Нера познакомилась с Ониксом, я узнала и того позже, в одиннадцать лет, когда Виланда умирала от паучьей болезни и прощалась со мной после того, как распрощалась с близнецами и Гектором. Она говорила, что любовь моего отца к Нере была роковой и бескомпромиссной, точно проклятие. Сотня подарков, пятьдесят приглашений и десять отказов – столько усилий пришлось приложить Ониксу, чтобы спокойная, благоразумная и нежная Нера ответила взаимностью на чувства того, кому были ведомы лишь насилие и кровь. «Ему было легко в неё влюбиться, – говорила Виланда. – А вот влюбить её в себя… Оникс как-то жаловался мне, что покорить восемь туатов и то было проще, чем эту женщину. Однажды он впал в такое отчаяние, что насильно привёз её в Дейрдре, но после устыдился своего поступка и послал к ней Оберона с извинениями. Кажется, после этого всё пошло на лад».

«Я любил Оберона так же сильно, как любил Неру. Лишь они двое были для меня важны».￼

Точно так же как я по крупицам узнавала свою мать, я узнавала и прошлое отца. Поговаривали, будто именно Оберон подал тогда Ониксу топор на охоте, чтобы тот раскроил череп их старшему брату и сел на трон вместо него. После этого их доверие друг к другу стало безусловным – настолько, что Оникс больше доверял Оберону в завоевании Неры, нежели самому себе. Учитывая столь тёплые отношения между двумя братьями, кто бы помыслил, что один из них может влюбиться в невесту другого? Могло ли быть такое, что Оберон, помогая влюблённому Ониксу, действительно влюбился сам? А когда Нера всё-таки выбрала не его…

Тысяча драконьих детёнышей, отравленная в Мор. Я, рождённая сразу после этого. Оберон, влюблённый в Неру, годами изучающий сейд и погибший в обители драконов. Красный туман, появившийся спустя годы. Дайре, которому некий дракон велел убить меня, чтобы в этом тумане не сгинуло всё живое.

Я молча ела похлёбку из морковки, лисичек и корнеплодов, но не чувствовала её вкуса, даже невзирая на обилие острых специй. Кочевник плевался и ругался на стряпню Хагалаз, пока она, закатив глаза, не всучила ему утешительный кувшин медовухи, после одного глотка которой тот завалился на бок на лавку и захрапел. Солярис же ел молча, только изредка кивал с несвойственной ему вежливостью, слушая причитания Хагалаз о неплодородной земле и о сломанной прялке, без которой она вынуждена обходиться веретеном, чтобы поддерживать свой сейд вокруг озера. В какой-то момент белая кошка, Хозяйка, вдруг запрыгнула из-под стола ко мне на колени и, распушив хвост, свернулась калачиком. Глаза у неё были жёлтыми, действительно как у Соляриса – может, только поэтому он не смотрел на неё с опаской, как на всех других животных, и даже почесал между ушами.

Ощущение мягкого кошачьего меха, струящегося сквозь пальцы, вернуло мне покой и придало уверенности, чтобы наконец-то произнести:

– Солярис, нам нужно в Сердце.

Сол уронил деревянную ложку в миску и, облизнув испачканные губы, ответил:

– Это плохая идея.

– Других у нас и нет. Дайре ясно дал понять, что убить меня ему подсказал кто-то из драконов. Возможно, этот кто-то также может знать о Красном тумане или грядущем Роке Солнца, который увидела моя мать. Сердце – единственное место, где пересекаются все те нити, за которые мы без толку тянем вот уже сколько времени. Война между драконами и людьми началась именно там. Там же зародилась череда вопросов, на которые ни у кого до сих пор нет ответов. Тебе не кажется, что распутывать клубок всегда лучше с самой длинной нитки?

Солярис понимал, что я права, потому и не спорил. Только безмолвно выказывал недовольство, черпая ложкой пустой бульон с таким же выражением на лице, с каким отказался от стакана молока, который Хагалаз учтиво предложила ему вместо сока. Надеясь, что это прозвучит не просто ободряюще, а как аргумент, я придвинулась по скамье ближе к Солу и мягко задела его локтем:

– Ты ведь восемнадцать лет не был дома, верно? Неужели тебе не хочется увидеть родных?

– Ну, если они всё ещё живы, то, скорее всего, попробуют убить меня, – ответил Солярис таким тоном, будто находил это забавным. – А заодно и тебя.

– Меня – ладно, а тебя-то за что? Ты ведь им ничего не сделал.

– Вот именно. Не сделал, – повторил он шёпотом и, опустив голову, притворился, будто слишком увлечён похлёбкой, чтобы объяснять мне значение этих слов. – Руби, я понятия не имею, что стало с моим народом за эти годы, и если нам не повезёт…

– Ты всегда твердил мне, что драконы сами по себе мирные существа. То, что они спрятались от людей, а не продолжили воевать с ними, лишний раз доказывает это. Да и я в случае чего могу представиться мирным послом Дейрдре. Моя цель ведь не только Красный туман остановить, но и тебя защитить, Солярис, – сказала я, и тот, прежде задумчиво стучавший ложкой по бортику миски, вопросительно приподнял брови. – Кипящее море способен пересечь лишь дракон, так? Значит, в Сердце мой отец тебя не достанет. Так мы выясним, что стало с драконами, что на самом деле случилось в день Мора, а заодно… я посмотрю на твою родину!

– Ах, так вот ради чего ты на самом деле затеяла всё это!

Солярис цокнул языком с беззлобной укоризной, на что Хагалаз рассмеялась, вальяжно попивая медовуху на другом конце стола (в отличие от Кочевника, которому хватило глотка, она прикончила уже половину кувшина). Этот её смех показался мне глумливым, будто бы говорящим: «Пересечь Кипящее море?.. Идея-то, может, и хорошая, но вы кое о чём забыли». И я тут же вспомнила об обещанной помощи и плате за неё. Судя по всему, Хагалаз только этого и ждала – стоило мне посмотреть в её сторону, как она выдернула из-под своей заколки-черепа мелкую заточенную косточку, а затем поманила к себе Соляриса.

– Три склянки солнечной крови, – объявила Хагалаз. – По склянке за каждого гостя!

– Ты же говорила, что платит лишь тот, кто нуждается в помощи, – напомнила я недовольно, сложив руки на груди.

– А ужин и ночлег под моей крышей – это разве не помощь? Я не говорила, что предлагаю всё это бесплатно. – Хагалаз поставила локти на стол, и пламя в камине, белое, как хрусталь, вдруг потускнело. От этого глаза вёльвы показались мне бездонными, как два колодца, куда будешь падать до скончания веков.

– Так Кочевник и на улице поспать может, – ответил Солярис непринуждённо, и я возмущённо пнула его под столом коленкой. – Ох, ладно. Будь по-твоему, вёльва. Мне не жалко своей крови.

С этими словами Солярис закатал рукав и протянул Хагалаз через стол бледную руку, под тонкой кожей увитую лозами голубых вен. Я не сдержалась и поморщилась, когда костяная игла лёгким движением пронзила одну из них. Потекла кровь – такая же красная, как у людей, но настолько горячая, что от неё, закапавшей на стол, в воздух поднялся пар и остались чёрные борозды на скатерти-гобелене. Хагалаз облизнулась от этого зрелища и тут же подставила под маленький ручеёк первую подвернувшуюся склянку. Затем вторую. Затем третью… Они наполнились одна за другой, и лишь после этого Солярис убрал руку. Прокол затянулся раньше, чем кровь успела запачкать его рубаху.

– Вам обоим стоит отдохнуть. Разрешаю занять мою постель, я сегодня всё равно не лягу, – сообщила Хагалаз, вставая из-за стола со склянками, которые лелеяла у груди, как новорождённых детей. – Это будет очень сложный сейд! Уйдёт целая ночь, но уже утром я освобожу дракона.

Сол кивнул, не задавая вопросов, и я не стала задавать их тоже, хотя мне и было дико любопытно, как выглядит ритуал сейда на практике. Обычно вёльвы проводили его без свидетелей, уединяясь и взывая к Волчьей Госпоже, но в такой тесной хижине с одними лишь бумажными перегородками Хагалаз некуда было деться. Впрочем, она, кажется, и не нуждалась в личном пространстве, уже спустя пять минут закружив вокруг обеденного стола, посуда на котором сменилась на ритуальные атрибуты: дымящиеся кадильницы, оловянные серпы, подковы, пряжу и веретено. Укутанная в лоскутное одеяло, я подглядывала за ней с жёсткой соломенной постели, пока у меня в ногах урчал белый кошачий клубок, а за спиной сопел Солярис. Удивительно, но тот не стал ворчать, что на одной кровати со мной ему будет тесно, а просто отнял у меня подушку и отвернулся к противоположной стене.

В какой-то момент Хагалаз вдруг тихо запела:

– Великанов я помню, рождённых из неба. Я помню плоды на ветвях волчьего древа…

Я почувствовала, как меня клонит в сон от её голоса, но запретила себе закрывать глаза. Не прекращая напевать, Хагалаз раздвинула руками дырявые шторы, которыми был завешан её шкаф возле алтаря, и достала с верхней полки большое круглое зеркало в обрамлении золотой лепнины. Вёльва поставила его на пол и села рядом – спиной к постели и боком к белому пламени в камине. Несмотря на то что зеркало помутнело от времени и пошло трещинами по краям, я легко разглядела в нём своё полусонное лицо, но не успела смутиться, как Хагалаз усмехнулась и повернула зеркало чуть правее и выше.

В нём отразился жемчужный затылок Соляриса, лежащего за мной на высокой подушке, а вместе с ним отразился и серебряный ошейник, блестящий на его шее.

– У каждой вещи есть своё прошлое, – прошептала Хагалаз вдруг, и я не сразу поняла, что обращается она ко мне. – Ты можешь расспросить вещь о нём, как расспрашиваешь человека. И пускай у каждой вёльвы свой собственный сейд, неподвластный никому, кроме неё, вещь может рассказать многое. Этих знаний недостаточно, чтобы сломать, но достаточно, чтобы надломить.

Сол за моей спиной беспокойно заворочался. Я услышала тихий стон, будто ошейник начал сильнее стягивать его шею, и Хагалаз, наклонившись к зеркалу, улыбнулась мне в отражение. Затем она подняла руки и показала мне ладони: в правой у неё лежал чёрный гагат, а в левой – соколиное перо.

– Хочешь, я научу тебя? – спросила Хагалаз едва слышно. – Сможешь увидеть, что за история стоит за этой прелестной картиной… или за чем угодно, о чём захочешь узнать правду. Нужно лишь принести Волчьей Госпоже два дара: один – тот, что олицетворяет тайну, которую хочешь разгадать, а второй – что олицетворяет разгадку. Потом тебе нужно посмотреть в зеркало так, чтобы в нём вместе с твоим лицом отразилась твоя тайна, и спеть песню: «Великанов я помню, рождённых из неба. Я помню плоды на ветвях волчьего древа. Я помню, как боги взрастили из гнили цветок. Я помню, как плавились звёзды, когда пришёл Солнца…»￼

– Хватит. – Песню неожиданно оборвал жёсткий голос за моей спиной. – Рубин не будет заниматься сейдом!

Я не успела даже возмутиться, как надо мной протянулась когтистая рука и, схватившись за край бумажной ширмы у постели, подвинула её так, чтобы полностью отгородиться от происходящего. Когда Хагалаз по ту сторону снова запела и по воздуху потёк приторный запах подпалённой бузины, Солярис насильно перевернул меня на другой бок лицом к себе, как ребёнка, и лишь фыркнул в ответ на моё негодующее ворчание.

– Спи, – велел он, снова смыкая веки и пряча от меня золото глаз, загоревшихся в темноте, что распростёрла над нами ширма. – Нам вставать с рассветом, а ты ерундой страдаешь.

– Сейд не ерунда. Я женщина, а большинство женщин склонны к сейду по природе! – пробурчала я, зарываясь в одеяло.

– Это не игры, Руби, – жёстко сказал Солярис, снова открыв глаза. – Сейд всегда взымает плату, и плата эта – жизнь. К тому же ты не вёльва – ты принцесса. Не стоит мешать одно с другим, иначе можно поплатиться вдвойне.

Я поджала губы, вспомнив об Обероне – принце, решившем стать сейдманом втайне от всех, возможно, даже от моего отца, – и вдруг почувствовала горячее дыхание на кончике своего носа. Между нашими с Солом лицами не было и нескольких дюймов, настолько тесно он придвинул меня к себе, когда ворочал с боку на бок. Его жемчужные волосы запутались и переплелись с моими, раскиданными по подушке, а сильная рука так и осталась лежать на моей талии. Изумрудная серьга в левом ухе соприкасалась с моею в правом. Я подарила её Солу, как Кроличья Невеста в одной из баллад подарила Медвежьему Стражу вербеновый цветок, который он с тех пор носил в качестве броши. В детстве это казалось мне просто милым, но сейчас же я видела в этом нечто большее.

«Вы влюблены!» – воскликнул Кочевник тогда у костра.

Мы влюблены? Нет, я всегда была и буду для Соляриса ребёнком, о котором он заботится – сначала вынужденно, а потом по привычке. Значит, это…

Я влюблена?

Как вообще ощущается влюблённость? Вот так? Или как-то иначе?

– Прекрати пялиться и спи, – повторил Солярис уже не так сердито и уверенно, как прежде, и на миг мне показалось, что он сам чувствует неловкость.

Я кивнула и молча перевернулась обратно на другой бок, но уже не для того, чтобы подглядывать через ширму, а чтобы постараться выровнять учащённое сердцебиение и попытаться уснуть вместо того, чтобы думать о глупостях, которые вдобавок были такими мерзкими. Точнее, должны были быть. Это же неправильно, верно? Влюбляться в того, кто рядом с тобою с рождения, как старший брат?..

В конце концов у меня получилось провалиться в сон, и ни храп Кочевника, ни песнопения вёльвы ни разу не прервали его. Когда же я открыла глаза, из створчатого окна под углом крыши уже тёк солнечный свет, а половина постели, на которой спал Солярис, была пуста. Я рефлекторно потрогала её рукой и, обнаружив, что та едва тёплая, свесила с кровати ноги и отодвинула бумажную ширму. Кочевник уже сидел на той же самой скамье, под которой спал, и остервенело опустошал кувшин с водой, как после бурного пира. Солярис тоже сидел неподалёку, но на полу – там же, где ночью пела вёльва, глядя в помутневшее зеркало. Его спина была сгорблена, а голова опущена вниз, пока руки Хагалаз, стоящей позади, скользили под его выбритым затылком.

Щёлк!

Пальцы вёльвы, позеленевшие от растёртых трав, расстегнули ошейник так же легко, как ключ. Во время одного из перевалов мы с Кочевником несколько часов кряду пытались расколоть ошейник Соляриса топором, из-за чего едва не отрубили ему голову, а Хагалаз будто не приложила для этого ни толики усилий. Но лишь «будто»: вокруг Соляриса была рассыпана морская соль, чёрные камешки гагатов и соколиные перья как доказательство того, что я пропустила нечто поистине завораживающее.

– Оставлю его себе, – ощерилась Хагалаз, подобрав ошейник с пола, пока Солярис растирал шею влажным полотенцем, счищая с неё корку запёкшейся крови. Полоса такого же багряно-розового цвета под ней, однако, не стёрлась – старый шрам, кольцом обхватывающий горло, стал ещё шире и ярче. Но Сол всё равно улыбался, когда повернулся ко мне.

– Полетаем? – сказал он, и я тут же вскочила с постели от знакомого трепета в груди, по которому уже успела соскучиться.

– А? Чего? – Кочевник завертел лохматой головой, ещё не до конца проснувшись. – Не понял. Что значит «полетаем»?

Солярис ехидно посмотрел на него, сузил глаза и зловеще улыбнулся.

8

Через Кипящее море на восток

На пирах гости часто болтали, будто в Диких Землях, что раскинулись за Изумрудным морем, люди едят людей, шьют одежду из человеческой кожи и ходят на четвереньках подобно животным. Конечно, я не верила в это – никому из правителей континента не было дела до тех земель, а вечно пьяным мореплавателям и безумным путешественникам никогда нельзя верить на слово, – и мне даже не было интересно узнать, так ли это на самом деле. Родные девять туатов, большинство из которых я видела лишь на картах, уже будоражили моё воображение.

То, какими красивыми они оказались сверху, потрясло меня настолько, что во время следующего ночлега у Золотой Пустоши я так и не сомкнула глаз. Сама Пустошь, будучи бесплодным и оттого бесполезным краем, не принадлежала ни одному из туатов, а потому лишь разделяла их – Ши и Фергус – подобно стене. Здесь не росло ни травы, ни деревьев, но покоились древние изваяния из белого камня, разрушенные до основания и утонувшие в золотистом песке. Весталка любила рассказывать мне, что до прихода богов в Пустоши тоже жили люди, но Четверо не сочли их достойными помощи, ибо те поклонялись Дикому.

Было это правдой или же нет, но Золотая Пустошь, несмотря на свою трагичную историю, завораживала. Там, где землю не застилал песок, её испещряли глубокие каньоны, которые когда-то были дном ещё одного моря. Звёзды над ними казались ярче, а воздух – суше и теплее, хотя месяц воя только закончился, а месяц синиц ещё не успел полностью вступить в свои права. Жаль, что я была единственной, кто так высоко оценил это место: стоило нам приземлиться на краю Пустоши для привала, как Солярис начал чесаться от мелких песчинок, просочившихся под броню, а Кочевника стало рвать после целого дня полёта.

– Ни за что! – изрёк Кочевник наутро, когда Сол снова покрылся чешуёй поверх белоснежной брони и склонился передо мной, дабы я, ухватившись за гребни, могла забраться ему на спину. – Я больше ни за что на него не сяду! Он пытался меня убить!

«Ложь, – произнёс голос Сола в моей голове. – Я просто хотел показать ему все прелести полёта».

«Прелестями полёта» Солярис называл ту петлю, которую сделал в воздухе, как только мы взлетели над Рубиновым лесом, и которая чуть не отправила Кочевника в самостоятельный полёт. Честно признаться, даже у меня в тот момент заикнулось сердце, что уж говорить о бедном деревенском парне, который никогда не поднимался выше башни-донжона. Кочевник и так с трудом пересилил страх, чтобы забраться на Сола у хижины Хагалаз: никогда не видя драконов вживую, он буквально открыл рот и даже выронил топор, когда Солярис превратился, нечаянно сломав пару красных деревьев. Кажется, в тот миг я увидела восхищение в голубых глазах… Но оно быстро угасло, когда Сол принялся специально елозить под взбирающимся Кочевником, чтобы усложнить ему задачу. Из-за этих «танцев» тот позеленел ещё до того, как Солярис оттолкнулся от земли.

Металлические кольца на лётном поясе надёжно фиксировали меня между острых гребней, а вот Кочевник несколько раз чуть не напоролся на них, соскальзывая, поэтому пришлось пристегнуть и его тоже. Но не к гребням, а к себе, поскольку длины колец хватило только на это. Судя по гортанному рыку, Солярису это не понравилось, потому он и начал паясничать – мол, раз не может скинуть Кочевника на землю, то заставит его возненавидеть небо.

Из-за этого мы потратили лишний час в Золотой Пустоши, убеждая Кочевника в том, что Солярис больше не будет так делать, и ещё два часа, чтобы я могла отмыть одежду от его рвоты у ближайшей реки, когда Солярис всё-таки не сдержал слова.

Через несколько дней под нами зарябили пёстрые рынки, базары и торговые тракты туата Медб, которые мы старались облетать по краю, избегая слишком людных городов, коих в центре континента насчитывалось немало. А спустя ещё трое суток их сменили глыбы неестественно гладких округлых камней, усеявших всю равнину туата Немайн от границы до Двуязычной реки, делящей его на две половины, – теперь так выглядели горы, расплавленные драконьим пламенем во время войны.

Весь путь до туата Дану, что был последним рубежом перед Кипящим морем и драконьим островом, занял у нас больше двух, а то и трёх недель вместе с остановками в мелких поселениях. К тому моменту Кочевник уже свыкся с тем, что он называл «болтаться в воздухе, как птичье дерьмо», и даже приноровился дремать в процессе, привалившись лбом к моей спине. Я же внимательно вглядывалась в горизонт, стараясь не обращать внимания на подпрыгивания собственного желудка. Нет, не от долгого пребывания в небе, а от мысли, что где-то там впереди нас ждёт и Дайре тоже. Туат Дану был его владениями, и если он до сих пор не бежал оттуда или не спрятался в замке под защитой братьев, то мы вполне могли встретиться вновь. Мне не стоило бояться его, покуда Солярис рядом, но воспоминания о ледяной воде, обжигающей горло и лёгкие, были ещё слишком свежи.

«Остановимся в Луге, – сообщил голос Соляриса в моей голове, и я шумно выдохнула, ведь Луг как раз был главным городом Дану, где проживала правящая семья. – Он ближе всего к Сердцу, а через Кипящее море путь долог. Нужно отдохнуть и купить еды».

Я кивнула, глядя, как под нами проносятся уже не трухлявые деревни и заброшенные на зиму поля, а переплетения дорог и трактов, на которых толкаются гружёные телеги. Торговцы запрокидывали вверх головы и приставляли ладони козырьками ко лбу, цепенея при виде маслянистой тени, которую отбрасывали перепончатые крылья. Прежде мы с Солярисом никогда не залетали дальше Найси, а потому большинство жителей континента не видели ничего подобного в небе вот уже семнадцать лет. Я не сомневалась, что весть о драконе, пересёкшем четыре туата и движущемся на восток, уже разлетелась по всему Кругу и достигла моего отца.

Сол разрезал хвостом воздух, взвившись вверх, как воздушный змей, а затем резко нырнул вниз за скалы. Там он мог принять человеческий облик, а заодно переодеться – броня была слишком дорогой и искусной, чтобы не бросаться в глаза. К счастью, прибрежных скал в Дану было немерено, как и лесов: первые обступали город со стороны Кипящего моря, а вторые обнимали его со стороны торговых путей. Я старалась не думать о том, что в одном из тех лесов моя мать и угодила в мир сидов, который навсегда изменил наши судьбы. Сейчас нужно было сосредоточиться на Красном тумане, а не на Роке Солнца, даже если одно связано с другим.

Стоило Солярису начать снижение, как Кочевник тут же проснулся, вскрикнул и вцепился пальцами в мою талию, оставляя под одеждой синяки. К счастью, раньше, чем он успел разораться или снова вытошнить, Солярис уже приземлился. Как только мы слезли, оба покачиваясь от головокружения из-за девяти часов непрерывного полёта, Сол тут же уменьшился в размерах и втянул истинную чешую обратно, оставшись лишь в той, которую сплавил в броню кузнец при помощи солнечного огня.

– Держимся вместе, – строго произнёс Солярис, быстро спрятав свою броню под рубаху свободного кроя и плащ с кожаной отделкой до колен, вытащенные из наших походных сумок. – Во́роны тоже летают быстро. Уверен, все девять туатов разыскивают нас. Скорее всего, им сказали, будто мы с тобой похитили наследницу трона, – обратился он к Кочевнику, поглаживающему серебряный топор под бобровой накидкой. – Заглянем на рынок, а оттуда сразу в трактир. С рассветом выдвигаемся… Эй, ты куда пошёл?! Я ещё даже не договорил!

Кочевник харкнул на песок прямо у ног Сола, тем самым выражая всё, что думает о его плане, и направился к городу, грузно возвышающемуся над берегом Кипящего моря. Я невольно покосилась на блестящую воду: уж слишком покладистым и спокойным было это море для своего названия – тёмно-синее, как пасмурное небо, но едва накатывающее волны на побережье – всего лишь немного пены и волны высотой по пояс. Тем не менее именно это море, по слухам, переворачивало корабли, а шторм в его центре не утихал ни на минуту. Те, кому всё же удавалось преодолеть его, всё равно жили недолго – разбивались о рифы, которыми было окружено Сердце, точно крепостной стеной.

– Шторм не в Дану. Он дальше. Начинается лишь через пару часов полёта, – произнёс Солярис над моим ухом, и я встрепенулась, заметив, что он тоже смотрит на море, с которого дул холодный ветер. – Грозовые тучи висят низко, так что труда пролететь над ними не составит. Об этом нам не стоит беспокоиться.

– А о чём стоит? – спросила я, и Солярис красноречиво посмотрел Кочевнику вслед, сложив руки на груди. Тот насвистывал себе под нос весёлую мелодию, пиная песок, и нам пришлось засеменить следом, чтобы не упустить его из виду. – Ах, это. О Кочевнике не беспокойся тоже. Я с ним вчера уже поговорила, пока ты свежевал куницу. Он не такой злой, каким хочет казаться, и ни за что не причинит вреда драконам.

– Кочевник? Причинит вред драконам? – переспросил Солярис со смешком, и я осеклась, поняв, что мы с ним думали о совершенно разных вещах. – Да что он может им сделать? Разве что какого-нибудь детёныша до слёз доведёт. Просто мы ведь понятия не имеем, насколько драконы всё ещё озлоблены на человечество… Я всегда смогу защитить тебя, но вот кто защитит его?

– Не может быть… Ты что, заботишься о Кочевнике? – ахнула я нарочито громко, и Солярис шикнул на меня, схватив за локоть. Его зрачки сузились, а взгляд вонзился Кочевнику в спину, но, увы, тот ничего не расслышал.

– Не мели чепухи! – проворчал Сол, хорошенько встряхнув меня в назидание, перед тем как отпустить. – Плевал я на этого дикаря! Просто не хочу, чтобы кто-нибудь из сородичей отравился им. Или, того хуже, чтобы он опозорил меня!

– Ты бы лучше о себе подумал, Сол, – сказала я, взбираясь следом за далеко ушедшим Кочевником на узкую тропу, что круто поднималась с берега и вела через жухлую чащу к городским башням и воротам. – Что-то ты совсем худо выглядишь.

И это было абсолютной правдой. Ещё на прошлом ночлеге я заметила, что лицо его осунулось и заострилось, кожа приобрела нездоровый пепельный оттенок, а под глазами пролегли тёмные синяки, кажущиеся чернильными на фоне золотых радужек. Пяти часов сна явно было недостаточно после той нагрузки, которой Сол подвергался всё это время, но он упрямо отказывался от лишних привалов и остановок. Неудивительно, что теперь он едва переставлял ноги, будто всё тело его задеревенело и ныло при малейшем движении. Наверняка так оно и было. Одной лишь ночёвкой в Луге такую усталость не стереть – Солу был нужен как минимум целый день в покое и тишине. В конце концов, мы сбежали из Дейрдре не для того, чтобы он умер от истощения где-нибудь в пути.

Конечно, стоило мне озвучить эти размышления, как Солярис махнул рукой и отвернулся в противоположную сторону, будто бы, перестав видеть его усталость, я сразу забуду о ней. Это упрямство всегда меня раздражало.

– Эй, я с тобой разговариваю, Сол!

Не желая мириться с ним и в этот раз, я остановилась и ловко ухватила Сола за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. Большой палец очертил впалую щёку, вечно гладкую и лишённую румянца… Однако я мгновенно отдёрнула руку, когда он, неохотно поворачиваясь, случайно мазнул сухими губами по моей раскрытой ладони.

– Ты чего? – спросил Солярис растерянно, стоило мне зардеться, словно мы соприкоснулись впервые в жизни, и сделать пару шагов назад.

Кроличья Невеста! Да что это со мной?!

– Ничего, – ответила я невозмутимо. – Мало того что исхудал, так ещё и щека грязная. Была.

– Нет, не была, – сощурился он. – Мне не в чем пачкаться.

– Если говорю, что испачкался, значит, испачкался!

– Но я же не…

– Всё, пошли. – Прочистив горло, я продолжила путь, стараясь сосредоточиться на остроконечных дозорных башнях, перед которыми вдалеке останавливались для досмотра все торговые телеги и всадники. – Нужно будет раздобыть на рынке кое-какие травы. Раньше Матти часто заваривала мне душицу и цикорий, когда я переутомлялась…

Солярис ничего не ответил. Только накинул на голову глубокий капюшон, чтобы спрятать жемчужные волосы и золотые глаза, которые в этот раз ему нечем было маскировать. Оставалось надеяться, что Кочевник перетянет на себя основное внимание: стоило нам подойти к огромным кованым воротам между двумя башнями, как он тут же начал расталкивать людей, чтобы пройти в город без очереди, из-за чего те возмущённо вскрикивали и бранились.

В отличие от Столицы, в которой половину жителей составляли хускарлы или охотники и которая с каждым годом разрасталась всё дальше и дальше, а потому не имела чётких границ и единых стен, город Луг сам по себе представлял крепость. Замок ярла Дану тоже находился в черте города – на другом его конце, – поэтому стены здесь были выстроены из камня и превосходили высотой любое здание в моём родном туате. На зазубренном мерлоне стояли хускарлы с щитами и луками, а вдоль тракта было установлено ещё несколько постов, где и кучковались торговцы с наездниками. Присмотревшись, я вдруг заметила, что никто из них так и не прошёл дальше последнего поста и не зашёл в город: все торговцы выгружали товар прямо у ворот, получали мешочек золота и уезжали, а обычных странников на лошадях разворачивали сразу. Беспрепятственно в Луг впускали лишь пеших путников – так мы трое, держась друг за другом, вошли туда, где родился человек, пытавшийся меня убить.

Возможно, Сол тоже держал это в уме, а потому и оглядывался вокруг столь опасливо, взяв меня в толпе за руку, точно ребёнка, которого боялся потерять. Облачённая в замшевую перчатку, его ладонь держала меня бережно, но твёрдо: Солярис крепко сцепил наши пальцы, и его когти царапнули меня даже сквозь кожаную материю. Кочевник по-прежнему шествовал впереди и, кажется, даже не вспомнил бы о нас, если бы Сол не окликнул его на перекрёстке:

– Эй, я ведь велел держаться вместе!

– Я жрать хочу, – бросил ему Кочевник через плечо. – И ещё мне нужно заточить топор. Я же должен быть готов отрубить тебе башку, когда мы закончим с туманом.

– У тебя разве есть деньги? – удивлённо спросил Солярис, но затем удивился ещё больше, когда Кочевник ответил:

– Нет, а зачем они мне?.. Ладно, увидимся позже. Не боись, я легко вас отыщу, когда закончу. От тебя за лигу воняет самодовольством!

Сол едва успел закатить глаза, как Кочевник уже скрылся за вереницей людей, столпившихся у деревянного помоста, на котором бард с лютней наперевес исполнял «Хроники восьми вассалов». Песнь эта была посвящена битве у Дикого Предела, с которым Луг разделяло всего несколько часов верховой езды. В той битве драконье войско пало, встреченное вёльвами, созванными со всех краёв, и зачарованными ими баллистами. Но, прислушавшись к песне барда, я поняла, что он воспевает вовсе не их, а проигравших; так, будто это драконы победили и будто бы они были истинными героями, достойными восхождения в сид. Людей, пританцовывающих вокруг с флягами мелассовой настойки, переписывание истории ничуть не смущало. Многие даже присвистывали и аплодировали, смеясь.

Разве весь континент не должен ненавидеть драконов?..

– Идём, – дёрнул меня за рукав Солярис, и я послушно последовала за ним по дороге, выложенной разноцветным мерцающим камнем, напоминающим крашеную морскую соль.

Все дома в Луге были сделаны из светлого саманного кирпича и насчитывали по несколько этажей, из-за чего город казался тесным и даже душным, будто нависал над тобой сверху и неустанно следил. Из каждой крыши торчало по два-три дымохода, и даже в самых маленьких и бедных на вид постройках двери покрывал тонкий слой меди, а окна переливались на свету от вставок цветного стекла, делая их похожими на витражи. Первое, что поразило меня помимо причудливой архитектуры, которая в книгах описывалась совсем не такой яркой, какой была на самом деле, – это деление города на ремесленные улицы. Если в Столице каждый торговал тем, чем мог, прямо у порога своего дома, то тут всему отводилось своё место: мы с Солом прошлись по переулку Ткачей, где в глазах рябило от пёстрых тканей и золотых нитей; затем миновали Железный, где ковалось оружие и где в толпе мелькнула знакомая бобровая накидка; а после оказались в сквере Книгочеев, где коллекционеры и филиды дрались за каждого покупателя, способного позволить себе что-то кроме чернил и клочка пергамента.

Раз, два, три, четыре,

Улыбайся солнцу шире,

Караван идёт опять,

Молоко пора скупать.

Пять, шесть, семь и восемь,

Ты не увидишь эту осень.

Нет зверей страшней людей,

Молочный Мор забрал детей!

Солярис замер на полушаге как вкопанный, и несколько человек позади нас выругались, воткнувшись ему между лопаток. Не страшась ни их гнева, ни возможного разоблачения, Сол приподнял капюшон и принялся перебирать взглядом толпу. Желваки на его челюсти ходили туда-сюда, пока Сол не нашёл что искал – троих ребятишек, играющих на пороге одного из жилых домов. Судя по маленьким плетёным куклам у них в руках с кварцевыми бусинами вместо глаз и травой-ворожеей, заменяющей волосы, это были дети вёльв, что торговали травами в конце улицы.

– Эта считалочка… – прошептала я, и Солярис молча кивнул. Его лицо стало каменным – душить эмоции ему всегда было проще, чем показывать их. – Откуда дети туата Дану знают о Молочном Море? Разве мой отец не стёр его из человеческой истории?

Солярис только пожал плечами.

– Молочный Мор! – снова повторила девочка, переводя палец с одного ребёнка на другого, а потом на себя, пока считалочка не закончилась и палец не указал на второго мальчишку. – Ты водишь!

– Не хочу! Я устал искать вас, – проныл тот и вдруг замолчал, обнаружив, что двое подозрительных взрослых – мы с Солом – пялятся на него, застыв посреди улицы.

Всех детей, рождённых со времён войны, учили одной непреложной истине: драконы – это звери. Драконы – это опасность. Но, к моему потрясению, мальчик совсем не испугался и даже не удивился, когда их с Солярисом взгляды встретились. Только расплылся в щербатой улыбке, а затем и вовсе приветливо помахал ему своей плетёной куклой, на что Сол лишь торопливо отвернулся и пошёл дальше. Ещё несколько минут мы шли в полной тишине, не зная, как (и не желая) обсуждать это.

Для торговли мясом, овощами и другими яствами была отведена отдельная площадь, широкая и круглая, как расплющенная монета, и очень тесная: лавки, телеги и навесы из небесно-голубой ткани, которые трепал ветер, стояли на каждом шагу. Из-за обилия продуктов, которые портились раньше, чем их успевали продать, здесь больше пахло гнилью и тухлятиной, нежели сладкими яблоками из Медб или гранатовым вином из Ши. Последнее давали продегустировать каждому прохожему. Пока Сол выбирал, что нам может понадобиться в дороге, я заметила, что торговец предлагает местным вино из одной бочки – добротной и крепкой, – а приезжим из другой – хлипкой и потемневшей от сырости. Отличить первых от вторых было легко: мужчины, рождённые в Дану, носили косы, в то время как женщины предпочитали распущенные волосы. В их одежде также преобладали нежные оттенки и наряды из виссона, какие в Дейрдре носили лишь по праздникам Колеса года, а вместо гривен или фибул они украшали себя латунными амулетами и крупными костяными пуговицами.

Тренируясь угадывать на рыночных толпах, кто из какого туата прибыл, я случайно зацепилась взглядом за стройный силуэт, слоняющийся вдоль прилавка с пряностями. То была женщина, высокая и статная, укутанная в шерстяную шаль благородного синего оттенка. В смуглых руках с острыми серповидными ногтями, увешанных золотыми браслетами, она держала связку острого перца, и никто вокруг не обращал внимания на то, какого цвета у неё были волосы – сиреневые, точно лепестки новорождённой фиалки.

– Солярис… – позвала я, пытаясь вслепую нащупать рукой его плечо, чтобы не отводить глаз от женщины и не упустить её из виду. – Солярис, смотри!

Женщина расплатилась с торговцем парой монет и, сложив покупки в холщовую сумку, обернулась. Глаза у неё были такие же сиреневые, как и волосы, а лицо, хоть и выглядело юным, будто застыло на рубеже двадцати лет, но несло на себе тяжесть прожитых десятилетий. А может, и веков.

– Сол, там дракон!

Я не сдержалась и, всё-таки отвлёкшись, ударила его по локтю.

– Что?

Только тогда он отлип от изучения каких-то колокольчиков и резных статуэток, которые, очевидно, заинтересовали его гораздо больше еды, ради которой мы пришли на площадь. Однако, когда мы оба повернулись, женщины уже и след простыл. Кажется, она юркнула в поток людей, которые всё так же не замечали её неестественной красоты. Будто дракон, разгуливающий по человеческим улицам, не был чем-то необычным. Прямо как двадцать лет тому назад…

Неужели не один Дайре поддерживает отношения с ними – неужели это делает весь его туат? Почему же никто в Круге до сих пор не знает об этом?

– Ты видела дракона? – нахмурился Солярис, глядя на меня из-под своего капюшона, и, решив проверить свою дикую догадку, я сдёрнула этот капюшон вниз. – Дикий! Ты совсем сдурела, Рубин?!

Сол попытался прикрыться в панике, но было поздно: жемчужные локоны рассыпались вокруг его лица. Торговец, отвлёкшись от обслуживания покупателей, обернулся вместе с несколькими из стоящих в очереди. Находясь лицом к лицу с кем-то, чьи глаза горели жёлтым ярче цитринов, сложно было не догадаться, что этот «кто-то» вовсе не человек. Но…

– Им всё равно, – сказала я, когда люди продолжили кричать друг на друга, спорить и торговаться, абсолютно равнодушные ко всему, кроме уценённого хлама и бараньей лопатки помясистее. – В Столице тебя бы уже окружили и устроили допрос, а жители Луга даже не обращают внимания. Почему так, спрашивается? Вариант только один…

– Они привыкли видеть драконов, – прошептал Сол и схватил меня за плечо, оглядываясь. – Где ты видела другого дракона? Там? Кажется, я его чую…

– Это не он, а она. Женщина-дракон… самка… драконица… Не знаю, как их правильно называть, – пробормотала я и едва не откусила себе язык, когда Солярис дёрнул меня за руку и погнался за призраком сородича. Даже удушливое облако ядрёных специй не сбило его со следа: он уверенно проскочил прилавок, за которым торговец пересчитывал отданные женщиной монеты, и без тени сомнения завернул за угол.

Я не знала, что именно так взбудоражило Соляриса – всё ещё не утихший страх быть разоблачённым, любопытство или же тоска по соплеменникам, которых он не видел восемнадцать лет, – но бежал Сол резво, судорожно выискивая в толпе незнакомку со знакомым запахом. Снова поведя по воздуху носом, он свёл брови на переносице и затащил меня в переулок, где мы доселе не были: грязный, узкий, забитый увеселительными заведениями, но, к счастью, немноголюдный, ведь на дворе стоял полдень, а пить днём могли только дейрдреанцы и талиесинцы. Благодаря этому нам удалось разглядеть, как сиреневая шевелюра, всклокоченная ветром, мелькнула в конце улицы.

– Жди здесь, – велел Солярис, отодвигая меня от двери с кованой табличкой в виде пивной кружки. Эта дверь была единственной, куда могла зайти драконица, потому что дальше не оказалось ничего, кроме тупика, заваленного сеном, и поилок для лошадей.

– Ты издеваешься? – прыснула нервным смехом я.

– Что не так?

– Сколько раз меня должны украсть, чтобы до тебя дошло, что оставлять меня у таверны без присмотра – это плохая идея?! Я иду с тобой!

Поджав губы и окинув меня таким взглядом, будто прикидывал, насколько велики шансы, что история с немытыми бродягами и похищением действительно повторится, Солярис неохотно отошёл в сторону и смиренно пропустил меня вперёд.

Слова «Всегда бы так!» встали у меня поперёк горла и были проглочены обратно вместе с тошнотой, когда, переступив порог таверны, я нечаянно вдохнула стоящую там вонь. Всё в зале пропиталось душком пьяниц, которые дрыхли за одинокими столиками по углам, и даже аромат печёной свинины с луком, тянущийся с кухни, не мог перебить смрад рвоты, пота и крови. И как люди только могли есть в таких условиях?! Но, похоже, это мешало одной лишь мне – за дальним столом у стрельчатого окна толпа крепких мужей жадно вонзала зубы в аппетитные говяжьи голяшки. Не считая двух подавальщиц и хозяина таверны, разливающего брагу по железным кружкам, больше в таверне никого не было. Круглая люстра-хорос раскачивалась от впущенного нами сквозняка, отбрасывая блики на ещё один столик, кажется, тоже занятый: на скамье лежала сложенная шаль. Судя по розам, вышитым на пурпурной ткани, женская, но точно не та, в которой от нас убегала драконица.

Кому она принадлежала, если в таверне, кроме подавальщиц, не было других женщин?

– Солярис!

Он инстинктивно обернулся на меня, остановившуюся у двери, но это вовсе не я звала его, хотя чужой голос тоже был звонким, юным и девичьим. Створки кухни, расположенные за барной стойкой, откуда лился свет очага, распахнулись. Оттуда выскочила ещё одна посетительница с двумя длинными косами цвета пепла и широкой улыбкой до круглых ушек с серебряными колечками. Лишь благодаря тому, что я держалась у двери, она не утащила меня за собой, когда с разбегу напрыгнула на Соляриса и повалила его вместе с ближайшим столом на пол.

Мужчины с перемазанными в жиру ртами, поедающие голяшки, повернулись на шум. Девушка визжала и смеялась одновременно, сидя на Соле сверху. Она была щуплой и худой, меньше Маттиолы раза в два, но такой сильной, что Солярис даже не смог скинуть её с себя, беспомощно барахтаясь в окружении щепок и битой посуды.

– Солярис, Солярис! Это правда ты! Выглядишь, правда, неважно, но пахнешь… пахнешь совсем как раньше! Я узнала тебя. Какое же счастье!

– Дышать… не могу… – прохрипел Солярис, и я услышала натуральный хруст костей, до которого девушка стиснула его в объятиях. – Мелихор… Отпусти меня!

– Ой. – Она тут же отпрянула, но осталась сидеть на его торсе, возбуждённо постукивая перламутровыми коготками по деревянному полу у его головы. – Вечно забываю, что ты ещё совсем детёныш! Но, огонь мира сего, как же я рада, что ты жив, ма’рьят!

– Что ты вообще делаешь здесь, Мелихор?!

– А ты?

Оба замолчали, испытующе глядя друг на друга, и лишь когда Сол неловко кашлянул, кивая куда-то вбок, так называемая Мелихор подняла голову и часто-часто заморгала, заметив меня.

– Ой, – обронила она уже во второй раз и, сморщив носик, принюхалась, как это вечно делал Солярис, выискивая чей-то след. – Это же… Неужели… Ты нашёл ширен?!

Я не понимала тех слов, которые уже пару раз вставила Мелихор между фразами на общем языке, но в этот раз речь явно шла обо мне. Лишь когда она смахнула со лба короткую пепельную чёлку, я увидела, что у неё почти такие же глаза, как у Сола, – золотые, но более спокойного, прохладного оттенка, как если бы пелена дыма заволокла рассветное солнце. Подведённые зелёной краской вдоль нижних ресниц, они смотрели с тем же озорством и любопытством, с каким смотрят маленькие зверьки, прежде чем подобраться поближе. Губы же выглядели такими мягкими и красными, что напоминали молодые лепестки маков, которые росли под окнами замка Дейрдре. Несомненно, девушка была прелестна, а ещё очень уверена в себе: как и я, она тоже не стеснялась носить в городе мужские штаны, только прикрывала их сверху персиковой туникой, подчёркивающей такую же персиковую кожу.

Глядя на них с Солярисом, я испытывала странную смесь смущения, восторга и чего-то ещё, что заставило меня безмолвно взирать на них обоих, пока Мелихор наконец-то не встала.

– Ты такая красивая! – пролепетала она, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от меня быстрее, чем я успела моргнуть. Уже спустя секунду наши лица разделяла всего пара дюймов, и я почувствовала запах огня и роз, сидящий на её коже. – Такая… человеческая! Просто прекрасная ширен, Солярис!

Мелихор смешно шепелявила на некоторых согласных, будто ей мешал собственный язык, из-за чего её речь напоминала змеиное шипение. Затем она вдруг обхватила моё лицо ладонями и прислонила к своему лбу, обнажая в улыбке заострённые, как у Сола, зубы. Может, она и говорила странные вещи со странным акцентом, но при этом звучала до того искренне, что я не смогла не улыбнуться в ответ, хоть и понимала происходящее лишь наполовину.

– Веди себя прилично, Мелихор! – осёк её Солярис, уже поднявшийся с пола и отряхнувший полы плаща. – И перестань распускать руки!

– Всё в порядке, – ответила я, терпеливо позволяя Мелихор мять мои щёки, как глину, и изучать со всех сторон, будто это я была редкой диковинкой, а не драконы. – Меня зовут Рубин, я принцесса из Дейрдре, дочь короля Оникса и потомок Великой Королевы Дейрдре, которая…

Солярис так яростно затряс головой и замахал руками в ответ на моё приветствие, что я испугалась и замолчала, дожидаясь реакции Мелихор. К счастью, всё ограничилось тем, что она убрала руки с моего лица и уставилась на меня в упор.

– О-о-о, – протянула Мелихор многозначительно, сложив губы в идеальную форму этого самого «О», а затем обернулась на притихшего Соляриса и начала нервно перебирать пальцами обе косы, лежащие на плечах и доходящие ей до бёдер. Они были заплетены небрежно, будто впопыхах, и несколько прядок торчали в разные стороны, украшенные спиральными бусинами. – Выходит, Старшие всё-таки были правы…

– Не во всём. Это долгая история.

– Я в любом случае не осуждаю тебя, ма’рьят. Даже понимаю… Я бы тоже не смогла. Ох, какой же шум поднимется, когда все узнают!

– Все? – переспросил Солярис, и лицо его посерело от испуга, что мне доводилось видеть нечасто. – Кто ещё здесь с тобой? Вельгар? Осилиал?

– Нет, только Сильтан.

Этот ответ Солу явно понравился не больше, чем его собственное предположение, – зрачки сузились, а глаза забегали по таверне, кого-то ища. Тем временем Мелихор не церемонясь подхватила меня под руку, а затем и Соляриса, потащив нас к круглому столику под хоросом, где лежала сложенная красная накидка. Но Сол позволил усадить себя только после того, как Мелихор рассмеялась, похлопав его по спине с такой силой, что он закашлялся, и сказала:

– Расслабься, Сильтан сейчас на другом конце города. Эй, хозяин, принеси нам поджаристого цыплёнка и чая из сахарного тростника! Ах да, и черничный пирог! Ты же всё ещё любишь сладкое, а, ма’рьят?

Мелихор перегнулась через стол и потрепала его по волосам, отчего Солярису пришлось зажмуриться, дабы один из её когтей не выколол ему глаз.

– Простите, – наконец-то заговорила я, когда чувство собственной неосведомлённости стало действовать мне на нервы. В этот момент подавальщица как раз поставила на наш стол заварочный чайник из латуни и несколько глиняных пиал, разлив по ним душистый настоянный отвар. – Боюсь, я не совсем понимаю, вы… У вас… Г-хм…

– Это моя сестра, – выпалил Солярис тут же, избавив меня от необходимости формулировать столь щекотливый вопрос.

– Старшая, – уточнила Мелихор с деловитым видом, закинув ногу на ногу, и я поперхнулась травяным чаем, глоток которого сделала, чтобы смочить пересохшее горло. Даже ответ, что это бывшая возлюбленная Соляриса, не удивил бы меня так, как удивило это, ведь…

– Ты никогда не говорил мне, что у тебя есть братья или сёстры. Ну, не считая… – Я осеклась, не рискнув произносить имя Юты, которое могло вскрыть ту рану на сердце Сола, что и без того отказывалась заживать и постоянно гноилась. К счастью, Мелихор перебила меня, не позволив паузе неприлично затянуться:

– Что ты! У него таких, как я, ещё целых пять. И все старшие!

– Пять?! – переспросила я, случайно проглотив веточку мяты, плавающую на поверхности чая вместе с лепестками ромашки и стружкой корицы.

Мелихор усмехнулась и, выставив передо мной перламутровые коготки, принялась по очереди загибать пальцы:

– Самый старший у нас брат Вельгар, потом братья Велиал и Осилиал, потом Сильтан, а потом уже я, единственная любимая сестрёнка, и, конечно же, Солярис. Мы все из одного выводка, только вылупились в разное время, поэтому Вельгару триста семьдесят лет, мне – двести тридцать, а Солярису всего… Сколько тебе там, малявка? Лет сорок?

– Мне семьдесят, дура, – вздохнул Солярис раздражённо, сбрасывая с рук на стол тесные перчатки.

– Ой, извините, пожалуйста! Уже семьдесят лет, какой большой и страшный дракон, – передразнила его возмущённый тон Мелихор, приложив руку к сердцу в правой части груди. – Ты сейчас, должно быть, где-то размером с лошадь.

– Три лошади не хочешь? – огрызнулся Солярис.

– Хм, целых три? А Рубин тебя хорошо кормила!

Завязался жаркий спор о том, с какой скоростью растут драконы и как их правильно измерять, и они оба снова забыли о моём существовании. Пока на кухне готовилось горячее, я решила не вмешиваться и позволить Солу насладиться обществом давно потерянной семьи. Несмотря на то что его лицо морщилось, как изюм, а из груди едва не вырвалось пламя, когда Мелихор вновь пошутила над его размерами, я была готова поклясться, что в глубине души он доволен. Теперь, зная об их родстве, я и впрямь видела, сколь они похожи: те же мягкие черты лица, те же тонкие и нежные (пусть и только с виду) пальцы и даже одинаковая мимика.

Спустив с плеч меховой плащ и поставив рядом походную сумку, я откинулась на спинку стула, понемногу смакуя чай, за горечью которого пряталась медовая сладость. В тот момент в таверну как раз вошли двое мужчин, тоже из Дану, судя по внешнему виду. Без слов швырнув на барную стойку пару серебряных монет, они заняли столик напротив – видимо, были завсегдатаями. За громкой руганью Сола и Мелихор было сложно разобрать, о чём они говорят, но кое-что расслышать мне удалось:

– Слышал, он пошёл на восток, к Золотой Пустоши…

– Надеюсь, там и упокоится. А то такими темпами у нас совсем не останется землепашцев. Слишком много деревень пожрал! Эй, а ты сам будешь крылышки или бёдрышки?..

Я подпёрла щёку рукой и снова сделала глоток терпкого чая. Эти двое, безусловно, обсуждали Красный туман – кто ещё мог лишить Круг туатов землепашцев и деревень? Но если я услышала всё верно и это не просто пустые сплетни, значит, туман больше не движется на Столицу – он идёт на восток через Золотую Пустошь. Неужели Ллеу был прав? Туман следует за мной по пятам?

– Хватит уже! Ответь на вопрос: что ты и Сильтан делаете здесь? – перешёл в наступление Солярис, когда бесполезные препирательства наконец-то ему наскучили. – Мы гнались за тобой от самого рынка! Почему ты…

– Это была не Мелихор, – встряла я, и Сол, так и не притронувшийся к своей порции чая, бросил на меня вопросительный взгляд. – Я не её видела тогда на рынке. У той женщины волосы были как сирень…

– Ничего удивительного. В Луге нынче много драконов водится, – пожала плечами Мелихор и залпом осушила свою пиалу, хотя чай в ней ещё исходил паром, как кипяток. – Иногда мы отправляемся группами, а иногда по отдельности. В этот раз, например, мы с Сильтаном полетели вдвоём: он отвечает за баранину и свинину, а я – за дрожжи и пшено.

– Так вы поэтому здесь? – спросил Сол. – Добываете припасы?

– Да. Ты ведь сам знаешь, как плохо с пропитанием на острове. Пока новые выводки не вылупились, еды хватало, но сейчас снова стало туго.

– Всё это время я думал, что драконы больше не покидают Сердце.

– Так и было до этого года, пока на трон Дану не взошёл молодой ярл Дайре. Жаль, что недавно его объявили преступником и правление перешло в руки одному из других братьев Дану… – протянула Мелихор, играя со своей глиняной пиалой. Я же вся обратилась в слух. Значит, семья отреклась от Дайре после его покушения на меня. Надо признать, это было разумно – мало кто захочет повторить Эпоху Завоеваний. Интересно, его бросили в темницу? Или уже казнили? – К счастью, новый ярл пока не спешит выгонять нас обратно, а большинство горожан помнят, сколько из наших жили в Дану до войны из-за близости туата к Кипящему морю. Здесь к нам относятся с уважением. Всё почти как раньше, не считая того, что нам запрещено залетать дальше Луга. Ради нашей собственной безопасности.

– И ради того, чтобы не допустить слухи, – догадалась я, налив себе ещё чая и устроившись поудобнее на деревянном стуле за грязным, поцарапанным столом, за которым сейчас вдруг оказалось интереснее, чем во время всех наших прошлых путешествий. – Вот почему в город пропускают только пеших путешественников, но не торговцев и всадников, – продолжила я, вспомнив толпы и пункты досмотра у городских ворот. – Все пешие путешественники – бедняки. Вряд ли они быстро разнесут слухи, если в них вообще кто-то поверит.

– А ты умная! – похвалила меня Мелихор, и, не желая огорчать её, я решила не добавлять, что сдерживать подобные слухи всё равно бесполезно. Это лишь вопрос времени – когда они дойдут до моего отца. Если уже не дошли. Но тогда почему он бездействует?.. – В город никого не пускают под предлогом новых реформ и перенаселения. Если вы были на рыночной площади, то видели, что для приезжих торговцев места здесь действительно нет. Продажа лошадей тоже отныне запрещена. Не знаю, сколько эта ложь ещё протянет и не откажется ли от тайного союза новый ярл Дану, но… – Мелихор тряхнула пепельными косами, будто прогоняя прочь мрачные мысли, и спиральные бусины в её волосах звякнули. – Теперь мой черёд спрашивать! Что здесь делаете вы?

В этот момент подавальщица поставила в центр стола деревянное блюдо с цыплёнком в вязкой чесночной подливе, набитым внутри дольками яблок и варёным пшеном. Мелихор тут же облизнулась и схватилась за самую мясистую ножку, пока Солярис, даже не удосужившийся снять плащ, наблюдал за этим со скептично приподнятой правой бровью.

– Красный туман, – проронил он только, но Мелихор и ухом не повела, уже вовсю жуя румяное мясо.

– Это тот, в котором деревни пропадают? – промычала она с набитым ртом. – Да, мы слышали, любимая тема всех пьяниц и пастухов… А вы двое-то здесь при чём?

– Долгая история, но нам нужно в Сердце.

– Погоди, так ты возвращаешься домой?! Навсегда?

– Не совсем… Может быть, однажды…

Мелихор фыркнула и махнула на Соляриса цыплячьей ножкой, отчего тому пришлось вытереть лицо рукавом накидки, чтобы убрать с него капли брызнувшего чесночного масла.

– Почему «однажды»? Что мешает тебе сделать это прямо сейчас?

– Говорю же, это долгая история. Думаешь, я просто так пропал почти на двадцать лет?! Всё не так просто, Мел…

Я молча заёрзала. В груди засвербело чувство вины, будто мерзкого червяка живьём проглотила. Солярис часто напоминал мне, что для драконов восемнадцать лет не срок и они ощущают время несколько иначе, нежели люди. Действительно, что значит даже целая человеческая жизнь для существа, способного жить тысячелетиями? Я знала, что умру ещё до того, как Солярис станет считаться взрослым по меркам драконов, – от старости или же от Красного тумана, не важно. В любом случае наша связь оборвётся, и Сол освободится, вернув власть над самим собой. Он сможет вернуться домой и воссоединиться с семьёй…

Но именно из-за меня он не может сделать этого прямо сейчас.

– Я мешаю, – прямо сказала я, и Мелихор тут же утратила интерес к цыплёнку, резко развернувшись ко мне всем корпусом. – Без меня Солярис не может ле…

– Рубин, – прервал меня он, и в его голосе зазвенело нечто болезненное, похожее на мольбу. – Ты не могла бы спросить у хозяина таверны, может ли он продать нам кое-что из своих запасов, чтобы нам не пришлось тратить время и возвращаться на рынок? Подойдёт солонина, хлеб, сыр… Словом, всё, что не портится и что удобно есть в пути. Пожалуйста.

Даже не пройди я сотню уроков этикета, поняла бы, что Солярис просто хочет от меня избавиться. Не имея ни малейшего желания позволять ему это, но понимая, что дела семьи касаются лишь этой самой семьи, я кивнула и послушно встала из-за стола, оставляя его с Мелихор наедине. Та уже догрызла цыплячью ножку и, вытерев блестящие от масла когти о льняную салфетку, выжидающе приосанилась.

Как я и думала, хозяин таверны согласился продать мне всю кладовую, когда я выложила перед ним на барную стойку свой хризолитовый кулон, расшнуровав заветный мешочек с драгоценностями. Дожидаясь, пока этот лысый мужчина с фартуком набок сложит в узелок все припасы, я ненавязчиво наблюдала за столиком Сола и Мелихор, привалившись боком к стойке. Даже издалека их было невозможно спутать с людьми, и вовсе не из-за цвета волос, а из-за утончённой и безукоризненной красоты – ни родинки, ни пятнышка, ни единой шероховатости на руках и лице. Будучи воплощениями природного совершенства, они снова о чём-то спорили, как малые дети, перегнувшись друг к другу через стол и почти соприкасаясь лбами.

Когда хозяин таверны протянул мне готовый узелок, я потопталась на месте ещё несколько минут, потянув время, но затем вдруг заметила за стрельчатым окном бобровый мех. Дикий, как не вовремя!

– …гадко, Солярис. С ширен… не поступают.

– Знаю. Только не лезь. И попроси не лезть других.

– Попробую, но сам знаешь, какие…

До меня донеслись лишь обрывки их с Мелихор разговора, но они смотрели друг на друга так, что я буквально услышала звон стали: их взгляды скрестились, точно мечи. Молча положив на стол узелок, я заняла своё место, и оба сразу смолкли. Мелихор снова занялась цыплёнком, а Солярис наконец-то взялся за пиалу с травяным чаем и неохотно сделал пару глотков, хоть и кривился от вкуса.

– Сол. – Я прочистила горло, следя краем глаза за дверью, чтобы не пропустить момент. – Кажется, Кочевник…

– Это что, жареный цыплёнок по дануискому рецепту? Ещё и с чесноком!

Каким-то образом Кочевник всё равно умудрился проскочить мимо меня незамеченным и, когда я повернулась, уже стоял прямо перед нашим столом. Неизменная бобровая накидка обросла новыми позолоченными гривнами, фибулами и цепочками всего за те пару часов, что мы не виделись, а краска на его лице, которой был выведен узор Медвежьего Стража, выглядела совсем свежей, яркая и ещё не высохшая до конца. Забранные в хвост волосы цвета угля слегка вились от влаги – судя по всему, Кочевник успел не только прошвырнуться по рынку, но и заглянуть в городскую баню. На миг я даже пожалела, что не напросилась ему в компанию.

– Что это за… – Мелихор принюхалась, и глаза её расширились. – Медведь?! Нет, серьёзно, он пахнет лесным медведем! Ты это чувствуешь, Сол?

– Собака он, а не медведь, – выдохнул Солярис тяжко и хлестнул Кочевника по руке агатовыми когтями, когда тот, найдя себе свободный стул, потянулся к остаткам цыплячьей тушки на деревянном блюде. – Не тронь! Не для тебя заказывали.

– Да ладно, пусть угощается! Нужно ведь ещё и для черничного пирога место оставить, – подмигнула Мелихор, и Кочевник смешно крякнул, будто только сейчас её увидел.

– Пофему каждый раз, стоит ньам ненадолло расстаться, лядом с вами пояфляется какая-нибудь странная баба?! – спросил он почти невнятно, уже стягивая зубами румяную шкурку с цыплёнка, и я решила на всякий случай отодвинуться подальше, чтобы меня не забрызгало чесночным маслом. Проглотив оторванный кусок, Кочевник просиял от счастья. – Но эта, надо признать, хотя бы симпатичная! И щедрая! Давайте возьмём с собой и цыплёнка, и бабу и посидим где-нибудь в другом месте. Тут ведь есть запасной выход?

Кочевник подорвался со стула так же резко, как сел на него, и, засунув цыплячью ножку по самую косточку в рот, принялся воровато озираться. В полдень в таверне было тихо, почти как в божественном неметоне: лишь те самые несколько мужей с голяшками, налакавшись браги, вяло распевали какую-то старую керидвенскую песнь. Однако откуда-то у меня взялось стойкое ощущение, что эту тишину вот-вот нарушат.

– Что ты натворил на сей раз, Кочевник? – спросила я в лоб, и голубые глаза, напоминающие мне об ажурном льде на поверхности Цветочного озера, забегали по таверне ещё быстрее, лишь бы не встречаться с моими.

– Ничего я не натворил! Просто хочу прогуляться по городу вместе с друзьями.

– А откуда у тебя ещё один топор? – сощурился Солярис подозрительно, тоже почуяв неладное. – Подожди-ка…

Я проследила за его взглядом и обнаружила, что теперь у Кочевника на поясе висят целых два топора: один – из потемневшего железа с орнаментом Талиесина на полотне, а другой – из блестящей стали, похожей на чистое серебро, и с засечками, которыми удостаивали лишь то оружие, которое было выковано для защиты невинных.

– Ладно, признаю, из-за моего нового топора нам и надо отсюда уйти. Лучше всего сейчас!

– Ты что, обокрал кого-то из городской стражи?! – воскликнула я.

– Никого я не обкрадывал! – вспыхнул Кочевник мгновенно. – Я добыл этот топор в честном бою!

– Каком ещё бою?! Мы в центре города, здесь нельзя устраивать никакие бои, тем более с хирдманами ярла!

– Какие интересные у тебя друзья, – засмеялась Мелихор и толкнула рычащего Соляриса локтем под рёбра, помешивая перламутровым коготком свой чай с плавающими специями. Когда дверь таверны вдруг распахнулась, впуская внутрь целую толпу городской стражи, держащейся за копья и секиры, она только щёлкнула языком и разочарованно выдала: – Эх, так и не дождались черничного пирога.

– Вон он! – воскликнул один из стражников с разбитым носом и щитом вместо своего отнятого оружия.

– Огонь мира сего, ваши боги действительно любят дураков! Как можно быть таким тупым?! – прошипел Солярис, зыркнув на Кочевника исподлобья, когда мы все повскакивали на ноги. Он тут же отодвинул меня от стола себе за спину, загородив собой… И это стало его ошибкой.

Я не думала, что кто-то из Луга узнает меня, ведь молва молвой, но мало кто из простого люда имел хоть какое-то представление о том, как выглядит их будущая правительница. Знания большинства ограничивались лишь тем, что я ношу дорогие платья и украшения, и только избранные, когда-либо видевшие моего отца вживую, могли предположить, что я наверняка унаследовала его светлые волосы и васильковые глаза. Однако как много в Круге девиц с подобной, весьма типичной для дейрдреанцев внешностью? Поэтому единственное, что знал о принцессе Рубин абсолютно каждый, так это то, что её повсюду сопровождает белый дракон.

И прямо сейчас Солярис подставился под взгляды стражников, которые следом впились и в меня, проверяя догадку. Заколотые на затылке материнской фибулой, мои волосы скатывались по плечам волнами, и среди них затерялся локон красный, как капля крови, упавшая в бочку с липовым мёдом.

– Это принцесса Рубин, которую похитили королевский зверь и этот дикарь! – вскричал хёвдинг – командир стражи, которого выдавал короткий плащ-фалдон с традиционным для Дану таблионом пурпурного цвета. Он недобро ухмыльнулся, заметив, как Солярис отодвигает меня ещё дальше назад, и демонстративно взвесил в руке свой клеймор[17]. – Взять их! Спасите драгоценную госпожу!

Прежде чем я успела выкрикнуть, что никто меня не похищал и ни в каком спасении я не нуждаюсь, откуда-то из толпы стражи вылетела арбалетная стрела. Подавальщицы с хозяином таверны тут же спрятались на кухне, а несколько полутрезвых гостей опрокинули стулья и звякнули топорами, готовые присоединиться к бою забавы ради. Воины тут же рассредоточились по залу, а хёвдинг атаковал: прыгнул вперёд и занёс над Солярисом свой клеймор, двигаясь так стремительно, что тот едва успел выставить руку и покрыться чешуёй. По улыбке хёвдинга, не сходящей с губ, и по тому, как переливается необычайно тёмное лезвие меча на свету, я поняла, что не все жители Дану любят драконов и уйти из этой таверны невредимыми будет непросто – оружие хёвдинга было сделано из чёрного серебра.

Уже в следующую секунду чешуя Соляриса хрустнула от удара, как стекло, и он отшатнулся, уходя с линии атаки.

– Напролом!

Кочевник оттолкнул меня с такой силой, что я повалилась вместе со стулом и выронила походный узелок, а затем с рёвом бросился на остальных стражников. Мелихор тоже вступила в схватку, запрыгнув на обеденный стол и спикировав с него на воина, перезаряжающего арбалет. Защищала она, конечно, не меня, а Соляриса, когти которого мелькали в воздухе тут и там, полосуя бока и лица стражников. Бой в таверне не шёл ни в какое сравнение с боем в неметоне: мои похитители поголовно были нищими крестьянами, неспособными позволить себе прочные доспехи или обучаться владению мечом у профессионалов. Сейчас же Солярис дрался с закалёнными бойцами в полном обмундировании, поэтому даже на пару с Мелихор смог повалить лишь двух человек из восьми. А ведь мы в самом центре города – это даже не четверть стражи, что должна была неустанно патрулировать Луг.

– Уходите! – крикнул Солярис кому-то из нас. Кочевник продолжил размахивать топором, а Мелихор вдруг отрастила крылья, прорвавшие её тунику и оказавшиеся действительно в четыре раза больше крыльев Соляриса. Очевидно, никто, кроме меня, его не расслышал, поэтому Сол повторил: – Кочевник, бери Рубин и бегите к морю!

Всего за пять минут таверна превратилась в руины. Столы лежали на полу, перевёрнутые, осколки посуды хрустели под подошвой, а недопитый травяной чай залился в щели между половицами вместе с пролитой кровью. Всё утонуло в хаосе, и я едва смогла разглядеть в нём Соляриса, уворачивающегося от назойливого клеймора, и Мелихор, прикрывающую его со спины. Она почти не причиняла воинам вреда, но её перепончатые крылья с такой же пепельной кожей и чешуёй, как её волосы, сбивали стражников с ног одного за другим. Я хотела помочь, но не знала, что могу сделать, кроме как сыпать объяснениями, которые всё равно никто уже не слышал. Впрочем, мне всё-таки представилась возможность проявить себя, когда один из воинов подобрался слишком близко и вдруг уцепился за край моей накидки, пытаясь подтащить к выбитому окну. Это стало уже почти рефлексом – удар наручей друг о друга, взмах, крик. Выскочившие лезвия полоснули стражника по горлу, разрезая плоть до подбородка, но не так глубоко, как её разрезал железный топор, который Кочевник, подкравшись сзади, всадил стражнику в затылок.

Вид мёртвого тела с расколотым черепом, рухнувшего на носки моих сапог, парализовал меня, пусть мёртвым его сделала и не я.

– Шевели задом, принцесса!

Даже страшно представить, сколько силы воли потребовалось Кочевнику, чтобы отказаться от участия в такой славной заварушке и, схватив меня за руку, потащить в сторону кухни. Там, за печью, где сидел в обнимку с дочерью-подавальщицей хозяин таверны, находилась дверь, заваленная мешками с картофелем и мукой. Чтобы разметать их, Кочевнику потребовалось меньше минуты. Мы вылетели на улицу и бросились прочь, петляя по незнакомым улочкам Луга, забитым горожанами, которых пришлось расталкивать локтями, чтобы оторваться от возможной погони.

Оглушительный звон колокола со стороны замка ярла, возвышающегося вдалеке молочно-белой тенью, возвестил всему городу о нашем присутствии, словно о стихийном бедствии.

– Туда! – сообщил Кочевник, резко свернув в Рыбацкий переулок, где на каждом шагу подрыгивали подвешенные золотые сомы, склизкие осьминоги и крабы. Даже за всей этой рыбьей вонью (или же благодаря ей?) Кочевник чуял, где находится море.

– Тебя назвали в честь цветка, который источает свой аромат только после захода солнца? Что же, это о многом говорит… Правда же, красотка? А для меня можешь поблагоухать немножко, а?

Я услышала это, когда мы пробегали за прилавком с жемчугом и коралловыми ожерельями. Торговец, украшенный бусами с собственного прилавка, всячески обхаживал молодую девушку, старающуюся держаться отстранённо и старательно выглядывающую кого-то на другом конце улицы. Я не успела рассмотреть её лица, спрятанного под капюшоном, но всё равно покрылась холодным потом. В Круге был известен лишь один цветок, распускающийся по ночам, – маттиола.

Нет, это просто совпадение…

– Осторожно!

Миновав Рыбацкий переулок, мы с Кочевником перелезли через полуразрушенную стену у лодочного причала, взобравшись по деревянным ящикам, которые выгружали с прибывшего судна. Прямо за стеной вниз уходил крутой склон, почти что обрыв, и под ним раскинулся песчаный берег. Жухлая трава скользила под подошвой сапог, пока мы спускались с него, держась друг за другом. Несмотря на отбитые пятки и несколько падений в грязь, нам удалось достичь той границы, что разделяла почву и песок. Волны Кипящего моря всё ещё казались обманчиво спокойными, ласкающие песок, и слышалось лишь их убаюкивающее шипение.

Где же Мелихор и Солярис?

В городе снова забил колокол, а затем воздух разрезала стрела арбалета. Но, в отличие от пущенной в таверне, эта попала точно в цель – прямо в лоб обернувшемуся Кочевнику.

– Нет!

Несколько десятков личных хускарлов ярла Дану, разодетых в вышитые золотом плащи и такие же золотые наручи, окружили нас, выйдя из-за скал. Сам ярл шествовал впереди, но я даже не посмотрела на него, рухнув на колени подле Кочевника, распластавшегося на песке. Стрела со сломанным железным наконечником лежала рядом, в то время как лоб Кочевника кровоточил, пунцово-синий. Но тем не менее открытой раны не было.

– Моя башка твёрже мрамора, – вяло рассмеялся он, открыв глаза. – Хорошо, что я перекусил цыплёнком перед уходом!

Пожалуй, именно этого и следовало ожидать от человека, который способен пробить головой с десяток каменных стен, но от облегчения я всё равно чуть не свалилась в обморок рядом. Сам же Кочевник тоже всё-таки потерял сознание: глаза закатились, и он так и остался лежать на песке, даже когда я сама встала и выпрямилась перед лицом приблизившегося ярла Дану.

– Граница между человеческими землями и драконьими… Всё, как и говорил ваш отец. Мы ждали вас, госпожа, – произнёс ярл, склонив голову в почтительном поклоне. У него были ореховые глаза и белокурые волосы, прямо как у Дайре, но короткие, едва достающие кончиков ушей. Судя по железным доспехам под накидкой, ножнам на поясе и созванному хирду, который в несколько раз превосходил городскую стражу числом, он не врал – они устроили целую засаду. – Я не причиню вам вреда, госпожа. Я всего лишь хочу вернуть вас домой.

– Меня не интересует, что вы хотите, – резко ответила я, перешагнув через Кочевника и встав так, чтобы никто из хускарлов даже не думал попытаться забрать его или добить. – Не знаю, что вам сказал мой отец, но никто меня не похищал. Таковы моя воля и моё решение – быть здесь. А туат Дану – мой туат, как и все остальные восемь, входящие в Круг. Я драгоценная госпожа Рубин из рода Дейрдре, дочь Оникса Завоевателя, и я имею право находиться везде, где пожелаю. Так что если вы не хотите проблем…

– Не хочу. – Ярл Дану расстегнул воротник плаща из чернобурки так, будто ему стало жарко, хотя морской ветер кусался даже свирепее северного ветра в Дейрдре. – Поэтому я и собираюсь вернуть вас в Столицу. Мой глупый самонадеянный братец, любитель ящериц, наломал дров и пустился в бега… Мы прикладываем все усилия для того, чтобы найти его и наказать, но я знаю, что это всё равно не искупит вину моего рода перед вами и вашим отцом. Однако я готов на всё, чтобы очистить имя своей семьи. Никому из нас не нужна война, а вы – единственное, что я могу обменять на прощение и мир.

– Открою вам секрет, – спокойно сказала я, скрепив пальцы замком на животе. – Мой отец не даст вам ни мира, ни прощения, даже если вы лично доставите меня к нему в тронный зал. Ваш младший брат Дайре пытался убить наследницу трона, и кара всего рода за это неминуема. Впрочем… я могла бы попытаться смягчить гнев отца и уговорить его не лишать вашу семью всех земель и привилегий, если вы сейчас же уйдёте с моей дороги. А если откажетесь… Клянусь, вам не сносить головы, когда я стану королевой.

– Если я уйду с вашей дороги, то мне не сносить головы уже завтра, – улыбнулся ярл, и я поняла, что провалила все попытки изобразить фамильную непреклонность и ожесточённость своего отца. – Обещаю, вас доставят в целостности и сохранности, драгоценная госпожа. Передайте королю моё глубочайшее уважение.

Ярл щёлкнул пальцами, и хускарлы выдвинулись ровным строем, обходя меня и бессознательного Кочевника по кругу. Бежать было некуда: со склона, откуда мы скатились кубарем, на меня смотрели заряженные арбалеты воинов, забравшихся на стену. Путь к скалам был перекрыт отрядом, а отступать к морю без лодки или крыльев попросту не имело смысла. Даже бросив Кочевника, я бы всё равно не улизнула и не справилась с вооружёнными до зубов воинами. Возвращение домой в цепях на телеге было неизбежно, а значит, неизбежно становилось и то, что подгоняло меня едва ли не сильнее, чем Красный туман, – Соляриса непременно казнят.

«ПРОЧЬ!»

Громогласный рёв прокатился по берегу раскатами грома, и даже очередной звон колокола не смог заглушить его. Дракон, покрытый острой перламутровой чешуёй будто искрящимся снегом, рухнул передо мной откуда-то сверху, едва не раздавив завопивших хускарлов. Весь Луг, казалось, вздрогнул под его весом, ведь Солярис не врал Мелихор – он действительно превосходил размером трёх лошадей, вместе взятых.

Распахнулись кожистые крылья, закрыв небо над головами хирда, и выгнулась спина с костяными гребнями. Хвост заметался по земле, поднимая облака песка, и со свистом рассёк воздух, а вместе с тем и одного из воинов, не успевшего отойти, как то сделали другие. Брызги крови долетели даже до ярла, спрятавшегося за чужими щитами, и окропили бок Сола, за которым он спрятал меня. Челюсти его угрожающе щёлкнули, распахнулась пасть, усеянная клыками размером с ладонь каждый, и взвились вверх первые искры синего пламени.

Для обычных людей Солярис был всего лишь диким зверем, а глас его – рычанием, но я, связанная с ним и сейдом, и сердцем, слышала как никогда отчётливо:

«ПОДИТЕ ПРОЧЬ ОТ ПРИНЦЕССЫ РУБИН!»

Может, хускарлы и не понимали его, но всё равно испуганно попятились, выставив перед собой копья и мечи. Лезвия некоторых из них будто выковала сама ночь, гладкие и чернильные, – чёрное серебро было ещё одним детищем сейда, появившимся лишь с началом войны, оружием невероятно дорогим и редким, но незаменимым против драконов. Единственным, что способно пробить драконью чешую так же, как это способен сделать другой дракон. Сейчас в руках хирда насчитывалось по меньшей мере пять таких клинков, поэтому Солярис, поднявшись на дыбы, выдохнул струю пламени, что было горячее солнца. Вокруг образовалось полыхающее кольцо, плавящее песок и подпалившее несколько хускарлов, с криками бросившихся в морскую воду. Даже мне пришлось закрыть лицо руками, вжавшись в крыло Соляриса, – пламя, подпитываемое яростью, до того раскалилось, что один только жар его, казалось, мог расплавить кожу.

Когда хирд отошёл на достаточное расстояние, а пламя, перекинувшись на клочки жухлой травы, начало стремительно пожирать окрестности берега и склон, грозя добраться до города, я снова услышала в своей голове:

«Забирайся!»

Не теряя времени, я послушно ухватилась за гребни на спине пригнувшегося Соляриса и подтянулась вверх, оттолкнувшись носками от его бока. В этот момент Сол издал нечто похожее на стон, и мне показалось, что мои ноги соскальзывают. Опустив глаза, я поняла, что скользят они из-за крови – на безукоризненно белой шкуре пятном зияла сырая рана, как пробоина в воинском доспехе. Нечто искорёжило чешую, пробило насквозь и оставило сочащуюся трещину. Должно быть, то постарался клеймор хёвдинга, но на перевязку, как и на отдых, у нас уже не было времени.

Солярис подхватил обмяклого Кочевника задними лапами и, взмахнув крыльями, поднялся ввысь. В городе всё ещё трезвонил колокол, однако вскоре это утратило какое-либо значение: Сол стремительно пересёк берег и полетел в глубь Кипящего моря, прочь от человеческих земель.

Каменные башни, шпили светлого замка ярла, на который я так и не посмотрела вблизи, и сам ярл Дану вместе с хирдом остались где-то позади вместе со старыми проблемами. Под нами же распростёрся тёмно-синий атлас – сверху море напоминало ткань платья с оторочкой из белого кружева, которым были пенные волны. Воздух над Кипящим морем тоже отличался – казался тяжелее, ложился на плечи, словно овчинное одеяло, и пах горькой солью, морозом и железом. Облака над ним сгущались, куцые клочки сменились однородной тёмно-серой пеленой, напоминающей могильную плиту, и я вдруг поняла, что не чувствую удовольствия от полёта, как прежде. Однако дело было вовсе не в мрачном и незнакомом море, а в ранении Соляриса, которое заставляло меня беспокойно ёрзать между его гребней, несмотря на то что летел он вполне ровно и быстро. Быть может, он уже исцелился?..

«Всё в порядке, не переживай обо мне. Это просто царапина», – произнёс голос в голове. Иногда мне начинало казаться, что Солярис читает мои мысли.

– А где Мелихор? – вспомнила я, обернувшись назад, будто могла разглядеть там что-то кроме бескрайнего синего простора.

«Она прилетит следом. С ней тоже всё хорошо. А этот, который тупой…»

Солярис резко замолчал, но по его неловкому хмыканью я догадалась, что он хотел поинтересоваться состоянием Кочевника. Решив в этот раз не подтрунивать над его заботой, я свесилась вниз. Кочевник по-прежнему лежал без движения в клетке из серповидных агатовых когтей, но грудь его мерно вздымалась.

– Жить будет.

«Жаль», – сказал Солярис совсем неубедительно.

От усталости и пережитого веки смыкались, но я запретила себе спать из соображений солидарности – в конце концов, Солярис тоже не отдохнул, а на его долю выпало невзгод куда больше. Поэтому я продолжила вглядываться в линию горизонта, пока та полностью не слилась с синевой океана. Затем и то и другое резко потемнело. Волны под нами тоже начали меняться, набирая силу и высоту. Теперь они напоминали уже не кружевную ткань, а сходящие лавины и бушующих чудовищ. Море будто действительно закипало…

«Мы приближаемся к шторму», – уведомил меня Солярис, и виски сдавило. Он поднялся выше и прорвался сквозь плотную пелену темнеющих облаков. Мы очутились прямо над ними – там, где всё ещё торжествовал солнечный свет и плескалась ясная синева. Воздух здесь становился разреженным, и пускай я давно приноровилась к таким перепадам, но всё равно пригнулась, опустившись животом Солярису на спину, и постаралась дышать медленнее.

Уже через несколько минут облака под нами стали совсем чёрными, и где-то там, в глубине них, вспышкой взорвалась молния. Мы достигли шторма.

Кочевнику повезло, что он всё ещё был в отключке и не видел того, что видела я, глядя со спины Соляриса вниз. Мы будто летели над бесконечной лужей из дёгтя, и вскоре грохочущих вспышек стало так много, словно кто-то выпустил рой мигающих светлячков. Неудивительно, что ни один человеческий корабль не смог преодолеть путь до Сердца. Интересно, а какую часть пути уже преодолели мы?

Едва я успела подумать об этом, присматриваясь к расположению солнца над нашими головами и подсчитывая часы, как Солярис вдруг начал снижаться.

– Мы уже прилетели? Так быстро! Ты ведь говорил, лететь полдня… Эй? Сол?

Он не ответил – только накренился вниз ещё сильнее, и мне пришлось вцепиться пальцами в костяные гребни, чтобы не сорваться.

– Солярис! Что ты делаешь?!

Его крылья оставались раскрытыми, но застыли в одном положении, будто он надеялся, что пойманный поток ветра сам донесёт нас до острова. Я сдвинулась вперёд, перелезая через гребни, чтобы, обхватив шею Сола руками, заглянуть ему в глаза.

Те были закрыты.

– Сол! Очнись!

Мы нырнули в грозовые тучи, и на несколько минут я ослепла, оказавшись в кромешной тьме. Вокруг слышался грохот, и лишь мимолётные зигзагообразные вспышки где-то над головой освещали бушующее море, волны которого превосходили высотой Меловые горы. А Солярис всё падал, падал и падал, пока я, раздирая пальцы о белоснежную чешую, без толку выкрикивала его имя.

Когда Кипящее море поглотило нас, шторм восторжествовал.

9

Драконье сердце

Пускай мы и упали в воду, но приснился мне огонь.

Я снова видела полыхающий Дейрдре, а вместе с ним полыхали и все остальные восемь туатов. Даже Меловые горы с острыми шпилями, напоминающие драконьи гребни, таяли от этого жара. Земля кипела и пенилась, словно бульон, а небо светилось, как флюорит, раскалённое добела. На нём не было видно солнца, потому что солнцем стал наш собственный мир. Человеческие крики смолкли быстро, а крики животных, пытающихся спастись бегством, ещё быстрее. В воздухе повис запах горелой плоти и копоти, и в этот раз даже боги оказались бессильны.

– Они были правы, – произнёс женский голос над моим ухом, гулкий, как волчий вой и тот хруст, с которым ломаются пучки травы-ворожеи, крошащиеся над ритуальным костром. – Сколько ни трави паразитов, отравляющих яблоню, она всё равно будет давать гнилые плоды. Нам изначально не стоило помогать им.

– Я не люблю яблоки – я люблю вино. За него готов помочь ещё раз сто, – весело отозвался некто, чьими глазами я смотрела на сгорающий мир. Я знала, что это всего лишь сон, но как никогда отчётливо чувствовала птичьи крылья, сложенные за моей – его – спиной: мягкие, из коричнево-рыжих перьев, торчащих веером, и дарящие невероятную лёгкость. Хватило бы одного взмаха ими, чтобы взлететь и никогда больше не возвращаться…

– Твоя помощь лишь дала им отсрочку, – продолжил ворчать женский голос, но, как бы я ни пыталась подчинить себе чужое тело, в котором случайно оказалась, мне никак не удавалось повернуть голову и взглянуть на свою собеседницу. – Трое видят, что это неизбежно, и лишь ты продолжаешь тешить себя надеждой. Почему? Не верю, что всё дело в нежелании расставаться с вином!

Некто ухмыльнулся, и я вместе с ним. Огонь продолжал расползаться по земле, пожирать траву и деревья, превращать камни в жидкость, а города – в пепел. Но почему-то это совсем не вызывало у меня страха.

– Потому что для страха ещё не время, как и для беды. Но не просыпайся, а внимательно смотри! Рок Солнца или мгла, что краснее крови, – решит конец лишь твоя воля. Коль не нравится ни то и ни другое, умирай, но от руки жемчужного дракона. Ты, Рубин из рода Дейрдре, ведь была к этому готова?

Лишь в тот момент я поняла, что некто, позволяющий мне делить с ним одно тело, всё это время знал о моём присутствии – внутри него, во сне, в будущем. Птичьи крылья раскрылись, и теперь я видела их со стороны, оказавшись напротив юноши, одежды которого и впрямь сияли ярче тысячи сокровищниц прошлых и будущих королей. Несмотря на то что его лицо закрывала совиная маска из червонного золота, я знала, что он улыбается мне.

– Только постарайся не забыть, а то не хочется опять троим за правоту платить!

* * *

Первым, что я услышала, когда тьма отступила, было знакомое нежное урчание. Я будто снова лежала в морозной пещере в объятиях Соляриса, но нега быстро закончилась, когда на смену урчанию пришли голоса. Затем смолкли и они, и тогда наступила абсолютная тишина – до того раздражающая и давящая, что именно она заставила меня очнуться.

Под спиной чувствовалась подстилка из упругой травы, похожей на мох, но мне по-прежнему казалось, что меня качают волны. Однако морем больше не пахло – вместо этого пришёл запах нагретого камня, свежей зелени и чего-то сладкого, будто где-то поблизости готовился шифоновый рулет. Судя по тому, что от этого запаха у меня во рту быстро скопилась слюна, а под ложечкой засосало, лежала я уже очень долго. Когда разноцветные круги перестали плясать перед глазами и мне удалось сосредоточить взгляд на обтёсанном светлом потолке, я наконец-то предприняла осторожную попытку сесть.

Подстилка подо мной действительно оказалась соткана из мха – он, сшитый в цельный лоскут, укрывал плоский широкий камень посреди овального зала, похожего на пещеру. Стены же напоминали губку, рельефные и шершавые на вид, с резьбой и искусственными отверстиями, в которых мерцали стеклянные светильники с болотными огнями – точь-в-точь такие же, какие сохранились в некоторых уголках Столицы. Эти светильники заменяли и свечи, и окна – их здесь было по меньшей мере два десятка. Они напоминали чьи-то горящие глаза, наблюдающие за мной из темноты, а цвет топлёного молока, в который были выкрашены стены, навевал мысли о костях.

Приподнявшись на локте, я постучала пальцами по той стене, что примыкала к каменному ложу, и услышала полый звук. Будто это действительно была…

– Ты что делаешь?! Нельзя опираться на левую руку!

Мне чудом удалось сдержать вскрик. Я даже не заметила, в какой момент появилась Мелихор. Возможно, она была здесь с самого начала, просто притаилась, наблюдая за мной из-за разноцветных полупрозрачных штор. Шторы эти были такими длинными, что шлейфом укрывали собою даже пол вместо ковров. Именно они придавали этому холодному каменному месту домашний уют и заменяли прочую мебель: Мелихор сидела прямо на комке из голубой и жёлтой ткани, пока копалась в моей походной сумке. В одной её руке лежала шахматная фигурка дракона-ферзя, а в другой – надкушенная румяная булочка.

– Прости, не удержалась. Знаю, в чужих вещах рыться неприлично, но мне было так скучно… Я там какой-то странный флакон с красным дымом нашла, но не стала его трогать. А вот это очень даже любопытная вещица! Искусная! – похвалила шахматную фигурку Мелихор, быстро доев булочку и отряхнув от крошек рот. Пепельные косы по-прежнему выглядели небрежно, но золотые глаза с малахитовым отливом теперь были подведены не одной зелёной чертой, а сразу двумя, закручивающимися к уголкам бровей. – Это Солярис сделал, да? Узнаю его руку…

Солярис.

Мне будто дали пощёчину. Мысли резко прояснились, как если бы кто-то провёл рукой по запотевшему стеклу, и перед глазами калейдоскопом вспыхнули события прошедших дней.

Рубиновый лес. Золотая Пустошь. Луг. Шумный рынок с вином из Ши и острыми специями. Погоня за незнакомкой. Таверна. Знакомство с Мелихор. Кочевник. Знакомство с городской стражей. Побег. Ярл Дану. Кровоточащая рана на белоснежной чешуе. Шторм.

Падение.

– Где Солярис?!

Воздух царапал горло, обожжённое морской водой, а ноги едва держали, босые и почему-то голые до бёдер, когда я свесила их с каменной постели и попыталась встать. Мелихор тут же очутилась рядом, сбросив сумку на пол, и придержала меня под локоть, насильно усаживая обратно.

– Не знаю, – ответила она, и мне пришлось вцепиться пальцами в свою грудную клетку, заставляя себя дышать, пока Мелихор не добавила: – Гуляет где-то, наверное. Если ты переживаешь за его ранение, то не стоит. Ему просто нужно было отдохнуть. Чёрное серебро и без того ядовито, а уж когда дракон истощён… В последний раз я видела Соляриса вместе с Кочевником на базаре, где к ним приставали мелкие детёныши. Многие из них никогда не видели жемчужных драконов, а людей и подавно! Уверена, им обоим сейчас тяжко приходится.

– Жемчужных драконов? – переспросила я непроизвольно и поморщилась, когда где-то в затылке заскреблась мысль, что я уже слышала подобное выражение прежде.

Сон. Мне что-то снилось после того, как мы упали в ледяную воду. Что-то, что я не должна была забывать. Что-то очень важное… Хотя что может быть важнее того, что Солярис и Кочевник живы? Это было уже третье падение с дракона в моей жизни, и в третий раз я умудрялась обвести смерть вокруг пальца. Такое везение не могло сопутствовать нам вечно, но и не радоваться ему тоже было бы кощунством.

Пока я обдумывала всё это, моё дыхание наконец-то выровнялось, и я позволила себе откинуться спиной на стену за каменным ложем, неуверенно потрогав серьгу в правом ухе: тоже на месте. Хорошо. Значит, ничего и никого не потеряла, даже походную сумку и любимый талисман.

– Ты не знаешь о жемчужных драконах? – продолжила Мелихор как ни в чём не бывало, возвращаясь на своё место за разноцветными и колышущимися полотнами ткани. – Есть ещё соляные, песчаные, травяные… Раньше, до появления вас, людей, наш народ делился на кланы, пока все они не перемешались между собой. Наша семья происходит от жемчужного клана, но лишь Солярис унаследовал их чешую, с которой прежде рождались чистокровные. Да-да, мало того что в Рок Солнца рождён, так ещё и отмечен предками! Вдвойне избранный, словом. – Мелихор фыркнула так, будто завидовала Солу, но звучало это всё равно беззлобно. – А ещё по оттенку чешуи любой дракон может узнать твою родословную. Удивительно, что ты не в курсе. Солярис что, совсем ничего не рассказывал ни о себе, ни о нашем народе?

– Большую часть того, что мне известно о драконах, я узнала не от Соляриса, а из книг. Но почти все из них отец сжёг после войны, поэтому мои знания весьма… скудны, особенно для наследницы Дейрдре, – призналась я стыдливо, внимательно выслушав Мелихор. Откровенно говоря, сейчас мне было не до исторического экскурса, но её рассказ несколько успокоил меня, заставив вспомнить, что я в безопасности, а не посреди бушующего моря. А вместе с тем он помог мне осознать… – Так, значит, мы всё-таки долетели до Сердца? Мы на драконьем острове?

– «Долетели» – это громко сказано, – усмехнулась Мелихор, подняв с пола упавшую шахматную фигурку и снова принявшись вертеть её в перламутровых коготках. – Скорее доплыли. Повезло, что вы упали неподалёку от Сердца, а Сильтан – самый быстрый из сородичей. Он летел следом и успел до того, как вы ушли на дно. Сильтан ненавидит нырять, вдобавок из-за вас ему пришлось бросить весь груз и потом возвращаться в Дану, так что лучше поблагодари его при встрече. А то он у нас мстительный.

Я растерянно кивнула, хотя всё ещё испытывала лёгкую дурноту, словно только-только слезла с дракона. Интересно, как давно я валяюсь на каменном ложе? Едва я открыла рот, чтобы спросить об этом, как Мелихор молча показала мне два пальца. Целых двое суток! От нахлынувшего ужаса я тут же снова попробовала встать, и в этот раз успешно – колени больше не дрожали.

– Я хочу увидеть Соляриса.

– Разумеется! Мы с матушкой как раз приготовили пару платьев, которые должны тебе подойти. О, а ещё надо обязательно поесть! Вы ведь, люди, должны питаться трижды в день, верно? Солярис велел, чтобы я тебя хорошо кормила, а не то ты чем-то там заболеешь. А потом я покажу тебе Сердце! Начнём с базара! – принялась тараторить Мелихор, заносившись по комнате, как сквозняк, – туда-сюда, туда-сюда. Пёстрые шторы взлетели от поднятого ею вихря, пока она, чудом не путаясь в них, носила мне на постель яркие стопки, которые катастрофически мало напоминали человеческую одежду. Но, учитывая, что на мне осталась одна лишь ночная рубаха, а меховая накидка с платьем, вероятно, канули в небытие, это было всяко лучше, чем ходить голой. – Тебе нужно помочь одеться?

– Благодарю, но не стоит. Ты и так многое сделала для меня. Я справлюсь.

– Уверена? Помни, что тебе нельзя напрягать руку! Серьёзно, постарайся не двигать ею ещё хотя бы две недели, а то вдруг отвалится, не дай Солнце.

– Что?

Я вдруг вспомнила, как Мелихор уже предупреждала меня насчёт руки ранее, когда я стучала пальцами по стене, но тогда мне, напуганной собственным пробуждением, было попросту не до этого. Теперь же, когда паника улеглась, я неожиданно осознала, что моя нагота – не единственное, что смущает меня в собственном теле… Левая рука смущала не меньше. Она ощущалась как-то иначе, совсем непривычно, будто бы задеревенела или затекла после неудобного сна. Несколько секунд я пялилась на неё, только сейчас заметив, что пальцы до самых ногтей облачены в странную ткань телесного цвета, сливающуюся с кожей. То была перчатка, но твёрдая, похожая на деревянный каркас. Закатав рукав ночной рубашки, я увидела, что она доходит до самого локтя и плотно обтягивает всю руку, почти полностью обездвиживая её в районе суставов.

– Что с моей рукой? – спросила я недоумённо. – Растяжение?

– М-м, почти. Тебе её оторвало, – снисходительно улыбнулась Мелихор. – Издержки тех креплений, которые ты используешь, чтобы не свалиться с Соляриса. Удар о воду и так был сильный, а твоя рука запуталась в том кольце, которое ты обычно пристёгиваешь к…

Остальное я уже не слышала. В ушах зашумело, как шумело Кипящее море, поднятое на дыбы бурей, и ещё с минуту я боролась с темнотой, которая вдруг зарябила в глазах. «Соберись! Многие короли и королевы получали увечья во время сражений. Ты не какая-то там сопливая девчонка, какой тебя считает отец. Ты от крови сидов, от крови Великой Королевы». Я беззвучно повторила это про себя несколько раз, закрыв глаза, пока Мелихор не тронула меня за плечо.

– Эй, ты чего? Руку ведь нашли! – воскликнула она. – Мы обязательно прирастим её обратно! То есть уже прирастили. Старший Сенджу очень хорош в искусстве врачевания. Просто нужно время, чтобы восстановились все нервные окончания…

– Как можно приделать обратно оторванную конечность?! – спросила я едва слышно, резко охрипнув, и стиснула между пальцев мягкую подстилку из мха. – Даже сейд на такое не способен…

– Драконы не могут практиковать сейд, – сказала Мелихор то, что я и без того прекрасно знала. – Но у нас кое-что получше. Мы зовём это наукой. А то, что сейчас на твоей руке, называется гелиосом. Его накладывают на раны и повреждённые конечности старых сородичей, которые с возрастом теряют способность к самоизлечению. Поверь, это сработает и с тобой! Однажды, когда отец пытался самостоятельно построить лифт, ему отрезало хвост…

Я снова перестала слушать, но в этот раз намеренно, чтобы мне не подурнело вновь, и молча потянулась к стопке свежей одежды. Не переставая трещать и сыпать историями, которые, как ей казалось, должны были подбодрить меня, Мелихор всё-таки помогла мне одеться. Левая рука была у меня ведущей, поэтому без неё мне бы действительно пришлось тяжко. Однако, в отличие от умелой Маттиолы, давно приноровившейся к роли одевальщицы, Мелихор явно помогала кому-то впервые: она несколько раз прищемила мне застёжками грудь и даже вырвала прядку волос на затылке, пытаясь втиснуть меня в платье, которое оказалось на размер меньше. Из-за этого сборы заняли у нас почти час.

– Только посмотри на себя! Выглядишь как настоящая ширен!

Стена напротив стеклянных светильников была такой гладкой, что отражала комнату, точно зеркало. Мелихор подвела меня к ней, чтобы я могла полюбоваться на результат её усилий, и мне с трудом удалось не измениться в лице. Юбка из скользящего муара, расписанная тиснёным узором, похожим на виноградные лозы, шла до самого пола, но имела несколько прорезей под бархатным поясом, обнажая добрую часть живота. Верх надевался отдельно, имел глубокий вырез и совершенно не имел рукавов, держась лишь на тонких золотых цепочках вместо лямок. И он, и юбка были абрикосового цвета, и хотя Маттиола считала меня в таких цветах бледной и невзрачной, этот оттенок мне определённо шёл. В сочетании с причёской – двумя небрежными косами, точь-в-точь как у Мелихор, – я и впрямь походила на местную. Только это и то, что на самой драконице было похожее платье, не дало мне впасть в отчаяние. Прежде я и помыслить не могла о том, чтобы выйти в таком виде к людям, но сейчас в этом скрывалась некая логика: если так одеваются все драконы в Сердце, никто, наоборот, не должен заметить меня в толпе.

– Ну как? Тебе нравится?

– Ты постаралась на славу! – сказала я, улыбнувшись, и Мелихор расцвела, издав странный урчащий звук, только на несколько октав выше, чем то урчание, которое обычно издавал Сол. Точно! Урчание… – Мелихор, а можно спросить тебя кое о чём?

Она обернулась, уже устремившись к арке с углублением, которую вместо двери закрывала ещё одна штора, только плотная и тёмная, как шерстяное покрывало.

– О чём? – тут же воодушевилась Мелихор, сцепив пальцы замком на уровне рёбер и согнувшись пополам, будто бы разговаривала с ребёнком, хотя я была выше неё ростом. – Что-то о драконах, да? Спрашивай, не стесняйся! Я люблю болтать, в отличие от моих братьев.

– Солярис всё это время сидел рядом, пока я спала?

– Откуда ты знаешь? – удивилась она. – Да, сидел, но потом матушка выпроводила его, чтобы он тебе не мешал. Для людей ведь очень важен сон, когда они болеют… А как ты узнала? Он всё-таки разбудил тебя ненароком?

– Нет-нет, но мне кажется, что я его слышала. Тот звук… – Я смутилась, судорожно вспоминая все уроки дипломатии. Вдруг ляпну что-то неприличное по меркам драконов и оскорблю Мелихор? – Звук, который ты издала, когда я поблагодарила тебя за платье. Что он означает?

– Ты про это? – И Мелихор повторила то самое короткое урчание, которое, кажется, шло откуда из глубины её живота и действительно во многом напоминало кошачье мурлыканье, только грубее. – Мы зовём это пением. Если оно короткое, то сородич невероятно радуется чему-то. Если же длинное, то так дракон успокаивает своего детёныша… или свою пару. Например, когда те напуганы, расстроены или поссорились. А что? Солярис пел тебе?

Мелихор прильнула ко мне, прямо как в день нашего знакомства – нос к носу. Она всё так же пахла огнём и розами, словно нагретый летним солнцем цветочный сад. Маленькие острые зубы, приоткрывшиеся в улыбке, совсем не пугали. Мелихор так напоминала мне Маттиолу в детстве, по которой я тосковала в глубине души, что я даже не посмела юлить:

– Да, несколько раз.

– Ну, это очевидно. Ты ведь его ширен.

– Ты уже несколько раз назвала меня ширен. Это что, какое-то прозвище?

Мелихор вздёрнула брови – такие же светлые, как у Соляриса, – отчего её лицо стало до смешного кукольным, точно у тех фарфоровых игрушек, которые мне дарили ярлы в детстве.

– Мы научились говорить лишь благодаря людям, но общий язык поначалу был сложен для нас. Некоторые сородичи до сих пор не могут выговорить все ваши слова, – объясняла Мелихор. Судя по тому, как она шипела на некоторых согласных, а гласные, наоборот, проглатывала, с общим языком у драконов и впрямь были трудности. – Ма’рьят, например, переводится как «мой брат». А ширен означает «пара».

Сердце забилось так же быстро, как тогда в хижине Хагалаз, только в этот раз я отрицала не собственную влюблённость в Сола, а его влюблённость в меня – ведь именно это сейчас подразумевала Мелихор.

– Ты не так поняла! Я не думаю… Это не… – Я будто сама разучилась говорить на общем языке, и это явно позабавило Мелихор, как и мои пунцовые щёки. Она захихикала, прижав когтистый кулачок к красным губам. – Ох. Солярис рассказывал тебе о том, почему он со мной? О проклятии, которое связывает нас? Он со мной с детства, но против воли. Играл со мной в прятки, заставлял есть овсяную кашу, утирал сопли, когда я падала и разбивала коленки… Вот почему он пел мне – я для него вечный детёныш. Не пара.

– Мы не люди, Рубин, и пускай Солярис жил среди вас, но он не человек тоже. Наша жизнь исчисляется тысячелетиями, потому и разница в возрасте для нас не значит столько, сколько для вас. Моя матушка, например, старше отца почти на пятьсот лет! У сородичей это в порядке вещей – создать пару с тем, кто когда-то вылупился у тебя на глазах. К тому же… почему тогда Солярис не поправил меня, когда я несколько раз назвала тебя «ширен»?

Мелихор попятилась к двери, не сводя с меня прищуренных глаз, и хитро улыбнулась. Её довольный вид так и подбивал меня воскликнуть нечто вроде «Я сама не хочу быть никакой ширен!», но лгать было не в моей природе. Мысль о том, что Солярис мог бы стать для меня чем-то бо`льшим, чем просто друг и советник, всё ещё претила мне, но мысль, что этого может никогда не случиться, претила ещё больше.

– Должна предупредить: у нас на острове растут только корнеплоды и трава, поэтому и рацион не слишком богатый по меркам знатных особ, – как всегда болтала Мелихор, подхватив меня под здоровую руку, когда я, усмирив смущение и волнение от скорой встречи с Солом и его семейством, вышла из овальной комнаты следом за ней.

Все коридоры, по которым мы шли, были вырезаны из камня жёлто-молочного цвета, похожего на мрамор. Узкие и очень тёмные: в них глаза Мелихор светились, напоминая, что это место не предназначено для людей. На эти же мысли наводил и душный воздух, влажный, как в месяц зноя. Мы сделали всего несколько шагов, а юбка уже стала липнуть к бёдрам от пота. При этом нам не встретилось ни одного окна – как же воздух вообще циркулирует здесь? Все мои знания о драконьем острове ограничивались тем, что он имеет всего один лес и минимум равнин, представляя собой высокую многоконечную гору, похожую на двух переплетённых драконов, пытающихся оттолкнуться вместе от земли и взлететь. Очевидно, мы находились внутри самой горы, но я засомневалась в этом, когда Мелихор затащила меня в длинную просторную комнату, похожую на переход между крылами замка Дейрдре. Высоченный потолок в этом переходе был обтянут тёмно-красной тканью, расписанной мелкими штрихами, как и мой наряд. Только, в отличие от него, узор на потолке иногда дрожал, словно пульсировал…

Это явно был не мрамор. И даже никакой не камень.

– Да, у нас очень просторное гнездо, – улыбнулась Мелихор, не догадавшись, что меня так поразило. – У каждой семьи оно своё, но все гнёзда мы строим внутри Сердца. Это как очень-очень большой человеческий корабль с каютами. Так как плоского ландшафта у нас мало, на поверхности только посевы и фермы. Позже я обязательно свожу тебя в город! Он располагается в центре Сердца, а все гнёзда – вокруг, по краям. Так как наш отец служит Старшим, у нас в гнезде даже имеется несколько отверстий, которые вы зовёте окнами. Их я тоже потом покажу. Тебе понравится!

Мелихор сыпала фактами с такой скоростью, что я не успевала вставить ни слова. Какого же размера должен быть этот «корабль», чтобы вместить в себя весь драконий род? А ведь комната Мелихор не уступала в размерах моей родной спальне, и шли мы от неё уже по меньшей мере пять минут. От этого, несмотря на местную жару, у меня по коже бежали мурашки. Масштабы драконьей цивилизации восхищали, как восхищало и то, что я, возможно, была первым человеком, смотрящим на неё изнутри. Торговцев, хирдманов и даже королей не пускали дальше мест, где они могли продавать свой товар или обсуждать политические вопросы. Я же ступала по личным чертогам тех, кто видел этот мир задолго до моего рождения. Здесь же явился на свет и тот, чьей жизнью я отныне дорожила больше, чем собственной.

– Это она?

Мелихор резко остановилась и дёрнула меня за локоть, отчего я едва не споткнулась, запутавшись в длинном подоле. Впереди, закрывая проход к очередной плотной шторе-двери, стояла широкая тень. Глаза у неё тоже светились – жёлто-оранжевые, похожие на сердолик или яшму. Когда же тень подступила ближе и свет стеклянных огней, приколоченных к стенам, пролился на неё, пред нашим взором предстал юноша, крепкий и мускулистый, как кузнецы из Немайна. Длинные волосы, лежащие на плечах, – платина, а лицо строгое и длинное, словно у гончей, с квадратной челюстью и высокими скулами. Несложно было догадаться, что перед нами стоит один из братьев Соляриса.

– Вельгар, – подала голос Мелихор, и я тут же вспомнила, что так зовут самого старшего из них. – Знакомься, это Рубин. Матушка должна была ввести тебя в курс дела. Она…

Мелихор не успела договорить – Вельгар очутился рядом и бесцеремонно отодвинул её рукой, так легко, словно она ничего не весила. Так между мной и Вельгаром, который явно был недоволен моим появлением, совсем не осталось преград. Оказавшись к нему вплотную, я ожидала почувствовать запах крови или железа, который обычно чувствовала от всех, кто пытался меня убить, но от его тёмно-зелёной туники, подпоясанной серебряным шнурком, пахло лишь кислыми цитрусами и горными цветами. Внешне юноша тоже оказался не таким уж устрашающим – взгляд брезгливый и высокомерный, но таилось нечто мягкое в его лице, несмотря на резкие черты. Возможно, эту мягкость ему придавала схожесть с Солом.

– Здравствуй, – сказала я и на всякий случай слегка поклонилась, не зная, насколько суров драконий этикет. – Меня зовут Рубин. Я благодарна вашей семье за то, что вы приняли нас и позаботились о…

– Я чую солнечный огонь, – прошептал Вельгар, нависнув надо мной. Массивный, широкоплечий, он закрыл собой всё пространство и даже Мелихор, застывшую у петроглифов позади. – Жар… Он трещит на твоей коже. Ты человек, пробывший в наших чертогах всего ничего, но уже пахнешь как дракон. – Вельгар сощурился, и на миг мне почудилось, что глаза его недобро потемнели. – Хуже… Ты пахнешь как мой младший брат – предатель!

Нет, всё-таки не почудилось.

Я успела закрыться руками, пытаясь защититься от когтистых лап, которыми обернулись пальцы Вельгара в мгновение ока. Ощетинившаяся чёрная чешуя, прорвавшаяся сквозь ткань его туники, могла резать без ножа. Мой придушенный визг и тень, стремительно пронёсшаяся над головой.

Вельгар перепрыгнул меня и вцепился в горло тому, в кого метил на самом деле, – Солярису.

Тот как раз миновал коридор, по которому мы с Мелихор прошли, и, едва появившись в переходе, был встречен разъярённым драконом в три раза крупнее. Я даже не успела разглядеть лица Сола или окликнуть его, как тут же завязалась драка. Кожистые крылья обоих братьев раскрылись, обрушая на врага их острые гребни, и я ужаснулась этому зрелищу.

То, что Сол самый младший из выводка, теперь было очевидно: он уступал Вельгару буквально во всём. В размерах, силе, выносливости… И в той жестокости, с которой Вельгар принялся вгрызаться в родного брата. Казалось, при встрече с таким зверем смерть неминуема, но Соляриса спасали вовсе не их родственные узы, а ловкость – лёгкий и худой, он уворачивался и ускользал от клацающей пасти. Стены пошли ходуном от неистового рёва.

– Разними же их, пока они не убили друг друга! – воскликнула я, но Мелихор, прислонившись к стене, даже не сдвинулась с места.

– Мужчины, – выдохнула она удручённо. – Что человеческие, что сородичи – все одинаковые. Эй-эй, не вздумай лезть! – Мелихор тут же перегородила мне путь, едва я сама попробовала исполнить свою просьбу. – Хочешь, чтобы тебе и вторую руку оторвали?! Пусть сами разбираются. Им давно пора выяснить отношения. Пошли, а то обед стынет!

Забыв про ревущих братьев и даже не замечая, как на нас с потолка сыпется сухая мелкая крошка, она снова схватила меня под руку и увела прочь. Я пыталась сопротивляться, упираясь ногами в пол, но Мелихор, хоть и выглядела хрупкой, была сильнее и меня и Сола, вместе взятых. Поэтому я смогла лишь украдкой оглянуться назад и заметить, как белая чешуя побагровела, перепачканная в крови. Интересно, чья именно была эта кровь – самого Соляриса или Вельгара?

– Почему Вельгар назвал Соляриса предателем? – спросила я, пока мы брели по ещё одному коридору, на этот раз заставленному какими-то деревянными ящиками и инструментами, похожими на те, которые коллекционировал Сол в своей башне. – Он ведь никого не предавал! Я говорила, что Соляриса привязали ко мне против его воли.

Мелихор часто-часто заморгала и прикусила нижнюю губу. В тот момент я поняла, что лгать не свойственно не только мне, но и ей тоже.

– Солярис не выполнил обещания, данного семье и Старшим… А Вельгар пошёл в нашего отца – такой же упрямый и узколобый невежда! Хорошо, что отец сейчас в отъезде, иначе Солярису пришлось бы худо вдвойне. Они оба до сих пор считают, что Сол струсил и отвернулся от своего народа, хотя, на мой взгляд, это был тот поступок, который и делает драконов драконами. Иначе у нашего народа не было бы будущего.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Я замедлила шаг. Впереди уже показалась арка, за которой мельтешили новые силуэты, а ответов на все свои вопросы я так и не получила. Наоборот, их количество множилось и росло как на дрожжах. Солярис никогда не врал мне, я точно знала это – не потому, что нас связывал сейд, а потому, что росла бок о бок с ним с пелёнок, – но и правду он часто недоговаривал. Возможно, именно об этом Дайре и предупреждал меня, пытаясь заставить сомневаться в Солярисе. Мне не хотелось признаваться в этом, но у него, кажется, начинало это получаться.

– Что Солярис должен был сделать? Это как-то связано со мной? Пожалуйста, Мелихор, скажи мне. Я должна знать.

– Да, должна. Он сам тебе скоро расскажет, – пробормотала Мелихор скомканно и расплылась в улыбке, когда мы наконец-то очутились там, куда, очевидно, и держали путь. – Ми ви’шил, матушка!

Зал, где пахло той самой шифоновой выпечкой и где уже вовсю громыхала посуда, почти ничем не отличался от обеденного королевского зала в замке Дейрдре. Разве что кухня располагалась не отдельно, а примыкала к нему, отгороженная шторой. Здесь точно так же возвышались витые колонны – молочные, как и стены, – сверкали аляповатые витражи вместо окон, громоздились бочки с вином и стоял длинный стол из эбенового дерева с восемью стульями. Лишь один из этих стульев был занят – на нём развалился ещё один юноша, такой же щуплый, как Мелихор. Зато невероятно красивый: пухлые губы, алебастровая кожа, а волосы, достающие до плеча, как жидкий солнечный свет, золотисто-белые. Цвет глаз абсолютно ничем не отличался от глаз Соляриса, зато их форма была миндалевидной, с низко опущенными ресницами, что придавало лицу проказливый вид. Однако он даже не взглянул на нас с Мелихор, занятый тем, что накручивал на палец собственную серьгу – цепочку с подвеской-ракушкой, напоминающей белоснежный цветок лотоса с закрученными лепестками. Тем временем плотно сбитая женщина, расставляющая на столе деревянные блюда, подпрыгнула и обернулась.

– Огонь мира сего! Во что ты нарядила нашу шаор, Мелихор?! Люди такое не носят! – залепетала женщина. Её пышные волосы – непривычно тёмные для этой семьи, серо-голубые, как мутная морская вода, – смешно раскачивались из стороны в сторону, когда она говорила. Точно так же раскачивался и хвост за её спиной, покрытый лавандовой, под стать глазам, чешуёй. – Шаор, я подлатала твоё платье и высушила его, так что ты можешь переодеться, если пожелаешь.

Мелихор насупилась, сложив руки на груди, и что-то подсказывало мне, что, если я действительно соглашусь переодеться, она мне в жизни этого не простит. Поэтому я только повела головой.

– Благодарю вас, но в этой одежде мне вполне комфортно. Тем более что моя вряд ли подойдёт для здешней погоды. Там, откуда я, значительно холоднее.

– Да, ты из Дейрдре, я знаю. Драгоценная госпожа, принцесса Рубин, потомок одной из девяти королей и королев, которая известна миру людскому как Великая, а нашему миру – как Дающая Обеты. Знаешь, я видела её, когда была ещё детёнышем. У неё тоже были васильковые глаза!

– А вы…

– Альта, – представилась женщина, и улыбка её хоть и выглядела добродушной, но была в несколько раз острее, чем улыбки её детей: каждый зуб как маленький гвоздь. Почему-то это напомнило мне, что именно по вине моей семьи эта женщина потеряла самого младшего сына. Тем не менее обращалась она ко мне так тепло и открыто, будто не знала об этом. – Солярис много рассказывал о тебе. Присаживайся, прошу! Я никогда не готовила для людей, но раздобыла парочку человеческих рецептов и постаралась повторить их. Надеюсь, тебе понравится!

– Что вы! Не стоило…

– Ещё как стоило! В конце концов, это ведь ты вернула нам Соляриса. Сей ужин в честь вас обоих!

Я вопросительно покосилась на Мелихор, не зная, как намекнуть её матери, что никакое это не возвращение Сола, а всего лишь часть нашего путешествия, в котором я была даже не инициатором, а виновницей. Но Мелихор в ответ только махнула рукой, мол, не бери в голову. Видимо, они с Солом поведали родителям лишь то, что не омрачило бы их долгожданную встречу.

Вместе мы заняли два плетёных стула по соседству, и безмолвный юноша, крутящий в пальцах свою серьгу, оказался прямо напротив.

– Сильтан, – позвала Мелихор раздражённым тоном и, кажется, пнула его под столом, судя по тому, как пошатнулись стоящие на эбеновой поверхности блюда. – Оторвись от своего отражения в тарелке и поздоровайся!

Тот, кого звали Сильтаном, лениво поднял глаза. Я тут же вспомнила, что именно он спас нас с Солярисом и Кочевником из Кипящего моря и Мелихор настоятельно советовала поблагодарить его за это. Именно поэтому я, не дожидаясь приветствия, склонила голову и выпалила первой:

– Мелихор сказала, что это ты вытащил нас троих из воды и что из-за нас ты утопил груз, который перевозил в Сердце. Не передать словами, сколь я признательна за помощь и как сожалею о доставленных неприятностях. Прошу, прими мои искренние извинения. Твоё великодушие достойно царства сидов и вечного пира, где рекою льются брага и вино.

Молчание Сильтана затянулось, и в какой-то момент мне показалось, что Мелихор предупреждала не зря и он действительно невзлюбил меня с первой же секунды, как Вельгар. Не сказать чтобы я задавалась целью произвести на родственников Соляриса хорошее впечатление, но сейчас, находясь среди них, понимала, как отчаянно нуждаюсь в этом – нуждаюсь в том, чтобы меня приняли. Чтобы Сол не схлопотал ещё больше проблем в виде семейных ссор и распрей, чтобы его семья не винила меня в их разлуке и чтобы я сама поверила в то, что действительно заслуживаю его любви, какой бы она ни была.

Именно поэтому, когда Сильтан вдруг запрокинул голову и рассмеялся, я испытала такое облегчение, что из груди вместо вздоха вырвался всхлип.

– Оставь манерность для своих ярлов и высокородных мужей, госпожа! Не знаю, что тебе там наговорила моя сестрица, но я совсем не сержусь.

– Но потопленный груз…

– Не беда! У драконов много времени и ещё больше драгоценностей, на которые всегда можно купить новые припасы. Подумаешь, слетал дважды туда-обратно! Тем более что ты здесь и ни при чём – это ведь жемчужный дуралей пренебрёг всеми правилами безопасности и ранами, нанесёнными чёрным серебром. Не будь Солярис таким самонадеянным, ни вы, ни мой груз не пострадали бы. Так что ты всего лишь жертва его безалаберности. И как он только мог подвести такую прекрасную госпожу?

Как и смех, голос у Сильтана был тягучим, как засахаренный мёд. Он единственный в их семье, не считая Сола, говорил без какого-либо шипения и акцента, будто тоже прожил среди людей больше пятнадцати лет. А смотрел Сильтан подобно тому, как смотрят те самые высокородные господа, – слишком уж откровенно и оценивающе. Это заставило меня неуютно заёрзать на стуле, хоть мне и было не привыкать к пристальному вниманию – коль рождена принцессой, будь готова, что каждый встречный станет тебя испытывать.

Мелихор наклонилась ко мне и прошептала:

– Не верь. Сильтан никогда не упустит возможности насолить Солу. Завидует, потому что сам всегда мечтал быть жемчужным драконом, а вместо этого… Ауч!

Ей в лоб прилетела маленькая продолговатая долька какого-то фрукта, похожая на почерневший и скукожившийся виноград, и Сильтан усмехнулся, закидывая точно такую же дольку себе в рот. Подумав, что лучше будет сохранять нейтралитет, я сосредоточилась на разнообразии блюд на столе. В основном они были фруктовыми или овощными, и лишь в глиняном горшке булькал ещё горячий бульон, в котором плавали крупные куски говядины. В соседней миске лежали твёрдые зелёные стебли, от которых веяло приторной сладостью, а с другой стороны, в корзине, – круглые комки ярко-жёлтого теста. Мелихор снисходительно подсказала мне, что первое – сахарный тростник, а второе – лепёшки из лимонной травы с начинкой из жаворонков. Даже не представляя, какой у всего этого вкус, я решила начать с чего-то попроще и указала на горшочек с мясом, когда Альта, усевшись во главу стола, любезно спросила, что мне положить. Оказалось, что в этом же бульоне плавал варёный картофель, но и он, и мясо оказались такими пересоленными и острыми на вкус, что я, всего лишь попробовав, на несколько минут перестала чувствовать язык.

– Куда поставить? – раздалось искажённое эхо со стороны витых колонн. Я тут же выронила ложку, с которой и так едва управлялась правой рукой, и затаила дыхание в надежде увидеть Сола, но то был не он. – Дикий, ты очухалась! И уже даже не похожа на труп. Как рука? Отращиваешь?

– И я тоже рада видеть тебя в добром здравии, Кочевник, – улыбнулась я счастливо.

Даже в такую жару, какая стояла в Сердце, он не изменял своей бобровой накидке, из-за чего пыхтел и потел, но не сдавался. Словом, Кочевник выглядел совсем как прежде, будто бы не было того изнурительного путешествия, столкновения с городской стражей и падения в ледяную воду штормового моря. Единственное, что напоминало о случившемся, – это гематома на его лбу, пунцовый круг с неровными краями и фиолетовыми разводами до самых висков, откуда росла небольшая шишка.

Не удержавшись, я потянулась к Кочевнику из-за стола и приложила к шишке ладонь, осторожно ощупывая. Кожа в том месте была немного горячее обычного, но не более того.

– Невероятно! Неужели мясная диета и впрямь делает людей бессмертными?

– Брысь! – фыркнул Кочевник, стряхивая с себя мою руку. – Я не маленький! И не бессмертный. Всего лишь стрела в голову попала. С кем не бывает!

Вскинув подбородок, будто это могло компенсировать нашу смешную разницу в росте, Кочевник молча поставил противень с запечённой форелью на середину стола, куда рукой указала Альта. От изумления я даже не заметила, как упала обратно на свой стул. Немыслимо… Неужели Кочевник помогал ей накрывать на стол?! Какое из божеств помогло Альте приобщить его к хозяйству? Я бы ему помолилась!

– А где мальчики, Мелихор? – спросила Альта, когда Кочевник взгромоздился в самом конце стола и принялся беззастенчиво уплетать куски говядины, предварительно выловив их из глиняного горшочка прямо руками. Приборы – одна несчастная деревянная ложка – лежали на столе лишь у меня и у него, но Кочевник даже не думал ими пользоваться, нанизывая мясо на пальцы, как это делали драконы. Несмотря на то что в результате за столом так делали все, кроме меня, Сильтан демонстративно поморщился и пересел от Кочевника на несколько стульев.

– Вельгар и Солярис дерутся, – ответил Сильтан невозмутимо после того, как устроился на новом месте.

Альта, методично накалывающая на матовые серповидные когти то, что, оказывается, звалось финиками, ахнула, схватившись другой рукой за сердце. Её длинный изогнутый хвост, выглядывающий из-под трена платья, дёрнулся и ударил по краю стола так сильно, что едва не расколол его пополам.

– Дерутся?! Где? Почему вы не вмешались?!

– Никто не дерётся, матушка. Мы просто разговаривали.

Сердце ёкнуло так сильно, что его удар зазвенел у меня в ушах. Я снова уронила деревянную ложку и рефлекторно вскочила со своего стула. Сильтан, сидящий сбоку, усмехнулся, но я не смотрела на него – я смотрела только на Соляриса, вошедшего в обеденный зал и зализывающего раны. Зализывал он их в прямом смысле: прижимал покрасневшие костяшки пальцев ко рту, водя по ним кончиком раздвоившегося языка, но, заметив меня, отдёрнул руку и выпрямился.

Альта закусила верхнюю губу, чтобы сдержать улыбку, а Мелихор издала многозначительное «хе-хе» на пару с Сильтаном. Кочевник же, капающий соусом себе на подбородок, закатил глаза. Только Вельгару, вошедшему следом за Солом, было абсолютно плевать. Если бы он, проходя мимо, не толкнул Соляриса в спину, неизвестно, сколько бы мы ещё стояли так, уставившись друг на друга в нерешительности.

– Ты что, окаменел? Проходи уже!

Хоть Вельгар и обращался к Солу, но я восприняла это и на свой счёт: от всеобщего внимания у меня тоже ноги приросли к полу. Мне так сильно хотелось пренебречь всеми правилами приличия и заключить Сола в объятия, что пришлось сжать руки в кулаки, дабы сдержаться. Несмотря на ранение чёрным серебром и недавнюю драку со старшим братом, Сол выглядел как с иголочки: ни на белой рубашке из блестящей ткани с вырезом до груди, ни на сизых штанах не было ни пятнышка крови. Рваных дырок, впрочем, не было тоже – очевидно, Солярис, как и Вельгар, переоделся и привёл себя в порядок перед тем, как показаться матери. Это доказывали и волосы Сола, которые он в кои-то веки уложил самостоятельно, и его глаза, подведённые красным, как на пиру Вознесения.

– Рубин, – заговорил Солярис первым, и хотя нас с ним по-прежнему разделял широкий стол, от того, сколь ласково звучал его голос, я почувствовала себя так, будто он всё-таки обнял меня. – Тебе уже лучше?

– Да, гораздо. А тебе?

Солярис кивнул, и на этом наше воссоединение завершилось. Заняв место напротив меня, которое столь удачно освободил Сильтан, Сол приступил к еде лишь после того, как Альта начала возмущаться, что провозилась за сбором его любимого тростника целый день, а он имеет совесть воротить нос. Но Сол вовсе ничего не воротил – он просто был слишком увлечён тем, что смотрел, как я с трудом жую перчёную и жилистую говядину. В это время он даже не моргал, что действовало, мягко говоря, угнетающе. Однако стоило мне посмотреть на Сола в ответ, как он тут же отводил глаза и стирал с лица любые эмоции, хотя бы отдалённо напоминающие нежность. Вместо этого на лице его тут же проступало чувство вины.

– Ну и каково это – жить под одной крышей с моим младшим братцем? – спросил вдруг Сильтан, и я не сразу поняла, что он обращается ко мне. К тому моменту все уже успели доесть корнеплоды с говядиной и потихоньку начали подбираться к десерту. – Помнится, в детстве Солярис был просто невыносим! Несмотря на то что он самый хилый из нашего выводка, ему всегда хотелось доказать обратное. Ох, сколько сородичей он искусал! Отца дважды вызывали к Старшим из-за учинённых им беспорядков. Солярис рассказывал, что у него и друзей-то никогда не было? Их заменяли мы, его любимые братья. Конечно, прошло столько лет, наверняка многое успело измениться… Скажи, госпожа, как Сол обустроился в вашем мире? Ему удалось найти общий язык хоть с кем-нибудь из людей, не считая тебя?

В тот момент я начала понимать, откуда растут ноги у ворчливости Сола – с такими братьями и впрямь не уживёшься! Да и Мелихор явно предостерегала меня не просто так: Сильтан был не таким милым, каким пытался казаться. Прекрасно понимая, что он хочет не столько впечатлить меня, сколько разозлить Соляриса, я решила подыграть и изобразила неподдельное удивление.

Солярис – кусачий и нелюдимый? Какое непостижимое уму открытие!

– Я прекрасно лажу как с сородичами, так и с людьми! – процедил Солярис, насаживая на коготь корнеплод с такой силой, что чуть не продырявил железное блюдо. – Правда же, Рубин?

Я серьёзно кивнула в ответ:

– В основном. – И, заметив, что мне удалось завладеть вниманием присутствующих, явно не ожидающих такого ответа (Кочевник даже подавился), я невозмутимо продолжила: – Не считая моего отца, все при дворе любят Соляриса. Хоть он и предпочитает держаться подальше от государственных дел, но без него я как без рук. Совсем. – Я бросила взгляд на свою неподвижную левую руку, замотанную в исцеляющий гелиос, и спрятала её под стол. Кочевник подавился во второй раз. – Солярис множество раз спасал мне жизнь, а ещё он научился читать и писать на общем языке… И он неплохо играет в шахматы!

– Читать и писать? – вдруг переспросил Вельгар, и едва я успела обрадоваться, что у меня получилось расположить его к Солу, как он надменно фыркнул. – Драконам не нужно ни то ни другое! Это вы, люди, умираете раньше, чем успеваете повидать мир, и забываете даже, что ели на завтрак. Мы же передаём знания из уст в уста, от старших к младшим, и храним в своей памяти больше, чем могут вместить в себя все человеческие библиотеки. То, что Солярис сподобился опуститься до таких занятий, как книги и письмо, свидетельствует лишь о его падении как сородича!

– Вельгар. – Альта всего лишь назвала сына по имени, и голос её не таил никакой угрозы, но Вельгар всё равно замолчал и подобрался, уронив взгляд в свою тарелку. – Перенимать традиции людей – это не падение. Мы ведь все переняли их язык и их форму.

– Да. И, на мой взгляд, это было ошибкой. Не начни мы уподобляться людям, не было бы войны. Не было бы трагедии. Не было бы смерти малыша Юты, – попытался поспорить Вельгар, но тут лицо Альты исказилось при упоминании покойного сына.

– Сетуя на одни последствия, не забывай о других. Благодаря людям мы решили проблему нехватки места в Сердце и обрели развитие. Останься мы в первородной форме, так бы и жили на поводу диких инстинктов. Это тело даёт нам власть над собственной природой, возможность мыслить и созидать, исследовать и постигать. Вот в чём заключался истинный смысл нашего союза с королевой Дейрдре. Это не мы подарили людям покой, а они нам. Но ты, Вельгар, всегда можешь присоединиться к «свободным» сородичам в Диких Землях, которые не меняли свою форму уже десятилетия. Из-за этого они не умеют ни разговаривать, ни изобретать и интересуются одним лишь полётом да добычей пропитания. По-твоему, такая жизнь лучше?

Ещё прошлая королевская вёльва, Виланда, рассказывала мне, что драконы не всегда умели обращаться в людей и до той поры у них не было ни стеклянных огней, ни лифтов, ни той повязки, что прямо сейчас возвращает мне руку. Нас, людей, собственная человечность всегда терзала и удручала, а вот драконам она подарила ключ от двери, что вела не к небесам, а к самим звёздам. Однако я даже подумать не смела, что драконы будут так благодарны нам за это… От этого война, которую развязал мой отец, казалась ещё более подлой и мерзкой.

– Не слушай Сильтана, – сказала мне Альта, заботливо накладывая в мою тарелку ещё говядины в бульоне, хотя я не доела предыдущую порцию. – Солярис никогда не был невыносимым. Наоборот… Он был таким стеснительным и кротким, что даже из скорлупы выбираться не хотел!

– Мама, пожалуйста… – простонал Солярис. Кажется, если бы он знал, что вместо Сильтана слово возьмёт Альта, то не стал бы затыкать брата. Я же молча восторжествовала: узнать о прошлом Соляриса из первых уст, когда он сам столько лет ограничивался лишь сухими «да» и «нет», было всё равно что обучиться сокровенному ритуалу сейда!

– Он ведь говорил, что вылупился в разгар Рока Солнца? – продолжила Альта, делая глоток тамариндового сока, кисло-сладкий вкус которого напоминал забродившее яблоко, а мякоть прилипала к зубам. – Ох, вот это был праздник! Именно поэтому мы так его и назвали – в честь того, что подарило нам долгожданного сына. Солярис – невероятно поздний голубчик! К тому моменту, как он созрел увидеть этот свет, его братья уже вовсю рассекали небо. Почти четыреста лет нежился в скорлупе и даже не думал вылезать… Я всерьёз начала беспокоиться, не окаменел ли он там, – захихикала она.

– Мама! – вспыхнул Сол снова, и я впервые увидела, чтобы он был того же цвета, что и кровавый янтарь в Рубиновом лесу.

– Здесь нечего стыдиться, Солярис! Рождение любой жизни – это таинство, а рождение драконов ещё более редкий, а оттого ценный дар, – улыбнулась Альта. – В ваших книгах написано, что наши женщины могут откладывать яйца только раз в пятьсот-шестьсот лет? И никогда не знаешь, сколько яиц будет в кладке на этот раз – одно или десять. Иногда из одного яйца и вовсе вылупляются сразу два идентичных детёныша, как мои мальчики Велиал и Осилиал, которые сейчас странствуют далеко отсюда.

– Кстати… Говорят, именно поэтому союз дракона с человеком бесплоден, – внёс свою лепту Сильтан, потянувшись к горке фиников, и несмотря на то, сколь неуместен был переход к этой теме, я учтиво сделала вид, что не заметила в этом провокации. – Драконицы даже забеременеть не могут от человека-мужчины, а вот человеческую женщину яйцо просто-таки разрывает на части! Слышал, один из Старших некогда пытался зачать с принцессой людей, так её кишки потом неделю со стен соскребали. Было что-то вроде фонтана. – И, набив мясом рот, он задёргал в воздухе сальными пальцами. Моё воображение невольно дорисовало те брызги крови, что Сильтан пытался изобразить, и, как бы я ни старалась сохранить хладнокровие, к горлу подкатил ком.

– Яйцо формируется прямо в… женской утробе? – уточнила я, сглотнув. Это объясняло, почему никто из людей никогда не встречал полукровок, несмотря на грязные и унизительные сплетни, ходящие вокруг женщин, деливших ложе с драконами. Это же объясняло и то, почему весталка так стыдливо прикрывалась платком, когда я в детстве спросила её, а «нельзя ли примирить людей и драконов, поженив их, чтобы родился общий ребёночек».

– Похоже на то, – пожал плечами Сильтан. – То, что оно формируется, не такая уж проблема, а вот то, как оно потом выходит наружу…

– Сильтан, достаточно. Я вовсе не к этому заговорила о рождении! Ты чего есть перестала, милая? – заботливо осведомилась Альта, как назло придвинув ко мне горшочек с говядиной. – Тебе не понравилось? Мы думали, люди такое любят…

– Действительно! Что не так, Руби? – саркастично воскликнул Сол, пародируя голос матери. – Разговор о яйцах и мучительной смерти ведь так разжигает аппетит!

Он всплеснул руками и едва не вывернул миску с кашей на Мелихор, уже вовсю уничтожающую сахарный тростник. Её все эти разговоры мало заботили, как и Кочевника, вылизывающего уже третью по счёту миску.

– Госпожа, – снова необычайно весело подал голос Сильтан и потянулся ко мне через стол. Его солнечные волосы всколыхнулись, выбиваясь из золотых заколок на висках. – А ты знала, что…

– Хватит! – рявкнул Сол так резко, что даже я вздрогнула, а Альта снова взмахнула шипастым хвостом и недовольно сощурилась. – Думаешь, никто не понимает, что ты делаешь?!

– А что я делаю? – захлопал Сильтан глазами, изображая невинность так хорошо, что даже я почти ему поверила. – Ты что, ревнуешь, ма’рьят? Я просто пытаюсь развлечь нашу гостью. Рубин для меня то же самое, что маленькая сестрёнка! Ей ведь всего… сколько? Лет двадцать? Драконы в этом возрасте ещё даже летают косо! Думать о ней в ином ключе было бы просто омерзительно, ты так не считаешь?

Как и ожидал (точнее, надеялся) Сильтан, терпение Соляриса лопнуло. Его стул со скрипом отлетел, когда он встал. Сильтан же остался сидеть в той же расслабленной позе с раскинутыми руками и скрещёнными ногами, даже сейчас умудряясь смотреть на младшего брата сверху вниз. И именно в этот момент я вдруг поймала себя на мысли, что, пускай семья Сола не может обойтись без ругани и часа, но это всё-таки семья. Общий дом, общий ужин, одни глаза и волосы, одно упрямство, одна кровь. Даже их скандалы заставляли меня не переживать и злиться, а улыбаться и тоскливо перебирать пальцами абрикосовый муар. Такое же чувство я испытывала, глядя на Ллеу и Матти, – какая бы пропасть ни разверзлась между ними с годами, они всегда будут друг у друга.

А я всегда буду одна.

– Тебе повезло, Солярис, – произнесла я, решив положить конец ссоре, и гомон спорящих драконов, к которым в какой-то момент подключился даже Кочевник, резко улёгся. – У тебя замечательные родные!

Я говорила это от всего сердца, не позволяя ноющей боли в подреберье осквернить мой счастливый тон. Тем не менее Солярис всё равно сел обратно на поднятый стул с таким видом, будто я упрекнула его. Сильтан тоже притих и, кажется, даже прозрел ненадолго. Подперев одной рукой подбородок, второй он принялся крутить в бронзовых когтях свою серьгу, дёргая застёжку. Альта, оглядев воцарившийся порядок, улыбнулась и облегчённо обмякла – даже её хвост упал на пол, словно решил вздремнуть. Только Вельгар никак не отреагировал – ни на конфликт двух братьев, ни на мои слова.

– Ну вот. – Кочевник был единственным, кто испустил разочарованный вздох, швырнув в миску обглоданные говяжьи рёбра. – Как всегда, испортила мордобой!

– А у тебя есть братья или сёстры, Рубин? – спросила Мелихор неожиданно, и я покачала головой, делая глоток тамариндового сока.

– У людей их часто нет. Человеческие женщины почти всегда являют на свет лишь одно дитя зараз, максимум двух, как ваши братья Велиал и Осилиал. Многие из них умирают в детстве из-за болезней, а иногда в родах умирают даже сами женщины.

Я не собиралась напрашиваться ни на жалость, ни на расспросы, поэтому ловко свела разговор к человеческой природе, но Мелихор не клюнула на это – не то из принципа, не то из-за собственной бесхитростности:

– А как же энарьят?

– Названые брат или сестра, – перевёл Сильтан лениво, продолжая теребить серьгу.

– Названая сестра… – Воспоминания о Маттиоле, вынужденно отвергнутой мной и брошенной в Дейрдре, осели на языке кислотой, как будто я снова глотнула тамариндового сока. – Да, у меня была названая сестра, чья мать была моей кормилицей. Мне пришлось её оставить. Увы, но по-настоящему наследница трона не может позволить себе иных уз, кроме политических.

– Что за вздор! – воскликнула Мелихор и, схватив меня за руку, воздела наши сцепленные ладони над головой. – Вот покажу я тебе Сердце, и ты сама попросишь меня стать твоей энарьят! Скажу сразу, я согласна.

– Ты теперь от неё не отделаешься, – усмехнулся Сильтан, повернувшись, чтобы посмотреть на меня нарочито сочувственным взглядом. – У Мелихор нет не только сестёр, но и подруг, потому что из-за своего излишнего дружелюбия она вечно лезет туда, куда не просят, или нечаянно влюбляет в себя сородичей, в которых уже влюблён кто-то ещё. С ней попросту страшно дружить! Так что будь осторожна. Она как репейник – не отвяжешься потом.

– А он злой и противный, как морской угорь! Всё из-за чешуи. Золотой, но не жемчужной, – прошептала мне на ухо Мелихор, и Сильтан метнул на неё убийственный взгляд.

– Родиться золотым драконом почти такая же честь, как родиться жемчужным или соляным!

– Ключевое слово «почти». Золотая чешуя ведь не чистая, это помесь жемчужной с металлической, – поддразнила его Мелихор, покусывая коготь, к которому пристало лимонное тесто, когда она принялась ковырять недоеденную лепёшку пальцем.

Солярис, кажется, обрадовался, что наконец-то перестал быть главным объектом дискуссии. Даже наконец-то начал есть с удовольствием – хоть и не притронулся к мясу, но зато умял за пять минут все восемь лимонных лепёшек, которые остались в корзинке. Плечи его опустились, а когти, заострившиеся в ходе перепалки с Сильтаном, втянулись обратно. Когда он наклонился под стол, чтобы подобрать упавшую салфетку, белоснежные волосы с перламутровым отливом, действительно напоминающие жемчуг, упали ему на лоб, и мне жутко захотелось перегнуться через стол и поправить их. Я почти решилась на это, когда чей-то стул снова отодвинулся от стола.

– Вельгар? – Альта взглянула на подорвавшегося сына. – Что такое?

– Чужак, – сказал он, глядя в ту часть обеденного зала, что была закрыта развевающейся голубой тканью. – Не сородич. Человек. Нет… люди.

Люди?

Все встали, и я в том числе. Несмотря на то радушие, с которым меня приняла большая часть семьи Соляриса, вряд ли визит в Сердце подобных мне был обыденным явлением. А учитывая, что Вельгар произнёс не «человек», а именно «люди», невозможная, но страшная догадка просилась сама с собой – то были люди ярла Дану. Или люди отца. Кто-то, кто тоже каким-то чудом смог пересечь Кипящее море и сделал это практически следом за нами. Вряд ли такое могло быть обычным совпадением.

– Ты ждёшь здесь, – сказал мне Солярис, и это была не просьба. Вельгар, как глава семейства в отсутствие отца, уже нырнул под голубую штору. Альта и Мелихор последовали за ним, в то время как Сильтан не сдвинулся с места – только облокотился о стол, качая в руках кубок с соломенно-коричневым соком, напоминающим нефильтрованный эль. Кочевник же, играя уже обнажённым топором, подошёл к Солярису. Они будто научились понимать друг друга без слов за это время – стоило мне шагнуть к шторе за остальными, как оба закрыли её от меня стеной.

– Я не собираюсь ждать! – возмутилась я. – Если эти люди пришли за мной…

– Если эти люди пришли за тобой, я убью их, – спокойно отозвался Сол, и руки его стремительно поросли белоснежной чешуёй. – Второй раз я тебя не подведу, драгоценная госпожа.

– Во второй раз? Ты о том падении в море? Солярис, я не виню тебя…

– Ты, может, и нет, но я себя – да.

– Это глупо. Если ты таким образом решил извиниться, то вовсе не…

– Мы не хотели! Стой, где стоишь! Прошу!

Донёсшийся откуда-то из-за шторы визг заставил моё сердце зайтись. По спине потёк пот – несмотря на жару, он был ледяным. Не раздумывая более ни секунды, я оттолкнула со своей дороги Кочевника и проскочила под голубую штору. В этот раз Солярис не стал препятствовать мне, потому что тоже узнал этот голос.

За развевающимся лоскутом ткани тянулся очередной пещеристый туннель, в конце которого виднелись просвет и мельтешащие силуэты, будто туннель вёл прямо в центр густонаселённого города. Очевидно, в драконьем гнезде не было дверей от слова «совсем», даже на входе. Визги и рычание, однако, доносились не снаружи гнезда, а изнутри, из комнаты, в которую ответвлялся коридор. Все вещи в ней покрывал толстый слой пыли и песка, что сыпался с шершавых, пошедших трещинами стен. Альта переминалась на пороге, наблюдая за всем издалека, как и обнимающая её Мелихор, и было несложно догадаться почему: все вещи в комнате – детские игрушки. Комната принадлежала маленькому Юте.

– Не тронь! Я не шучу!

Вот, оказывается, почему драконы так благодарны людям за их обличье и почему предпочитают не менять его даже дома, но зачем тем не менее строят такие большие комнаты… Прямо в центре детской стоял огромный дракон с чешуёй чёрной, как дёготь, отчего даже прорези и грани этой чешуи были неразличимы. Хвост с кривыми и загнутыми гребнями, напоминающими серпы, извивался так сильно, что я, подойди слишком близко, рисковала остаться без головы. А прямо под оскаленной мордой дракона лежал кудрявый бледный юноша, истекающий кровью, что ручейками бежала по его ногам сквозь свежие полосы от когтей. Его закрывала собою стройная девушка в разодранном тёмном плаще, размахивая перед собой снятым башмаком с острым каблуком.

– Назад! – снова завопила Маттиола, пытаясь отогнать Вельгара от раненого Гектора.

«Глупая девица! Ты правда думаешь, что тебе это поможет?!»

Я в изумлении уставилась на дракона, чей глас пусть и звучал как рык, но отражался в моей голове эхом человеческой речи. Всё это время я думала, что могу понимать лишь Соляриса из-за нашей связи, но нет – Вельгара я понимала не менее отчётливо.

«Кто принёс вас в Сердце? Кто посмел?!»

– Прошу прощения! Это был я, – ответил Сильтан, очутившись на пороге рядом с матерью. Не обращая внимания на её аханье, он тряхнул головой так, чтобы его золотая серьга замерцала на свету, выглянув из-под золотистой копны волос. – Они предложили мне достойную плату. Только глянь на эту серьгу! Это же ракушка-латиаксис! Один из редчайших видов. Её ещё называют «Славой Морей». Я не мог устоять!

– Так вот откуда ты её взял! – ахнула Мелихор. – А врал, что купил на базаре, гадёныш!

Вельгар замер от услышанного, и в этот момент ему по морде прилетело башмаком. Маттиола плакала, её лицо раскраснелось от слёз, а руки тряслись, но она продолжила защищать Гектора и наверняка даже напала бы на Вельгара первой ради того, чтобы попробовать спасти брату жизнь… Но я кинулась вперёд и встала между ними.

– Руби? – выдавила Маттиола и тут же рухнула на колени, когда я расставила руки и загородила их с Гектором от раскрытой пасти чёрного дракона. – Руби!

– Рыбаки верят, будто латиаксис приносит удачу… Кажется, они правы! Застать такое веселье и есть истинная удача, – засмеялся Сильтан, хлопнув в ладоши. Его проказливый вид, как и сравнение Мелихор со скользким морским угрём, полностью оправдывали себя.

10

Свадьба предательства и чести

В диком драконьем краю закатное небо напоминало ягодную пастилу. Несмотря на то что основную часть острова занимали горы, землю между ними покрывали пучки вечнозелёной травы, высокой и колючей, с вкраплениями крошечных лютиков и незабудок. Здесь не было ни одного плавного склона, который позволил бы спуститься к берегу, но зато было множество крутых обрывов и каменных насыпей, которые запросто могли похоронить тебя под оползнями в ненастные дни. Тёмно-синее море, бездонное и пенное, лизало острые скалы, торчащие из воды, будто зубы хищного животного. Эти скалы, стеною окружающие весь остров, стояли друг к другу так плотно, что и яблоку было негде упасть. Иногда меж ними дрейфовали гнилые обломки старых кораблей – ни одному человеку не было дано достичь владений драконов, если только они сами этого не хотели.

Пряный воздух со сладостью полевых трав и морской соли опьянял не хуже бочонка эля. Я не осмелилась отходить далеко от круглой каменной двери, которую тайком показала мне Мелихор, – Сердце, может, и имело весьма скромные по меркам туатов размеры, но здесь всё равно можно было легко заблудиться – и примостилась на одном из плоских, нагретых солнцем камней. С него открывался прекрасный вид на крутящиеся ветряные мельницы и фермы, где паслись стада куцых овец. Там же простирались пастбища, засеянные кукурузой и корнеплодами – наиболее неприхотливыми культурами, способными прижиться в столь жарком климате и в столь скудной почве. Оттуда, где я сидела, можно было разглядеть не только их ростки, но и смазанные громоздкие тени, парящие над посевами. Благодаря своим размерам и скорости драконы с чем угодно справлялись на раз-два, потому и жили в человеческой форме, а работали – в первородной.

Неподалёку от ферм выстроились круглые домики с соломенными крышами, где, по рассказам Альты, предпочитали жить те, кто провёл среди людей слишком много времени, чтобы вернуться в глубокие и тёмные гнёзда после войны. Мне бы хотелось прогуляться до них, посмотреть на всё вблизи, но разговор с Маттиолой, состоявшийся по пути в купальни после инцидента с Вельгаром, выжал из меня все соки.

– Он хотел меня съесть! – верещала она всю дорогу, боязливо озираясь по сторонам, даже когда все драконы, не считая ведущей нас Мелихор, остались позади, а угроза в лице разъярённого Вельгара миновала. – Гектор! Я должна быть с ним. Вдруг они…

– Никто не тронет Гектора, уверяю тебя, – поспешила успокоить Маттиолу я, нежно сжав её бледную исцарапанную ладонь в своей. – Один из Старших по имени Сенджу хорошо разбирается во врачевании. Альта сказала, что позовёт его. Гектору обязательно помогут. Кровь ведь уже остановили. Уверена, Вельгар ранил его не нарочно…

– Вельгар? Значит, так его зовут? Старший брат Соляриса, правильно? – уточнила Маттиола, и, по мере того как она узнавала про здешнее мироустройство и семью Сола всё больше и больше, её голос переставал дребезжать, а взгляд прояснялся. Шла она босиком, бросив башмаки там же, где избивала ими Вельгара. Повезло, что полы в гнезде были гладкими и отшлифованными. – Ты ведь вечно твердила мне, что драконы – мирные существа! Я и не думала, что они способны вот так просто растерзать гостей, пусть и незваных. Кто виноват в том, что у них нет двери?! Как нам ещё нужно было дать знать о своём присутствии?

– Тебя вообще не должно быть здесь, – прошептала я, хотя понимала, что Мелихор всё равно слышит наш разговор. Она не вмешивалась в него исключительно из вежливости, старательно притворяясь глухонемой. – Значит, это всё-таки ты была тогда на рынке в Луге, у прилавка с коралловыми ожерельями…

– Ты видела меня?! – удивилась Матти. – Если так, то почему не подошла?

– Не было времени. Меня преследовала городская стража. Матти, послушай…

– Не надо. – Маттиола грубо прервала меня, что было ей прежде не свойственно. В темноте коридора её круглые, ещё блестящие от слёз глаза напомнили мне то проклятое серебро, из которого был выкован ошейник Соляриса. – Не говори, что мне не место рядом с тобой. Я знаю, что и зачем ты сделала тогда в замке. Ллеу мне всё рассказал. Ты поступила подло.

– Подло?!

– Да, подло. Мне было всего четыре года, когда мать подвела меня к твоей колыбели и сказала, что отныне ты моя госпожа и быть тебе заботливой старшей сестрой – мой священный долг. Тогда я злилась, не понимала, почему должна прислуживать какому-то капризному и вечно ноющему дитяти, но спустя годы я перестала представлять себя где-либо ещё, кроме как рядом с тобой. – Маттиола едва шевелила губами, когда говорила, и моё сердце налилось тяжким чувством вины словно свинцом. – Я всю жизнь служила тебе верой и правдой, а ты бросила меня, будто я была обузой. Когда твоя госпожа не верит в тебя – это хуже, чем позор. Хуже, чем смерть. Потому я и решила, что уж лучше умру взаправду, чем позволю тебе лишить меня сестринской чести. А Гектор… Ну, ты и сама знаешь. Он не отпустил бы меня одну.

Я молчала, ведь никакие извинения и оправдания не могли исправить то моё «благородство», которое я воткнула в спину Маттиолы ножом. Сейчас на ней не было живого места: лицо перечёркивали разводы грязи, из потасканного платья в заплатках лезли нитки, а из гауна, накинутого сверху, – мех. Белое кружево типпетов на её рукавах превратилось в чёрное, став одного цвета со спутанными, сбившимися волосами. Я смотрела на всё это и видела свою неправоту.

Я так боялась, что отец казнит моих друзей, если заподозрит их в пособничестве и измене, что сама едва не приговорила их к смерти. Ведь то, что им пришлось пережить, чтобы добраться до Сердца, было вовсе не приключением, как для меня, а испытанием. Маттиола и Гектор преодолели весь Дейрдре в обход Рубинового леса, пересекли больше трёх туатов, дошли до Луга, руководствуясь разнёсшимися по Кругу сплетнями о летевшем на восток белом драконе, и уговорили Сильтана перенести их через Кипящее море в обмен на редкую ракушку, за которую торговец, оказывается, пытался выторговать у Маттиолы её девичество… Если бы Сильтан не утопил из-за нас с Солярисом груз, если бы не возвратился на рынок и не встретил там Матти и если бы не обладал столь легкомысленным нравом, Маттиола и Гектор могли нарваться на ещё бо`льшие неприятности, нежели Вельгар. И всё это из-за того, что я недооценила их, переоценив саму себя.

– Прости, – сказала я наконец, когда под потолком начал собираться густой травяной пар, а по стенам побежала влага – мы приближались к купальням, где журчали подземные источники. – Я совершила ошибку. Ты ни разу за всю жизнь не давала мне повода усомниться в тебе, а я, отказавшись от твоей помощи, тем самым запятнала твоё имя. Страх потери возобладал над здравым смыслом. Прости меня, Маттиола. Ты не просто моя названая сестра – ты моя семья.

Её худая ладонь потеплела в моей руке, и я без слов поняла, что Матти меня простила. Искрящаяся улыбка Маттиолы, осветившая половину коридора, была красивее, чем восход над Изумрудным морем в месяц китов.

– Я принимаю твои извинения, Рубин.

– Спасибо, Маттиола. Мелихор поможет тебе привести себя в порядок. Доверься ей, – сказала я, мягко и неохотно отпуская её руку, когда мы достигли резной каменной арки, за которой звонко плескалась вода. – Я вернусь, как только проверю Гектора.

– Рубин, подожди. – Маттиола остановила меня в последний момент и переступила с ноги на ногу. Несмотря на то что мы оказались в окружении дюжины горящих стеклянных коробов, на её лице лежала мрачная чернильная тень. – Мне нужно сказать тебе ещё кое-что. Я и Гектор последовали за тобой не только из верности. Твой отец…

Ты спускаешься по витой лестнице и вдруг оступаешься, но ещё не знаешь, упадёшь ли, – вот на что было похоже то чувство, которое парализовало меня от самой макушки до кончиков пальцев. Нутро съёжилось, как маленький зверёк, которого ударили палкой, но я стойко выдержала взгляд Матти, в котором таилась скорбь.

– Он умер? – спросила я прямо, и Маттиола, к счастью, качнула головой.

– Нет, но, боюсь, его час близок. Он больше не встаёт с постели…

– И?

– И теперь Ллеу правит от его лица.

Королева Дейрдре часто покидала родной туат, чтобы помочь соседям или воздать одному из них по справедливости. Однако вместо неё на троне всегда оставался тот, в ком текла её кровь, – именно поэтому Дейрдре не покидала дома, пока не явила на свет наследника. Когда зима уходит, то приходит лето – точно так же вместо одного правителя приходит другой. Между сезонами, как и королями, не может быть промежутков.

Что будет, если отец умрёт раньше, чем я вернусь домой?

Я уже знала ответ на этот вопрос – будет очередная война. Кто-то из ярлов непременно покусится на трон, и в результате Круг, ради создания которого мой отец пролил столько крови, что хватило бы на ещё одно Кипящее море, снова развалится на независимые королевства. Кончится эпоха золота и драгоценных камней, которая едва успела начаться.

Маттиола рассказала мне всё, что знала и что происходило в первые дни после моего побега. Именно поэтому я так и не возвратилась к ней после того, как проведала Гектора, перенесённого в одну из свободных комнат гнезда. Вместо этого я отыскала ту самую круглую дверь, мимо которой Мелихор вела нас до купален, и выбралась из неё на свежий воздух, без которого мысли в моей голове закипали. Я подозревала, что Солярис наверняка ищет меня, если уже закончил разнимать Сильтана и Вельгара, которые сцепились сразу после нашего ухода. Потому и решила подождать здесь – всё равно скоро найдёт.

Передвинувшись на другую сторону камня, я залюбовалась Сердцем извне. Гора раздваивалась, образуя два шпиля, уходящих высоко в небо, и по форме её основания действительно напоминала двух гигантских драконов, сцепившихся четырьмя лапами и хвостами. Я была готова поклясться, что вижу гребни в ряде острых треугольных камней, а в двух вершинах – задранные головы и разинутые пасти. Даже ребристые скалы, которые торчали из горы по бокам, походили на раскрытые крылья, обнимающие остров. Вся гора была окрашена в карамельно-молочный цвет, словно гигантская кость. Но это не могли быть настоящие драконы – ни один из них не способен вырасти до таких размеров, чтобы в сравнении с ними даже Меловые горы казались всего лишь песчаной насыпью.

– Не верится, да?

Круглая дверь, что вела в гнездо, пряталась за деревьями плюмерии, но боковым зрением я увидела, как она отворяется, прежде чем выпустить Сола. Белая льняная рубашка разошлась на нём в области рёбер и груди – наверное, ту случайно порвал Вельгар или Сильтан в пылу бешенства. Белоснежные волосы переливались в свете луны, набирающей силу на темнеющем небе, и теперь я как никогда понимала, почему Соляриса называют жемчужным драконом – будь он из рода Дейрдре, ни одно имя не подошло бы ему лучше, чем Жемчуг.

– Дыхание, – сказал Солярис так, будто это должно было объяснить мне что-то, но я только нахмурилась. Тогда он тяжко вздохнул и покачал головой. – Я думал, Мелихор уже рассказала… Подойди сюда.

Он прошёл мимо и зачем-то прижался ухом к молочному выступу на подножии горы. Поправив смятый подол платья, в котором даже вечером всё равно было жарко, я послушно последовала за Солярисом и сделала так же, как он, – прислушалась к молчаливому камню.

Но молчаливым он был лишь на первый взгляд.

– Боги… Что это?

– Жизнь.

Из горы доносился слабый, но неестественно ритмичный и чёткий стук, будто кто-то бил в барабан или работал кузнечным молотом. Но даже самые опытные музыканты и мастера не смогли бы так долго сохранять один темп, не сбиваясь.

– Пульс, – осознала я, и Солярис кивнул, наблюдая за мной со снисходительной улыбкой, с какой обычно наблюдают за познающим окружающий мир дитятей. – Как будто кровь циркулирует. Но это же…

– Драконы никогда не стареют и не умирают естественной смертью, как люди. Их можно только убить, – напомнил Солярис, и вместе мы отошли на пару шагов назад, чтобы взглянуть на раздвоенную гору снизу вверх. Отсюда она казалась такой необъятной, что я даже не могла представить, сколько дней мне потребуется, чтобы просто обойти её вокруг по кайме из клочков суши и обрывов. – Однако умирают наши эмоции. Рано или поздно мы теряем интерес к жизни, после чего начинаем превращаться в камень. Ты перестаёшь чувствовать, перестаёшь мыслить и двигаться… Пока чешуя не окаменеет настолько, что тебя становится невозможно отличить от скалы. А потом всё, что тебе остаётся, – это стоять и смотреть, как мир живёт дальше, но уже без тебя. Если, конечно, не повезёт и внутри твоего тела не найдут убежище те, кого ты однажды породил, как то случилось с Белом и Дагдой.

– Я думала, это просто легенда, – прошептала я потрясённо, и вот гора окончательно явила мне свои истинные черты. Поднятые раскрытые пасти, сцепленные хвосты и гребни, раскрытые крылья – всё это было на самом деле! – Ты ведь сам говорил, что это сказка для наивных детёнышей! Что драконы не знают, от кого именно произошли…

– Не знают, но догадываются, – ответил Солярис терпеливо и, судя по очаровательной ямочке, проступившей над уголком его губ, он тоже вспоминал былые времена, когда мне всё-таки удавалось выудить из него парочку драконьих историй. – Несмотря на феноменальную память сородичей, даже Старшие никогда не слышали, как появилось это место. Значит, этим драконам по меньшей мере пятнадцать, а то и двадцать тысяч лет. Все, кто застал их, уже давно тоже превратились в камень. Мы даже не знаем, как их звали, потому и дали им собственные имена. Они самые древние и самые крупные из нашего рода. То, что это наши прародители, очевидно.

– Потому город и называется Сердце, – выдохнула я. – Это никакая не метафора. Они срослись вместе, и вы живёте буквально под их сердцами, у них внутри.

Солярис снова кивнул. Я же, вглядываясь в очертания двух драконов в горе, попыталась представить, каково это – жить и не жить одновременно. Стать заложником собственной плоти, потерять счёт времени и созерцать перемены, но самому не меняться. Это звучало как худшая кара на свете – то, что страшнее смерти, – но Солярис смотрел на сакральную гору с необычайным благоговением. Это заставило меня задуматься: может, это вовсе не худшая смерть, а лучшая? Отдать близким всего себя, позаботиться о них, даже если никто не позаботится более о тебе. Разве не то же самое сделала королева Дейрдре, взрастив пшеницу из собственного тела, чтобы прокормить голодающие туаты?

– Не думай, что я так просто забыл, – сказал вдруг Сол, и лучи заката, расплескавшие огонь в его волосах, рассеялись, прячась за извилистыми скалами острова.

– О чём забыл?

– О том, что ты улизнула сюда одна, никого не предупредив. Ты видела обрывы вон там? Столкни тебя кто-нибудь, и эту мелкую тушку сто лет было бы не сыскать!

– Вельгар сказал, что я пахну как дракон, – вовремя вспомнила я. – Не думаю, что кто-то бы меня учуял. Да и чего бояться? Драконы ведь не люди. Какое им дело до человеческих принцесс? Если не считать Вельгара, твоя семья встретила меня вполне радушно.

Солярис хмыкнул и подошёл к плоскому камню. Несмотря на то что солнце почти зашло, казалось, будто морская вода под обрывом светится. И, присмотревшись к ней, я обнаружила, что так оно и есть – планктон, о котором я читала только в книгах, мерцал на мелководье и облеплял основания скал. Заворожённая ещё одним чудом местной фауны, я опустилась рядом с Солом, когда он похлопал по камню рукой. Тот был всё ещё тёплым, вобрав в себя зной минувшего дня, поэтому казалось, будто сидишь прямиком на жаровне.

– Не все драконы члены моей семьи, – мрачно пробормотал Солярис, любуясь вместе со мной тем, как аквамариновые блики расходятся всё дальше по воде, пронизывая её толщу до самого дна. – Возможно, кто-то из Сердца действительно поддерживал связь с Дайре и убедил его, что тебя нужно убить. Тогда этот кто-то может быть также причастен к убийству тысячи моих младших сородичей. Драконы всполошатся и оскорбятся, если узнают, что мы подозреваем кого-то из них в таком злодеянии. К тому же нам нельзя терять бдительность, ведь, учитывая наше бессмертие, не исключено, что предатель всё ещё где-то рядом. Именно поэтому я не стал рассказывать о цели нашего визита никому, кроме Мелихор. Остальные думают, что ты просто уговорила меня навестить гнездо и повидать родных. Пусть так оно и остаётся, ладно? А мы тем временем продолжим поиски.

– Да, продолжим… Но закончим ли хоть когда-нибудь? – прошептала я, и пускай сияние воды гипнотизировало, но даже оно было не способно полностью отвлечь меня от тех мыслей, от которых я пыталась спрятаться здесь, на этом безлюдном утёсе за пределами душных пещер. Драконий остров выглядел в тысячу раз прекраснее, чем описывался Тир-на-Ног, остров сидов, однако всё моё существо стремилось домой.

Солярис выпрямил спину и развернулся ко мне.

– Что сказала Маттиола? – спросил он, лишний раз доказывая, что знает меня как облупленную.

– Мидира заключили под стражу за то, что помог нам бежать. В ближайшее время его ждёт королевский суд. Вернее, казнь. – Собственные слова заставили меня содрогнуться, ведь решение этого «суда» после выступления советников король всё равно выносил единолично. Участь Мидира была очевидна… и незавидна. – Отец отдаёт указания, не вставая с постели. У него начали гнить ноги. Теперь управление Кругом фактически осуществляет Ллеу как его доверенное лицо, и что-то подсказывает мне, что новые обязанности ничуть его не гнетут. Гвидион слишком мягкотел, чтобы возражать, а Мидир лишился своего места в Совете. Теперь у Ллеу полностью развязаны руки.

– Что ты имеешь в виду?

– Ллеу ведь экспериментирует с солнечной кровью. С твоей кровью, – ответила я без обиняков, и Солярис отклонился назад, как будто ему стало слишком тесно на одном камне со мной. Похоже, он не знал, что я в курсе. – Раньше Виланда проводила свои опыты на заключённых, но к тому моменту, как Ллеу стал сейдманом, преступность значительно снизилась стараниями Мидира. Поэтому теперь Ллеу крадёт людей прямо с улиц… Точнее, их крадёт для него стража, арестовывая всех, кто хоть немного похож на вора или разбойника. Матти слышала по меньшей мере дюжину разных голосов, в том числе детских, когда спускалась в катакомбы в последний раз. А теперь представь, что будет, когда жители Столицы заметят происходящее. Поднимется мятеж.

– Ты полагаешь, что Ллеу замышляет государственную измену? – сощурился Сол, и я покачала головой, даже усмехнувшись от этой мысли.

– Конечно нет. Он честолюбивый, но не тупой. Никто из ярлов не поддержит на троне безродного мальчишку, к тому же сейдмана. Скорее он ищет способы спасти моего отца, чтобы после тот вознаградил его титулом и землями. И ради этого он пойдёт на всё. Не пойми превратно, Солярис, я люблю своего отца… Но ты верно сказал: мы не драконы – мы люди. И мы должны умирать. Если Ллеу зайдёт слишком далеко, а я не успею вовремя вернуться домой и восстановить порядок, то Круг ждёт междоусобная война. То же самое произойдёт, если меня не окажется на троне, когда отец умрёт, или если я не смогу остановить Красный туман. Ты понимаешь, как много всего на кону? Я даже не представляю, как нам – мне – всё это успеть!

Я не успела замолчать до того, как в мой голос просочились истеричные нотки. Долгое время мне казалось, что я поступаю правильно, что лишь я смогла отыскать верный путь в зарослях ошибок и иллюзий… Но, кажется, мой путь вёл туда же, куда вели и все прочие, – я просто забрела в терновую чащу.

Хотела защитить невинных людей, но обрекла их на истязания Ллеу и жидкий огонь, от которого пеплом рассыпаются внутренние органы и кости. Хотела защитить своих друзей, но теперь один из них ранен и лежит без сознания, а вторая в слезах и синяках после путешествия, которое едва не стоило им обоим жизни. Хотела защитить Соляриса, но не смогла уберечь его даже от собственного отца.

Видимо, если их всех и нужно от кого-то защищать, то только от меня самой.

– Рубин.

Солярис никогда не был хорош в подбадривании, но ему всегда было достаточно взять меня за руку, чтобы я успокоилась. Он дотрагивался до меня так, словно боялся поранить. Наверное, так оно и было – серповидные агатовые когти, что прочнее стали, легко царапали кожу. И всё-таки я развела пальцы, желая пропустить меж ними пальцы Соляриса. Он потянул меня на себя так резко, что мы чуть не столкнулись лбами. Аккуратности ему недоставало, но зато с лихвой хватало нежности, когда та была нужна.

– Я должен был сделать это раньше, ещё во время обеда, – прошептал Сол мне в волосы, и, хотя жар его тела был невыносим на не менее жарком воздухе, я всё равно придвинулась к нему теснее. В гуще аспидных сумерек, опустившихся на остров, планктон в море запульсировал ярче. – Я знаю твоего отца уже очень долго. Поверь, он не отправится в сид до тех пор, пока сам этого не захочет. Мы всё успеем, но начнём с того, что восстановим силы. Тебе сейчас всё равно противопоказаны полёты. – Сол указал на мою левую руку, лежащую у него на коленях, и я неохотно взглянула на гелиос, о котором старалась не вспоминать, чтобы не вспоминать и о том, зачем он мне нужен. – Нам придётся задержаться в Сердце, так давай сосредоточимся на тумане. Потом будь что будет. А завтра…

– Завтра я потащу вас в город на рассвете, где у вас будет возможность узнать всё, за чем вы прибыли. Но для этого Рубин надо как следует выспаться, а не обжиматься здесь с тобой до самой ночи, Солярис!

Сола так огорошило появление Мелихор, что он тут же спрыгнул с камня и едва не уронил меня, забыв расцепить наши руки. Я ойкнула и зашипела, проехавшись копчиком по каменному рельефу. Из-за опустившейся темноты я не могла разглядеть выражение лица Мелихор, но бледно-жёлтые глаза светились, и почему-то свечение это показалось мне насмешливым. Я поняла, что Мелихор и впрямь смеётся над нами, когда Сол по пути в гнездо вдруг заявил, что разделит со мной спальню.

– У тебя сокровищный синдром, – вынесла драконица вердикт, ступая по длинному коридору мимо стеклянных огоньков. Заметив мой вопросительный взгляд, Мелихор пояснила, игнорируя ворчание Сола: – Это когда дракон настолько зацикливается на своих вещах, что начинает бросаться на каждого встречного, боясь, что их отнимут. Обычно это происходит из-за длительного одиночества или когда наступает пора откладывать яйца, которые очень хрупки первое время и которые нужно защищать. Для человека, может, это и звучит нелепо, но сокровищный синдром – опасная болезнь, от которой лечит только принудительное изъятие этого самого сокровища.

– При чём здесь твой глупый синдром?! – возразил Солярис. – За пределами замка Дейрдре я отвечаю за Рубин головой.

– А что такого ценного в твоей голове? Обычная пустая башка. Понимаю, ты бы отвечал крыльями или хвостом…

– Это не смешно, Мелихор.

– А я и не смеюсь. На самом деле это грустно. Ты ведь знаешь, что Рубин не просто красивая побрякушка, которую надо везде таскать с собой и прятать под подушку от посторонних? Такими темпами ты ей быстро наскучишь, братец, а человеческие женщины ценят свободу.

– Дело не в этом, дурья ты репа! Будто не знаешь Сильтана…

– Хм, разнообразие человеческие женщины тоже ценят.

Ещё минут десять я слушала их препирательства. В конечном счёте мне пришлось клятвенно заверить Соляриса, что я не умру от одной ночи порознь и он действительно иногда перегибает палку, прямо как сейчас. Однако сдался и ушёл он только после того, как Мелихор стала нарочито громко вспоминать самые постыдные истории из его детства.

– Огонь мира сего, – вздохнула Мелихор, качая головой вслед Солярису и придерживая для меня штору, которая служила дверью в её спальню. – До чего же он прилипчивый и дотошный! Как ты вообще его терпишь?

– У нас всё взаимно: я терплю его, а он терпит меня, – отшутилась я, пролезая под шторой в центр той самой овальной комнаты, с которой и началось моё знакомство с Сердцем. Сейчас больше половины её стеклянных огней не горели, из-за чего я едва не запуталась в ворохе пёстрых полотен, устилающих пол, пока пыталась добраться до каменного ложа. Но, когда мне это всё-таки удалось, я вдруг обнаружила, что то уже занято.

– Я решила, вы должны быть вместе, – улыбнулась Мелихор, пока я с нежностью убирала волосы с лица спящей Маттиолы, свернувшейся калачиком у самой стены. – Она же твоя энарьят, а энарьят не должны разлучаться. Ложись рядом. Вам обеим хватит места.

Мелихор была права: плоский камень явно предусматривал возможность того, что дракон захочет поспать на нём в своём первородном виде. Поэтому даже когда я, переодевшись в ночную рубаху, опустилась на камень рядом с Матти, на нём всё равно осталось много свободного места. Я будто снова очутилась дома. Не хватало лишь трещащего камина, запотевших окон, расписанных морозом, и запаха вербены, возложенной на алтарь Кроличьей Невесты. Именно такой была та самая ночь накануне Вознесения, когда мы с Матти допоздна гадали на углях, а затем уснули вместе, не зная настоящих невзгод.

– Ложись тоже, Мелихор. Мы здесь и втроём поместимся. Негоже тебе спать на полу!

Мелихор смутилась. Наверное, думала, что я не замечу, как неуклюже она комкает себе из тканей лежанку, а сама втихаря косится на каменное ложе. В этих косых взглядах не было ни жадности, ни обиды, но была беззлобная зависть, с какой я часто смотрела на близнецов и Гектора, когда они играли втроём под присмотром матери. Хоть Мелихор и винила Соляриса в том, что он прилипчивый, но сама тянулась к любому источнику ласки, как цветок к солнцу. Я не привыкла так быстро сходиться с незнакомцами, но с радостью пододвинулась, когда Мелихор без всяких возражений забралась на камень ко мне и Матти, издав короткий урчащий звук.

Даже засыпая между ними двумя, я всё ещё видела в темноте зубастую, по-детски счастливую улыбку. Незаметно нагрянувший сон оказался одним из самых крепких в моей жизни. Правда, в какой-то момент мне вдруг стало катастрофически нечем дышать…

– Доброе утро. Проснись и сияй, госпожа!

Когда Солярис во время вечернего спора с Мелихор заявил, что просто хочет уберечь меня от Сильтана, я решила, что это всего лишь его прославленная вредность и предлог, чтобы остаться рядом. Но нет – Солярис, очевидно, знал, что первым, что я увижу, проснувшись, будет довольное лицо Сильтана, лежащего на мне сверху.

– Что ты делаешь? – спросила я хрипло, инстинктивно натянув на себя покрывало, хотя едва могла шевелиться под его весом.

Сильтан улыбнулся так, будто умел видеть сквозь любые ткани, и, поставив локоть между нашими с Матти телами, подпёр рукой подбородок. На нём была туника свободного кроя с искусной тесьмой, вырез на которой почти полностью обнажал грудь до плоского живота. Короткие золотистые прядки обрамляли впалые щёки, в то время как те, что подлиннее, были украшены тонкими золотыми цепочками. Глаза были подведены таким же золотым цветом, а на пальцах сверкали аметистовые, гранатовые и сапфировые кольца, будто он готовился к какому-то торжеству.

Золото, золото, золото… Уж если кто-то здесь и сиял, то точно не я.

– Он хочет, чтобы на тебе остался его запах и чтобы Солярис это учуял, – сонно пробурчала Мелихор из-под собственных волос, растрепавшихся во сне и накрывших её лицо вуалью. Не поворачиваясь, она дёрнула ногой и вслепую пнула Сильтана, заставляя того свалиться с камня на пол. – Поди прочь, змея!

– Ауч! – воскликнул тот притворно. Выпрямившись и отряхнув штаны из светлой замши, Сильтан зацокал языком. – Кто учил тебя манерам, сестрица? Я всего лишь пришёл разбудить вас к завтраку. Запеканка из инжира уже ждёт, как и город Сердце! Конечно, если ты слишком устала, я могу и сам показать Рубин лучшие достопримечательности…

– Ты не достопримечательность Сердца, Сильтан, – фыркнула Мелихор.

– Женская половина города с тобой бы не согласилась.

Нахальство брата мгновенно взбодрило её и заставило свесить босые ноги с каменного ложа, чтобы пнуть его ещё разок. Растирая заспанное лицо, я перекатилась на другой бок и мягко тронула Матти за плечо. Та всегда спала крепко, но просыпалась спозаранку без всяких напоминаний, предчувствуя рассвет. Однако сейчас, вымотанная долгим путешествием, она открыла глаза лишь с пятой попытки.

– Ты выглядишь ужасно, – первое, что сказала мне Матти, хотя у самой лицо было в два раза толще обычного из-за отёка. – Посмотри на свои волосы… Такая красота была, аж до талии доросли, а теперь выглядят не лучше кормовой соломы! А это ещё что за тряпка? Не пойму… Полотенце, что ли?

Я обернулась и увидела через плечо, что Мелихор уже выпроводила Сильтана и держит в руках вчерашнее абрикосовое платье с цепочками вместо лямок и глубоким декольте. От услышанного её лицо исказилось, и в тот момент мне подумалось, что, похоже, я стала свидетелем зарождающейся войны.

Меня же вполне устраивал вчерашний наряд – откровенно говоря, я просто боялась, что Мелихор умудрится найти в своих закромах нечто похуже, – поэтому мне удалось убедить Матти не браться за шитьё прямо сейчас. Втроём мы посетили купальни, где стены были облицованы розовым кварцем, а вода мерцала, как морская, но была пресной и горячей, бьющей ключом из подземных источников. Там я впервые увидела других драконов, кроме семьи Соляриса: купальни в Сердце были общими, и ещё несколько девушек ныряли в отдельной секции, разделённой с нашей горой сложенных камней. Правда, из-за густого пара, клубящегося под искривлённым потолком, и из-за Матти, вспенивающей мне волосы мылом со словами «Наконец-то я вернулась к работе!», я не смогла толком их рассмотреть.

По коридорам плыл вкусный аромат сахарного сиропа, свежего хлеба и горького напитка, который Альта называла «кофе». Маттиола ушла из купален первой, чтобы привести Гектора на завтрак, но, последовав за ней спустя пятнадцать минут, я тут же пожалела, что отпустила её одну.

– Гектор, зачем ты встал?! Твоя нога… Гектор, стой, не надо!

Вместо утреннего приветствия меня встретили крики и тревожный шум.

Солярис, взъерошенный, стоял меж витых колонн – видимо, сам только проснулся, – и его голова была неестественно отвёрнута в сторону под кулаком Гектора, зависшим в воздухе. Если бы не красное пятно, расползшееся под скулой Сола до самой челюсти, я бы ни за что не поверила, что Гектор и правда ударил его. Пускай и прошёл почти месяц с тех пор, как мы виделись в последний раз, но он всё ещё был мальчишкой. Однако, похоже, путешествие до Сердца закалило его. Ведь даже когда Солярис обернулся с тем самым выражением лица, с которым убивал крестьян тогда в неметоне, Гектор не шелохнулся.

– Сделай так ещё раз, и сыворотка от сахарной болезни тебе больше не понадобится, – процедил Солярис. – Понадобится погребальный драккар!

– Это ты во всём виноват! Ты потащил за собою госпожу, подверг её смертельной опасности…

– Я никуда никого не тащил. Она сама пошла со мной.

– Потому что ты обманывал её! Истинный господин ведь не мог просто так обвинить тебя в измене. Значит, была причина! Значит, ты…

Я многозначительно кашлянула, привлекая к себе внимание.

Матти, стоящая у сервированного стола и прижимающая ко рту раскрытую ладонь, тут же рванулась к Гектору и оттащила его назад. Впрочем, это было лишнее – при виде меня Гектор и сам попятился, потупив взор. Сол же остался стоять на месте, но тоже избегал смотреть мне в глаза. Только склонил голову вбок, чтобы потереть плечом пострадавшую щёку и поскорее прогнать с неё болезненную красноту.

– Гектор, – сказала я миролюбивым тоном, и тот согнулся в низком поклоне, простояв так до тех пор, пока я не закончила говорить. – Я очень рада тебя видеть. И рада, что ты хорошо себя чувствуешь. Но, прошу, не набрасывайся на Соляриса с ложными обвинениями. Он не сделал ничего из того, в чём его обвиняют. За это я ручаюсь.

– Да, госпожа. Простите, госпожа. Я просто… – Гектор сжал в кулак и вторую руку. Его нога была перебинтована выше колена прямо поверх дырявых штанов, но рубашка сверху оказалась уже чистая и свежая – изумрудно-зелёная с золотыми нитями и слишком тесная в плечах, а оттого собирающаяся на них складками. Судя по блеску и размерам, её одолжил Гектору Сильтан. – Почему ты не рассказала нам с Матти правду обо всём? Почему предпочла его? – Он указал на молчаливого Соляриса рукою. – Почему не позволила защищать тебя мне? То есть мне и сестре…

– Потому что у меня уже есть защита, – мягко ответила я и подняла правую руку, демонстрируя Гектору своё запястье, охваченное сверкающим медным наручем с белыми опалами.

Гектор приоткрыл рот, и его лицо смягчилось. Я не могла надеть сразу оба наруча, поскольку вторую руку всё ещё сковывал гелиос, поэтому носила только один. К счастью, наручи уцелели точно так же, как и все остальные мои вещи, не считая безнадёжно испорченных книг, размокших в Кипящем море. За это время я привыкла к ним точно так же, как и к дорогим заколкам, специально спрятанным под волосами, которыми в случае необходимости можно было расплатиться.

– Всё-таки пригодились? – улыбнулся Гектор с облегчением мастера, который корпел над своим творением долгими ночами, и я кивнула:

– К сожалению, да.

– Пойду найду Кочевника. Будем ждать вас снаружи, – отчеканил Солярис сухо и, развернувшись, скрылся за голубой шторой, развевающейся между обеденным залом и выходом из гнезда.

Гектор и прижимающаяся к его боку Матти, готовая защищать брата от очередного дракона, наконец-то расслабились. Переглянувшись, мы вместе сели за стол, на котором уже стояла гора пустых перемазанных тарелок – я была готова поклясться, что остались они как раз после Кочевника.

– А где все остальные? – поинтересовалась Мелихор у вошедшего Сильтана, пока я спешно жевала лепёшки, макая их в сладкий сироп. Не хотелось заставлять и без того раздражённого Соляриса слишком долго ждать нас.

– Я не нянька, чтобы следить за всеми. Знаю только, что матушка ушла готовиться к возвращению Борея. Тот прибудет после полудня, – ответил Сильтан, на ходу хватая с железного блюда парочку обветрившихся фиников. Услышав, как Мелихор поперхнулась тамариндовым соком, он глумливо добавил: – Ага, именно. Неудивительно, что Солярис сегодня не в духе.

– Борей? – переспросила я осторожно, надеясь, что не покажусь слишком наглой и невоспитанной в своём любопытстве. – Кто это?

– Наш отец, – буркнул Сильтан, развалившись на плетёном стуле по соседству с Мелихор. – Вельгар его любимчик, и это многое говорит о нём, не правда ли?

– Нас ждут проблемы? – догадалась я. – Вряд ли ваш отец напугает меня больше, чем меня иногда пугает мой, но всё же… Каков он?

Сильтан и Мелихор сделались такими угрюмыми, что я даже перестала жевать лепёшку. Солярис никогда не рассказывал мне не только о своих братьях и сёстрах, но и о родителях тоже – всё, что я знала, это то, что они у него есть. Альта была прелестной, доброй и чуткой женщиной, которая не ожесточилась даже после гибели её сына. Но кто сказал, что её муж обязан быть точно таким же? В конце концов, и моя мать вошла в историю как милосердная, в то время как Оникс прославился своей тиранией. А уж если любимец главы драконьего семейства – чопорный, вспыльчивый и твердолобый Вельгар… Несложно было догадаться, что вечер предстоит не из лёгких, и не столько для меня, сколько для Соляриса.

– Борей – хён Старших. Считай, то же самое, что их хускарл, – поведал Сильтан, по привычке теребя свою золотую серьгу с ракушкой, что досталась ему за перевозку двух безрассудных пассажиров, которые сейчас безучастно жевали инжирную запеканку на краю стола. – Всего Старших семь, и иногда хёны меняются между собою, но наш отец уже сотню лет верен Сенджу. Да-да, тому самому, кому ты обязана своей пришитой лапкой, а тот кудрявый малец – своей ногой. Борей сражался с людьми у Дикого Предела, а ещё у Хрустальных Врат и Двуязычной реки…

– Словом, ваш отец ненавидит людей, так?

– Ненавидит – это мягко сказано.

И хотя это было вполне ожидаемо, воздух встал у меня поперёк горла.

– Но тебе абсолютно не о чем волноваться! Солярис и я не дадим тебя в обиду, – воскликнула Мелихор совсем неубедительно, перемазав рот в сиропе, и я натянуто улыбнулась ей.

К счастью, до появления новых проблем у нас ещё оставалось время, и я не собиралась тратить его на пустые переживания. Меня ждала прогулка по городу, а вместе с тем и поиск ответов на вопросы, которыми прежде не задавался никто из ныне живущих. Правда, когда мы с Маттиолой и хромающим Гектором вышли следом за Мелихор и Сильтаном из гнезда, я поняла, что, прежде чем разбираться в прошлом, не помешало бы разобраться в этом городе.

– Невероятно! – выдохнул Гектор за моей спиной.

– Да, невероятно сильно воняет ящерицами! – вставил своё слово Кочевник, стоя позади всех остальных со сложенными на груди руками. Кажется, вечное недовольство Соляриса было заразно. К счастью, меня сия болезнь обошла стороной.

Я восхищённо ахнула вслед за Гектором и Матти.

Снаружи гора казалась неприступной и непробиваемой, но, оказывается, внутри она была абсолютно полой, словно моя башня-донжон. Только вместо одной спальни внутри неё помещался целый город! Гнёзда располагались по всей окружности в пятнадцать, а то и в двадцать этажей, и с коридоров-балконов можно было увидеть, как снуют внизу по площадям полусонные драконы. Сердце было гораздо больше Столицы и Луга, вместе взятых. Мы шли почти двадцать минут и ещё пять минут спускались вниз на таком же лифте, какой сохранился в катакомбах Безмолвного павильона, чтобы оказаться в его центре.

Всюду кучковались разноцветные постройки – дома внутри одного большого дома, – образующие улицы и отдалённо напоминающие человеческие жилища: круглые и треугольные, кирпичные и каменные, высокие и низкие. Одни напоминали грибы с остроконечными шляпками, а другие – шкатулки и сундуки, резные, словно игрушки. Однако всех их объединяло одно – драгоценности. От рассветного солнца, падающего на город сквозь окна в вершине горы, которые были совершенно незаметны извне, город сиял, как сокровищница. Мне даже пришлось приставить ко лбу ладонь козырьком, чтобы не ослепнуть. Крыша одного из домиков была усыпана крупными градинами янтаря, заменяющими черепицу, а на другом красовалась облицовка из таких больших и сочных рубинов, каких никогда не было даже у меня, принцессы.

– Город делится на две части – часть Бела и часть Дагды, – а также на семь районов, названных в честь древних кланов: Жемчужный, Соляной, Травяной, Каменный, Штормовой, Металлический и Закатный. Вон там Тиссо ре Дьян – Дом Старших. Вы зовёте такие места неметонами, однако в них мы не молимся, а поём. Старшие ведь не боги, а такие же драконы, как мы… Но к ним всё равно нужно относиться с почтением, – как всегда сыпала фактами Мелихор, взяв на себя просветительскую роль, пока мы брели вперёд и глазели по сторонам в немом восторге.

Местная архитектура и устройство города действительно потрясали, но ещё больше меня поразили сами драконы. Несмотря на то, сколь густонаселённым оказалось Сердце, никто ни разу не задел меня, пока мы шли. Они только пялились и шептались, но плавно обтекали и нас, и друг друга. В глазах рябило: большинство местных жителей обладало не только разноцветными волосами, но и другими чертами, которыми не мог обладать человек. Флюоритовые глаза, узкие зрачки, волочащиеся прямо по земле хвосты, когти длиной с лезвие ножа и даже раздвоенные языки, которые иногда смешно свисали с уголков губ, как у собак. Как и у всех драконов, у Соляриса тоже были острые зубы, поэтому, возможно, он так редко улыбался, приноровившись не показывать их. Однако в Сердце тут и там беззастенчиво сверкали хищные, но дружелюбные оскалы, напоминающие охотничьи капканы. И не было вокруг ни одного старика – все сплошь юные и прекрасные.

А в какой-то момент над нашими головами вдруг промелькнула маслянистая тень.

– Берегись!

Сол в последний момент успел дёрнуть меня за локоть. Аккурат в то место, где я стояла, опустилась необъятная драконья лапа – когтистая, покрытая пыльно-коричневой чешуёй и размером с телегу. Медленно подняв глаза, я сглотнула: сам дракон, приземлившийся прямо на оживлённой улице, был и вовсе огромным. Его массивная челюсть могла перекусить катапульту одним движением. Рядом с ним я чувствовала себя муравьём под лошадиным копытом: раздавит – и даже не заметит.

– Ты что, совсем наверх не смотришь, дурочка? Ты же в Сердце! – воскликнул Сол не столько раздражённо, сколько испуганно, побелев до цвета своих волос. – Здесь каждый второй крупнее тебя! А Шэраю и вовсе три тысячи лет. – Сол запрокинул голову, наблюдая, как крылья того, кого он назвал Шэраем, с хлопком складываются за спиной, чтобы не задеть других драконов, пролетающих выше. – Вообще-то всем, кто старше двух тысяч лет, запрещено летать в черте города… Но это же Шэрай! Знаменитый исследователь и учёный. Наверное, вернулся из очередного странствия…

Глаза Сола лихорадочно блестели, а голос сошёл на заворожённый шёпот. Даже его извечная ледяная маска не могла скрыть тот ребяческий восторг, с которым он взирал на величайшего дракона истории.

– Он такой… большой, – всё, что нашлась сказать я, наблюдая за тем, как дракон, сделав всего несколько шагов вперёд, стремительно уменьшился в размерах и превратился в обыкновенного длинноволосого мужчину. Мои щёки вспыхнули, ведь он был абсолютно голым, но никого здесь, кажется, это не смущало. Мужчина просто принял из рук подошедшего к нему товарища тунику и торопливо влез в неё. Правда, едва не порвал рукава о ветвистые чёрные рога, торчащие у него из макушки. – Солярис… ты тоже станешь таким?

– Однажды, – мечтательно улыбнулся он. – Но нескоро.

– А рога будут? Вдруг уже растут?

Больше, чем летать на Солярисе, я обожала его дразнить. Услышав, как захихикала Мелихор, идущая позади с Сильтаном, я привстала на носочки и осторожно похлопала Соляриса по макушке. На ощупь его локоны были мягкими, как тополиный пух, будто сожми слишком сильно – и рассыпятся в пальцах. Тем не менее они легко путались, и, когда я убрала руку, нервно сглотнув от уничижительного взгляда Соляриса, на том месте уже образовался колтун.

– Шэрай?.. Это случайно не он создал сыворотку от сахарной болезни? – вовремя вмешался Гектор, опрометчиво опершись на плечо Сола, чтобы дать перевязанной ноге немного отдыха. – А ещё я читал, что драконы куют одно из лучших в мире оружий благодаря тому, что изобрели новый способ выплавки железа. Их мечи даже крепче, чем немайнские!

Я умилённо улыбнулась. Даже город из драгоценностей и его жители не впечатляли Гектора так, как возможность научиться чему-то новому.

– Мы больше не куём оружие, – разочаровал Гектора Сильтан, обогнав нас с Солярисом, а затем свернув в переулок, где розововолосые женщины выбивали ковры и пряли загадочные ткани, тлеющие прямо у них в руках. – Мы делали его исключительно для людей, на продажу. Сейчас мы куём только то, что заказывают Старшие для телескопов.

– Теле… что? – В тот момент Гектор окончательно забыл про свою хромоту и вырвался вперёд, даже отпихнув с дороги пискнувшую Мелихор. – Слушай, а подмастерьев драконы себе случайно не берут?

Пока они разговаривали о кузнечном искусстве и несбыточных мечтах, я постаралась упорядочить свои мысли. Как назло, они разбегались и цеплялись за всё пёстрое, незнакомое и красивое. Солярис даже замедлил шаг, заметив, насколько сильно меня очаровала его родная обитель.

– Тебе нравится? – спросил он, и я улыбнулась, не зная, что могу ещё ответить ему, кроме как:

– Ты родился в потрясающем месте, Солярис.

«В потрясающем и немного жутком», – добавила я мысленно, запрокинув голову к тому, что служило перегородками между разными частями города, – красно-серые полотна с пульсирующими прожилками, какие я видела в гнезде Сола на потолке. Теперь, когда я знала, что такое Сердце на самом деле, я знала и то, что никакой это не узор. Это мембрана, покрытая настоящими сосудами, что всё ещё пытались гнать по жилам закаменевшую кровь.

Район, где мы находились прямо сейчас, очень походил на грудную клетку: на его окраинах стояли немыслимой высоты столпы, выбеленные и дугообразные, похожие на дозорные башни. Их насчитывалось больше десяти, и они обнимали город, служа для него опорой, без которой здесь бы всё давно рухнуло.

– Это рёбра, да? – спросила я тихо, и Солярис усмехнулся. Я не смотрела на него, но чувствовала, что он внимательно следит за моей реакцией. – Пожалуй, лучше держать Кочевника от них подальше. Не удивлюсь, если он решит попробовать их на вкус… Стой, а где Кочевник?!

Каким-то образом, несмотря на свою шумливость, Кочевник умудрялся легко теряться. Закрутившись на месте волчком, я внимательно всмотрелась в окружающие меня лица: Мелихор тараторила что-то о кремах из квашеной капусты, крутя стеклянные баночки перед глазами Маттиолы, на которую и здесь озирались все проходящие мимо мужчины; Сильтан же до сих пор болтал с Гектором – судя по красным щекам второго, явно не о кузницах и даже не о приличных вещах. Кочевника нигде не было и в помине. Я и не помнила, где видела его в последний раз.

Мы вместе вышли из лифта, он начал проклинать этот город и плеваться, а потом…

– Куда подевался Кочевник, Сол?! – настойчиво повторила я.

– Понятия не имею. Почему ты спрашиваешь меня? – фыркнул Солярис, и теперь пришёл мой черёд смотреть на него злобным взглядом. Впервые он сдался так быстро – возможно, потому что знал, что я обязательно припомню ему тот разговор в Луге, когда Солярис беспокоился из-за пребывания Кочевника в Сердце: – Уф, ладно! Кочевник должен быть сейчас в Искрящемся переулке.

– Что ещё за Искрящийся переулок?

Солярис оглянулся на свою родню и, схватив меня за локоть, утащил под шумок за угол, будто только и ждал момента, когда можно будет улизнуть от них. Впрочем, я не возражала – в моих детских фантазиях драконий город мне всегда показывал сам Сол. Решив, что это отличный шанс воплотить их в жизнь, я даже сама взяла его за руку, и в этот раз вовсе не потому, что боялась потеряться.

Солярис покосился вниз, но сжал мою ладонь в ответ.

– Рьят’нэн! Жемчужный! – раздался детский лепет из толпы, через которую мы продирались.

То и впрямь были дети – небольшая стайка совсем юных дракончиков, которые выглядели так, как выглядят человеческие ребятишки в семь-восемь лет. Не считая, конечно, некоторых отличий… Их босые ноги были покрыты чешуёй, за спиной торчали крылья или крохотные, но уже острые и щетинистые хвосты. Детёныши облепили Соляриса со всех сторон, едва не разорвав наши сцепленные руки, и он неуклюже отмахнулся от них, пытаясь не споткнуться.

– Не сейчас. Мне некогда. Кыш!

– А ты и впрямь популярен у детей, – ухмыльнулась я. – Кажется, они тебя любят. Мог хотя бы улыбнуться им.

Всё то время, что Солярис отваживал от нас пищащих и умилительно непропорциональных малышей, он сохранял такой чинный вид, что мне стало их жалко. Сол даже не сбавил шаг, из-за чего дети в конце концов отстали, не в силах угнаться за нами.

– Зачем? – спросил он. – Я не люблю улыбаться.

– Почему?

– Когда я улыбаюсь, то выгляжу дружелюбным.

– Вообще-то в этом и есть весь смысл улыбки.

– Но я не дружелюбный. – Солярис повернулся ко мне так резко, будто собирался доказать это на практике. – Негоже обнадёживать детей понапрасну. Это жестоко.

Я тяжко вздохнула, смирившись с тем, что пытаться развеселить Соляриса такая же гиблая затея, как пытаться остановить Красный туман. И всё-таки и в том и в другом случае я обязана была попытаться.

– Вот он, Искрящийся переулок. Раньше здесь торговали человеческие купцы…

Мы шли ещё около десяти минут, петляя между домами, усыпанными бриллиантовыми осколками, пока не оказались где-то на краю района меж столпами-рёбрами. Там рядами тянулись крытые лавки и шатры, напоминая рынок Луга: в одном месте, судя по ароматному дыму и выстроившейся очереди, продавалась копчёная кукуруза, а в другом драконы выдыхали голубое пламя из уст, глазируя гончарную глину прямо на глазах у прохожих. Городскую суету заглушала музыка – тальхарпа и кантеле[18]. А ещё всюду что-то двигалось и катилось: телеги, похожие на человеческие, но без извозчика; гигантские железные колёса, прикреплённые прямо к стенам домов; кузнечные печи под ними, плюющиеся пурпурно-рыжими искрами. От последних воздух раскалялся добела, и мне пришлось спрятаться за Соляриса, чтобы не задохнуться от облака плывущего жара.

Возле одной из таких печей ритмично стучал молотом по наковальне крепкий мужчина, на три головы выше среднестатистического человека. Там же стоял деревянный прилавок, ломящийся от изделий из меди, стали и серебра. Я взглянула на горделивое лицо Соляриса и поняла, что он и правда не знал, куда отправился Кочевник, – просто догадался. Это было несложно – в каждом мало-мальски населённом пункте, в котором мы останавливались по пути в Сердце, Кочевник первым делом заглядывал в лавку местного кузнеца, чтобы наточить топор и прикупить (украсть) что-нибудь получше.

Однако Сильтан сказал, что драконы больше не куют оружие. Что же Кочевник тогда так внимательно рассматривает, прилипнув к прилавку и даже не замечая, как мы остановились прямо за его спиной?

– Решил научиться прясть?

Жестом попросив Соляриса подождать, я тихо подкралась ближе к Кочевнику и легко заглянула ему через плечо. Тот вздрогнул и выронил на прилавок веретено. Из берёзы, но с крепкой серебряной головкой и шейкой. Благодаря тонкой резьбе, образующей кольца вдоль тела, было проще работать с шерстью и не терять нить. Столь изящное и продуманное приспособление предназначалось для истинных мастериц – только тем, кто прядёт искусно и с пелёнок, такие веретёна и были по карману.

– Ничего я не решил! – окрысился Кочевник тут же, стоило мне только немного подглядеть за его более нежной и ранимой стороной, которую он прятал под грубостью точно так же, как прятал под раскрасом Медвежьего Стража свой юный лик. – Просто время коротал, ждал, пока вы доползёте досюда, слизни. Хочу жрать. Эй, ящер, здесь есть где-нибудь худо-бедно приличная таверна, где можно хорошенько надраться?

– Почему бы тебе не купить его? – спросила я, придержав Кочевника за бобровую накидку, когда он навострился от прилавка к Солярису, ждущему нас у механических колёс. – Это веретено наверняка понравилось бы твоей сестре, Тесее.

– Знаю. – Кочевник стёр со лба пот, который выступил от слоя мехов, в которые он был одет, и близости раскалённой печи. Из-за наряда на него то и дело оглядывались драконы – никто в Сердце не носил ничего теплее льняной рубахи. – Но у меня нет денег, забыла? А красть у дракона себе дороже. Не хочу, чтоб мне откусили что-нибудь важное. Вдобавок они вроде и не монетами, а драгоценностями расплачиваются…

– Драгоценностями, говоришь?

Я оглянулась по сторонам и заметила, что Кочевник прав: никто на рынке не расплачивался деньгами, принятыми в Круге. Вместо этого в ладонях драконов сверкали такие же драгоценные осколки, которыми был украшен в изобилии весь город: аквамарины, алмазы, топазы, хризолит… Продавцы даже толком не смотрели на то, что берут в руку. Сверкает? Значит, подходит! Этот «обмен» был для них обычной формальностью, возможностью обменять красивое на красивое.

– Этого хватит на веретено? – спросила я у кузнеца, пышущего жаром точно так же, как и его печь.

– Турмалин. – Кузнец узнал камень мгновенно, лишь посмотрев на заколку в моей протянутой руке, а затем выхватил её когтями, под которые забилась копоть. – Ш’равиро. Забирай!

Я улыбнулась и подобрала с прилавка посеребрённое веретено, прежде чем вложить его Кочевнику в руки. Глаза у того округлились, а пальцы перестали слушаться, из-за чего он едва не выронил веретено во второй раз.

– Ты… Зачем ты это сделала?! – спросил он, такой ошеломлённый, будто я обменяла на веретено не обычную заколку, каких у меня в шкатулке было немерено, а свою жизнь.

– Затем, чтобы тебе было что подарить сестре, когда мы вызволим её из тумана вместе с остальными пропавшими людьми. Думаю, тогда она будет счастлива вдвойне.

– Это… – Горло Кочевника дёрнулось, когда он шумно сглотнул, и даже сквозь красный слой краски на его щеках я разглядела пятна морковного румянца. – Спасибо.

Благодарность от Кочевника была столь же редким явлением, как и приветливость Соляриса. Впервые я видела и то и другое одновременно: последний улыбался, наблюдая за нами. Однако, когда Кочевник спрятал веретено под складки плаща и, хохоча, подошёл к нему, Сол мгновенно вернул себе излюбленную траурную гримасу. Мне было приятно смотреть на то, как они стояли рядом и просто разговаривали, хотя ещё несколько недель назад грозились перегрызть друг другу глотки. Серебряное веретено поблёскивало под одеждой Кочевника, а Солярис задумчиво раскачивал кончиком пальца изумрудную серьгу в левом ухе.

Теперь у них обоих осталось что-то от меня.

– Кстати, давно хочу спросить… Почему у тебя вечно такое лицо, будто любимая кошка сдохла? Ты сам от себя не устал?

– А ты ещё не устал быть таким тупым?

– Э… Нет, наверное.

– Вот и я нет.

– Подожди… Ты опять обозвал меня тупым?!

И всё-таки оставлять их наедине надолго было ещё слишком рано. Закатив глаза, я бросилась через дорогу, но вдруг в Искрящийся переулок хлынул народ. Меня едва не снесло его волной: музыканты, пьяные мужчины с разукрашенными лицами, босоногие девицы в венках из мальвы, повозки и телеги, украшенные шёлковыми лентами, из которых летели цветочные лепестки. Под ногами захрустела рожь, горсти которой подбрасывали юркие детёныши, снующие меж взрослыми, а в воздухе запахло мёдом и праздником. Я оказалась в центре чужого гуляния и, пытаясь прорваться сквозь него, запуталась в тех самых лентах, мотком обвившихся вокруг лодыжек.

– Свадьбы такие шумные, не правда ли? – сказал кто-то, вовремя подхвативший меня под локоть раненой руки, на которую я едва не свалилась. – Местные традиции могут слегка… дезориентировать. Лучше не отходить далеко от друзей. Драконы совсем не контролируют степень своего дружелюбия, когда налакаются нектара!

Щуплый мальчик оказался непомерно сильным для семнадцати лет, на которые выглядел. Он мягко поставил меня на ноги и вывел из буйствующей толпы. Даже для драконов его внешность выглядела нетипично – короткие и неравномерно стриженные волосы цвета морской волны с лиловыми прядками, круглое лицо, тонкие губы и рога на висках, завивающиеся к затылку, на которых блестело по несколько серебряных колец. Эти кольца походили на радужку его глаз – тоже дымчатую и мерцающую. Кожа моего спасителя имела восковой оттенок, который подчёркивала ярко-алая подпоясанная рубаха, усыпанная до самых рукавов эмалевыми бляшками. Те напоминали драконью чешую.

– Так это свадьба? – растерянно заморгала я, провожая взглядом горластую вереницу.

– Да, она самая. С твоей рукой всё нормально? – осведомился заботливо тот, кого я мысленно окрестила «мальчиком», но кто явно был старше всех моих знакомых.

Его неестественно маленькие и узкие зрачки обеспокоенно осматривали мою руку, обездвиженную гелиосом, а сам он поддерживал меня за плечо, словно знал, сколь я нынче хрупка и уязвима.

– Да, всё хорошо. Благодарю вас за помощь.

– Обращайся, – улыбнулся мальчик, а затем отпустил меня и нырнул обратно в толпу, которая, играя на барабанах и лютнях, всё тянулась и тянулась с одного края Сердца на другой.

Удивительно, что Солярис до сих пор не очутился рядом – по обычаю, он должен был подоспеть сразу же, как я потерялась средь разодетых горожан. Но нет, он всё ещё неподвижно стоял у вращающихся колёс, но выглядел при этом… благоговейно? Точно с таким же выражением лица Сол взирал на Шэрая, едва не приземлившегося мне на голову, однако в этот раз его восторг даже граничил с шоком.

– Ты знаешь, с кем только что разговаривала? – выдавил Сол и, не дожидаясь моих предположений, продолжил: – Старший Сенджу. Тот самый, который спас твою руку.

– Старший?! – переспросила я, и изумление Сола тут же передалось мне. – Ты говорил, что Старших драконов всего семь и их возраст исчисляется тысячелетиями…

– Да, – кивнул Сол. – Сенджу больше шести тысяч лет. Он самый-самый старший. Все его ровесники давно обратились в камень, но ему удалось не утратить интерес к жизни. Даже вон в свадебных гуляниях участвует, словно молодняк, надо же…

Я посмотрела вслед толпе, которая наконец-то начала редеть и рассасываться. Напоминанием о ней на земле остались лежать зёрнышки пшена и мятые лепестки бессмертника, а в носу всё ещё стоял приторный и крепкий аромат. В этом плане драконьи свадьбы очень походили на человеческие – такие же пьяные, шумные и захватывающие. Разве что на них никого не убивали.

– Что ты задумала? – спросил Солярис, насторожившись от моего долгого молчания.

В конце концов, кто может знать о таинственных жертвоприношениях и трагедии восемнадцатилетней давности больше, чем самый старый дракон на земле?

– Как скоро нас раскроют, если мы притворимся гостями на чужой свадьбе? – полушутливо поинтересовалась я, на что получила крайне удачный ответ:

– Притворяться нет смысла. Свадебные гуляния открыты для всех. Когда драконы женятся, вместе с ними празднует весь город – и знакомые, и незнакомцы.

– Замечательно! Тогда идём.

Не обращая внимания на возражения, я схватила Соляриса за руку и поволокла за собой, полная решимости следовать своей интуиции. Ведь только это нам теперь и оставалось.

– Эй! Какие ещё свадьбы? Я хочу жрать! – донёсся нам вслед голос Кочевника, снова прилипшего к какому-то прилавку с коваными вещицами.

Прежде чем я успела выкрикнуть, что на свадьбах вообще-то всегда есть еда, Солярис перестал вырываться и сам потащил нас вперёд, пока мы не нагнали праздничную вереницу. Она остановилась на площади, по краям которой росли хрупкие и извилистые деревья с фиолетовыми цветами и ниспадающими ветвями, похожие на вистерии. Удивительно, сколь упряма была местная флора, раз сумела пробиться сюда даже сквозь кости и камень. Между этими деревьями были сложены костры, горящие высоким синим пламенем (как будто в Сердце было недостаточно жарко!), а рядом стояли накрытые столы, заставленные корзинками с вяленым мясом, кукурузным хлебом и очищенным тростником. Там же всем желающим разливали тягучий оранжевый напиток, похожий на облепиховый сок.

Эх, зря Кочевник всё-таки не пошёл!

Где-то возле столов мелькнула красная рубаха, усыпанная перламутром, но едва я успела найти взглядом Сенджу, как он тут же снова исчез. Зато на его месте появилась пара драконов, держащихся за руки, – оба в белых нарядах. Их руки были связаны верёвками, а из распущенных волос торчали перья. Толпа отхлынула в сторону, пропуская их в центр, и я увидела, как сплетённые пальцы молодожёнов покрываются хризолитовой чешуёй. Они оба менялись прямо на ходу, и прекрасные одежды затрещали, безжалостно расходясь по швам.

Там, где на землю легла порванная ткань, уже в следующую секунду ступили массивные лапы. Все мужчины вокруг вдруг запели глубокими, басовитыми голосами на незнакомом мне языке, подхватывая ритм заигравшего варгана.

– Что они делают? – недоумённо спросила я.

Укусив друг друга за хвосты и образовав идеальный круг, влюблённые драконы закружились и покатились по площади, как колесо, едва не сметая гостей, случайно попадающихся на пути.

– А что ещё делают на свадьбах? – ответил вопросом на вопрос Сол, насмешливо приподняв брови. В его руке уже красовался бронзовый кубок с тем самым оранжевым напитком, которым он успел разжиться, пока я заворожённо наблюдала за происходящим. – Они танцуют.

Я бы решила, что Сол шутит, но нет: несколько женщин, вскинув над головой руки, тоже бросились в пляс, оборачиваясь в свою истинную форму. Спустя секунду над их головами парили уже не руки, а крылья. Когти цокали по плитам площади, хвост вился в воздухе, заигрывая с хвостами танцующих по соседству, и это было так громко, так дико и до того красиво, что я почти забыла, зачем мы вообще сюда пришли.

– Смотри, там Сенджу! – дёрнула Сола я. Старший дракон танцевал в паре со статной пышногрудой драконицей, и, к счастью, они сохраняли человеческую форму, а потому перламутровые бляшки по-прежнему переливались на одежде Сенджу, делая его легко узнаваемым в толпе.

– Старшие почти не покидают Шеннбрунна, своей обители, отчего их редко доводится встретить на улицах. Поэтому, когда на свадьбе присутствует хотя бы один Старший, это считается высшим благословением для новобрачных, – задумчиво протянул Солярис. – Сенджу здесь почётный гость. Не думаю, что мы сможем хотя бы подступиться к нему. Проще подождать, пока праздник закончится.

И правда: пышногрудую драконицу тут же сменила другая, а потом её место заняла третья, четвёртая и пятая. Сенджу только и делал, что менял партнёров (среди них были даже мужчины), учтиво кланяясь и улыбаясь каждому подошедшему. И всё-таки у нас был шанс подойти к нему и поговорить прямо сейчас.

– Руби, ты куда?

На пирах Дейрдре так делали весьма часто – отвоёвывали себе будущего жениха или невесту прямо в танце. Для этого нужно было всего лишь споткнуться и упасть на того, кто тебе приглянулся, иль танцевать с ним до самого утра, отказываясь сменять партнёра. Вряд ли эта идея понравилась бы Солярису, потому я даже не стала озвучивать её вслух – просто вошла в круг танцующих, чтобы не оставить ему выбора.

– Что, тоже хочешь веселиться? Я с радостью потанцую с тобой, госпожа, раз мой брат не хочет!

Сильтан, появившись из ниоткуда, подхватил меня под руку раньше, чем я успела позвать Сола, и утащил в противоположную и от него, и от Сенджу сторону. Всё случилось так быстро, что я услышала лишь металлический лязг, с которым кубок Сола покатился по полу, расплёскивая питьё, когда тот попытался швырнуть его в брата.

Я мельком оглянулась и заметила, как со стороны Искрящегося переулка к рассвирепевшему Солярису подходят остальные – Мелихор, Гектор и Матти. Последняя, правда, прошла мимо, направляясь на другой конец площади, где жеманно причмокивал огненным напитком Вельгар в блаженном одиночестве. Кажется, кого-то ждал реванш.

– Я пришла сюда не танцевать, Сильтан, – вздохнула я, предприняв попытку вырваться, когда он остановил меня в самом центре площади. Хитрая улыбка, расползшаяся по его губам, заставила меня тревожно сглотнуть.

– Какие глупости! Зачем ещё приходить на свадьбы, если не ради танцев? Хм, вот только у тебя нет хвоста, с которым можно сцепиться. Что же нам делать… О, придумал!

Поймав мои ладони в свои, Сильтан следом поймал и всю меня целиком – от самых бёдер до груди тело обвили кольца длинного хвоста. Чешуя, покрывающая его между костяных гребней, напоминала листья тончайшего золота: даже самая маленькая чешуйка сверкала на свету ярче всех королевских драгоценностей, которые мне доводилось видеть. Удивительно, сколь изящный способ нашла природа, чтобы подчеркнуть своеобразный характер Сильтана, обожающего восхищение и зависть, – золотой дракон несомненно был обречён вызывать и то и другое сразу.

– Отбрось смущение, госпожа! Это всего лишь танец, – осклабился Сильтан, когда я забормотала о том, что эта идея с «хвостатыми объятиями» кажется мне излишней. – Ты ведь любишь Сола, не так ли?

Этот вопрос словно снова выбил почву у меня из-под ног, но нет – это опять сделал Сильтан. Он резко ушёл вправо, и его хвост дёрнул меня следом. Всё, что я могла, заключённая в чешуйчатый плен, – это часто-часто перебирать ногами, чтобы не спотыкаться. Серьга с ракушкой раскачивалась в ухе Сильтана, и её звенья издавали мелодичный перезвон, вплетаясь в музыку диджириду[19], как ещё одна нота – дерзкая, игривая, своевольная. Сильтан сам крутил и переставлял меня туда-обратно, как фигуру на шахматной доске. От этого голова кружилась, и вскоре я окончательно потеряла Сенджу из виду.

Впрочем, он давно исчез из моих мыслей тоже.

– Солярис и я знаем друг друга почти восемнадцать лет, – проблеяла я, стараясь не растерять остатки самообладания. Лицо горело, но в этот раз мне было жарко вовсе не из-за климата или близости дракона. – Конечно, нельзя не привязаться к человеку, которого знаешь всю свою жизнь…

– Огонь мира сего, ну и дурёха ты, госпожа! Знаешь ведь, что я говорю совсем не об этом. Влюблена в Соляриса по уши, а даже слово «любовь» произнести вслух не можешь.

Слух. О нет!

Я совсем забыла о том, что у драконов он такой же острый, как у гончих псов. Если Солярис в первый раз не расслышал слова Сильтана, то уж точно расслышал во второй. От этой мысли мне сделалось дурно, и я невольно заозиралась.

– Не переживай, музыка слишком громкая. Ни один дракон не сможет услышать нас, даже Солярис, – успокоил меня Сильтан сквозь смех. Очевидно, всё было написано у меня на лице. – И это, кстати, невероятно его бесит!

Не удержавшись, я украдкой оглянулась ещё раз. Сол по-прежнему стоял за рядами разгулявшихся гостей, и пальцы его сжимали уже не бронзовый кубок, а край накрытого стола. Заострившиеся когти проделали в светлом дереве глубокие борозды.

– Скажи, ты хочешь, чтобы Солярис видел в тебе женщину? – спросил Сильтан вдруг, и я запнулась, но лишь на миг. В конце концов, я никогда не умела достойно лгать, особенно самой себе.

– Да, хочу.

– Тогда веди себя как женщина.

– Что это значит?

– Кокетничай и притворяйся!

Это звучало логично в той же мере, что и нелепо. Но тем не менее я поняла, что имеет в виду Сильтан, ведь не раз видела в замке, как Матти строит глазки молодым хускарлам, чтобы они пропустили её в кладовую за лимонными пирожными, которые добывать тайком было интереснее, чем выпрашивать напрямую. Точно так же благочестивые дамы пытались сосватать своих дочерей старшим хускарлам, а себя преподнести Ониксу, когда тот был ещё молод и прекрасен. Я же никогда не была такой и даже не осмеливалась пытаться. И всё-таки… Что я теряю?

Сильтан выжидающе сощурился. Его хвост мягко сжался вокруг моей талии, направляя, а мягкие пальцы скользнули между моих. Но вместо того, чтобы смутиться, как в прошлый раз, я… засмеялась.

– Хороший человек, – шепнул Сильтан мне на ушко, когда смех этот, пусть и неискренний, но звонкий, достиг края зала, где стоял Солярис, и запечатлелся на его лице проступившими желваками.

– Зачем ты помогаешь мне? – спросила я сквозь фальшивую улыбку.

– Разве я помогаю? – Сильтан склонил голову вбок так, что серьга с ракушкой коснулась его собственного плеча. – Ты что-то путаешь, госпожа. Я всего лишь докучаю своему младшему братцу. Обожаю это занятие!

– Потому что он предал вас, оставшись с людьми?

– Нет, потому что это удел всех старших братьев – потешаться над младшими.

– Так, значит, поэтому ты постоянно заигрываешь со мной, хотя я вовсе тебя не привлекаю? Потому что тебе нравится издеваться над чувствами других людей? – озвучила я то, что поняла ещё в нашу первую встречу. Сложно было не раскусить столь топорное притворство, но Сильтан всё равно вскинул брови и усмехнулся, тем самым доказывая мою правоту. Неужто он правда считал меня настолько наивной?

– Я не помогаю тебе, – повторил он, прижавшись к моему лбу своим, и я почувствовала, как его хвост, обвитый вокруг моего туловища, подозрительно ослаб. – Но, быть может, я помогаю Солярису?

А затем Сильтан грубо оттолкнул меня. Я почувствовала себя куклой, которая ему наскучила, и потому наполнилась праведным гневом, готовая сейчас же публично научить его манерам. Но не успела: чужой хвост сменил хвост Сильтана и повернул меня в противоположную сторону. С молочно-белыми гребнями и жемчужной чешуёй, этот хвост держал так властно, но аккуратно, что у меня самой отпало всякое желание вырываться.

Тем более что лишь по одному его прикосновению я узнала того, кому он принадлежит.

– Ты же ненавидишь танцевать, – заметила я, на что Солярис замешкался, но хватку не ослабил. Наоборот, сжал хвост крепче.

– Я ненавижу танцевать дейрдреанские танцы, а вот традиционные танцы Сердца мне по нраву.

Сол никогда не пил при мне ни сидра, ни мёда, ни вина, и оттого я решила, что и то питьё, которое было в его кубке, не содержит алкоголя. Однако горечь хмеля в его дыхании и нотки чего-то пряного, похожего на кориандр, говорили об обратном.

– В этом уже нет смысла. Сенджу ушёл, – вздохнула я разочарованно, пробегая взглядом по толпе в поисках красной сверкающей рубахи. Сильтану удалось так умело сбить меня с толку, что я провалила единственный план, который у меня был.

– Что-то я не заметил, чтобы ты, танцуя с Сильтаном, хотя бы поглядывала в сторону Сенджу. Просто скажи прямо: с моим братом танцевать приятнее, чем со мной?

На этих словах Солярис принял такой оскорблённый вид, что я не смогла не засмеяться.

– Ох, Солярис! Иногда ты и впрямь глупая ящерица.

Он поджал губы, но расслабился и опустил напряжённые плечи, когда я накрыла их своими руками. Все вокруг танцевали именно так: прочно держась друг за друга, почти сплетаясь телами. Может быть, поэтому Солярису нравились танцы Сердца? Не потому, что они были такими весёлыми, а потому, что они были такими интимными?

Как и Сильтан, Солярис сам вёл меня, но, в отличие от старшего брата, делал это гораздо мягче, не лишая меня свободы действий. По крайней мере, я чувствовала под ногами опору и сама задавала темп. Даже когда музыка резко ускорилась, Сол позволил мне двигаться плавно и деликатно, как мы двигались в Дейрдре. Из-за этого мы иногда сталкивались с соседними парами, но Солярис каждый раз ловко закрывал меня от них, поворачиваясь спиной. Даже в танце он делал всё, чтобы подарить мне чувство безопасности.

Тальхарпа, флейта, барабаны… Я слышала их, но больше не слушала – мой мир замкнулся на Солярисе. Его сердце билось под моей ладонью, соскользнувшей с широкого плеча, а хмельное дыхание стало моим дыханием. Кольца хвоста, обвитого вокруг талии, посылали дрожь к коленям. Я снова рассмеялась, когда Солярис случайно оступился, всё-таки столкнувшись с другими драконами, и неловко наступил мне на ногу.

– Я тебя сейчас отпущу, – пригрозил он несерьёзно.

– Нет, не отпустишь. Я хочу ещё немного потанцевать, раз уж мы оказались здесь.

– Ах да, совсем забыл, что смысл всей моей жизни – исполнять волю драгоценной госпожи. Чего ещё вы изволите хотеть, принцесса?

Солярис подтрунивал надо мной, но от этих слов желание смеяться у меня отпало. И появилось желание иного рода – потаённое, болезненное и тёмное. Уж точно темнее, чем все прочие. Обжигающее до костей, как солнечное пламя, и сладкое, как ягодный пунш. Во рту у меня пересохло от мысли об этом, и я нерешительно посмотрела на губы Соляриса. Они выглядели плотными и жёсткими, но я помнила, какие они на самом деле мягкие, когда прикасаются к моему лбу или рукам. За ними скрывались острые зубы, а иногда даже раздвоенный язык, но как это могло кого-то пугать? Мне было всё равно, о чём рассказывал Сильтан за обеденным столом; о чём предупреждал Дайре или что мне когда-либо рассказывал мой отец. Солярис был моим другом целых восемнадцать лет… Нет, он был просто моим.

Каково это – целовать кого-либо?

Каково это – быть в кого-то влюблённой, а не только любить?

Каково это – быть женщиной, а не вечным детёнышем?

Я остановилась и, привстав на носочки, потянулась к лицу Соляриса.

– Рубин.

Солярис резко отпустил меня. Его хвост опал с моей талии, а сам он сделал шаг назад, глядя на меня с тем самым выражением, которое я ненавидела даже больше, чем его безразличие. То было чувство вины.

– Нам надо поговорить, – произнёс он, в крах разбив мои надежды на этот вечер. – Есть одна вещь, о которой ты не знаешь. Кое-что важное, о чём я должен был поведать ещё давно, но что мне…

Солярис замолчал так же внезапно, как и начал этот разговор, и запрокинул голову вверх. Там, на фоне клочков проглядывающегося мелового неба, парил массивный дракон со стальной чешуёй. И летел он в сторону гнёзд.

– Это Борей? – догадалась я, заметив, как руки Соляриса, ещё минуту назад дарившие мне нежность и покой, сжались в кулаки.

– Откуда ты… – Сола передёрнуло, но он тут же тряхнул головой, передумав. – Побудь здесь, ладно? Никуда не уходи от Мелихор. Я скоро вернусь, и мы продолжим то, что начали.

Я не успела сказать Солу ни слова, как он уже исчез где-то за кострами, бросив меня среди танцующих, как и его брат. Скулы свело, и я закусила внутреннюю сторону щеки до солёного привкуса железа на языке, чтобы привести себя в чувства. В нормальные чувства, а не смесь девичьей влюблённости, безрассудства и эгоизма, которые сейчас были неуместны и несвоевременны.

Должна ли я была исполнить волю Соляриса, как он исполнял мою, и остаться ждать его на свадьбе? Он говорил, что семья, вероятно, попробует убить его, если он снова появится в Сердце. Сол не склонен преувеличивать – значит, речь шла не обо всей семье, а именно об отце. Сильтан тоже предупреждал меня о нём – жестоком, непоколебимом и считающем родного сына предателем. Оставалось надеяться, что Альта сможет защитить одного от другого в случае необходимости, но что, если нет? Что, если она до сих пор не вернулась в гнездо или не решится встревать в отношения сына и отца?

– Мелихор! – позвала я, протискиваясь на другой конец площади после того, как, намотав по ней несколько беспокойных кругов, всё-таки не выдержала. Та как раз танцевала на пару с Гектором, который, прихрамывая, был краснее рябины и неуклюжее мешка с картофелем. А ещё изо всех сил старался не пялиться на бедренный разрез её платья. – Солярис ушёл встречать вашего отца. Мне неспокойно…￼

– Не переживай за него! Это будет непросто, но, уверена, он справится. Сол уже давно не детёныш, пускай я и зову его так. Лучше иди и выпей чего-нибудь. Только осторожно! Человеку хватает одного глотка нектара, чтобы забыться, – беззаботно пролепетала Мелихор, не отрываясь от танца, и я поняла, что уговаривать её отправиться на помощь Солу бессмысленно. То ли она во всём была такой легкомысленной, то ли и впрямь слишком полагалась на кровные узы своей семьи, в которые я сама уже переставала верить.

Оставалась лишь Маттиола на другой стороне площади, но я не осмелилась приблизиться к ней. Даже то, что стоящий перед ней Вельгар превосходил ростом платяной шкаф, не охладило её пыл. Всё это время она кричала ему в лицо, активно жестикулируя:

– …ранил моего младшего брата! Как тебе не стыдно?! Он же меньше тебя в три раза! И ему всего пятнадцать! Думаешь, раз ты дракон, то тебе всё можно?

– Вторжение в чужое гнездо всегда карается строго. Вы, люди, привыкли думать, будто мир вращается вокруг вас, в то время как сами…

– Я ещё не договорила!

Вельгар замолчал, но не столько из вежливости, сколько от растерянности перед наглостью и бесстрашием Матти.

Я прошла мимо них обоих, оставшись незамеченной благодаря гурьбе прохожих, решивших присоединиться к празднеству. Сильтан стоял на помосте, соединяющем площадь с Искрящимся переулком, будто поджидал меня. Но, к счастью, он только помахал мне своим кубком в знак прощания, не став задерживать. За это я была ему крайне признательна, ведь на самом деле мне не нужен был ничей присмотр, как и сопровождение – мою память давно закалили карты Дейрдре и учебники по истории. Благодаря сверкающим домам, сделанным из пластов самых разных драгоценных камней и металлов, улицы было легко различать между собой и не путаться. Так я достаточно быстро дошла до той точки, в которой мы отыскали Кочевника, а затем так же по наитию добралась до грохочущего лифта, перевозящего драконов туда-сюда по этажам их гнёзд.

– Твоя шея.

– Это шрам, который остался от…

– Ошейника, да, я узнал его. В такие ошейники заковывали твоих сородичей, за которых ты клялся отомстить. В итоге мой сын ушёл воином, а вернулся рабом!

Я пообещала себе не лезть – только быть рядом, если понадоблюсь, – но едва сдержалась, когда, очутившись за голубой шторой гнезда, услышала голос Борея. Тот выплёвывал грубые, жалящие слова одно за другим, и мне тут же стало понятно, почему Сол и остальные не хотели, чтобы я шла на эту встречу. Слышать, как унижают твоего близкого, невыносимо так же, как когда унижают тебя.

– На мне нет ошейника, как ты можешь видеть, – ответил Солярис, и чья-то тень проскользнула мимо шторы, заставив меня задержать дыхание, в страхе быть пойманной. – Так с какой стати я всё ещё раб?

– С той, что ты прислуживаешь ей. Твоя мать всё мне рассказала. Я давно оплакал тебя, но это… Лучше бы ты и впрямь умер.

– Умер? – Голос Соляриса сорвался. – Ты же знаешь, что я не специально… Я не предавал…

– Коль тебя осквернил сейд и ты лишился того, что делает драконов драконами, так не жил бы вовсе! Сбросился бы с башни на острые копья или сам вспорол себе брюхо. Вот как должен был поступить истинный сородич. Не сдаваться людям. Не становиться одним из них! А ты… – Борей издал рык – полная противоположность тому урчанию, которым убаюкивал меня Сол или выражала свою радость Мелихор. Свирепый, грозный и пугающий до мурашек звук. – Гнилое семя!

Несмотря на инстинктивный страх, в груди у меня поднялась ярость. Никто не смел разговаривать с Солярисом так, тем более в моём присутствии, пусть и незримом. Тот, кто не единожды спасал мою жизнь; тот, кто наполнил её яркими красками, черникой, жемчугом и смехом; тот, кого я любила всем своим существом, не заслуживал таких ужасных слов.

Я схватилась за край шторы, готовая отодвинуть её и оказаться с надменным главой семейства лицом к лицу.

– Ты дал обет перед Старшими и самим Солнцем, – снова прорычал Борей, пока Солярис хранил смиренное молчание. – Ты клялся, что убьёшь принцессу людей в колыбели, но вместо этого привязался к ней. Что это, если не предательство?

Мои пальцы разжались, рука опустилась, оставив штору. Я так её и не открыла.

Надо же… Вот оно, оказывается, какое – предательство.

11

Королева Бродяжка

Некоторые дети помнят себя с тех пор, как научились ходить или сказали первое слово. Мои же воспоминания начинались с Соляриса, и в самом раннем из них он сидел на стоге сена, истекая кровью, а я протягивала ему тарталетку со спелой черникой.

Лицо бледное, словно покрытое слоем мела, а глаза тусклые-тусклые – совсем не то золото, что сейчас. В уголках рта – запёкшаяся кровь, на губах – сухие трещины, а на щеке – гематома, расплывшаяся багрово-лиловыми кольцами до самого виска. Грязь на оборванной одежде и такая же грязь в волосах, осквернившая безупречный жемчуг. Там же в прядях застряла солома, застряли пыль и сажа, застряли сгустки его собственной крови. Но Солярис продолжает сидеть, привалившись спиной к стене стойла, и даже не пытается вытереться. Зачем приводить себя в порядок, когда уже завтра это повторится вновь? Оникс не просто избивает пленника – он затравливает дикого зверя потехи ради. Ломает его, бросает об пол, как игрушку. Как свою собственность.

Но Солярис ведь принадлежит совсем не ему.

– Чего тебе, рыбья кость?

С улицы дует северный ветер, и даже лошади в соседних стойлах цокают копытами и разражаются возмущённым ржанием, прося тепла. Мне же холодно и подавно – колючие лапы мороза забираются под ночную рубаху, превращая нежную детскую кожу в гусиную. Жаль, я не помню, кто именно помог мне пробраться туда, – вряд ли трёхлетнему ребёнку, каким бы юрким он ни был, под силу так просто сбежать из замка, – но зато я помню запах железа и огня, которым в конюшне было не место, как и дракону.

Самое тесное стойло вдали от источников света, неприбранное, зато с животной поилкой, наполненной застоявшейся и зацветшей водой, – вот такой была спальня Сола. И таким был он – озлобленным, напуганным, одиноким, действительно как дикий зверь, чьё тело покрывали синяки и мокнущие раны под ошейником из чёрного серебра.

Тем не менее моё следующее воспоминание не было отравлено его злостью – оно было светлым, как весеннее солнце, и согревающим, как кроличья шубка. В нём я уже сидела у Соляриса на коленях, а он жадно вгрызался в черничную тарталетку, соскучившись по сладкому за те несколько лет, что провёл на воде и хлебе. Его волосы, пусть и сальные, были такими мягкими на ощупь, что меня начало клонить в сон, пока я играла с ними короткими толстыми пальчиками, перемазанными в черничном варенье. В тот момент Солярису было достаточно взмахнуть рукой – той самой, в которой он держал крошащуюся тарталетку, – чтобы агатовые когти оставили меня без лица или шеи. Но он этого не сделал – ни тогда, ни после.

Почему? Разве он не ненавидел меня – дочь человека, заковавшего его в цепи? Разве не хотел исполнить клятву, принесённую своему отцу и Старшим?

Я думала об этом всё время, что бродила по Сердцу, смешавшись с толпой и позволив ей нести меня туда, куда она пожелает. Нужно было улизнуть из гнезда Соляриса и Борея до того, как мой запах просочится сквозь голубую штору и они поймут, что я была там и всё слышала. Нужно было продолжить поиски зацепок и разгадки Красного тумана, не отвлекаясь по мелочам. Нужно было уйти, чтобы прийти в себя.

И я ушла.

Даже когда домики из драгоценных металлов и камней вдруг сменили круглые избы белого кирпича, похожего на отложения морской соли, а вместо торговых прилавков стало появляться всё больше таинственных механизмов и крутящихся колёс, я продолжала идти. Не остановилась я и тогда, когда спустя несколько часов солнечные лучи, льющиеся из прорезей в вершине горы, померкли, а на потемневшем небе показалась надкушенная луна. К тому времени толпы горожан заметно поредели – большинство драконов ложились спать даже раньше, чем полностью смыкались сумерки, но зато и пробуждались ещё до рассвета. Я же всё шла и шла. Сначала по одной улочке, где нас с Солом преследовали детёныши; затем по другой, где несколько драконов похрапывали прямо на земле, свернувшись калачиками в своём родном обличье. От них пахло кориандром и хмелем, как от Сола на свадьбе, и я аккуратно обошла их по дуге, боясь разбудить.

Город был не только огромным, но и многоликим. Даже не следуя указателям, заблудиться в нём было непосильной задачей, настолько один район отличался от другого. Оказавшись в Травяном – здания здесь были вырезаны из нефрита, а плюмерия цвела прямо на крышах, покрывая их пышным слоем, – я случайно забрела к чужим гнёздам. Это едва не стоило мне второй руки: я проходила мимо чьей-то шторы, когда из-под неё вдруг высунулась когтистая лапа и попыталась сцапать меня. Благо, что проходящая мимо женщина с корзинкой, ломящейся от жареных орехов, вовремя бросилась на мою защиту и, оттащив в сторону, объяснила на ломаном общем языке, что подходить к гнёздам в период кладки яиц равносильно самоубийству. Дракон, повинующийся инстинкту защищать и сторожить, пока уязвимая супруга являет на свет его детёнышей, может случайно наброситься даже на друзей, не то что на незнакомцев.

После этого я предпочла держаться от гнёзд подальше и забрела туда, где даже после полуночи, когда большинство стеклянных фонарей погасло, светилась по меньшей мере сотня зелёных огней. Бледные, будто бы умирающие, они свисали с низкого потолка пещеры, вход в которую было легко не заметить днём из-за груды камней по соседству. То был даже не район и не полноценная улица, а закоулок, где по-прежнему уныло и тягуче завывала тальхарпа. Домики с резными крышами-ладьями, точь-в-точь как в Столице, стояли полукругом, обступая маленький островок леса из фиолетовых вистерий с тонкими извивающимися стволами и длинными ниспадающими ветвями, похожими на платья из шёлка.

Цветы, проросшие внутри древних существ средь окаменевших костей. Жизнь, взявшая своё начало в смерти. Не так ли рождается всё прекрасное?

Несомненно, это был переулок таверн, о котором мимоходом упоминала во время экскурсии Мелихор и который она охарактеризовала как район, который «посещают только пьянчужки и бездельники». В Столице на столь укромное и богатое заведениями место быстро нашлась бы минимум сотня желающих, однако вокруг не было ни души – драконы предпочитали проводить ночи в кругу семьи, а не где попало.

Я бывала в тавернах всего дважды – и дважды это заканчивалось встречей с врагами, от которых приходилось бежать. Вряд ли с подобным везением стоило посещать таверну в третий раз, поэтому я просто села на крыльцо одной из самых шумных хижин. Грохот и песнопения пьяного барда за её дверью успокаивали, напоминая мне о доме. Ноги ныли, стоптанные за целый день бесцельных гуляний, и к чувству потерянности, засевшему в груди после слов Борея, прибавилось чувство разочарования от своей бесполезности. Сколько мест в Сердце обошла, со сколькими прохожими заговорила, а никаких новых знаний о Молочном Море так и не получила! Все, с кем я пыталась завести разговор о том дне, скитаясь от улицы к улице, шарахались от меня и убегали, будто я сама несла болезнь. Пусть у драконов в распоряжении и было всё время мира, но оно не могло вылечить их сердца, как лечило человеческие.

«Искусство лгать – искусство королей. Солярис тоже освоил его в полной мере».

«Давай я расскажу тебе, дочь моя, почему именно Солярис был избран Виландой для ритуала…»

«Они оба до сих пор считают, что Сол струсил и отвернулся от своего народа».

«Есть одна вещь, о которой ты не знаешь. Кое-что важное, о чём я должен был поведать ещё давно».

Всю жизнь мне прислуживали, угождали, кланялись… и лгали. Я давно смирилась с тем, что быть принцессой – это значит быть преданной по меньшей мере тысячу раз за свою жизнь. Но тем не менее я позволила себе верить, что вокруг меня есть те, кто заслуживает беспрекословного доверия. И Солярис был одним из них – скрытным, но верным. Я никогда не корила его за нежелание открывать мне душу – в конце концов, все имеют право на тайны, – и чувство недосказанности ничуть не тяготило меня. Пока оно не стало усиливаться день ото дня… И пока не оказалось вовсе не забавной чертой нашей дружбы, с которой просто нужно смириться, а притворством.

Виланда поймала Соляриса вовсе не в битве у Дикого Предела, а в моей башне, когда тот пришёл свершить убийство. Мой добрый, мой вечно угрюмый глупый ящер оказался таким же несостоявшимся убийцей, как и Дайре… Но тем не менее их всё равно было невозможно поставить в один ряд – Дайре пытался убить, а Солярис планировал. Почти за два десятка лет я достаточно познала его природу, чтобы понять: природа эта не спустила бы ему с рук подобное злодеяние. Солярис попросту не был способен убить меня ни в ту ночь, ни во все последующие. Даже освобождения от уз сейда, возвращения домой и признания Старших было недостаточно, чтобы он отринул самого себя. Вот почему я любила Соляриса, и вот почему я простила его ещё там, в гнезде, едва заслышав слова Борея. Но…

Почему же мне не хочется возвращаться к нему, а в груди на каждом вздохе пульсирует ноющая боль?

– Эй, давай ещё по одной! Вы что, ящеры, совсем пить не умеете? Слабаки!

Несмотря на то что в этот переулок явно никогда не проникал солнечный свет (потолок пещеры висел слишком низко), крыльцо таверны всё равно было горячим. Я неохотно встала с него, поправляя подол платья, и подобралась к ближайшему окну, уже догадываясь, что – точнее, кого – увижу в нём. Пыльное и запотевшее, словно от пара, оно позволяло разглядеть лишь смазанные мужские силуэты, но не лица. Мне пришлось придвинуть стоящий в углу крыльца ящик, чтобы дотянуться до чистого участка стекла и, хорошенько потерев его ладонью, рассмотреть Кочевника в окружении трёх драконов.

Все они лежали лицами на столе, заставленном блюдами с обглоданными рыбьими косточками, в то время как Кочевник размахивал пивной кружкой. Рядом с ним стояло ещё восемь таких же, но пустых. Краска на его лице размазалась, превратившись в несуразное алое пятно, пивная пена текла по подбородку, а бобровая накидка наконец-то перекочевала на спинку резного стула. Рубашка на нём была расстёгнута, обнажая мускулистую грудь с дорожкой тёмных курчавых волос, и единственная в таверне женщина, смотря на всё это с угла барной стойки, брезгливо морщила нос.

У неё были фиалковые волосы и золотые браслеты на бледных запястьях…

– Драконица с рынка Луга! – озарило меня, а в следующую секунду я едва не свалилась с коробки.

Сильная рука, облачённая в замшевую перчатку, стащила меня вниз за шею и пригвоздила к боковой стене таверны раньше, чем я успела закричать. Затылок загудел.

А ведь в этот раз я даже не успела зайти внутрь таверны…

– Так-так, – протянул Дайре, нависнув надо мной. – Кто это у нас здесь? Разве юным госпожам пристало посещать подобные места?

От Дайре пахло точно так же, как от всех хускарлов, когда те возвращались в замок после отгула, – гречишным мёдом, дрожжами и дешёвой свиной рулькой, которую подавали к элю в качестве закуски. Выглядел он тоже соответствующе: помятая одежда – та самая куртка из чёрной кожи с ромбовидным узором, похожим на драконью чешую, – растрёпанные белокурые косы, неопрятная щетина на подбородке и карие глаза, налитые красным от усталости. Однако рука Дайре, держащая меня за шею практически над землёй, совсем не дрожала. Не дрогнула и моя, когда я, щёлкнув наручем, приставила выскочивший клинок к его горлу.

– Давай, попытайся убить меня снова, – прошипела я, запрокинув голову вверх, чтобы посмотреть в его самодовольное лицо. – Просто дай мне повод дёрнуть рукой, и я всажу нож тебе в гортань. Ты даже не представляешь, как сильно я этого хочу.

Желать кому-то зла было не в моём характере, однако из-за того, сколько раз этого зла желали мне, я убедилась – либо ты, либо тебя. И не важно, принцесса ты, дракон или крестьянка. Ледяная вода, обжигающая лёгкие. Воздух, за нехваткой которого наступает тьма. Падение в синюю кипящую бездну. Смерть приходит за всеми без исключения. Страх перед ней отравляет рассудок и жизнь, точно яд. Но любой яд со временем вызывает привыкание, если принимать его по чуть-чуть. Так и мне смерть медленно, но верно переставала внушать ужас.

В конце концов, королева Дейрдре тоже была не только мученицей – она была ещё и воином.

– Сколько мы не виделись? Месяц? Два? Удивительно, как меняет людей отсутствие мягкой перины и свиты слуг! Ты наконец-то повзрослела, – усмехнулся Дайре, скосив глаза на блестящий клинок, царапающий ему горло. – А ты неплохо управляешься с этой штукой… Уж точно лучше, чем плаваешь.

– Как остроумно. Что ты забыл на драконьем острове, погань?

Всё это время я считала себя первым человеком, ступившим в Сердце за много лет… Но теперь мне стало ясно, откуда Дайре знает то, чего не может знать, и почему он не боялся казни, которая неизменно последовала бы за моим убийством.

– Я здесь живу, – ответил Дайре сдержанно и попытался пожать плечами, но передумал: остриё наруча слишком плотно прижималось к коже. – Я ведь изменник и неудавшийся цареубийца. Братья хотели сдать меня Ониксу, поэтому пришлось сбежать. Не подумай, я не трус… Просто не хотелось разбивать матери сердце. Старые друзья предложили нам приют, так почему бы не пожить среди тех, кто гораздо приятнее людей?

– Потому что среди тех, кто приятнее людей, не должен жить тот, кто омерзительнее всех на свете, – процедила я и незаметно потянулась в сторону, проверяя, не ослабла ли хватка Дайре на моей шее.

В тот же миг его пальцы сжались крепче.

– Почему это я хуже? Потому что пытался спасти наш мир от неминуемого забвения в красной напасти? Уверен, ты и сама понимаешь, что я действовал во имя общего блага.

– Кто сказал тебе, что меня нужно убить, чтобы Красный туман остановился? – задала я в лоб вопрос, что мучил меня с тех самых пор, как в моих волосах затерялась злополучная алая прядь. Дайре тоже посмотрел на неё, спрятанную под сапфировой заколкой, словно мы думали об одном и том же. Мы и впрямь оба стремились к одной цели, но я выбрала длинный и тернистый путь, а он – самый короткий.

Дайре склонил голову вбок, и его светлые локоны, так контрастирующие с загорелой кожей, защекотали мне нос. Я всё ждала ответа, пускай и понимала, что шанс услышать его даже меньше, чем шанс восстановить мир между драконами и людьми. Так и оказалось: даже если Дайре и хотел подбросить мне подсказку, он не успел этого сделать, потому что кто-то распахнул двери таверны таким рывком, что задребезжали окна.

– Эй, а ну пусти… ик… принца! То есть принцессу. Рубиль… Руби… ик.

Я испытала невероятное облегчение, узнав голос Кочевника, но затем испытала такой же невероятный стыд, выглянув из-за плеча Дайре и заметив, что тот едва держится на ногах. Удивительно, как он вообще смог дойти до двери – его качало из стороны в сторону, словно пугало на ветру, а застиранная грязно-серая рубашка обнажала уже не только грудь, но и добрую часть живота. По тому стекали капли пива, кружку с которым Кочевник, держа одной рукой, случайно расплескал, пока качался.

Мне иронично подумалось, что эксцентричнее защитника у меня, пожалуй, ещё не было.

– Немедленно отпусти Рубин, – повторил Кочевник снова, и на этот раз ему даже удалось внятно выговорить моё имя. Возможно, сил ему придало моё лицо, начавшее бледнеть от нехватки воздуха, когда рука Дайре у меня на горле рефлекторно напряглась. – Эй, парень! Я за один вечер высосал больше пива, чем ты насосал молока у своей мамки! Ты не представляешь, сколько во мне сейчас благодати Медвежьего Стража. Он не любит, когда обижают невинных, тем более женщин.

– Это что, шутка? – Дайре наконец-то пришёл в себя и слегка ослабил хватку, позволяя мне сделать глубокий вдох. – Ты променяла своего жемчужного дракона вот на… это?

– Не променяла, – ответила я, откашлявшись. – Просто теперь у меня их двое.

Кочевник швырнул кружку под ступеньки таверны, выплеснув остатки пива, и без колебаний бросился на Дайре.

– Напролом!

Тот, обескураженный подобной самонадеянностью, только усмехнулся и даже не предпринял попытки защититься. Наверное, решил, что такой коротышка без какого-то оружия, да ещё и вусмерть пьяный, вряд ли может представлять серьёзную угрозу. Хорошо, что я знала Кочевника гораздо лучше, чем Дайре, а потому успела откатиться в сторону, когда Кочевник снёс бывшего ярла с ног, согнувшись пополам и врезавшись головой ему в живот.

Отряхнувшись и отойдя подальше от расшатавшегося крыльца таверны, я принялась терпеливо ждать окончания драки, которое уже близилось. Недаром среди хускарлов ходит поговорка «Или длинный меч, или длинный язык»: в бою Дайре оказался вовсе не так хорош, как в плетении интриг. Он смог подняться после первого удара, но не после второго, когда Кочевник, порвав штанину, с размаху поддал ему ногой. На фоне этого мой одинокий клинок выглядел жалко, и я убрала его обратно в наруч, не услышав за треском ломающегося дерева и лязгом металла, как к нам подошли.

– Ух ты, до чего же оживлённая сегодня ночь!

Как и сказала Мелихор, драконы редко появлялись в местах, похожих на это, – разве что молодняк, не обременённый семьёй и привязанностями. Именно поэтому я, обернувшись, ожидала увидеть кого угодно, но только не Старшего. То был Сенджу – уже не в праздничном наряде из эмали, а в обычной хлопковой рубашке, пусть и такой же красной. Из-под её ворота выглядывали островки острой приподнятой чешуи, похожей на разноцветную перламутровую кольчугу, а на загибающихся к затылку рогах позвякивали те же серебряные кольца.

Сенджу не выглядел злым или рассерженным – наоборот, он улыбался шкодливо и задорно, как улыбаются беспечные мальчишки. Но было что-то такое в этом выражении его кукольного, почти детского лица, что заставляло мурашки бежать по телу. Словно он, несмотря на обманчивую безобидность, таил в себе угрозу – может, не смертельную, но точно малоприятную. Неудивительно, что Дайре тут же спихнул Кочевника с себя и, вытирая разбитое лицо, склонил голову. На искуроченное крыльцо закапала тёмно-бордовая кровь, стекая по чёрному кожаному облачению.

– Коронованный Солью, Предвестник Зари и Сказитель, Старший Сенджу, – поприветствовал его Дайре, и тот благоговейный тон, которым он произносил все его имена и титулы, напомнил мне о Солярисе. – Я прошу прощения. Этот дикарь…

– Ничего, я всё понимаю. – Сенджу не прекращал улыбаться, и именно от этого мне почему-то стало не по себе. – Мы пустили тебя в Сердце с единственным условием не проливать в его чертогах ничьей крови. Зачем соблюдать столь мелочное правило? Нужно всегда поступать так, как считаешь нужным, отринув законы гостеприимства и просьбы тех, кому ты обязан жизнью.

Дайре резко вздёрнул голову и махнул на меня рукой.

– Но это же…

– Ничьей крови, Дайре.

Дайре так и застыл с протянутой рукой, пока Кочевник, всё ещё пошатываясь, не толкнул его плечом, проходя мимо. Тогда Дайре снова посмотрел себе под ноги и покачал головой, будто по-прежнему не понимая услышанного или не желая мириться с ним. Кажется, он и сам был всё ещё пьян, а может, просто раздавлен тем, что превратился из ярла в беженца.

– Да, Сенджу, я всё понял.

– Вот и славно. Возвращайся к своей матери. Она угостила меня лимонными пирожными, которые привезла из Луга. Мм, ты должен это попробовать! Просто объедение!

Дайре привёл в порядок растрепавшиеся косы и двинулся прочь. Если Кочевник при этом удостоился хотя бы презрительного взгляда напоследок, то я не заслужила и этого – кажется, смотреть на меня было ниже достоинства Дайре. Вместо этого он взял под руку женщину с сиреневыми волосами, вышедшую из таверны во время нашего разговора, – ту самую, которую я видела в Луге и за которой мы с Солом гнались, как за последней надеждой. Несмотря на то, сколько укоризны читалось в её плотно сжатых коралловых губах, она всё равно приняла руку Дайре. Наши с ней взгляды пересеклись лишь на мгновение, но мне показалось, что к моему лицу приложили раскалённую сталь.

– Вовремя я вышел отлить, – произнёс за моей спиной Кочевник, снова икнув. – А я ведь, по правде говоря, первый на этого паренька налетел…

– Знаю, – ответил Сенджу, сложив руки на груди. – Но, в отличие от этого «паренька», ты не обязался соблюдать какие-либо правила. И, кстати, ты вроде бы так и не справил нужду, верно? Предупреждаю, сухие штаны в такое время суток добыть будет сложно.

– Дикий!

Встрепенувшись, Кочевник засеменил в обход таверны. Едва он успел скрыться за углом, как я услышала шуршание ткани и журчание.

– Драконица… – прошептала я потрясённо, глядя вслед Дайре и сопровождающей его женщине, пока они не скрылись из виду. Та мимоходом одёрнула на нём мятую одежду, и в этом её жесте не было никакой интимности или подтекста – только забота, с какой моя няня оттирала меня от грязи после падений. – Так, значит, это и есть мать Дайре?

– Верно, – ответил Сенджу, приблизившись ко мне сбоку. Несмотря на разбросанные по земле щепки, в своих кожаных башмаках он двигался совсем беззвучно. – И если бы не её чрезмерная опека, Дайре давно бы изжил в себе этого избалованного, высокомерного мальчишку, который вечно доставляет кому-нибудь неприятности. Надеюсь, он не успел доставить их и тебе…

– Но как такое возможно? Дайре ведь не дракон, – продолжила я, от удивления пропустив любезность Сенджу мимо ушей. – Неужели он полукровка? Мне говорили, что союз дракона и человека бесплоден…

– К сожалению для многих, так оно и есть. – Несмотря на то что всё это время с миловидного лица Сенджу не сходила улыбка, она впервые сделалась печальной. – Эта женщина – мать Дайре лишь духом, но не кровью. Она выкормила его и воспитала, когда отец Дайре, бывший ярл туата Дану, пленил её в своём замке во время войны и сделал наложницей. Мераксель нашла отдушину в мальчике, рождённом от такой же несчастной девицы и растущем при ярле из милости. Он спас её от одиночества, а она его – от нелюбви отца.

В висках возникло знакомое чувство – давление мозаики, которая со скрипом складывалась в голове. Кто-то приложил все усилия к тому, чтобы Дайре занял престол Дану в обход своих братьев. Этот же кто-то, скорее всего, и выступал связующим звеном между ним и драконами, живущими на острове. Какова вероятность того, что этот же кто-то следил за мной и Красным туманом, пока не установил между нами связь и не поручил Дайре разделаться с первопричиной? И какова вероятность, что этот кто-то – его приёмная мать?

– Как хорошо вы знаете Дайре? – спросила я Сенджу, и он призадумался.

– Не так хорошо, как его знает Мераксель, но я помню Дайре ещё ребёнком. Однажды он принёс с поверхности застывшую овечью лепёшку и сунул её в…

– Сегодня был не первый раз, когда Дайре напал на меня. Не так давно он был гостем на пиру в честь моего совершеннолетия, после которого попытался убить меня, проломив лёд на озере под копытами моей кобылы.

Сенджу, покачивающийся на пятках и смотрящий вслед ушедшему Дайре вместе со мной, резко развернулся ко мне лицом. Кочевник всё ещё журчал где-то за таверной, и мы со Старшим остались наедине. Это был момент, которого я ждала почти полгода, ворочаясь по ночам в бессоннице от бесчисленных вопросов, которые мне было некому задать. Оттого мне и хотелось выпалить Сенджу всё и сразу – о гейсах и умирающем отце, о туманных видениях и древних богах, о принце Обероне и сейде, о красном локоне под сапфировой заколкой и предназначении, дышащем мне в затылок. Я так жаждала помощи… Но Солярис всегда учил меня терпению и осторожности.

– Не берите в голову, – отмахнулась я, с трудом усмирив свой пыл и любопытство. – Покушение не редкость для венценосных особ.

– Я ничего не знал об этом инциденте. Дайре сказал, братья умыслили предательство и свергли его с трона, – произнёс Сенджу после некоторого замешательства, и его рога едва не чиркнули меня по щеке, когда он вдруг почтенно поклонился. – За Дайре водится репутация беспокойного повесы, но не убийцы. Однако мне определённо следует разобраться в этом вопросе, раз уж мы, Старшие, пригласили его в Сердце. Но могу заверить уже сейчас: он тебя более не потревожит. На нашем острове ты в полной безопасности, принцесса.

«Да, если закрыть глаза на то, что это кто-то из ваших посоветовал Дайре убить меня», – хотела съязвить я, но прикусила язык, снова вспомнив заповеди Соляриса. «Не теряй бдительности». «Не мели что попало». «Меньше болтай и больше слушай». В конце концов, правду тоже стоит выдавать дозированно. И этих правд у меня был целый шкаф – никто не мешает мне сказать другую…

– Но это ведь Старшие послали Соляриса расправиться со мной в колыбели, разве не так?

Вопреки ожиданиям, Сенджу не удивился моей осведомлённости. Его маленький рот с пухлыми губами, за которыми прятались острые зубы, снова улыбался как ни в чём не бывало.

– Я мог бы склониться перед тобой ещё раз, но это наверняка не принесёт тебе ничего, кроме раздражения. Поступку Старших нет оправдания, согласен. Однако должен сказать: достаточно пяти голосов Старших из семи, чтобы любое решение было принято. И мой голос, увы, ни на что не повлиял. Зато повлиял сам Солярис… И сейчас, глядя на тебя, я вижу, что он мудрее самых старых драконов этого мира. Смелая, умная и благородная женщина, следующая своим принципам, – именно такая нужна роду людскому. Ровно такой же была и Королева Бродяжка.

Меня передёрнуло, но я не поняла, от чего именно – от осознания, что Сенджу, вероятно, встречался с моей прабабушкой Дейрдре лично, или же от того, что он назвал её так.

– В Круге её принято называть Великой Королевой, – поправила я осторожно, на что услышала звонкий смех. Кажется, ничто не могло испортить Сенджу настроение, даже дотошные замечания от существа в тысячу раз младше и слабее.

– Среди драконов тоже, но Дейрдре просила меня называть её именно Бродяжкой. Ей почему-то нравилось это прозвище.

Действительно, почему? Даже я, будучи её потомком, не могла предположить, как подобный титул может прийтись королеве по нраву больше, чем Великая. После того как она основала туат, укрепила его и убедилась в благосостоянии своего народа, Дейрдре много – очень много, почти бесконечно – путешествовала по миру. Поговаривали, будто она всё-таки достигла берегов Диких Земель, где люди едят людей, но велела не упоминать об этом в летописи, чтобы никто не решил последовать её примеру и не узрел те кошмарные края. Дейрдре взобралась на Меловые горы, чтобы сорвать цветок снежной анемонии, в новорождённых лепестках которого можно было узреть дни, что были до и будут после. Затем она провела несколько лет в туате Талиесин, где обучалась искусству филидов и игре на лютне. После этого были Медб, Фергус, Ши и Золотая Пустошь, где Дейрдре, заблудившись, потеряла всех своих людей и месяц выживала на дождевой воде. В каком-то смысле она действительно была бродяжкой. Она была беспокойной, как погода, и свободолюбивой, как ветер, который стал её мужем. И пускай ей каждый раз приходилось возвращаться домой, она всегда покидала этот дом вновь, чтобы больше узнать и больше почувствовать.

Как полусид, Дейрдре прожила триста лет, но я всё равно не могла представить, как можно успеть за свою жизнь совершить столько всего, чтобы тебе посвятили половину королевской библиотеки.

– Хочешь, я покажу тебе её усыпальницу? – вдруг предложил Сенджу, вырвав меня из размышлений, и я заметила, что он уже стоит под сводом, выжидающе наклонившись вперёд.

– Усыпальницу… Дейрдре?..

– Тела вашей королевы там нет, но есть её алтарь, – ответил Сенджу на мой немой вопрос, возникший сразу после того, как я вспомнила старинную легенду: тело Дейрдре рассыпалось на драгоценные камни, едва перестало биться её сердце. Именно это и положило начало семейной традиции давать наследникам такие же «драгоценные» имена. – В той же усыпальнице похоронен и принц Оберон, твой дядя.

Никто не знал, что стало с телом Оберона, но отец надеялся, что тот обратился в прах, преданный огню и пущенный по воде, как велят провожать королевских особ в последний путь дейрдреанские традиции. Но даже если драконы всё-таки не сожгли его, то, по крайней мере, похоронили на своей земле. Похоронили убийцу собственных детей… Милосердие, которого люди не понимали и никогда не поймут.

– Или же я могу проводить тебя до гнезда Борея и его сыновей… – пожал плечами Сенджу.

– Нет! – воскликнула я чересчур громко. Солярис наверняка не находил себе места после моего исчезновения, но я была ещё не готова к встрече. Поэтому, хоть мы и договаривались искать разгадку Красного тумана вместе, я решительно произнесла: – Это ведь память моего рода. Ради такого можно пожертвовать сном. Прошу, покажите.

Почтительно кивнув, Сенджу поманил меня за собой. К тому моменту Кочевник как раз появился из-за угла таверны, поправляя штаны. Он не только наконец-то закончил справлять нужду, но и начал трезветь: краснота сошла с лица вместе с узором, а стеклянный взгляд прояснился. Только походка осталась шаткой, из-за чего Кочевник едва не упал, поднимаясь по ступенькам таверны за своей бобровой накидкой с ножнами, оставленными за столиком.

Ему не была интересна ни история Молочного Мора, ни местные достопримечательности, однако он всё равно увязался за мной и Сенджу, сославшись на то, что «пить с этими ящерами надоедает так же быстро, как играть в догонялки с лосем. И там и здесь у соперника нет шансов». Однако то, что Кочевник упрямо протискивался между мной и Сенджу каждый раз, как мы нечаянно соприкасались плечами, говорило о том, что причины пойти с нами были у него несколько иные. Он будто тренировал на мне братскую опеку, чтобы подготовиться к возвращению Тесеи. Я не возражала: чувствовать, как о тебе заботятся не потому, что ты принцесса, а потому, что ты друг, всегда приятно.

Следуя за Сенджу, мы миновали Травяной район, засеянный плюмерией и заставленный нефритовыми домиками, а затем оказались там, где я и не думала однажды очутиться, – на вершине горы.

– Не знала, что наверх тоже можно забраться, – призналась я, выйдя из ненавистного скрипящего лифта, который поднял нас на такую высоту, что спящие районы в низине превратились в мелкую россыпь блестящих крыш. Здесь прямо над головой висело ночное небо: вид на него открывали те самые окна в камне, под которыми полубалконом располагался причудливый зал.

Несколько треугольных башенок, сложенных из железных прутьев и расставленных по периметру, искрились, но не огнём, а молниями. Крохотные, сапфирово-фиолетовые, эти молнии с треском появлялись и исчезали, перепрыгивая с одной вышки на другую. От этого стеклянные огоньки, развешанные на стенах, то и дело подмигивали, а в воздухе пахло металлом и свежестью, как после грозы. Удерживая Кочевника за ремень штанов, чтобы он, не дай боги, не бросился ловить скачущую молнию голыми руками, я опасливо обошла вышки стороной. Бобровый мех, лежащий на плечах Кочевника, вёл себя странно вблизи них, как и мои волосы: те будто ожили и приподнялись, потянувшись к загадочным искрам.

– Мы зовём это электричеством, – хихикнул Сенджу, остановившись в окружении ещё более хитроумных орудий и механизмов из стали и разноцветного стекла. – С его помощью можно освещать помещения, не расходуя свечи и факелы, и заставлять крутиться то, что обычно крутит человек.

– А это для чего? – спросил Кочевник, ткнув рукоятью топора в гигантскую трубу из отполированных бронзовых пластин, нос которой был задран так высоко, что высовывался к небу в одно из окон. По бокам трубы торчали зеркала разных форм и размеров, а в самом низу, откуда изгибалась тонкая трубка, поблёскивала плоская маленькая стекляшка, похожая на блюдце. – Я видел нечто подобное у моряков. Кажется, это называется… «парус». Точно, парус!

– Парус – это другое, Кочевник, – вздохнула я и аккуратно прикоснулась к бронзовым пластинам кончиками пальцев: холодные, но прочные. Как будто тысячу моих наручей сплавили вместе. – Похоже на подзорную трубу, да, но гораздо больше…

Сенджу наблюдал за нами, не спеша подсказывать ответ. Для каких бы целей это приспособление ни служило, оно было размером с Вельгара и имело несколько колец в основании, которые вращались сами по себе каждые несколько минут. Серебряный свет полумесяца падал на них и отражался в зеркалах. От этого казалось, что весь зал вокруг светится.

– Через него вы смотрите на звёзды? – предположила я, проследив за направлением трубы и сравнив её конструкцию с той самой подзорной трубой. Бронза, зеркала, стекло… – Оно увеличивает их? Насколько?

Сенджу ухмыльнулся, крайне довольный проявленной мной смекалкой. Бережно взяв меня под руку, он подвёл нас обоих к крутящимся кольцам на основании трубы и, остановив их, наклонил трубу так, что её изогнутое узкое горлышко в самом низу оказалось прямо перед нашими лицами.

– Это называется телескоп, – поведал он и постучал серповидным когтем по стекляшке в горлышке. – Посмотри сюда – и увидишь то, к чему стремится мой род.

Я сглотнула, почувствовав приятную нервозность, какую чувствуешь перед тем, как открыть в доме тайную комнату, запертую на протяжении многих поколений. Держась за трубку одной рукой, я медленно наклонилась и заглянула в неё.

– Что ты видишь? – спросил Сенджу, наклонившись к моему уху.

Я видела бриллианты. Это словно действительно были они – рассыпанные по чёрному бархату горсти, умоляющие взять их и унести, сжимая в ладонях. Но звёзды были не одиноки – их сторожила круглая серая жемчужина с вкраплениями и бороздами, напоминающими ямы. Такой была луна, которой пели вёльвы в зимний Эсбат, плетя узелки на шерстяной вуали, и которая, как глаз Волчьей Госпожи, бдела за миром, как за своим дитятей.

– Эй, ну что там, что? Давай живее! Я тоже хочу посмотреть!

Сенджу сам крутил для меня телескоп, чтобы я увидела как можно больше прекрасного: мне он, громоздкий и тяжёлый, был не по силам, даже когда я налегала на него всем весом. Однако Кочевнику удалось сдвинуть телескоп одним толчком – он всего-то пихнул меня, не дождавшись своей очереди заглянуть в горлышко.

Раздался грохот, и зеркала по бокам задребезжали. Телескоп резко накренился вниз.

– Всё в порядке! – воскликнул Сенджу, легко поймав его одной рукой до того, как он придавил Кочевника, принявшегося возмущаться насчёт хлипкости и ненадёжности местных конструкций. – С ним такое частенько случается, не переживайте. Нужно просто кое-что подкрутить…

Но я и не переживала – я смотрела на руку Сенджу с задравшимся рукавом красной рубашки, что лежала поверх бронзовых пластин. В тех отразилось моё изумлённое лицо, а вместе с ним – жёсткие рельефные струпья, похожие на омертвевшие кусочки кожи, что покрывали руку Сенджу от запястья до самого локтя.

– Время – вот истинный бог и владыка всего сущего, – грустно улыбнулся мне Сенджу, одёргивая рукав обратно, чтобы спрятать первые признаки окаменения. – Покуда мы получаем удовольствие от жизни, мы живём. Но как только удовольствие приедается и становится в тягость, мы черствеем, как и наши сердца.

– Мне жаль, – сказала я только, невероятно смущённая тем, что увидела то, что явно не предназначалось для чужих глаз, тем более человеческих. Но Сенджу лишь махнул рукой, вернув телескоп на место.

– Кто сказал, что я так просто сдамся времени? В конце концов, радость жизни то же, что и пламя, – её можно снова раздуть, коль погасла.

– Но выглядит всё равно паршиво, – прокомментировал Кочевник, уже потеряв интерес к телескопу и постукивая рукоятью топора по чему-то очень похожему на сани, но в два раза меньше. – Уж лучше никогда не познать сладости сражений и умереть от позорной старости в своей постели, чем превратиться в камень. Это же страшнее смерти! Такая жуть!

– Кочевник! – шикнула я, но пристыдить его было невозможно – он попросту не знал, что вообще значит стыд.

Сенджу засмеялся, и я наконец-то поняла, отчего же рядом с ним у меня мурашки бегут по телу. Это был никакой не смех – это была его пародия. Натянутая, глухая, как заученное приветствие и перечень титулов, которые я повторяла снова и снова, встречая гостей на пирах. Как и в моей вежливости, в смехе Сенджу не было ни капли подлинных эмоций. Их же не было и в его улыбке, которую он то и дело натягивал на лицо, чтобы спрятать одолевающие его безразличие и скуку. По сравнению с ним даже Ллеу был искренним, но Сенджу изображал чувства, которых на самом деле не испытывал, вовсе не из-за корысти, а ради жизни. Ходил на чужие свадьбы, танцевал, не спал ночами, посещая таверны, показывал город незнакомцам и делал всё для того, чтобы по жилам по-прежнему текла, а не каменела кровь.

Когда мы покинули зал науки и продолжили путь к усыпальнице Дейрдре, то шли в полной тишине. Винтовая лестница, вырезанная из выбеленной драконьей кости, поднималась ещё выше, чем мы были до этого, хотя я думала, что выше уже невозможно. Иногда изгибаясь и становясь почти вертикальной, она вела к соседнему пику горы, который был не виден снаружи. В нём отсутствовали окна и щели, а вдоль светлых кремовых стен шли древние письмена – не руны, нет, а целые картины. Драконы, люди, животные – истории, похожие на те, которые рассказывали стены моего замка, но более искусные, словно иллюстрации в книгах, перенесённые на грубый камень.

– Госпожа, позволь узнать из первых уст, зачем вы с Солярисом прибыли в Сердце? – спросил Сенджу неожиданно, пока мы протискивались друг за другом мимо каменных изваяний. – Несмотря на то что случилось восемнадцать лет назад, драконы не станут гоняться с вилами за людьми, попавшими на их остров, но у них само собой возникают вопросы. Слышал, ты хотела воссоединить Соляриса с его с семьёй… Это так? Благородное, но весьма странное желание для наследницы престола.

– Я всегда была и благородной, и странной, – ответила я невозмутимо, скользя ладонью по петроглифам, царапающим кончики пальцев. – Но я совру, если скажу, что всё дело только в воссоединении Сола с семьёй. На самом деле, как наследница трона, я хотела бы искупить вину своих предков… и вернуться к тому, с чего мы начали. Вернуться к миру.

– Хм, что же… На свете нет ничего невозможного. Если бы не Дейрдре и не человеческая форма, которую мы приняли благодаря ей, всего этого бы не существовало. Мы бы так и не узнали, сколько возможностей открыто перед теми, кто полагается на разум, а не на инстинкты, – сказал Сенджу, тоже проводя ладонью по тому, что он назвал фреской – усовершенствованной формой живописи, которой драконов тоже обучили люди. – Именно поэтому мы возвели в честь Дейрдре то, что вы называете неметонами. В самой высокой точке Сердца – кроме неё и прошлых Старших, из окаменевших тел которых выложен этот пик, никто не живёт настолько близко к небу. Мы посчитали, что она достойна этой чести. Милая Королева Бродяжка…

Сенджу отзывался о ней с такой правдоподобной нежностью, словно это была единственная эмоция, которую он умел до сих пор испытывать по-настоящему. Надеясь, что так и есть, я прошла вперёд, когда Сенджу и Кочевник пропустили меня внутрь треугольной комнаты. По её периметру рядами стояли колонны – тонкие, знакомого цвета топлёного молока и почти не оставляющие пространства меж друг другом, как зубы. С потолка же свисали свечи, перемотанные золотыми нитями. Они не капали воском, не шипели и не плавились, но горели морским бирюзовым светом, как планктон на дне Кипящего моря. От них по усыпальнице растекался душистый травяной дым, похожий на полынь и вербену, окутывая мраморную статую Дейрдре в драгоценной короне – точь-в-точь такую же, какая была установлена в тронном зале Столицы.

Прямо перед ней возвышался прямоугольный монолит из белого мрамора, расписанный серебряной сетью, перед которым я и застыла.

– Как он погиб? – спросила я едва слышно, глядя на могилу принца Оберона. Даже Кочевник при этом хранил несвойственное ему молчание, оставшись ждать снаружи у фресок.

– По одной из версий, принца убил кто-то из сородичей, чей детёныш истёк кровью у него на руках, а по другой – кто-то из его же купцов, прибывших с караванами. Тело Оберона нашли лишь спустя пару дней. В результате бойни все улицы были завалены трупами – и торговцев, и драконов, и детей…

– А до или после Молочного Мора ничего странного больше не происходило? – Я обернулась на резную арку, в которой стоял Сенджу, склоняя голову вбок. Его завитые рога, покрытые такими же перламутровыми многоцветными чешуйками, какие выглядывали из-под рубахи на спине, почти задевали свечи, подвешенные к потолку. – Может быть, вы видели вёльву, прибывшую вместе с купцами в тот день? Или кто-то из сородичей вёл себя странно?

– Поскольку меня там не было, не могу сказать наверняка. Наука хоть и удивительна, но, увы, всё ещё не позволяет видеть прошлое, как ваш сейд.

– Так вас не было в городе, когда случился Молочный Мор? – нахмурилась я.

Он лениво кивнул.

– Драконы в ту пору сторожили не только Сердце, но и остальные девять туатов. Мы должны были защищать сородичей от охотников и контрабандистов, пока Оникс не исполнил свою часть договора.

– Какого договора?

– Того, ради которого мы помогали ему в завоеваниях.

Я передумала оставаться в усыпальнице и вернулась к её входу, чтобы оказаться с Сенджу лицом к лицу. Всё такой же улыбающийся, неживой и живой одновременно, он вопросительно смотрел на меня, пока я собиралась с мыслями и пыталась поверить в то, что так долго упускала из виду, но что было так очевидно.

– Вы помогали моему отцу в завоевании Круга? – прошептала я.

Сенджу кивнул, и один этот кивок уничтожил меня изнутри. И собрал заново.

Немые берсерки, армия которых прославилась на весь Круг, но которые начали постепенно исчезать друг за другом, как только закончилась война. Берсерками их прозвали вовсе не просто так – они сражались без усталости голыми руками и не чувствовали боли. Вместе с вёльвами войско Оникса представляло собой непобедимую орду. Он покорил восемь туатов всего за несколько лет, в то время как даже Дейрдре воевала с одной королевой Керидвен больше пяти. В ту пору все восхищались Ониксом – его отвагой, искусством владения мечом, способностью воспитывать настоящих сынов Медвежьего Стража… Но что, если в этом не было никакой его заслуги? Если он просто купил эту армию и составляли её вовсе не люди, а те, кто и говорить-то на общем языке не умел, потому и молчал, притворяясь немым?

Армией Оникса были драконы.

– Ты не знала? – нахмурился Сенджу, и выражение моего лица послужило ему ответом. – Мы носили ваши одежды, дрались вашим оружием… Никто не должен был знать, что сородичи на его стороне, иначе все остальные туаты ополчились бы на нас. В обмен Оникс должен был проконтролировать, что во всём Круге будет установлен единый порядок. Что охота на драконов и существование чёрных рынков, где нас продают по кусочкам, прекратятся, и сородичи смогут жить среди людей, не прячась под кроватями с заходом солнца. Мы хотели, чтобы во главе всех человеческих земель стоял такой же правитель, какой была Дейрдре, – добросердечный, – продолжал Сенджу, проходя вдоль коридоров из фресок, и я мрачно усмехнулась, подумав о том, что они явно выбрали для этого не того правителя. Последующие слова Сенджу это подтвердили: – Однако никакой порядок так и не был установлен. Охота продолжилась, драконам приходилось защищаться самим или же возвращаться на остров, где к тому моменту уже негде было проклюнуться и васильковому семени. Оникс забыл о своём обещании, а затем решил стереть из истории и его, и нас, отравив наших детёнышей. Никто не верил, что он правда решится нарушить гейс, данный когда-то Дейрдре…

Слушая Сенджу, который должен был ответить на мои вопросы, я чувствовала, как вместо этого у меня рождаются новые. Всё сходилось и не сходилось одновременно. Мой отец объявил войну драконам, и нарушение гейса повлекло за собой болезнь, что теперь заставляет его гнить с головы до ног, как залежалое на солнце яблоко. Но зачем моему отцу предавать союзников? Он был жесток, кровожаден и бескомпромиссен… А ещё он всегда выполнял свои обязательства перед теми, кто поддерживал его. Так Мидир стал советником, моя мать – женой короля, а Солярис – моим стражем. Неужели отец настолько боялся, что люди узнают о помощи драконов в войне? Или он попросту не смог убедить остальные туаты наконец-то принять их, а потому решил не принимать тоже?

Нет, мой отец всегда добивался своего. Тут было нечто другое…

– Эй, Руби, я чую самодовольство, – неожиданно встрял в разговор Кочевник, свесившись с костяной лестницы почти вниз головой. – Солярис где-то здесь.

– Солярис?!

Одно его имя мгновенно вернуло меня из прошлого в настоящее. Я тряхнула головой и подошла к Кочевнику, чтобы тоже посмотреть вниз, однако там не было ничего, кроме полосы ступенек и коридоров, по которым мы сюда и пришли. И уж точно я не чувствовала никакого особенного запаха. Тем не менее чуйка Кочевника никогда не подводила.

– Ты можешь вернуться сюда в любой момент. Приходи столько, сколько захочешь, – сообщил Сенджу любезно, заметив, как я мечусь между желанием задержаться в усыпальнице и желанием утолить беспокойство ищущего меня Сола, который всё-таки не заслуживал того, чтобы мучиться так долго.

Я поклонилась в ответ, выражая свою глубочайшую признательность, и едва не навернулась кубарем, побежав вслед за Кочевником обратно к лифту. Сенджу последовал за нами, но вальяжно и степенно, из-за чего мне тоже пришлось заставить себя перейти с бега обратно на шаг. Всего час назад я думала, что не решусь смотреть в глаза Солу ещё минимум несколько дней, но теперь же мне не терпелось рассказать ему о том, что я узнала. Именно так выглядело доверие, и оно, напомнив о себе, наконец-то растворило ту ноющую в грудине боль.

– Я её нашёл! С ней дикарь! – закричал Гектор, как только мы с Кочевником показались из лифта, вернувшего нас в Травяной район к тёмным постройкам из нефрита. Между теми плутало несколько полусонных драконов. Похоже, близился рассвет.

Солярис появился рядом с Гектором спустя секунду, но, увидев за нашими спинами ещё и Сенджу, застыл как вкопанный. Когда тот прошествовал мимо, поприветствовав его мимолётным кивком, Сол кивнул в ответ, низко уронив при этом голову. Удивительно, что он сразу не подлетел ко мне и, тряся за шкирку, не принялся отчитывать за безрассудство. Отчего-то я сомневалась, что дело было исключительно в присутствии многоуважаемого Сенджу.

Солярис знал, почему меня пришлось искать, и знал, что более не имел права на подобные вольности.

– Спасибо за помощь, Гектор, – сказал необычайно учтивым тоном Сол после того, как Сенджу ушёл, и даже потрепал юного кузнеца по кудрявым волосам. Однако, заметив, что тот не спешит уходить, Сол добавил уже с нажимом (ему никогда не удавалось быть деликатным слишком долго): – Дальше я сам справлюсь. Возвращайся в гнездо, а то Матти начнёт волноваться. Тебе надо поспать, а то вон уже какой бледный.

– Но мы ведь искали Руби всю ночь! – возразил Гектор не так решительно, как хотел бы. – Я тоже должен убедиться, что она в порядке и…

– Да-да, просто чудесная идея! Мне тоже вздремнуть бы не помешало, а то что-то голова от болтовни этого старого ящера разболелась, – пробормотал Кочевник, и я едва сдержалась, чтобы не напомнить ему про выпитый бочонок эля. Ну да, от болтовни голова разболелась, само собой!

Обогнув меня, Кочевник похлопал Гектора по плечу и, встреченный возмущённым «Эй!», поволок его за шиворот к гнёздам. Оба они одинаково пошатывались, но по разным причинам. А ещё и у того и у другого лежали под глазами серые тени от бессонной ночи… Впрочем, они не шли ни в какое сравнение с теми тенями, что лежали под ресницами Соляриса. В последний раз я видела его таким изнурённым разве что в Луге после многочасового полёта без сна и отдыха. В той же одежде, в которой он был на свадьбе, с размазанным красным контуром под ресницами и будто бы похудевший всего за полдня… Чувство вины всегда сказывалось на Соле сильнее, чем физическая усталость.

– Руби, я…

– Извини, что убежала. Мне удалось кое-что выяснить касательно прошлого Оникса, но сначала… давай обсудим наше.

Вряд ли он ожидал, что я заговорю с ним первой и мой голос будет звучать настолько спокойно – откровенно говоря, этого не ожидала даже я сама. Сбегая из гнезда Борея, плутая по незнакомым улочкам города, а заодно плутая и по собственным чувствам, я боялась видеть Соляриса, потому что была не готова потерять его. А я была уверена, что обязательно потеряю, когда снова загляну в эти дивные золотые глаза, которыми восхищалась, пока он лгал мне в лицо.

Но нет. Сейчас, оставшись с Солярисом один на один, я всё ещё дивилась красоте его глаз. Я не теряла его, а он не терял меня. Не было никакого отторжения, ненависти или затаённой обиды – было только принятие.

– Пошли, – сказала я, поманив его. – Я нашла одно любопытное место, пока гуляла.

После ухода наших спутников все звуки вокруг исчезли. Опустилась вязкая тишина, но и она длилась недолго: ещё до появления первых лучей солнца город начинал оживать. Где-то вдалеке запел горн, похожий на раскаты грома, а уже спустя полчаса с ним сплелись гул кузнечных молотов и звон стеклянных бусин, которыми торговали на соседнем углу. Над постройками из нефрита быстро поднялся дым с ароматом острых специй и мяса, жарящегося на углях. Когда мы проходили мимо одного из таких мест, где драконы заранее готовились принимать голодных посетителей, в животе у меня предательски заурчало: с этими тайнами и судьбоносными встречами я и забыла, когда ела в последний раз.

Очевидно, моё тело выдавало меня нетвёрдой походкой и бледным лицом, потому что спустя несколько минут, которые мы шли с Солярисом друг за другом, он вдруг обогнал меня.

– Что это? – спросила я непроизвольно, хотя и так узнала в его руке румяную булочку, завёрнутую в зелёные листья, с которых на землю стекало ещё шипящее масло.

– Пирожок с ливером, – ответил Сол, и я оглянулась на прилавок с закусками. Несмотря на то что он ещё даже не успел открыться, его хозяин уже с довольным видом пересчитывал какие-то блестящие камни. – Возьми и поешь, а то выглядишь хуже Гектора.

– Терпеть не могу ливер…

– Знаю, но они самые популярные здесь, поэтому их всегда пекут первыми, чтобы не собирать очереди. Пожалуйста, Рубин. Иначе сахарная болезнь вернётся.

Я тяжко вздохнула. Было бессмысленно напоминать Солу, что, победив эту болезнь однажды, было практически невозможно подхватить её снова. И пускай я и впрямь чувствовала сильную слабость, если долго не ела – сильнее, чем обычные люди, – у этого не было никаких серьёзных последствий. Всё-таки я забрала из рук Сола пирожок – он передал его так, чтобы мы не соприкоснулись пальцами, – а затем осторожно надкусила. Во рту растеклось солёное масло, и Сол удовлетворённо кивнул. Даже сейчас, гадая, ненавижу ли я его, отошлю ли от себя, прокляну ли, он продолжал заботиться обо мне.

– Здесь.

Я успела доесть пирожок как раз к тому моменту, когда показалась пещера с тавернами, отрезанная от остального Сердца. Она оставалась всё такой же безлюдной, только теперь здесь повисла тишина – видимо, таверны закрылись до следующей ночи. Именно поэтому сейчас здесь можно было насладиться безмолвием, которого более не осталось в городе, и прогуляться между деревьями вистерии. От них веяло прохладной и цветочной пыльцой с нотками миндаля, и пускай я никогда не встречала такие деревья на землях Круга, но чувствовала домашний уют, когда их ветви раскачивались над моей головой.

Солярис, однако, явно не разделял моих чувств. Он молча следовал за мной по пятам и даже не попытался узнать, как я обнаружила это место и почему решила сюда вернуться. Спустя несколько минут Сол просто встал под самым низким покровом соцветий и, глядя на меня, остановившуюся следом от затихшего звука его шагов, спросил:

– Ты плакала?

Я повернулась, удивлённая.

– Нет конечно. Если я буду такой неженкой, то не стать мне хорошей королевой.

Солярис облегчённо выдохнул, и ветви вистерий вокруг слегка всколыхнулись, будто выдохнули вместе с ним.

– Хорошо. Ты ненавидишь меня?

– Нет, – ответила я снова. Боль в груди не вернулась, но вновь появилось волнение, будто мне снова предстоял первый полёт на драконе. – А ты меня?

– Нет. – Сол покачал головой. – Никогда.

– Но ты хотел ненавидеть? Хотел убить меня, отправляясь на другой конец мира, чтобы принести смерть в королевский дом, как её принесли в твой?

– Да… Я хотел.

Я сглотнула ком, вставший в горле, но не отвела взор от лица Соляриса. Раньше, когда он не справлялся со своими чувствами, оно переставало выражать что-либо. Но в этот раз лицо Сола выражало всё и сразу. Я видела скорбь в опущенных уголках рта, страх в широко распахнутых глазах, гнев в очерченных желваках и раскаяние в том, как дрожали его губы. В рубахе из белого льна, с жемчужными локонами волос, с фарфоровой кожей, он казался полупрозрачным, призрачным на фоне сизых цветов. Пальцы зудели от желания коснуться, удержать, не дать исчезнуть, но я приказала себе стоять на месте. Мне нужно было убедиться.

– Ты сам передумал убивать меня? Или тебя просто поймали до того, как ты успел это сделать? – спросила я прямо.

– Первое.

– Передумал, значит… Почему же?

– Потому что ты оказалась маленькой и невинной.

– И?

– Я не стану извиняться, Рубин, – сказал Солярис вдруг, но в этом не было грубости или отрицания своей вины – только зрелость и мудрость прожитых десятилетий. – Кровь не искупляется кровью, а справедливости не существует. Всё это оправдания тех, кто на самом деле ищет возмездия. Война никогда не заканчивается победой – её можно закончить только прощением. Иначе война всегда возвращается. Но я твоего прощения не заслуживаю. Я не смог признаться тебе во всём сразу, потому что я трус. Потому что мне было…

– Ты когда-нибудь снова испытывал желание убить меня? – продолжила я, прервав его монолог, полный сожалений и самобичевания. Сейчас мне было нужно не это. – Например, когда я впервые навестила тебя в той конюшне, принеся черничную тарталетку… Или когда приставала к тебе с глупыми играми в прятки и кукольные свадьбы. Или когда…

– Никогда, – тоже перебил меня Солярис, и я почувствовала долгожданный трепет в груди, когда поняла, что он не запнулся ни на секунду перед ответом. – Я более никогда не замышлял твоего убийства.

– А что ты чувствуешь сейчас?

– Сейчас?..

Солярис нахмурился и напрягся всем телом, когда я первая сделала шаг к нему навстречу. Опавшие лепестки вистерии захрустели под ногами, а десятки зелёных огоньков, чьё свечение просачивалось сквозь ветви и заставляло воздух вокруг мерцать, проложили передо мной дорожку из света.

– Ты любишь меня, Солярис?

Пальцы стали до того влажными и так сильно дрожали, что мне пришлось стиснуть в них подол юбки, дабы не выдать себя. Сердце снова колотилось в груди, как тогда на свадьбе. Нет, сильнее… Оно разрывалось, пело и кричало одновременно. Ведь мне нужно было убедиться, и я убедилась.

Не в Солярисе, а в самой себе.

– Мне всё равно, что было восемнадцать лет назад, – сказала я, и Солярис отступил назад, будто ему и впрямь было проще выносить мою ненависть, чем моё доверие. – От рук людских полегла тысяча твоих сородичей, но ты отказался от мести, пускай искренне жаждал её. Вместо этого ты взял под опеку дочь врага твоего народа. Ты оберегал меня, даже когда из тебя вырвали половину твоей души. Когда земля стала клеткой, а небо таким же далёким, как родной дом. Когда плоть твою истязали. Когда взгляды, полные ненависти, сопровождали тебя на каждом шагу. Когда тебя назвали ручным зверем на королевской цепи… Ты всё равно, Солярис, в Рок Солнца рождённый, заботился обо мне. Так скажи мне, Сол, ты меня любишь?

Каждое слово – шаг. Каждое слово – надежда. Я подступалась к Солярису медленно, как всё это время подступалась к самой себе и своим чувствам, пока не столкнулась вплотную и с тем и с другим.

– А ты сама как думаешь? – спросил Сол. Конечно же, ответить вопросом на вопрос для него всегда было проще, чем приоткрыть своё сердце.

– Думаю, что любишь. Но какая именно это любовь? Любовь к своему детёнышу? К принцессе, которой поклялся служить? К младшей сестре?

– Ты правда хочешь это знать? Тебе будет противно, Рубин.

Каждый раз моё полное имя звучало из его уст как титул, но сейчас это скорее напоминало поддразнивание. Будто Сол провоцировал меня. Будто, вдруг резко сделав шаг вперёд, ждал, что в этот раз я попячусь сама. Но я осталась стоять на месте.

– С чего ты взял? – сощурилась я. Пальцы вцепились в платье сильнее.

– Потому что я сам себе противен, когда думаю об этом.

– Ну не знаю… Когда Мелихор называла меня ширен, тебе что-то противно не было.

Солярис повёл плечом и фыркнул, впервые так откровенно отдавшись смущению. Он редко краснел, но в последние дни делал это всё чаще и чаще.

– Поверь, ты пожалеешь об этом. Ты…

– Я твоя драгоценная госпожа, – напомнила я, нарочито приосанившись. – И я изъявила свою волю.

– Ты уверена, Рубин? Ты правда готова узнать, как именно я люблю тебя?

– Дикий… Хватит спрашивать одно и то же, глупая ящерица! Сказала же, что хочу.

– Ладно. Тогда подойди.

– Сам подойди.

Сол закатил глаза, и я едва не засмеялась, вспомнив, как однажды мы точно так же не могли решить, кто попробует стряпню Маттиолы первым (она прекрасно управлялась с кухонными мастерами, но никак не с самой кухней). Это словно было в прошлой жизни – предсказуемой и безопасной, когда один день сменялся другим, но ничем не отличался от предыдущего. Иногда мне хотелось вернуть то время… Но не сейчас, когда Солярис, рывком преодолев разделяющее нас расстояние, поцеловал меня.

Но не в губы, нет, а в лоб, как целуют дитя, утешая. Такой же целомудренный поцелуй Солярис дарил мне каждую ночь, подворачивая одеяло, чтобы не дать морозу искусать меня к утру. Этот поцелуй был безобидным, непорочным, и от этого мне вдруг стало так горько, что эта горечь почувствовалась даже на языке – таким был вкус разочарования. Неужели Мелихор ошиблась? Неужели ошиблась и зря понадеялась я?..

– Я люблю тебя как маленькое существо, которое должен оберегать, – прошептал Солярис.

И вдруг опустил голову ниже.

Я закрыла глаза, боясь пошевелиться, пока он скользил губами по моим векам и ресницам, чертил дорожку по переносице до кончика носа, а затем смазанно целовал линию челюсти под ямочкой на щеке. Я ждала, когда же он остановится, когда его любовь ко мне достигнет своего предела и отхлынет назад, как должна была отхлынуть по доводам рассудка. Но этого не происходило.

– Я люблю тебя как сородича, который никогда не оставит в беде, – сказал Солярис, а затем наклонился. – И я люблю тебя как ширен, свою пару, с которой хочу иметь собственное гнездо.

Оказывается, я была права – его губы только выглядели жёсткими, как и он сам, но на деле оказались мягкими и упругими. Они были горячими, такими же, как и вся его кожа. Несмотря на то, как нежно Солярис целовал меня, как останавливался каждую секунду и прислушивался ко мне, в какой-то момент я наконец-то почувствовала острые зубы под кончиком своего языка. К нему тут же присоединился язык Соляриса, неся с собой привкус мёда и чего-то дымного, металлического, будто бы то действительно был вкус огня.

– Тебе не мерзко? – спросил Солярис едва слышно, и, даже не открывая глаз, я чувствовала, как он смотрит на меня. Его глаза – солнце, его взгляд – тепло.

– Нет, ничуть, – с трудом ответила я, не замечая, что мои руки так и висят вдоль тела, обмякшие, в то время как Солярис держит моё лицо в своих ладонях.

Агатовые когти гладили щёки, цеплялись за убранные заколками пряди и мягко привлекали к себе, ближе, теснее. Я чувствовала грудью, как быстро и гулко бьётся сердце Соляриса – даже быстрее, чем у меня самой. Когда я всё-таки осмелилась приоткрыть глаза, то увидела, что Солярис действительно наблюдает за мной из-под опущенных ресниц, похожих на снег, что садится на щёки в месяц воя. В тот момент его губы замерли, соединённые с моими, и я, боясь, что он остановится в такой неподходящий момент, наконец-то подчинила себе ватные руки и накрыла ими его жемчужный затылок.

Под пальцами смялись не только локоны, но и цветочные лепестки, запутавшиеся в них.

Эти лепестки были повсюду: кружились над нами, танцуя в воздухе, медленно застилали землю ковром. Казалось, они летят со всех сторон сразу – сыплются, сыплются, сыплются. Лишь когда один из лепестков нечаянно попал мне в глаз, а волосы Сола полностью покрылись ими, превратившись в фиолетовую шапку, он отстранился и оглянулся вокруг, сверкнув глазами на деревья, которые неестественно дрожали и тряслись.

– Ми’шилин приа! Кыш!

Растерянно отряхиваясь от цветов, я запрокинула голову и увидела, как с самых высоких скрюченных ветвей, изгибающихся подобно змеям, резво спрыгивает стайка детей. Звонко смеясь и спотыкаясь о хвосты друг друга, они бросились врассыпную, пока не скрылись за углом пещеры.

– И так с рассвета и до заката. Вечно они преследуют меня, негодники, – вздохнул Сол тяжко, но на губах его, неестественно красных и немного искусанных, цвела несвойственная ему улыбка. – У сородичей есть поговорка: «Детёныши – как плоды на ветвях нектарного древа: делают твою жизнь слаще, но иногда падают прямо на голову». Вот уж точно…

«Я помню плоды на ветвях волчьего древа…»

«Наука хоть и удивительна, но пока не позволяет видеть прошлое, как ваш сейд…»

– Солярис! – воскликнула я, и он резко обернулся, всё ещё выбирая из волос веточки и лепестки вистерии. Судя по тому, как беззвучно приоткрылся его рот, Сол ожидал услышать совсем не это: – Сенджу показал мне усыпальницу Дейрдре и Оберона сегодня.

– Да, я видел, откуда вы спустились.

– Нам нужно вернуться туда. Кажется, у меня есть идея.

12

Плоды на ветвях волчьего древа

«Нет». Таким было любимое слово Соляриса. Иногда мне и впрямь казалось, что я слышу его чаще, чем собственное имя.

«Нет, Рубин, мы не будем использовать мой хвост в качестве приманки, чтобы поймать этих рыб».

«Нет, Рубин, ты не можешь макать меня лицом в снег, потому что так могу делать только я».

«Нет, Рубин, ты не примешь приглашение этого хирдмана, потому что… потому!»

И вот опять.

– Нет, Рубин. – Солярис покачал головой и сложил руки на груди, приняв ту самую непоколебимую позу, без которой не обходился ни один его отказ. Впрочем, как и без дотошных нотаций: – Ты ни за что не станешь взывать к сейду! Повторить ритуал Хагалаз с могилой Оберона?! Совсем с ума сошла? Это даже не обсуждается! Неужели ты забыла, сколь рано и скоропостижно оканчивается жизнь вёльв? Знаешь, почему? Потому что плата за сейд слишком велика – за каждый ритуал боги взымают её в годах отмеренной тебе жизни. Я живу на свете гораздо дольше твоего и, поверь, видывал немало женщин, чьи судьбы ломало желание управлять судьбами других. Сейд никогда не останавливается на одном ритуале. Если попробуешь, пути назад не будет. А если ещё и допустишь где-нибудь ошибку…

Я успела купить второй пирожок с прогорклым ливером и доесть его к тому моменту, когда Солярис закончил отчитывать меня. Конечно, я была готова услышать нечто подобное после того, как предложила ему повторить ритуал Хагалаз, с помощью которого она сумела выведать секрет выплавки ошейника из чёрного серебра и расстегнуть его. «У каждой вещи есть своё прошлое. Ты можешь расспросить вещь о нём, как расспрашиваешь человека», – сказала мне Хагалаз в ту ночь, прежде чем рассказать, как именно это сделать. Интересно, какую историю мне бы поведали останки Оберона? Увидела бы я то, что случилось с ним в Молочный Мор? И какой шанс, что увиденное прольёт свет на ту тьму, в которой мы так долго бродим?

– Сейчас это того не стоит. – Солярис покачал головой, продолжая стоять на своём, даже когда я напомнила ему, как мало у нас времени и как много тайн, которые нужно успеть разгадать. – Мы в Сердце всего несколько дней! Это огромный город с историей, которая исчисляется тысячелетиями. Ты же не думала, что мы просто придём сюда и все наши проблемы решатся по щелчку пальцев? Сейд – это лёгкий путь, Руби, а самые лёгкие пути всегда самые крутые. На них легко оступиться. Нужно попробовать другие варианты, прежде чем прибегать к подобным методам.

– И сколько времени займут эти «другие варианты»? – взорвалась я. – Мой отец при смерти, а Красный туман наверняка уже идёт за мной к острову. Ты хочешь, чтобы он добрался до Сердца? Чтобы забрал твою семью? Мы не знаем, кому можно доверять, а кому нет, вдобавок драконы не ведут летописей. Как же нам тогда узнать что-то о прошлом?

Солярис понимал, что в этот раз я права чуточку больше, чем он, а оттого задумался, уронив взгляд к лиловым лепесткам вистерии на земле. Несмотря на то что мы давно покинули ту пещеру с тавернами, эти лепестки до сих пор следовали за нами, пристав не только к волосам, но и к одежде. Они напоминали о тех блаженных минутах в окружении цветов и тепла чужого тела, когда единственное, чего я хотела, – превратить эти минуты в вечность.

Однако как лепестки вистерии раздавили ногами прохожие, спеша к ремесленным лавкам, так и мою эйфорию растоптало понимание того, что нужно двигаться дальше. Только так можно вернуться домой, где эти блаженные минуты станут не отвлечением от неприятностей, а каждодневной традицией, где пробуждённым чувствам больше не придётся засыпать вновь, потому что не будет ничего важнее их.

– Дай мне одну неделю, – сказал Солярис, подавшись вперёд. С тех пор как мы покинули пещеру и остановились в центре многолюдного квартала у фонтанов, откуда драконы черпали родниковую воду, он держался от меня на расстоянии вытянутой руки. Невольно я гадала, кто же из нас осмелится сократить это расстояние первым, и когда Сол прижался к моему лбу своим, из груди у меня вырвался торжествующий вздох. – Семь дней. Если за это время я не смогу узнать ничего толкового, то мы воспользуемся твоим вариантом и попробуем сейд. Договорились?

– Договорились, – кивнула я скрепя сердце. В конце концов, это было справедливо.

Несправедливо было то, что лишь одному Солу всегда разрешалось идти наперекор собственным правилам! Он чуть ли не ежечасно напоминал мне держать язык за зубами и никому не рассказывать об истинной цели нашего визита в Сердце, но при этом сам же понёсся к Старшему Сенджу, едва подвернулся повод.

– Подожди, что?! Ты уверен, что нам стоит привлекать Сенджу к нашему расследованию? – спросила я после озвученного им решения, следуя за Солом по извилистым улочкам полусонного города. Ноги всё ещё болели от целой ночи ходьбы, а глаза слипались, но прежде чем возвращаться в гнездо, следовало разобраться с первой частью нового плана. – Ты ведь сам говорил, что никому не стоит знать обо мне и Красном тумане!

– Другого выхода, кроме сейда, у нас пока действительно нет. Не бойся. Сенджу – Коронованный Солью, – ответил Солярис так, будто я должна была знать, что это значит. Услышав моё недоумевающее ворчание, он снисходительно пояснил: – Сенджу не только Старший, но и оплот клана Соляных драконов. Помнишь, Мелихор рассказывала, что раньше наш народ был разделён и обособлен? Сенджу родился ещё в ту эпоху, когда кланы враждовали друг с другом. Чтобы примирить их, было предложено создать совет Старших – по дракону от каждого клана. Сенджу был избран драконами Соли, и, покуда он жив, он несёт в себе их наследие. Поэтому его также называют Сказителем – хранителем истории. А прозвище Предвестник Зари он получил, потому что является глашатаем остальных Старших – они ленятся сами покидать чертог и отправляют Сенджу озвучить народу решения. Словом, он без сомнений заслуживает доверия. Пожалуй, даже больше, чем его заслуживают мои братья.

Каждый раз, когда Солярис говорил о Сенджу, с его лица не сходило благоговейное выражение. Солярис доверял ему, потому что восхищался. При каждой встрече с ним он даже приоткрывал от удивления рот, как наверняка приоткрыла бы его я, повстречайся мне живая Дейрдре. Остальные Старшие, по слухам, и впрямь никогда не покидали Шеннбрунна – комнаты, что служила им и залом совета, и домом, – потому и немудрено, что именно Сенджу пользовался таким уважением среди сородичей. Он сохранил близость к простому народу, а вместе с тем и добросердечность, пусть её и притупляли прожитые века. Сенджу всегда помогал, если мог помочь, и этим действительно нельзя было не восторгаться.

– Тем не менее братьям я тоже расскажу правду, – добавил Солярис немного погодя, и я почувствовала, как моё беспокойство нарастает. Неужели он готов пойти даже на это лишь ради того, чтобы я не прибегала к сейду? – Чем больше драконов ищет разгадку, тем больше шансов её отыскать. Лучше я сам рискну получить нож в спину, чем сразу подставлю спину твою. Но начнём мы с Сенджу. Он сейчас наверняка слушает, как его воспевают.

– Воспевают? – переспросила я. – Надо же. А он не похож на того, кто любит потешить своё самолюбие.

– Не в самолюбии дело, а в красоте. Сейчас сама поймёшь.

Мы и впрямь нашли Сенджу на крыше здания, которое Мелихор окрестила во время экскурсии Тиссо ре Дьян. Даже до того, как я вспомнила об этом и как оттуда раздались молебны, я поняла, что это аналог человеческого неметона – святость места выдавала его безупречность. Хоть любая постройка в Сердце и выглядела как произведение искусства, Тиссо ре Дьян выделялся даже среди них: высокий, остроконечный и многоугольный, будто бы из матового стекла, похожего на лёд или на отложения морской соли. Вопреки известной любви драконов к ярким цветам и драгоценностям, Дом Старших выглядел монотонно и даже не блестел, но дух перед ним почему-то всё равно захватывало. Быть может, оттого что, когда внутри этого неметона пели, казалось, что поёт всё Сердце: голоса драконов, собирающихся на рассвете, напоминали звон колокольчиков, но при этом тянулись, словно древесная смола. В отличие от вёльв, драконы не использовали слов – это был чистый звук, то низкий, то высокий, но всегда мягкий и летящий далеко-далеко за пределы острова.

Неудивительно, что Сенджу предпочитал встречать день именно здесь, болтая ногами на краю крыши, пока там, внизу, пели в его честь. Он так и не сменил одежду – свою красную рубаху – с нашей последней встречи. Но, в отличие от меня и Сола, выглядел бодрым и свежим без каких-либо признаков усталости на вечно юном лице.

Когда Солярис, подняв нас обоих к шпилю, подошёл к нему со спины, Сенджу даже не обернулся. Не обернулся он и пока слушал его рассказ, продолжая покачивать головой в такт мелодичным молебнам.

– Интересно, – промычал Сенджу, когда пение стихло, как и наша с Солом история, которую тот изложил в самых красочных и мелких деталях. Я нервничала, переступая с ноги на ногу позади. Всего несколько часов назад я сама взвешивала каждое слово, а теперь Сол выкладывал всё напропалую. Как же было стыдно за свою ложь и скрытность теперь. – Честно сказать, я и так это знал. За шесть тысяч лет теряешь не только любознательность, но и всякую наивность. Хотя вот теорию, что кто-то из сородичей может быть повинен в Молочном Море, я слышу впервые… Теперь понятно, почему вы предпочли хранить свои планы в секрете. Несмотря на то что само предположение о предателе среди нашего рода звучит оскорбительно и абсурдно, это объяснило бы некоторые несостыковки в событиях, которые я до сих пор не могу разгадать. Например, никто так и не сумел выяснить, как именно умер принц Оберон и почему люди нанесли удар именно по нашим детёнышам. Слабо верится, что дело в одной лишь жестокости. – Сенджу задумчиво стучал когтистым пальцем по своему круглому подбородку, продолжая качать босыми ногами над пропастью. С крыши открывался потрясающий вид на Сердце – город будто лежал у тебя на ладони. Из-за этого сложно было понять, Сенджу правда так долго размышляет над услышанным или просто любуется видом. – Большинство драконов не покидают остров и не следят за тем, что происходит в человеческом мире. Но я слежу. И я наслышан о Красном тумане, наводящем ужас на девять туатов, и даже допускаю мысль, что после Круга он может прийти и в Сердце. В таком случае помочь вам в моих интересах. Правда, я не смогу оказать вам эту помощь лично – сородичи не простят Старшему, если он начнёт проявлять интерес к Молочному Мору так, будто в этом повинен кто-то, кроме людей, – но зато я могу заставить помогать вам других.

Сенджу поднялся с края крыши, отряхивая хлопковые штаны. Затем, стянув с худого плеча рубашку, он дотянулся рукой до собственной лопатки и что-то поддел на ней когтем, отковыривая с неприятным хрустом. Даже Сол поморщился, но не Сенджу. Он так же молча надел рубашку обратно и, прикрыв рукавом каменеющее запястье, протянул нам на раскрытой ладони блестящий кусочек своей чешуи.

– Покажите это любому сородичу, и он не посмеет отказать вам ни в одной просьбе, какой бы она ни была, – сказал Сенджу. Он улыбался, пока красная ткань его рубашки пропитывалась кровью.

Эта же кровь узором обрамляла основание крупной перламутровой чешуйки, похожей на морскую раковину. Её размеры не превышали размеров скорлупы от ореха, однако эта чешуйка явно имела невероятную ценность: Сол сжал её в ладони и прижал к груди так, будто унаследовал фамильную реликвию.

– Это честь для нас, Коронованный Солью.

– Я постараюсь сделать ещё кое-что. – Сенджу расправил одежду и, заломив руки за спину, раскачался на пятках в нескольких шагах от края. В какой-то момент он так сильно выгнулся назад, что мне пришлось задержать дыхание. Сол говорил, что чем старше дракон, тем медленнее он превращается. Неужели Сенджу совсем не боится упасть? – Остальные Старшие давно приросли к своим пьедесталам и вряд ли сподобятся принять вас на аудиенции. Однако угроза, которую представляет собой Красный туман, могла бы встряхнуть их… Что же, стоит попробовать. Вдруг вы правы и кто-то из сородичей действительно сумел освоить сейд и приложить лапу к Молочному Мору?

– Я не лгала вам. – Я резко шагнула вперёд, и Сенджу накренил голову вбок, изображая любопытство, хотя глаза его, дымчатые, оставались пугающе пустыми. – Несмотря на то что цель нашего визита в Сердце была иной, я говорила правду насчёт того, что надеюсь однажды привести людей и драконов к миру. Если нам удастся остановить Красный туман, а заодно доказать, что вина за него лежит не только на людях, то, быть может, мы бы смогли начать все сначала.

– Быть может, – согласился Сенджу. – Но после того, что было, драконы всё равно больше никогда не забудут об осторожности. Не забывайте о ней и вы. Не стоит говорить о своих подозрениях сородичам в лицо. Увы, но драконы всегда были и будут существами инстинктов.

Я кивнула, хотя уже не была так уж солидарна с этим утверждением: иногда, оказывается, неосторожность могла принести благо. Маленькая чешуйка легко решила проблему неразговорчивости драконов: было достаточно показать её, чтобы они начали рассказывать даже то, что рассказывать не хотели. Жестоко? Жестоко. Даже бессердечно – заставлять кого бы то ни было снова и снова вспоминать трагедию прошлого… Но иного выхода, как и сказал Солярис, у нас не было. Лишь тот, что предложила я, – лишь сейд.

Именно поэтому все последующие дни Солярис пропадал на улицах Сердца, показывая встречным драконам дар Сенджу и расспрашивая их о том, что они помнят из того злополучного дня восемнадцатилетней давности. Первое время я ходила вместе с ним, но истории о детях, мучительно умирающих на родительских руках, изматывали. Солу наверняка приходилось и того хуже – чужие воспоминания неизбежно пробуждали у него собственные, – но он стойко выслушивал все истории до конца, пока в какой-то момент не отправил меня обратно в гнездо. «Это ведь я пообещал тебе, что мы управимся с Красным туманом за неделю. Так предоставь работу мне», – сказал он перед тем, как передать меня под опеку Мелихор и пропасть на несколько часов в многолюдных кварталах с перламутровой чешуёй в кулаке.

Кроме нашего плана, ничего больше не изменилось. Даже наши отношения с Солом, которые я тщетно пыталась вытеснить из мыслей более насущными заботами, остались прежними. Тот поцелуй под ветвями вистерий стал не только первым, но и единственным – ничего подобного с тех пор не случалось. Перемены, которые я замечала в Солярисе, были практически неосязаемыми и заставляли меня сомневаться в том, что они происходят на самом деле. Казалось, Сол тщательно контролирует свой тон и голос, не повышая его ни на меня, ни при мне; он стал чаще поправлять мои волосы, как будто ему постоянно не нравилось, как они лежат, и позволил себе стоять ко мне на людях чуточку ближе, чем прежде, – уже на расстоянии не вытянутой руки, а вполовину меньше.

То, что между нами и впрямь что-то происходит, по-настоящему подтверждало лишь то, что это каким-то образом заметили все остальные. Мелихор стала не только принаряжать меня в традиционную одежду Сердца, но и красить подобно сородичам, а шутки Сильтана стали в два раза язвительнее и острее. Альта же всего за час успела выстроить совместные планы на несколько десятилетий вперёд, и даже недовольство её мужа Борея не охладило её пыл. Для последнего меня будто не существовало вовсе: он покидал комнату каждый раз, как я появлялась в зоне его видимости, из-за чего все мои знания о нём, накопленные за пару дней, ограничивались тем, что именно его внешность (не считая плоского лица и квадратной челюсти) передалась всем его детям.

– Не обращай внимания, – отмахивалась Альта каждый раз, когда я снова и снова предпринимала попытку заговорить с Бореем, а он просто отодвигал меня в сторону и уходил.

Прямо как сейчас, когда я пришла к обеденному столу, за которым Борей потягивал длинную резную трубку, какие раскуривали у нас в Дейрдре в летний Эсбат. Над ней вились пузыри густого золотистого дыма, разнося по гнезду пряность табачных листьев. При виде меня Борей выдохнул этого дыма так много, что я, разгоняя его рукой, даже не успела заметить, как и куда он исчез.

– Ох… После гибели Юты Борей так и не оправился, – продолжала Альта, пытаясь смягчить моё негодование. – Поверь, он ведёт себя так не из-за того, что ты ему не нравишься. Борей и в молодости никого не подпускал к себе, из-за чего мне самой пришлось добиваться его расположения. Тем не менее за железным фасадом скрывается хрустальное сердце. В глубине души Борей уже давно принял тебя, Руби. Я в этом уверена!

«Как-то слабо верится, учитывая то, что он не смог принять даже родного сына», – подумала я, но на деле скромно улыбнулась, глядя на крупного дракона, будто бы покрытого металлическими доспехами вместо чешуи, который вдруг показался на выходе из гнезда и рывком устремился ввысь. Голубая штора в проёме, вздёрнутая сквозняком от размаха его крыльев, колыхалась ещё несколько минут.

* * *

– Великанов я помню, рождённых из неба. Я помню плоды на ветвях волчьего древа…

Пускай я и не собиралась использовать сейд раньше, чем истечёт наш с Солярисом договор, я должна была подготовиться к любому исходу. Именно поэтому уже спустя день безделья я не только дословно вспомнила ритуал Хагалаз, но и выучила каждый петроглиф на стенах усыпальницы. Я также выучила каждый выступ, вырезанный в выбеленных костях, каждый угол монолитного саркофага и каждую свечу под потолком, которые научилась различать с закрытыми глазами по одному лишь аромату. Те тонкие, что капали воском на статую Дейрдре, обрамляя её голову короной, источали цветочную сладость, какая исходит от сирени или весенней вишни. Свечи потолще, что раскачивались по углам на тонких цепочках, пахли горечью водяного трилистника, а те, что дрожали над центром усыпальницы, – перечной мятой и гвоздикой, будто ты прогуливался по центру зимней Столицы. Именно под ними я, примеряясь, решила расположить зеркало, которое требовалось для ритуала Хагалаз. Правда, его ещё предстояло купить… Как и те две вещи, одна из которых олицетворяла бы тайну, а вторая – её разгадку.

В детстве весталка часто запугивала меня сказкой о маленькой Мариль – дочери вёльвы, которая, не в силах дождаться своего совершеннолетия, стала практиковать ритуалы сейда в тайне от семьи. Всё закончилось тем, что, наколдовав себе золотые косы, Мариль побежала через лес к матери, желая похвастаться новообретённым мастерством, и пала там жертвой охотника. Тот отрубил ей голову, чтобы продать золотые косы на рынке. «Знай, чем может обернуться то, что ты делаешь, иначе не делай вовсе», – поучала весталка. Но точно ли я знала, что делаю в этот раз? Вдруг я запомнила что-то неправильно? Вдруг я стану Мариль?

– Ты снова пахнешь воском и травами, – как всегда заметил Солярис, позволяя мне зарыться в бархатной ткани под его боком после того, как я весь день бродила по рынку, присматривая ритуальные дары, но так и не осмелилась ничего купить.

Забавно, что спальня Сола и впрямь напоминала гнездо. Как и в башне в Столице, всюду были разбросаны обветшалые вещи, в которых ни я, ни другие не видели той прелести, какую видел Солярис. В центре же, между нагромождением тумб, бочек и пыльных диковинок, всё было застелено одеялами разных цветов и размеров. Некоторые из них представляли собой обычные тряпки из мешковины в пёстрых заплатках и с торчащими швами, а некоторые – шёлковые отрезы из самого Ши и волчьи шубы, какие в Круге могли позволить себе лишь представители высокородных домов. Все эти ткани, скомканные и запутанные, образовывали огромную и мягкую подстилку с воронкой посередине, улёгшись в которую можно было почувствовать себя птенцом. Только вокруг всегда было темно – лишь потолок, под которым раскачивались болотные огни, служил источником света, – а в гнезде этом всё-таки жила никакая не птица, а дракон.

И я. С недавних пор, когда Мелихор стала притворно скулить, что ей и Маттиоле сделалось слишком тесно на одном камне со мной.

– Осталось ещё три дня, – посчитал Солярис, подложив одну руку под бледную щёку, чтобы наши лица оказались напротив, когда он тоже улёгся на бок. – Сегодня я нашёл драконицу, которая помнит, что несколько сородичей много лет назад проявляли интерес к человеческому сейду и даже привозили в Сердце вёльв.

– И?

– Проблема в том, что эта драконица уже начала каменеть, и первое, что поддалось окаменению, – её язык. Из-за этого не получается разобрать имён…

– Ну да, конечно. А потом Вельгар говорит, что драконам не нужны ни книги, ни письменность, – тяжело вздохнула я. – Какой толк помнить всё на свете, если ты не можешь об этом рассказать?

– Если она знает, то наверняка знает и кто-то ещё. Кочевник и Сильтан улетели в Луг сегодня, чтобы попробовать разузнать что-либо там.

– Кочевник?! С Сильтаном? А я-то думаю, чего в гнезде так тихо стало! И на ужине никто не чавкал. Но кто только додумался отправить их вместе?

– Я конечно. – Солярис смеялся редко, но когда делал это, сердце у меня замирало. Из-за этого было ещё тяжелее говорить о Красном тумане и тайнах, тем более что… – Кстати, Мелихор заметила, что ты часто гуляешь по рынку, словно ищешь там что-то. Руби, если ты вдруг…

– Снова поругался с Бореем? – прервала его на полуслове я, радуясь, что не спросила об этом раньше и сохранила за собой отвлекающий манёвр.

– Что? – Сол растерялся, застигнутый врасплох, но быстро сориентировался. – Как ты узнала? Опять подслушивала?

Я покачала головой и молча ткнула пальцем в его шею: ту плотно облегала повязка из льняной ткани, что прятала бугристый след, оставленный ошейником.

– Ты никогда не стеснялся своего шрама прежде.

– А ты никогда не раскрашивала лицо. – Сол вдруг придвинулся и обхватил мой подбородок агатовыми когтями, заставляя задрать голову. Его глаза светились в темноте, пока очерчивали взглядом все те узоры, которые вывела красными чернилами Мелихор под моими ресницами. – Традиционный раскрас а’ша… Прямо как у меня. Даже догадываюсь, чья это работа. Не хочешь смыть его перед сном?

– Нет, – ответила я, проглатывая зевок. – А что? Хочешь, чтобы смыла?

Солярис поджал губы, задумавшись на несколько секунд.

– Не хочу. Мне нравится, когда ты выглядишь так.

– Как так?

Сол не ответил. Только обвёл подбородком всю меня, включая тунику ирисового цвета из гардероба Маттиолы и мои волосы, расплетённые, но всё ещё сохраняющие волны и изгибы после тугой причёски. Теперь они снова путались с волосами Сола, разбросанные по подушкам и такие длинные, что ими можно было укрыться, как ещё одним одеялом. Однако это ли он имел в виду?

– Ты выглядишь как моя ширен, – прошептал Солярис.

Ткани, мягкие, заскользили меж босых ног и бёдер, когда я приподнялась на локтях. Дома, в башне Сола, всегда пахло старым пергаментом, жжёными фитилями и сухим деревом, но здесь, в его родном гнезде, пахло совсем иначе – только им одним. Мускус и огонь. Фарфоровая грудь с чётко очерченной трапецией и мерцающими чешуйками, уходящими к низу живота, мерно вздымалась, освобождённая от верхней рубашки перед сном. Мне стоило титанических усилий не протянуть руку и не притронуться к нему сразу.

– Тогда почему ты больше не целуешь меня?

«Мужчины теряют дар речи, когда ты теряешь робость», – поучала меня Матти после того, как одурачила очередного хускарла и выпросила у него ключ от ночной кухни. Теперь подобным могла похвалиться и я. Сол мычал что-то нечленораздельное, покрываясь бледными пятнами румянца, будто там, в пещере с вистерией, со мной был вовсе не он. Будто ему хватило решимости лишь на один поцелуй, но не на второй. Это раздражало в той же мере, что и умиляло, ведь кто бы мог подумать… Я смутила Соляриса!

– Как часто ты хочешь, чтобы я тебя целовал? – спросил он, стараясь не смотреть на мои губы и делая вид, что просто издевается надо мной, а не спрашивает всерьёз.

– Так часто, как этого хочешь ты, – ответила я без раздумий.

– А с чего ты решила, что я вообще хочу? Вдруг я не люблю, когда мне слюнявят весь рот и кусаются?

– Тогда тебе придётся привыкнуть.

Сол запнулся, но было поздно – в отличие от него, я не теряла решимости. Наоборот, её стало больше в тот день, когда мои чувства нашли взаимность. Именно поэтому я нависла над Солярисом и поцеловала его, в то время как он остался недвижим и смотрел на меня широко распахнутыми светящимися глазами.

Продолжалось его оцепенение, однако, недолго. С каждой секундой губы Соляриса становились мягче, словно сливочное масло на солнце, а тело расслаблялось и вдавливало меня глубже в пёстрые ткани, когда мы поменялись местами. В этот раз он был на вкус как сахарный тростник, который мы ели вечером на десерт, и этот вкус остался на моём языке даже после того, как я, стянув повязку с его шеи, осторожно поцеловала бледный шрам, а затем перевернулась на другой бок и прижалась к груди Соляриса спиной. Он всегда засыпал именно так: одна его рука покоилась под моей головой, а другая – на животе, прижимая к перине из одеял. Изумрудная серёжка Сола касалась моих волос, а моя – его щеки.

Всё, о чём мне стоило беспокоиться, переставало существовать, когда мы оказывались вместе в этом гнезде. Оттого я проваливалась в сон даже раньше, чем Солярис утыкался мне в затылок и начинал убаюкивающе урчать.

Следующий день я, как и предыдущий, начала с прогулки по рынку. Всего спустя час подходящее зеркало уже лежало в моей мешковатой сумке, перекинутой через плечо, – круглое, с деревянным основанием и достаточного размера, чтобы вместить в себя сразу два отражения. Однако ни олицетворение тайны, ни её разгадку я так и не выбрала даже спустя полдня ходьбы. Пальцы скользили по драгоценным камеям и хрустальным статуэткам, которых продавалось в Соляном районе немерено, но ни за что не цеплялись, как и моё чутьё. Я боялась прогадать: «дары Волчьей Госпоже» ведь наверняка были не просто метафорой. Как подходила к их выбору Хагалаз? Опиралась ли она на предпочтения Волчьей Госпожи, известной своей страстью к животным и растениям? Или опиралась на свою интуицию? На фантазию? На случайность?

– Пшал ворн! – выкрикнула мне голубокожая драконица через прилавок, явно недовольная тем, что я шастаю мимо неё уже десятый раз, трогаю и верчу в руках товар, но ничего не покупаю.

Пристыженная, я поспешила прочь, но в этом районе уже не осталось витрин, которые я не изучила бы придирчиво вдоль и поперёк. Разве что вон та телега, наполненная до краёв свежеиспечёнными яствами и собравшая вокруг себя гурьбу ребятни, истекающей голодной слюной…

Пока я принюхивалась к бубликам из шоколадного теста, немного подгоревшим и точно не навевающим мне никакие ассоциации с Красным туманом, откуда-то с конца переулка донёсся знакомый голос. Точнее, повизгивание. Ещё не успев обернуться, я узнала его – вряд ли кто-то из людей сдержал бы крик, взбираясь в первый раз на дракона. А Маттиолу не в чем было винить и подавно – Вельгар, с которого она слезла на мраморную площадь сразу после приземления, был куда крупнее Сола. С его спины, должно быть, можно было увидеть даже самые далёкие уголки Сердца, настолько высоко вздымались чернильные костяные гребни. Неудивительно, что ноги у Маттиолы сразу подогнулись, как коснулись земли, отчего Вельгар тут же подпёр её спину своей мордой. В благодарность за это она погладила его по носу, прямо между золотыми глазами с вертикальными зрачками.

А вот это было уже интересно…

Конечно, я не собиралась стыдить её за измену собственным принципам («Тебе нужен человек, а не дракон!»), но из любопытства решила понаблюдать, облокотившись о перила мостика, что тянулся над шатрами, где распивали нектарную брагу и играли на звонкой свирели. Отсюда было отлично видно, как Вельгар, обратившись за каменными колоннами и прикрыв наготу плащом, висящим для таких случаев там же, ведёт Матти в сторону гнезда. Они шли неторопливым прогулочным шагом, и Маттиола больше не кричала на Вельгара, как тогда на свадьбе, а лишь без конца улыбалась. Они увлечённо беседовали о чём-то, активно жестикулируя, и рядом с ним, высоким и широкоплечим, Матти напоминала миниатюрную куколку из вишнёвого дерева, какие вытачивал для меня Солярис в детстве. От всего этого моё любопытство лишь разгорелось: каков же брат Соляриса на самом деле, если Маттиола подпустила его так близко, когда прежде не подпускала к себе никого из мужчин?

Оставив попытки наконец-то найти ритуальные дары, я последовала за Маттиолой и Вельгаром тенью, боясь нарушить царящую между ними идиллию. Но её нарушило нечто другое.

– Что это был за звук? – спросила женщина с корзинкой орехов, закрутившись на месте волчком, отчего эта корзинка больно стукнула меня по спине. – Что происходит?!

– Сейд! – завопил кто-то из толпы торговцев. – Снова сейд!

– Этого не может быть…

– Несколько сородичей возвращались из Луга и угодили в туман. Двое из них пропали!

Туман?

Всё внутри оборвалось, и, если бы не загомонивший народ, в панике хлынувший через улицу, я бы ещё долго стояла в ступоре. Круглое зеркало выпало из сумки, случайно порванной чьими-то когтями, и покатилось по дороге вниз. Прежде чем я успела догнать его, продираясь сквозь гудящий поток драконов, то уже пошло сколами, встретившись с колёсами брошенной телеги. Несколько тонких линий, похожих на паутинку, раскололи мир и моё побледневшее лицо, отразившееся в нём, на части. В этих же осколках я видела бегущих драконов, хватающих своих детей и спешащих к той самой мраморной площади, где, повиснув на одной из костяных колонн, ревел сапфировый дракон.

«Сейд вернулся! Война вернулась! Неизвестный туман идёт к нам через море. Он красный… Красный, как кровь!»

Уже через десять минут я бежала к гнезду со всех ног, едва таща на плече доверху набитую сумку, в которой теперь позвякивало не только разбитое зеркало, но и пучки диких трав, минералы и камни, бронзовые изделия, шкатулки и даже лоскуты ажурной ткани, из которой местные женщины шили праздничные сарафаны. Это было всё, что лежало на ближайшем ко мне прилавке, оставленном в суете продавцом, и что только могло пригодиться для ритуала Хагалаз.

Чем бы ни закончилось расследование Соляриса, ждать не имело смысла. У нас более не было ни дня в запасе – Красный туман надвигался на Сердце.

– Я уже слышал, – первое, что произнёс Солярис, когда я ворвалась в обеденный зал вместе с Маттиолой и Вельгаром, перехватившими меня по дороге. Сол сидел на стуле, придвинутом к голубой шторе, и смотрел в пол с отрешённым видом.

– Почему этот туман идёт именно сюда?! – воскликнула Альта, не переставая порхать над полунакрытым столом, на котором уже остывали свежеиспечённый хлеб, чугунные сковороды с бараниной и душистый чай из бергамота в глиняном кувшине. Лишь этот маленький островок домашнего уюта не позволял гнезду погрязнуть в хаосе, который уже охватил весь город снаружи. – Неужели правду говорят, что это очередная попытка человеческого короля изжить наш род? В этот раз он натравил на нас сейд?!

– Нет. – Солярис устало прикрыл глаза и покачал головой. – Туман создал не король Оникс. И идёт он сюда вовсе не ради драконов.

– Ради чего же тогда?! – взвился Вельгар, стоя между мной и Маттиолой, которая, держась за ноющий бок, всё ещё пыталась перевести дух после бега. Её юбка покрылась толстым слоем земляной пыли, лоб блестел, а щёки раскраснелись, словно их натёрли малиной. Когда Вельгар крикнул, она и сама вздрогнула, покосившись на него так, будто только сейчас заметила, какой он вспыльчивый.

Однако затем взгляд Маттиолы встретился с моим, и я почувствовала, что на меня смотрит не только она, но и все остальные.

Солярис рассказал им о Красном тумане. Но рассказал ли он обо мне?

– Сильтан и Кочевник до сих пор в Луге, – прошептала Мелихор, рухнув на плетёный стул рядом с Солом. Тот незаметно выдохнул: ей удалось очень вовремя сменить тему. – Вдруг они угодят в туман, когда будут возвращаться? Вдруг тоже исчезнут?.. Те, кто вернулся, сказали, что в последний раз туман висел там же, где зарождается шторм.

– Сильтан самый шустрый из нашей семьи, а о Кочевнике и подавно не стоит беспокоиться после того, как он умял целую кастрюлю моего жаркого с перцем аджи и даже не запил его водой. Вот увидите, они будут в полном порядке! – заверила Альта с такой оптимистичностью, что я почти поверила ей, глядя на то, как бодро она разливает по чашам рыбную похлёбку. И только хвост, выглядывающий из прорези в платье и дёргающийся туда-сюда, как мельница, выдавал её беспокойство. – Старшие позаботятся о нас, а вы заботьтесь о себе. Садитесь за стол. От шторма до Сердца дни пути, если ты не дракон, так что в ближайшее время туман ждать точно не стоит. Не сидеть же нам всё это время голодными в своих переживаниях?

Никакого голода я, однако, не испытывала. Каждый кусочек трески застревал в горле, как камень, и мне приходилось постоянно запивать еду чаем, чтобы хоть как-то прожевать её и не расстраивать Альту ещё сильнее. Так делали все, кто был за столом, – я, Вельгар, Мелихор, Матти, – и только Солярис ничего не ел вовсе, украдкой бросая на меня взгляды, которые я понимала лучше слов. Один из них говорил: «Ты не виновата», а другой вопрошал: «Ты же не откажешься от нашего уговора? У нас ещё есть время. Есть шанс!» Но я знала, что всё это ложь – Красный туман угрожал драконам из-за меня. И никакого шанса без сейда у нас не было.

Именно поэтому, покончив с ужином, я спрятала в сумке с чистой одеждой ингредиенты и сказала Солярису, что хочу искупаться перед сном, дабы отмыться от той грязи, в которой меня изваляла толпа на рынке. Горячая вода купальни быстро очистила не только тело, но и разум: в голове прояснилось, стоило мне окунуться, и я поняла, что мимо Соляриса без чужой помощи мне не проскочить. Он наверняка ждёт меня где-то на выходе, не переставая закатывать глаза от столь примитивных хитростей, а другого выхода из купален, кроме как в чужое гнездо, не существует. Соврать, что мне хочется прогуляться по ночному Сердцу, когда в нём такой переполох, тоже не выйдет.

Согласится ли Мелихор отвлечь Сола, если я покаюсь ей в задуманном? Или это лучше получится у Матти?

– Так ты ещё и вёльва, значит.

Удивительно, но, когда я вышла из купален, Соляриса нигде не было – ни на ступеньках, спускающихся к источникам, ни на пороге спальни, ни даже у круглой двери, ведущей на улицу, где он иногда растягивался на горячих камнях и слушал, как поёт море. Коридоры гнезда не подавали признаков жизни, хотя было ещё не настолько поздно, чтобы неугомонная Мелихор легла спать. Большая часть стеклянных огней потухла, а тени, отбрасываемые оставшимися, клубились на гладких стенах пещеры. Они делали Борея, стоящего в проходе между жилой частью гнезда и столовой, ещё более жутким, полосуя его вытянутое лицо.

– Будто мало того, что ты человек. Ещё и осквернённая! – выплюнул он. Это были первые слова, сказанные мне отцом Сола за всё это время, и удостоилась я их лишь потому, что держала в руках сумку, из которой случайно выглянуло несколько травяных пучков и подсвечник.

– Я не вёльва, – возразила я, и Борей фыркнул. Потолок над ним, тёмно-красный с тонкими узорчатыми прожилками, дрожал сильнее, чем раньше, словно сам остров боялся того, что грядёт сюда. Золотистый пузырящийся дым почти затянул его: Борей даже сейчас перебирал в когтях свою курительную трубку. – Это просто барахло, которое я купила на рынке на память…

– Не утруждай себя оправданиями. Я знаю об уговоре, что ты заключила с моим сыном, – перебил меня Борей. Когда он сделал шаг вперёд, я почувствовала, как пол содрогается под его босыми ногами. Гребни на извивающемся хвосте, металлические, позвякивали о камни. Таким хвостом Борей мог убить меня, даже не перевоплощаясь. – И я знаю о том, что это из-за тебя Красный туман идёт сюда.

– Я…

– Делай что должно, человек. Я хочу, чтобы ты и Солярис как можно скорее убрались прочь от моей семьи.

Борей прошёл мимо, погрузив меня в пелену древесного золотого дыма, и я прижала сумку к груди, уткнувшись в кожаные складки носом. Его длинные пепельные волосы развевались за спиной и цеплялись за хвост, который чиркнул меня по щеке, едва не оставив ссадину. Именно этот неосторожный и вряд ли случайный жест удержал меня от того, чтобы спрашивать, как именно он отвлёк Сола – неспроста того не было поблизости.

Однако перед тем, чтобы сказать следующее, я всё же не устояла:

– Мелихор говорила, что драконы, рождённые в Рок Солнца, считаются избранными, как и те, кто носит жемчужную чешую – чешую одного из древнейших кланов. – Борей остановился, без интереса, но с терпением внимая мне через плечо. – Вы не думали, что боги настолько благосклонны к Солярису не просто так? Что он и впрямь избранный? Столь юн по вашим меркам, но уже точно знает, ради чего живёт. Он обладает силой, которую человеческие отцы лишь мечтают однажды обнаружить в своих сыновьях. Именно о таких сыновьях слагают легенды. Однажды её сложат и о Солярисе, в то время как вы будете продолжать курить свою дурацкую трубку, пока не окаменеете. И тогда вас забудут. Забудут точно так же, как вы забыли о своей плоти и крови.

Борей резко развернулся ко мне всем корпусом, и янтарный дым, который прежде валил у него изо рта, пошёл из ноздрей.

– Как ты смеешь, человек…

– Солярис не заслужил такого отца, а вы не заслуживаете такого сына.

– Прочь! Пошла прочь отсюда! Чтобы я больше никогда тебя не видел!

Рык Борея догнал меня гулким эхом, когда я, покрепче перехватив сумку, вылетела из гнезда на улицу. Где-то там же, позади, сломалась пополам курительная трубка, выстрелив щепками во все стороны. После такого мне теперь точно не вернуться в гнездо живой. Значит, выбора нет – сейд должен сработать.

Вопреки ожиданиям, в городе оказалось подозрительно спокойно. Пользуясь этим, я беспрепятственно спустилась к торговым кварталам. Средь усыпанных драгоценностями построек, где ещё несколько часов назад кипела жизнь, не было ни души, хотя всегда находился кто-то пьяный или слишком весёлый, чтобы дойти до дома, не уснув прямо на земле. Впервые механические колёса не двигались, и даже из самой пещеры с тавернами не звучало тальхарпы – повсюду царствовал один только страх.

Не теряя времени, я быстро прошла по давно усвоенному пути и поднялась на лифте к залу под звёздами в вершине горы, где драконы приручали молнии и где до луны можно было достать рукой. В такое время, позднее и беспокойное, он должен был пустовать, потому я и не стала красться, не боясь быть пойманной.

И меня действительно никто не поймал. Зато впервые поймала я.

– Ах, так вот где ты постоянно пропадаешь и почему у тебя вечно волосы стоят торчком! Неужели тебя всё-таки взяли в подмастерья?

От неожиданности Гектор выронил медные щипцы, которыми вытягивал что-то из костровой чаши с голубым пламенем. На столах громоздились пустые склянки и детали тех гигантских колёс, что стояли почти на каждой улице и которые, как втихаря поведал мне Сенджу, заставляли стеклянные огоньки по всему городу светиться. Теперь на поясе у Гектора вместо кузнечных инструментов висели толстые иглы и пружины, а на носу сидела пара круглых стекляшек, сквозь призму которых его зелёные глаза казались непропорционально большими и нелепыми.

– Рубин! Что ты делаешь здесь одна? Ещё и… мокрая? – спросил Гектор, и я ойкнула, совсем забыв о том, что даже не успела высохнуть после купален: с кончиков волос до сих пор капало. Впрочем, с кудрей Гектора капало тоже, только это была не вода, а пот от близости открытой печи. – Маттиола тебя за мной послала?

– Нет-нет, я здесь просто так. Мне не спалось. – Я незаметно отодвинула сумку за спину так, чтобы Гектор не заметил, сколь плотно она набита. – Это из-за того, что случилось днём. Паника – заразная вещь. Вот решила развеяться. Так что насчёт тебя?

– Ты угадала. Сенджу взял меня в ученики, – расцвёл Гектор от гордости, и я не сдержала улыбки. Даже когда мир выворачивало наизнанку, Гектор радовался возможности повозиться с инструментами, как малый ребёнок радовался сладостям. – Сказал, что я могу приходить сюда когда захочу и что он научит меня тому, что не умеет никто из ныне живущих людей. Например, готовить такую сыворотку от сахарной болезни, которая исцеляет не на день, а на месяц. Или делать стеклянные фонари, чтобы не расходовать свечи. Или часы! Их я, кстати, уже почти освоил, посмотри.

Я наклонилась над краем железного стола и, отгораживаясь от пламени рукой, взглянула на лежащие пластины, крючки и петли, среди которых стояло нечто похожее на весы с блюдцами и круглой бляшкой по центру. К той крепились стрелки, мерно двигаясь друг за другом с монотонными щелчками, и я вспомнила, что уже видела такое прежде…

– Часы – самое первое изобретение Сенджу. Он плохо понимал время по песочным, потому и решил придумать что-то более удобное. Теперь у него их целая коллекция! Каких там только нет! Одни он даже подарил мне.

– Сенджу очень добр. – Уж с чем с чем, но с этим точно было невозможно спорить. – Теперь мы обязаны ответить ему тем же.

– Как же?

– Постарайся удивить его. Пусть знает, что не только драконы могут быть гениальны!

Веснушчатое лицо Гектора озарила улыбка. Он склонился передо мной в поклоне, как склонялись при закреплении гейса, и прижал перепачканную в масле руку к груди. Судя по специфическому запаху, это был рыбий жир, которым смазывались колёса.

Мы распрощались, однако Гектор снова окликнул меня, когда я проходила мимо электрических вышек, рефлекторно съёжившись от их треска.

– Руби, подожди! Можно спросить тебя ещё кое о чём? – Он порозовел в тон моему платью, и я тут же поняла, о чём именно он хочет спросить. Точно так же я поняла и то, что ему не хватит на это смелости. – Ты и Сол… г-хм…

– Что «я и Сол»?

– Вы же не… Он дракон, а ты… С детства… Нет, извини, забудь. Просто хотел сказать, что если Солярис ещё раз обидит тебя, то ты не убегай из дома, ладно? Просто подойди ко мне и скажи. Я сам с ним разберусь.

Я хихикнула и кивнула, почтительно склонив голову, после чего Гектор вернулся к своей печи. От встречи с ним у меня на душе немного полегчало, и я продолжила путь наверх, к звёздному небу, под коим проводили свою безмолвную вечность предыдущие Старшие. На костяных ступеньках я снова мельком оглянулась, чтобы убедиться: Гектор уже вовсю работает на наковальне. Он даже не спросил, куда я направляюсь, и за это я была ему безмерно благодарна.

Тихий, трудолюбивый и очень послушный. Гектор ещё в детстве разительно отличался от Матти и Ллеу. Когда мы были помладше, я нередко дразнила его за то, что он вечно подглядывал за мной из-за угла, но при этом постоянно молчал и убегал, стоило мне его окликнуть. Кое-что изменилось с тех пор, а кое-что нет. Я улыбнулась ему напоследок, зная, что Гектор всё так же подглядывает за мной, но уже не из-за угла, а через отражение в отполированной поверхности телескопа.

В этот раз подъём в усыпальницу занял у меня чуть больше времени, чем обычно. Я решила не торопиться, перебирая в голове всё, что привело меня сюда и что должно было отвести обратно домой. Красный лес, истекающий кровью; хижина Хагалаз с очагом, в котором пляшет хрустальное пламя; ритмичное пение, как нить, тянущаяся от мира людей к миру богов; слова, пропитанные силой Матери холодов и древнего сейда…

– Великанов я помню, рождённых из неба, – повторяла тихо я, взбираясь по ступенькам. – Я помню плоды на ветвях волчьего древа. Я помню… как боги взрастили из гнили цветок. Я помню, как плавились звёзды, когда пришёл Солнца… Что? Рок? Да, наверняка Рок.

В усыпальнице, как всегда, висел фимиам тисовых деревьев и полевых трав. Несмотря на то что я выучила это место наизусть, мне всё равно было неуютно: душный полумрак, тесное пространство, стены из костей и навеки уснувшие драконы в их основании. Не желая долго задерживаться здесь, я без церемоний опустилась на колени подле монолитного камня, за которым возвышалась статуя Дейрдре. Мне казалось, она внимательно следит за тем, как я расстилаю на полу тёмно-красный бархат. Поставив на него треснутое зеркало на толстой ножке, я повернулась к монолиту полубоком, чтобы видеть в отражении и его, и себя, как учила Хагалаз, а затем достала из сумки дары, с которыми определилась в последнюю минуту. Рубиновая шкатулка и маленькая серебряная брошка, похожая на ключ. Тайна, которую хочу раскрыть, и её разгадка. Должно подойти.

– Великанов я помню, рождённых из неба. Я помню плоды на ветвях волчьего древа.

Когда Хагалаз пела, её устами будто выли божественные волки Госпожи – то была зычная, первобытная песнь, не умаляющая своей дикости, даже когда она опускалась до шёпота. Однажды мне удалось стать свидетельницей пения Ллеу в Безмолвном павильоне, и тогда я покрылась мурашками от животного ужаса: он пел, как поют глашатаи смерти анку на похоронах, провожая погребальный драккар вниз по реке, и от этого пения хотелось бежать сломя голову. Моё же пение не шло ни в какое сравнение ни с тем ни с другим, но я надеялась, что оно всё равно сработает. Периодически голос дрожал и срывался, потому я пела негромко, слегка раскачиваясь на одном месте перед зеркалом, дабы поймать ритм своего сейда.

Вправо-влево. Вправо-влево.

– Я помню, как боги взрастили из гнили цветок.

Принц Оберон, павший в Молочный Мор, освоивший сейд, что считался запретным для высокородных мужчин, и влюбившийся в мою мать.

Всё ли правильно я делаю? Не ошибаюсь ли? Не наврежу ли и себе, и другим?

Красный туман, пожинающий людей целыми деревнями, крадущийся за мной по пятам и…

Дикий!

– Я помню, как плавились звёзды, когда пришёл Солнца Рок!

Одни мысли предательски перебивали другие, и я тряхнула головой, сосредоточиваясь. Но, судя по тому, что ничего так и не произошло, сосредоточивалась я недостаточно. Или дело было в чём-то другом?

– Великанов я помню, рождённых из неба, – завела я по новой, глубоко вдохнув и схватившись плохо сгибающейся рукой, скованной гелиосом, за раму зеркала, чтобы придвинуть его поближе. Между мной и саркофагом, к которому я почти прислонялась спиной, вились тени. Я старательно вглядывалась в них, дожидаясь, когда же они приобретут образы прошлого. – Я помню плоды на ветвях волчьего древа…

И снова ничего не произошло. Ни в первый раз, ни во второй, ни даже в третий и четвёртый. В конце концов горло у меня заныло, надорванное от сухости и стараний, а терпение иссякло.

– Да что же не так?!

Зеркало полетело на покрывало, и трещин на нём прибавилось. Я уткнулась в колени, обтянутые шёлком, и часто-часто заморгала, пытаясь остановить щипание в глазах. Будущая королева Круга. Дочь Оникса Завоевателя и потомок Великой Королевы. Я должна справиться, спасти свой народ и войти в историю, как в неё вошли мои предки. Должна!

– Ты принесла не те дары.

Единственным звуком в усыпальнице Дейрдре было моё собственное дыхание, сбитое подступающими рыданиями. Прежде плакать мне было не по титулу – отец говорил, что лучше прогуляться до плахи, чем так уничижать своё королевское достоинство. Однако сейчас мне не перед кем было держать лицо.

Кроме Маттиолы, стоящей под свечами из перечной мяты и табака.

– Гектор донёс? – первое, что спросила я, задрав к ней голову.

– Нет. – Матти держалась на странность сдержанно, прямо как её непослушные волнистые волосы, забранные на затылке. Будто бы Матти готовилась скакать на лошади или бежать – ни один лишний волосок не торчал. – Несмотря на то, сколько мы с Ллеу печёмся о Гекторе, он всегда выбирал и будет выбирать тебя. Первая любовь, что поделать.

– Тогда как?

– Солярис просил приглядывать за тобой. – И прежде чем я успела спросить, значит ли это, что она сейчас же схватит меня за руку и поведёт к нему виниться, Матти вдруг сбросила передо мной сумку из телячьей кожи, которую в темноте я случайно приняла за часть её хангерока. – Каюсь, я рылась в твоих личных вещах. Зато принесла это. Посмотри и скажи, что ты чувствуешь. Подходит?

В сумке оказались склянка с туманом, плещущимся, как свежая кровь, и свёрнутый пергамент, пожелтевший от старости и пошедший пятнами плесени по краям. Развернув его, я испытала ту же щемящую боль в сердце, какую почувствовала, увидев картину впервые.

– И как я сама не догадалась, – прошептала я, глядя на олицетворение тайны во плоти – сам Красный туман – и её разгадку – выцветшее и пожелтевшее от встречи с морской водой, но неизменно юное и прекрасное лицо Оберона, изображённого на холсте рядом с моей матерью.

– Хорошо, что не догадалась. – Не спрашивая разрешения, Маттиола уселась напротив по другую сторону зеркала, подмяв под себя подол хангерока. – Если бы ты со всем справлялась сама, я бы осталась без работы.

– Но откуда ты знаешь, что нужно для этого ритуала? – нахмурилась я, и неестественное спокойствие Маттиолы мгновенно превратилось в естественный стыд. – Я узнала о нём от вёльвы, что живёт в Рубиновом лесу. А ты…

– До того как я отказалась от наследия королевской вёльвы в пользу Ллеу, мама уже обучила меня половине семейных практик, – ответила Маттиола без утайки, и я едва не уронила зеркало в третий раз, устанавливая его на место в центр покрывала.

– И ты не рассказывала?!

– Ллеу просил сохранить это в тайне, дабы ни у кого не было повода усомниться в его притязаниях на место сейдмана. Повторюсь, я сама отказалась от наследия сейда и более не претендую на него. – Тон Маттиолы стал снисходительным, а ладони в маленьких золотых колечках, которых, готова поклясться, у неё прежде не было, опустились поверх моих, лежащих на коленях. – Я никакая не вёльва и никогда не была ею, однако я помню кое-что, что может тебе помочь.

– Даже не станешь отговаривать? А как же то, что сейд отнимает годы дарованной тебе жизни?

– Ты моя драгоценная госпожа, – произнесла Маттиола так, будто снова приносила мне священный обет. – Твоя воля – закон, даже если она мне не нравится.

– Хм… Ну хорошо. В таком случае я тоже не стану ничего говорить на тот счёт, что ты влюбилась в Вельгара.

Маттиолу передёрнуло, и она обиженно насупилась в ответ на мою ухмылку. Морковный румянец выдал её, но вслух она лишь сказала:

– Просто возьми зеркало и положи на колени.

Несмотря на то что Хагалаз велела мне видеть в отражении не только себя, но и ту вещь, в которой заключена тайна, я послушалась – Маттиола говорила хоть и мягко, но так уверенно, что эта уверенность невольно передавалась и мне. Похоже, она точно знала, что и как надо делать.

Переборов брезгливость, я взяла в правую руку склянку с туманом, стараясь не слишком сжимать на ней пальцы, а в левую – свёрнутую картину. Затем я вперила взгляд в разбитое зеркало. В дюжине расколотых кусочков, ставших ещё мельче от второго удара, отражалось сразу множество моих лиц. Мне вдруг показалось, что в каждом из этих отражений я выгляжу по-разному: где-то печальной, всё ещё с покрасневшими глазами и таким же раскрасневшимся носом; где-то охваченной яростью, что копилась во мне годами; а где-то почти счастливой, будто с трудом сдерживающей улыбку. И все эти лица были одинаково настоящими.

– Повторяй за мной, – велела Маттиола и, отклонившись назад, вдруг запела, но совсем не то, что пела Хагалаз, и совсем не так: – Гниют плоды на ветвях волчьего древа. Звёзды сгорают от медвежьего гнева. Кроличья свадьба, совиное царство – боги помнят, каким было людское ненастье.

Хагалаз говорила, что у каждой вёльвы свой собственный сейд. Цель одна, но песни разные, и все они передаются по наследству от матери к дочери, от сестры к сестре. Быть может, сейд Хагалаз не подошёл мне, потому что был слишком диким для меня – принцессы, воспитанной в порядке и чистоте. Зато мне вполне подошёл сейд Матти.

– Они помнят ту древнюю песнь, что распели с ними впервые. Они помнят, как рёбра трещали, как зубы их ныли. Помнят. Ничего не забыто. Помнят, покуда небо над головою открыто.

Дыхание потяжелело и замедлилось уже на втором слове. Я будто погрузилась в неглубокий сон, только глаза оставались открытыми, заворожённо наблюдая, как раздваиваются отражения в зеркале. Теперь их было не двенадцать, а сто, и все они говорили, смеялись, кричали и плакали одновременно. То были не только мои лица – то были лица людей, которых я не знала и которых мне было уже не суждено узнать. Запахло снегом, запахло песком, запахло вином и запахло железом. Всё смешалось, спуталось, а затем вдруг потухло, обернувшись вязким чернильным мраком.

И вспыхнуло вновь.

* * *

– Что случилось, очей моих очарованье?

Красные маки. В месяц нектара ими всегда было утоплено всё поле от стен замка из серо-голубого камня до кромки изумрудного леса, из которого всё ещё доносился лай охотничьих псов. Её волосы, разбросанные по лепесткам, были почти одного с ними цвета. Ему хотелось погрузить в них пальцы, но он знал, что обожжётся – это то же самое, что совать руку в огонь. Она ему не принадлежит. Но она всё равно очаровательна, как и тогда, когда ещё могла принадлежать.

– Ты мне как брат, Оберон, – сказала Нера, глядя на него снизу вверх, зависшего над ней наперевес с луком и пустым колчаном, стрелы которого сразили целых двух кабанов часом ранее. Ни одного выстрела мимо. – Но могу ли я довериться тебе, как доверилась бы брату?

Он уже привык это слышать. И потому привык отвечать:

– Разумеется. Я сберегу всё, что ты мне доверишь.

Оберон упал рядом с Нерой в маковые заросли, отринув приличия, как отринул все правила и клятвы ради неё, данные ранее.

– Что тревожит тебя? – спросил Оберон, когда их молчание затянулось. Нера по-прежнему смотрела в небо, озарённое аметистово-алым сиянием – блеск чертога сидов, проглядывающего через границу Междумирья, что ослабла от неистовой летней жары. Они обязательно попадут туда после смерти и воссоединятся. – Это из-за тех видений, что посетили тебя после падения в лесу? О Роке Солнца?

– И да и нет, – ответила Нера туманно и ткнула пальцем вверх. Помолвочное кольцо из китовой кости на её мизинце, которое она до сих пор носила не снимая, жутко портило ему настроение. – Этот алый цвет такой красивый… Нет, не алый. Рубиновый. У вас в роду были правители, которых звали Рубин?

– Пока ещё нет, – усмехнулся Оберон и мысленно добавил: «К счастью». Дурацкое вышло бы имя, даже хуже, чем отцовское Тааффеит. Впрочем, вся эта традиция тоже была дурацкой. Лишний повод порадоваться, что королём стал не он.

– Я расскажу тебе кое-что, – прошептала Нера, и Оберон, повернув голову, обнаружил, что их лица разделяет всего несколько дюймов. Глаза Неры, зелёные, были красивыми, но печальными. Маки и трава. – Только сначала поклянись, что не расскажешь об этом ни одной живой душе. Клянёшься? – И, когда Оберон согласился, кивнув, Нера сказала: – Я скоро подарю жизнь ребёнку…

– Правда? Как чудесно! – воскликнул Оберон почти искренне, но тут Нера договорила:

– …взамен на свою.

* * *

По его рукам стекала детская кровь.

Оберон чувствовал её, хоть и не видел на белоснежной коже ничего, кроме старых и давно заживших шрамов от ритуальных ножей. В ушах всё ещё стояли крики матерей и отцов, баюкающих на руках истлевшие трупы с отслоённой кожей и вывороченными костями, а во рту сидело кислое послевкусие желчи. Его вырвало ещё до того, как он залил флакон с ядом в молочные бочки, и ещё два раза после, когда Сердце усеяли тела драконьих детёнышей.

– Почему ты здесь?! Мы же договаривались встретиться в Тиссо ре Дьян!

Оберон не откликнулся. Чужой голос звучал смазанно, обезличенно, как звон монеты, упавшей на дно колодца. Его обладатель стоял под сводом пещеры, там, куда не доставали блики качающихся под потолком свечей. Он прятался от Оберона намеренно, чтобы тот не заметил обуявших его страха и слабости.

– Оберон? Ты слышишь меня?! Ответь, прошу. В чём дело?

– Нера умерла.

Это было всё, на что его хватило. Колени встретили холодный камень, когда Оберон рухнул на пол перед статуей Дейрдре, чьё наследие клялся защищать, но уничтожил.

– Оберон…

– Я опоздал.

– С чего ты взял?

– Птицы пропели о её смерти. Я услышал их скорбь. Ребёнок родился раньше, чем Виланда предсказывала. Теперь всё это не имеет смысла. Без Неры ничего не имеет смысла…

– Не говори так!

Силуэт в дверях встрепенулся, но Оберон не смотрел на него – он смотрел на свои руки. Кровь на них, может, и невидима, но она есть. В этих руках он мечтал держать любимую женщину, готовый отдать за её жизнь тысячу жизней других существ, но теперь Оберон держал в них только холодный нож. Тот самый, ритуальный, с изогнутым лезвием, похожим на змею, которая вот-вот стянется в клубок и зашипит. С тех пор как вёльва из Рубинового леса подарила ему этот клинок, он всегда носил его с собой.

Последний подарок. Последнее жертвоприношение.

– Ты помнишь, ради чего мы начали всё это?! – продолжил кричать голос над самым ухом. – Уничтожить туат Дейрдре! Уничтожить твоего сумасшедшего брата-тирана!

– Спасти Неру, – отозвался Оберон блёклым шёпотом, не отрывая глаз от блестящего лезвия. В нём отражались ореховые глаза, волосы цвета червонного золота и благородные черты, унаследованные от далёких богов. Оберон и Оникс были так похожи… Но Нера выбрала второго. Может быть, не зря? – Ты обещал, что раз сейд не может сохранить ей жизнь, то это сделает ваша наука. Однако Неры больше нет. Я не получу свою плату, потому не стану продолжать. Первая часть ритуала и так исполнена – тысяча ваших детёнышей принесена в жертву. Осталось убить тысячу человеческих, и ты получишь свой век бесконечного солнца. С этим уж ты справишься, Ра Тиссолин, коль справился с сейдом.

– Нет! Не справлюсь! У меня нет столько сил, сколько их у вас, людей! Сейд едва подчиняется мне. Всё должно иметь начало и конец, ты это знаешь. Если мы не закончим ритуал, неизвестно, чем это обернётся! Весь мир может кануть в бездну, не только человеческий!

– Мне всё равно, – ответил Оберон, занося над собой нож. – Я просто хочу умереть.

Блеск чертога сидов, проглядывающегося через границу Междумирья. Место, куда они обязательно попадут после смерти и где воссоединятся. Извивающееся лезвие ножа, которое Оберон вонзил себе в горло под подбородком, мгновенно отправило его туда.

* * *

– Дыши, Руби!

Несмотря на то что Маттиола повторила это несколько раз, дышать у меня не выходило. Горло пульсировало в том месте, куда Оберон всадил себе клинок. Под левой лопаткой тоже ныло от неистового сердцебиения, а скрюченные в судороге пальцы впивались друг в друга, раздирая ногтями кожу. Прошло по меньшей мере несколько минут, прежде чем я наконец-то смогла отдышаться, дрожа в объятиях Маттиолы, которая ласково тёрла меня по спине рукой.

– Что ты видела? – спросила она сразу после этого, кусая губы, которые и так уже пошли кровоточащими трещинами. Сколько же времени я провела в видениях, что она успела их так истерзать?

– Ра Тиссолин, – повторила я хрипло, боясь забыть. Это казалось самым важным, как и тот голос, говорящий с Обероном из темноты. Кому он принадлежал? Почему он такой знакомый? Почему не подвластен сейду? – Ра Тиссолин… Это что-то на драконьем. Нужно узнать, как это переводится.

– Это переводится как «Коронованный Солью», – ответил Сенджу с порога усыпальницы.

13

Коронованный Солью

Ворочаясь перед сном, я не раз представляла себе, какой она будет – моя встреча с тем, кто изменил ход истории и пустил под откос всё, ради чего жили и умирали мои предки. Я хотела посмотреть этому человеку в глаза и, прежде чем приговорить его к казни, спросить, за что и почему он так возненавидел наш мир. Но, оказавшись лицом к лицу со старейшим существом на земле, я поняла, что реальность была слишком далека от моих фантазий.

Свечи, раскачивающиеся под потолком на тонких цепочках и источающие благовонный фимиам, никогда не таяли раньше, но вдруг зашипели и потекли, стоило Сенджу войти в усыпальницу. Одна из их жирных раскалённых капель приземлилась прямо на мои голые колени, но я даже не почувствовала боли: Маттиола, сидящая на полу рядом и мёртвой хваткой вцепившаяся мне в плечо, сжимала куда больнее.

Ритуальное зеркало, случайно отброшенное ею, покатилось к ногам Сенджу и замерло там, проложив к нему дорожку из битого стекла.

– Маттиола, – прошептала я, с трудом разжав её побелевшие пальцы, – уходи отсюда.

Мне пришлось повторить трижды, чтобы она послушалась. Вряд ли Матти в полной мере понимала происходящее, но при взгляде на Сенджу можно было и не думать – достаточно было слушать свои инстинкты. Не изменяющий своей обманчиво ласковой улыбке, он медленно продвигался в глубь усыпальницы, и чем ближе подходил, тем больше мурашек бежало по телу. Его красное одеяние обрело для меня новый смысл. Сколько же крови Сенджу пролил, чтобы осуществить свою мечту – принести своему народу Тысячелетний Рассвет?

Вопреки моим ожиданиям, он не стал загораживать проход и пытаться остановить Маттиолу. Лишь мельком взглянул на неё и кивнул, будто приветствуя, когда она прошмыгнула мимо. Цокот её каблуков, эхом донёсшийся из коридора, замедлил моё сердцебиение – больше всего я боялась не умереть, а того, что мои близкие умрут вслед за мной.

– Прошу, госпожа, – произнёс Сенджу нараспев, остановившись в шаге от подола моего платья, распростёршегося на земле. – Полы здесь очень холодные.

Его раскрытая ладонь с длинными худыми пальцами, усеянными драгоценными перстнями, опустилась на уровень моего лица. Поколебавшись несколько секунд, я неуверенно накрыла её своей. Сенджу улыбнулся и осторожно поставил меня на ноги.

– Пора в путь, госпожа. Нас уже ждут.

Сенджу привлёк меня к себе и взял под локоть. Я хотела ударить его, оттолкнуть и убежать, но вместо этого покорно двинулась следом, будто моё тело подчинялось кому угодно, но только не мне самой. Ради эксперимента я попробовала хотя бы ускорить тот прогулочный шаг, который задал Сенджу, уводя нас прочь от усыпальницы, но ноги не слушались тоже. Это можно было списать на последствия ритуала, если бы только не птичья косточка в когтях Сенджу, которую он до этого переломил пополам под рукавом своей рубахи и выкинул за спину.

Сейд. Он управляет мной? Как?

Улыбнувшись, словно он и мысли читать умел, Сенджу придержал меня на крутых ступеньках, помогая спуститься вниз. Из-за дрожащих коленей я то и дело оступалась, хоть и старалась сохранять благородное спокойствие. Сердце ныло, будто собиралось разорваться от страха, а голова кружилась, свинцовая, как после дурмана, отчего меня и саму покачивало из стороны в сторону. Последствия сейда. В таком состоянии я едва ли смогла бы дать отпор человеку, не то что дракону.

– Так, значит, если я умру, настанет вечный Рок Солнца? – спросила я хрипло, снова опираясь на Сенджу, чтобы преодолеть последнюю пару ступенек. Петроглифы и погребальный монолит, окутанный травяным дымом, остались позади вместе со всеми тайнами. Я наконец-то разгадала их все. – Поэтому ты велел Дайре убить меня? Сказал ему, что так можно покончить с Красным туманом, но на деле хотел призвать Рок Солнца его руками?

– Ты очень смышлёная, госпожа! – воскликнул Сенджу так искренне, что при других обстоятельствах мне бы это польстило.

– А если я не умру? Что, если оставить меня в живых и позволить дожить до глубокой старости?

– Едва ли ты захочешь доживать свой век в полном одиночестве, ибо к тому моменту, как ты состаришься, Красный туман заберёт нас всех до единого, – ответил Сенджу снисходительным тоном. Колечки на его рогах слегка позвякивали, когда он наклонял голову, и я постаралась сосредоточиться на этом звуке, чтобы отгородиться от подступающей истерики. – Красного тумана не должно существовать. Это ошибка. Видишь ли, сейд не терпит пренебрежительного отношения к договорённостям… Нельзя просто бросить ритуал на полпути, когда половина жертв уже принесена. Сейду обещали ребёнка – обещали тебя, – но ребёнок вырос. Теперь он пытается завершить начатое сам. Туман ест, но никак не может наесться, ведь главный ингредиент по-прежнему отсутствует.

– Но Оберон говорил, что вторая часть ритуала – это принести в жертву тысячу человеческих детей, как принесли тысячу драконьих, – вспомнила я, с неохотой ныряя в то ужасное, болезненное видение, после которого до сих пор пульсировало горло. – Как я стала заменой этой тысяче?

– Заменой… Хорошее слово, – снова похвалил Сенджу. К этому времени мы уже достигли зала науки, где искрились железные башни и возвышался телескоп, устремлённый к недосягаемым звёздам. Незаметно оглядевшись, я снова испустила облегчённый вздох: Гектора здесь не было. Очевидно, Матти увела его. – Да, это действительно была замена. Я не врал, когда говорил Оберону, что не так хорош в сейде, как он. Сейд противоестественен для драконов точно так же, как для вас, людей, противоестественно парить в небесах. Всё живое вынуждено томиться в границах своего естества, как в темнице, но я смог сломать свою решётку. Ты, драгоценная госпожа, дитя Молочного Мора, рождённое тогда, когда погибла жертвенная тысяча. А всё, что у меня было тогда, – это немного сейда и кровь Оберона. Он выбрал весьма удачное место для ножа, так что этой крови было много, очень много…

– Ты связал его и ритуал, чтобы облегчить себе задачу?

– Именно так. Убить одну девочку, пусть и принцессу, всяко проще, чем целую тысячу детей, не правда ли? Я уговорил Старших послать кого-нибудь из драконов отомстить королю людей, но кто знал, что они выберут юнца из выводка Борея, Соляриса? Тот оказался слишком малодушным, а королевская вёльва предвидела его приход, и всё снова пошло не по плану. Не гневайся, госпожа. На моём месте ты бы поступила так же.

– На твоём – это на месте дракона, потерявшего смысл существования? – сказала я и даже удивилась той смелости, с которой съязвила в лицо не только старейшему, но и хитрейшему существу на свете, не ведающему жалости. Однако мои слова явно попали в точку: Сенджу резко остановился на полушаге. – Ты врёшь. Стремясь к Року Солнца, ты защищаешь вовсе не своих сородичей. Ты просто не хочешь умирать. Скажи, какие эмоции ты сейчас испытываешь? Достаточно сильные, чтобы не окаменеть?

Сенджу расслабил пальцы на моей руке, позволив ей выскользнуть, а мне – остаться стоять за его спиной. Из-за этого я не увидела его лица, но всё равно почувствовала, как искрится вокруг Сенджу воздух, словно то электричество, что плясало на остриях башен. Отсюда, из центра зала, было видно город. Вдалеке блестели нефритовые, соляные и алмазные крыши, пока город спал непробудным сном, который грозил длиться вечно. Я не знала, куда подевались драконы, но догадывалась, что они не прячутся в гнёздах, как я предполагала прежде, – недаром Сенджу сказал, что нас ждут. Неужели он любезно пригласил всех на мою казнь? Неужели весь мир наконец-то узнает правду? Хоть это утешало.

– Я испытываю… воодушевление, – заговорил Сенджу тихо после минутной паузы. Он развернулся и подался ко мне так стремительно, что, если бы не оковы сейда, я бы испуганно отшатнулась. – Восторг. Предвкушение. А ещё я, кажется, волнуюсь. Хочешь знать, когда я испытывал подобные эмоции в последний раз? Когда был с Королевой Бродяжкой. Иронично, что сейчас испытывать их снова меня заставляешь именно ты.

– Это великая честь для меня, – хмыкнула я в ответ, и в этот раз мой голос был лишён всяких эмоций. Они вдруг покинули меня, оставив после себя странное чувство опустошения. Я снова взглянула на город внизу, глубоко вздохнула и мысленно повторила слова Сола, которые он твердил мне без устали на протяжении многих лет: «Шанс есть всегда». – У меня есть ещё один вопрос. Последний.

Сенджу сложил руки за спиной и вопросительно наклонился ко мне, раскачиваясь взад и вперёд на пятках. Со своим невзрачным ростом, щуплой комплекцией и вечной улыбкой он выглядел таким безобидным, что мне до сих пор не верилось, что всё происходит на самом деле.

– Почему ты ненавидишь людей? – произнесла я, вскинув подбородок. Головокружение наконец-то прошло.

Сенджу выдержал многозначительную паузу, а затем вдруг рассыпался в звонком смехе:

– С чего ты взяла, что я вас ненавижу? Это вы, люди, принимаете решения, руководствуясь ненавистью или любовью. Мой же долг как Старшего – принимать их, исходя из блага моего народа. За шесть тысяч лет я повидал всякое – и войны, и болезни… И даже то, как ваши боги снизошли к вам из сида, своего безупречного Надлунного мира, чтобы спасти вас и от того и от другого. Но знаешь, что ещё я видел? Как мой народ страдал. Мы не так плодовиты, как люди, но мы живём на этом острове многие поколения. Молочный Мор и убиение нового выводка, а также самоубийство некоторых их родителей отсрочили голод и нехватку места, но ты видела, что творится на улицах днём. Человеческий облик не решил всей проблемы – нам уже приходится прибегать к помощи туата Дану, чтобы прокормиться. Совсем скоро мы снова скатимся до жалких набегов на Большую Землю, охоты и воровства… Я не могу этого допустить. Уж лучше пусть сгинут люди, чем драконы. Но не волнуйся. – Сенджу вдруг накрыл когтистой рукой мой затылок и погладил меня по волосам, как несговорчивого и запальчивого ребёнка, с которым хотел найти общий язык. – Несколько тысяч людей мы сбережём. Они будут жить на острове, а мы – на Большой Земле, которую вы почему-то так нелепо зовёте Кругом. Сердце выдержит любой жар, здесь можно будет укрыться. Так места хватит всем.

– Это ты сказал Оберону? – с вызовом спросила я, заставляя Сенджу отдёрнуть руку с оскорблённым видом.

– Если ты намекаешь на то, что я обманул его, то нет. Я не лжец, госпожа. Оберон любил твою мать больше жизни, но, увы, он совсем не любил ни брата, ни тебя, ни человечество. Никого, кроме неё. Ничего, кроме любви. Потому он сам согласился на жертвоприношение и ритуал. Даже придумал его… За это я и распорядился похоронить его там же, где хоронят Старших, ибо он был величайшим из людей. Ну что, я достаточно удовлетворил твоё любопытство, душа моя? – Сенджу бегло взглянул на часы, брошенные Гектором на столе у печи с голубым пламенем, а затем улыбнулся и снова протянул мне раскрытую ладонь. – Теперь мы можем идти?

– Да, – кивнула я, сглотнув сухость во рту, и неохотно протянула в ответ едва слушающуюся руку. – Можем.

Моё любопытство и впрямь было удовлетворено с лихвой. Больше не осталось никаких сомнений: отец говорил правду. Он не травил детёнышей, не нарушал гейс по доброй воле и не развязывал войну. Вина за всё это лежала исключительно на моём дяде. Тот даже не подозревал, что, предприняв попытку спасти Нере жизнь, он же её и погубил: не будь согласия Оберона на ритуал, не было бы и Рока Солнца. А не было бы Рока Солнца, не было бы и жертвоприношения Неры во имя моего рождения и спасения мира. Круг бы не замкнулся.

Вот что на самом деле иронично – судьба.

Рука об руку мы с Сенджу спустились на лифте вниз, и скрип вращающихся колёс, тянущих железные цепи, был единственным звуком во всём Сердце. В угнетающей тишине мы прошли через город той же тропой, какой я пришла к усыпальнице, но на полпути, прямо возле рыночного перекрёстка с закрытыми торговыми лавками, Сенджу свернул на незнакомую мне улицу. Она была невероятно широкой, лишённая всяких изысков вроде мозаики из драгоценных камней или тех самых механизмов, которые так любили в Сердце, но именно поэтому и производила столь сильное впечатление. Из белого мрамора, безлюдная и ведущая к двум костяным колоннам, меж которыми нас встретила отворённая дверь высотой с целую гору, улица определённо вела в священные чертоги. Здесь пахло огнём, смолой и солью, а стены покрывал полупрозрачный горный хрусталь, похожий на лёд.

Солярис говорил, что Шеннбрунн переводится как «Владения тех, кто знает», но Старшие драконы, оказывается, жили весьма аскетично: зал не имел никакого архитектурного изящества, кроме семи углов и того, что потолок его представлял собой множество куполов, поддерживаемых паутиной из серебряных балок. Эти же балки обнимали и защищали то, что висело в центре, напоминая сдвоенный колокол из камня, увитого дендритом. Если приглядеться к кристаллическим прожилкам, можно было увидеть, как те пульсируют.

Сердца Бела и Дагды?

– Старший Сенджу! Это Старший Сенджу!

Он не соврал: нас действительно ждали. В стенах Шеннбрунна собрались все жители города от детей до юноликих, но неповоротливых стариков, из-за чего в зале было так тесно, что драконам приходилось бодаться друг с другом, дабы не быть припечатанными к стенке. Даже Сенджу толкнули несколько раз, пока не узнали и не расступились.

– Старший Сенджу! Что происходит?..

– Почему мы здесь? Нам ведь нужно прятаться в гнёздах!

– Нет, нужно бежать в Дикие Земли!

Отовсюду слышались вопросы, причитания и мольбы, и лишь я молчала, хотя изо всех сил пыталась кричать тоже. Рот даже не приоткрылся, словно губы слиплись, и я бросила на Сенджу сердитый взгляд: стоило нам переступить порог Шеннбрунна, как он лишил меня не только контроля над телом, но и дара речи.

Продравшись через толпу, Сенджу, соблюдая этикет, подсадил меня первой на платформу между колоннами. Та иронично напоминала жертвенный алтарь, плоская и гранитная, с закруглёнными краями. С неё открывался поистине ужасающий вид: спрятавшись у самых стен, женщины прижимали к себе детей и укачивали на руках младенцев, таких маленьких, что они до сих пор не обрели человеческого обличья и выглядели как тощие ящерки размером с руку, сосущие свой собственный хвост. Мужчины же стояли ближе к центру, сменив пёстрые и лёгкие ткани на собственную чешую, покрывшую кожу до шеи вместо одежды. Я судорожно искала в толпе Соляриса. Столько разноцветных макушек – от розовых до зелёных, столько горящих глаз и хлопающих крыльев, но нигде не было ни одного знакомого лица.

Знают ли Сол, Мелихор, Альта и другие, что здесь вообще происходит? Знают ли, где я и что вот-вот случится?

Сенджу забрался ко мне на платформу и поднял одну руку вверх. Этого жеста хватило, чтобы погрузить весь зал в тишину.

– Спасибо, что вняли мне в столь тёмный час, но, прошу, успокойтесь. Ничего страшного ещё не происходит.

– Старшие! – выкрикнул кто-то с задних рядов. – Что случилось со Старшими?! Почему они… такие?

Я обернулась туда, куда драконы указывали когтистыми пальцами, и лишь тогда поняла, что Шеннбрунн насчитывает семь углов не просто так – в каждом из них возвышалось по пьедесталу, и все они, покрытые толстым слоем пыли, были заняты неподвижными статуями. Скованные мертвенно-серой коркой, они уже не имели ни лиц, ни очертаний тел, из-за чего в них даже было сложно признать живых существ. Впрочем, живы они и не были… как не были и мертвы.

– Дело в том, что Старшие, которых вы знали, полностью окаменели и утратили признаки жизни ещё десять лет назад, – ответил Сенджу невозмутимо, сложив пальцы замком на уровне живота. – Теперь их волю изъявляю я – Сказитель, Коронованный Солью и Предвестник Зари.

Ни разу за всё время, проведённое на острове, я не видела и не слышала, чтобы кто-то из Старших хоть раз составлял Сенджу компанию в его скитаниях по городу. «Сенджу является глашатаем остальных Старших – они ленятся сами покидать чертог и отправляют его озвучить народу решения», – говорил мне Солярис. Неудивительно, что Сенджу удавалось скрывать окаменение совета целых десять лет. Никто и не догадывался, что он давно принимает все решения единолично.￼

Когда это дошло и до остальных, тишина в зале лопнула как пузырь. Всё началось с негодующего перешёптывания, напоминающего шипение морской волны, но по мере того, как присутствующие драконы осознавали предательство, их голоса становились громче. Уже спустя минуту весь зал кричал, ругался и плакал. Некоторые женщины бросились прочь вместе с детьми, а мужчины, поддавшись эмоциям, начали превращаться, давя других. Я невольно качнулась назад, пытаясь отступить, но ноги приросли к месту.

– Старшие – наш оплот! – снова вскричали в толпе. – Что нам делать теперь?!

– Как ты мог не рассказать сразу?! Как мог наплевать на скрижали и не похоронить их согласно ва шени?!

– Нужно избрать новых Старших! Их должно быть семь!

– Да, должно быть, и мы обязательно изберём новых, старейших и мудрейших из вас, – кивнул Сенджу, и от его напускной уступчивости толпа несколько притихла. – Но не сейчас. Сейчас у нас просто нет на это времени. Как вы не понимаете? Я никому не сообщил об окаменении Старших, потому что они не хотели спасать наш народ! Им были дороже мир и увядание в покорном безмолвии, нежели будущее нашего потомства и его процветание. Они никогда бы не пошли на то, на что пошёл ради вас я! На то, что позволило мне разгадать природу Красного тумана и узнать способ его победить.

Сенджу сделал шаг в сторону, и моё лицо ошпарили тысячи испуганных, озлобленных и отчаянных взглядов. Во рту стало сухо, как в Золотой Пустоши, и я невольно прикусила внутреннюю сторону щеки, когда Сенджу продолжил:

– Молочный Мор был не просто актом жестокости со стороны людей – это было одно из жертвоприношений, устроенное их сейдманом, принцем Обероном, прибывшим вместе с торговыми караванами. Он отравил молоко, которое пили наши детёныши, и, воззвав к своим богам, хотел проклясть весь наш род! Ради того, чтобы предотвратить это, мне пришлось пойти против собственной природы и тоже освоить сейд. Я убил принца Оберона и непосильным трудом обернул кровавый ритуал вспять. Однако ничто не длится вечно – печать пала, выпустив Красный туман, призванный закончить начатое.

Толпа снова загомонила, ахая и бранясь сразу на двух языках – на драконьем и общем. Повсюду мелькали узкие вертикальные зрачки, хищные оскалы и когти. Мне же пришлось стиснуть зубы, чтобы хоть как-то справиться с гневом, который я не могла ни высказать, ни показать. Сенджу научился до того искусно подражать человеческим эмоциям, что, не зная всей правды, его было невозможно раскусить. А драконы, наивные и доверчивые, и вовсе не допускали мысли, что можно сомневаться в том, кого весь город воспевает каждое утро на протяжении вот уже шести тысяч лет. Ложь Сенджу была слишком хороша, как и его репутация. Даже сохранись у меня дар речи, моё слово в Сердце весило меньше голубиного клюва – слово человеческой принцессы и дочери детоубийцы против слова драконьего бога.

– Но ты сказал, что знаешь, как победить туман! – рассвирепел рослый дракон с вьющимися рогами, похожими на оленьи, раздвинув руками толпу, чтобы Сенджу обратил на него внимание. Коренастый, крепкий и черноволосый, он не сразу пробудил мои воспоминания. Шэрай… Учёный, что едва не задавил меня при приземлении.

– Знаю, но не всё так просто. Проклятие нельзя остановить, но можно отразить его, направить против врагов наших. Для этого нужно принести собственную жертву. – Сенджу говорил медленно, растягивая гласные, будто никак не решался сообщить сородичам страшную весть. Из-за этого они вновь начали перешёптываться и перетаптываться с ноги на ногу в беспокойстве. Их, совсем не сведущих ни в сейде, ни в хитрости, было так легко обвести вокруг пальца. – Тогда не будет ни Красного тумана, ни гибели рода драконьего, но будут вечный Рок Солнца и гибель людская. Я знаю, это жестоко, но какой у нас выбор? Полностью отменить ритуал нельзя, а встречать смерть вместе с людьми не имеет смысла…

– Вечный Рок Солнца?.. И какая жертва для этого требуется? Говори конкретнее, Коронованный Солью! – вконец потерял терпение Шэрай.

– Проклятие началось с принца Оберона. – Сенджу медленно закружился по залу, пока, сделав полный круг, не остановился за моей спиной. Его пальцы, тяжёлые как свинец, опустились на мои плечи. – Поэтому нам нужна его кровь. Придётся убить принцессу Рубин.

– Эту девочку?! – Судя по тому, как вытянулось скуластое, с квадратным подбородком лицо Шэрая, эта идея пришлась ему не по нраву.

– СЕНДЖУ!

Голос Соляриса прокатился по залу вместе с тем рыком, что он издавал, когда терял контроль над человеческой сущностью и уступал звериной. Я не видела его, судорожно шаря взглядом по толпе, но слышала, как следом за рыком нарастает гул торопливых шагов. Первым, что я разглядела, были когти – похожие на наконечники стрел, они тянулись вперёд и ранили всех, кто стоял у Сола на пути, мешая вырваться в центр зала. Фарфоровое лицо стало совсем пепельным, сравнявшись по цвету с той рубашкой, в которой Солярис ужинал и которую до сих пор не сменил. Несмотря на то что он кричал, глаза его выглядели тусклыми и потухшими, а губы, поджатые, как у животных, обнажали зубы. Мне становилось ещё больнее от мысли, насколько же больно сейчас должно быть ему, ведь нет ничего хуже ситуации, когда тебя предаёт тот, кому ты поклонялся.

Я инстинктивно дёрнулась вперёд, силясь порвать поводок сейда, но ничего не получилось. Между мной и Солом будто разверзлась пропасть. Прежде чем он успел вскочить на платформу и броситься на Сенджу, у его шеи очутился гребень чужого крыла, блестящего, как сталь.

То был Борей. Я ничуть не удивилась этому: верный хускарл, пусть и драконий, всегда остаётся хускарлом. Крепко удерживая Соляриса на месте – одной рукой за шею, а другой за оба запястья, которые, судя по хрусту, ему пришлось сломать, – он не сдвинулся ни на шаг, как бы сын ни бился в его хватке. Более старый дракон всегда был сильнее, пусть и менее вынослив. «Отпусти меня! Я убью тебя, если не отпустишь!» – продолжал рычать Сол, пока вокруг снова не поднялся шум.

– Сенджу!

Ещё один голос выкрикнул ненавистное имя. Я узнала Альту, протиснувшуюся с другой стороны зала. Рот её был изогнут серпом от ярости, а хвост, ощетинившись, метался из стороны в сторону и рассекал воздух с таким свистом, что остальные драконы попятились, боясь угодить под раздачу.

– Эта девочка ведь совсем дитя! Ты не можешь решать, кому жить, а кому умереть, пускай ты и последний Старший! Какое жертвоприношение?! Какой вечный Рок Солнца? Мы не убиваем ни себе подобных, ни тех, кто не похож на нас! Этим мы и отличаемся от людей!

– Да! Иваанар!

– Верно! Правильно ле’рьят говорит!

– Мы не палачи и не сейдманы!

Крики одобрения, раздавшиеся в поддержку Альты с разных концов зала, немного подбодрили меня, хоть я и знала, что для Сенджу они не более чем блеяние пастушьих овец. Судя по тому, что я знала о нём, он всегда добивается своего любой ценой – и всегда эту цену платили за него другие.

– Либо дать Красному туману забрать всё живое и кануть в небытие вместе с людьми, – продолжил гнуть свою линию Сенджу, глядя в глаза Альте, которая подобралась к краю платформы ближе всех остальных, – либо спастись, принеся в жертву одну невинную жизнь и жизни тех, кто ненавидел нас так сильно, что истреблял веками. Неужели здесь есть о чём думать?

Завязалась бурная дискуссия, больше похожая на торги: продадут мою душу сегодня богам или нет? Пытаясь не потерять нить разговора, я вместо этого потеряла из виду Сола и Борея. Весь зал ходил ходуном и кипел от гнева.

– Дайре! Я бы позаботилась о тебе!

– Уничтожить… таких, как я? Такова твоя любовь, мама?

Меньше всего я ожидала обнаружить в этом зале Дайре. Впрочем, он даже сейчас выделялся, споря с сиреневолосой женщиной на пороге зала до того громко, что другие драконы тоже начали оборачиваться. С платформы было хорошо видно, как эта женщина плачет, тянет Дайре за руки, пытаясь увести прочь, но тот не поддаётся. Его чёрное одеяние с ромбовидным узором обзавелось новыми золотыми гривнами и костяными пуговицами, а выбритое лицо, обрамлённое косами, и отдалённо не напоминало о том потрёпанном жизнью человеке, который угрожал мне у таверн. Сложно было понять, что именно стало причиной семейного конфликта, но я догадывалась. «Я не лжец, госпожа». Ну да, как же, Сенджу…

– Рок Солнца?! Поэтому ты… воспитывала?! Отомстить?.. Настолько ранил?..

– Нет!

Их разговор долетал до меня обрывками сквозь шум. Я могла лишь вертеть головой, стоя на месте, поэтому внимательно следила за ними двумя, пока Дайре, оттолкнув мать плечом, не вылетел прочь из Шеннбрунна.

– Вот почему ты допустил окаменение Старших и не известил нас об этом трезвучием горна, как того требуют скрижали! – Вопль Альты вырвал меня из мыслей. Она бросила попытки переубедить сородичей, не выстояв перед авторитетом Сенджу, и потому взялась за него самого. – Они бы ни за что не одобрили того, что ты предлагаешь! Мы не просто убьём одну невинную жизнь во имя спасения – мы убьём целый вид. Молочный Мор отнял у меня сына, Юту, и я бы пошла на всё ради того, чтобы вернуть его. Но только не на это. Только не на убийство. Ибо не бывает спасения в смерти – смерть всегда только смерть!

– Что тогда ты предлагаешь, ле’рьят? – спросил Шэрай, и драконы вокруг него смолкли, внимая. Тысяча широко распахнутых глаз горела по всему залу.

Альта бросила на меня беглый взгляд, но, не подавая виду, что защищает меня, а не честь своего народа, громко сказала:

– Я предлагаю уйти. Дикие Земли на то и Дикие, чтобы быть недосягаемыми для людей. Там мы будем в безопасности и построим новое гнездо…

По толпе прокатился рокот – где-то недовольный и уязвлённый идеей о бегстве, а где-то воодушевлённый и одобрительный. Я старалась отслеживать настроение зала, притворяясь тенью, отброшенной стоящим на краю платформы Сенджу. Кажется, большинство драконов и впрямь предпочитали побег, нежели жертвоприношение. В конце концов, такой и была их природная суть… Однако Сенджу это не устраивало.

– Вы не верите мне? – спросил он с таким слезливым дребезжанием в голосе, что даже я едва не поверила в то, что он на грани отчаяния. – Разве я хоть раз подводил вас? Разве я когда-нибудь ошибался? И разве мой собственный пример не показывает, что я всегда оказываюсь прав, коль хожу среди вас по сей день? Оглянитесь вокруг! Посмотрите на других Старших. – Сенджу повернулся и обвёл рукой все шесть пьедесталов, на которых восседали древнейшие из древних. Покрытые пылью времени, что заковала их в тюрьму из плоти, и безмолвные, теперь они могли лишь беспомощно взирать на то, как их трепетно оберегаемый мир трещит по швам. – Мне больше шести тысяч лет, но я всё ещё дышу, двигаюсь и мыслю, в то время как некоторым из окаменевших здесь не исполнилось и четырёх тысяч. Вот к чему приводит жизнь вдали от самой жизни, вдали от её радостей и печалей, вдали от суеты и перемен. А именно отсутствие перемен ты сейчас и предлагаешь нам, Альта. Такой участи вы хотите для своих детей? От Красного тумана не скрыться, он ждёт нас всех по…

– Гектор, стой!

Даже окажись я на божественном пиру сидов, где от стука кружек дрожат столы, а песни бардов пробуждают мёртвых, я бы ни за что не спутала голос Маттиолы ни с чьим другим. Она закричала так пронзительно, что у меня в жилах застыла кровь, и даже драконы, внимающие Сенджу с затаённым дыханием, отвлеклись, вытянув шеи. Только сам Старший, услышав сей возглас, отреагировал одной скупой усмешкой. Ведь не крик Маттиолы выдал Гектора, забравшегося на платформу и подкравшегося к Сенджу со спины, а блеск кузнечного молота, который он занёс над его головой за секунду до этого.

Послышался треск, с которым сломалась маленькая птичья косточка, выпавшая из широкого рукава Сенджу ему на ладонь. Уже спустя миг Гектор стоял перед ним на коленях, будто сломалась вовсе не кость, а его воля. Молот он, однако, не выпустил – наоборот, стиснул на нём пальцы до побелевших костяшек, словно боялся случайно уронить.

Я невольно посмотрела на гелиос, и меня озарило. Сенджу не человек, и потому сейд его слаб. Он вынужден исхищряться, чтобы управлять другими людьми, поэтому делает это через свои вещи в их руках!

– Я понимаю, почему вы боитесь. Это нормально. – Сенджу нагнулся к Гектору и ласково отряхнул его каштановые кудри от сажи и пыли, которые он принёс с собой из мастерской точно так же, как и молот. В этот момент Гектор, неспособный пошевелиться, выглядел почти так же свирепо, как и Солярис в худшие свои моменты. В отличие от меня, он даже не дрогнул, когда Сенджу выставил перед ним красный флакончик из того самого рукава. – Вы ведь не видели того, что видел я, и не знаете, насколько Красный туман опасен и беспощаден. Поэтому… мне придётся вам показать.

– Откуда… – выдохнула я, но язык снова прирос к нёбу, когда Сенджу ответил мне новой волной сейда. То был флакон Ллеу, с помощью которого я принесла ему сгусток тумана из Лофорта. Я и не заметила, как Сенджу подобрал его там, в усыпальнице.

Нет, нет, нет!

Сенджу поднял руку и, поддев когтем крышку, открыл проклятый флакон.

Недаром Ллеу отзывался о Красном тумане как о разумном существе: в прошлый раз он выползал из него неторопливо, будто бы осторожничал, не зная, где очутился, но теперь же, утомившись в неволе, сразу воспользовался моментом и выпрыгнул наружу. Жалкое туманное скопление, умещающееся в карман, каким-то образом вдруг превратилось в целое облако величиной в человеческий рост. Туман мог легко кинуться на драконов, меня или Сенджу, но вместо этого он почему-то замер, колыхаясь, полупрозрачный и просвечивающийся, как дым от трубки Борея.

– Гектор! – снова завизжала Матти откуда-то из толпы, но даже с платформы её, слишком низкую и маленькую, было не разглядеть за рядами драконов.

Не слушая потрясённых воплей со всех сторон, Сенджу рывком поднял Гектора на ноги и втолкнул его в алое облако.

Всё, что осталось в память о мальчике, с которым я провела детство, – это железный молот, с грохотом покатившийся по полу. Гектора не стало, как не стало и Красного тумана, когда Сенджу защёлкнул крышку флакона обратно, возвращая страшную напасть в тюрьму из стекла и сейда Ллеу.

– Вот что однажды случится с вами и вашими детьми, если мы ничего не предпримем! Вы больше никогда их не увидите! Так решайте же, ле’рьят. Теперь вы Старшие, – провозгласил Сенджу во весь голос. – Голосуйте, как голосовали они! Выбирайте, жить вам или исчезнуть!

После увиденного всякие споры утратили смысл. То, что показал им Сенджу, и впрямь было крайне убедительно – так выглядело ничто. Так выглядел конец света. И именно поэтому ни я, ни Альта, укоризненно качающая головой, не сомневались, каково будет решение жителей Сердца. Может, драконы и милосердны по своей природе, одарённые всепрощением и любовью, но, как и сказала Альта, смерть есть смерть. Никто не хочет умирать.

Вверх робко потянулись первые руки, и я закрыла глаза, а когда открыла их вновь, этих рук насчитывалось больше тысячи. Их поднял почти весь зал, и лишь несколько драконов воздержались, пятясь к дверям, чтобы молча сделать так, как считали правильным, – сбежать.

Решение было принято.

– Это неправильно, но другого пути нет… Мои малыши не заслуживают такой участи…

– Не собираюсь жалеть людей! Люди ведь тоже не жалели нас!

– Сделаем это. Да, сорнишиян, сделаем!

Несмотря на то что сейд обездвиживал меня от лодыжек до самой шеи, я вдруг почувствовала, что падаю. Голова снова закружилась, вернулись темнота в глазах и вкус желчи на языке, но то был вовсе не обморок. Меня просто столкнули с платформы на ледяной мрамор, одарив разбитыми локтями и коленками, пока нечто, занявшее моё место, вгрызалось в Сенджу, чудом застигнув его врасплох.

Весь зал пришёл в движение. Вокруг замельтешили драконы – женщины защищали детей, мужчины защищали женщин, – и всё словно подёрнулось рябью. Меня топтали, пинали и отпихивали, но ноги по-прежнему отказывались слушаться, ватные и онемевшие, будто бы их не было вовсе. Платформа же сверху трещала: не меняя обличья, Сенджу сражался с драконом, чья чешуя, серая как пепел, яростно полосовала его по вытянутым рукам и лицу. Я никогда не видела этого дракона прежде, но зато видела его крылья – перепончатые, немного округлые, как у бабочки, и обтянутые такой же серой кожей…

Мелихор!

То, что это была она, подтвердила Альта, запрыгнувшая на платформу следом. Платье порвалось на ней, и хвост, прежде игриво выглядывающий из-под него, превратился в боевой кистень, усеянный шипами. В этот раз она защищала уже не меня, а свою дочь, которая оказалась у Сенджу в тисках. Раздался знакомый звук – снова хрустнула кость, но уже не птичья. Крыло Мелихор, вывернутое, безвольно повисло в перламутровых когтях.

Ни Борея, ни Соляриса нигде видно по-прежнему не было, как и других членов их семьи. Понимая, что в таком состоянии я вряд ли найду кого бы то ни было, я отползла под платформу, дабы меня не растоптали окончательно, и впилась в левую руку ногтями.

Плевать, зажила она полностью или нет. Разбить гелиос. Разбить сейд!

Однако гелиос не поддался. Несколько ногтей сломались под корень, пока я пыталась разодрать ими то, что походило на телесную ткань, но на деле оказалось крепче дерева. Вспыхнув от злости, когда после всех моих усилий на гелиосе не осталось ни царапины, я, превозмогая сейд, занесла руку над головой и изо всех сил приложила гелиос о край мраморной платформы.

Материал наконец-то треснул, раскалываясь.

Тогда я ударила снова, а потом ещё раз и ещё, пока гелиос не осыпался блестящей крошкой. К ногам тут же прилила кровь: кожу закололо, ступни загорелись, и, отодрав пальцами остатки гелиоса, прилипшие к локтю, я полностью освободилась от Сенджу. Даже губы наконец разомкнулись, благодаря чему я смогла вскрикнуть от удивления, когда поднесла излеченную руку к глазам.

Излеченной она была лишь частично. Не ныла на сгибах, не казалась вялой, словно пришитой от чужого тела. Ею вполне можно было двигать, держать ложку и даже драться, но явно не показывать людям – на руке почти не было ни кожи, ни мышц. Зато были кости. То, что обтягивало их, просвечивало насквозь, демонстрируя все суставы до кончиков пальцев так явственно, что их можно было пересчитать. Тем не менее это по-прежнему была моя рука, и, как бы она ни выглядела, лучше всё-таки с ней, чем без неё.

Оторвав лоскут от подола платья, я перевязала им левую руку, дабы не привлекать лишнего внимания, а затем схватила склянку с Красным туманом с края платформы и нырнула в толпу. Повезло, что та не разбилась, выпав у Сенджу из рук, и даже не пошла сколами под лапами Мелихор. Надо отдать Ллеу должное – он и впрямь хорошо закаляет стекло.

– Рубин!

Кто-то звал меня по имени, но это точно был не Сол. Решив не откликаться, чтобы вместе со мной не откликнулась беда, я бросилась бежать. По лбу стекал пот: драконы, собравшиеся вместе и переполненные эмоциями, источали такой жар, что начинали таять даже серебряные балки под потолком. Из-за распущенных крыльев и хвостов, сбивающих с ног, я то и дело падала, спотыкаясь. Даже когда поток драконов унёс меня прочь из Шеннбрунна и выплюнул где-то в центре города, вокруг по-прежнему были лишь незнакомцы. Лишь те, кто решил бежать с острова, спрятаться с семьёй в гнезде или… закончить жертвоприношение самостоятельно.

Я не сомневалась, что такие драконы обязательно найдутся – в конце концов, даже среди здоровых плевел всегда найдётся хотя бы одно гнилое, – но оказалась к этому не готова. Чьи-то когти распороли мне щёку, и только когда на шею закапала кровь, я заметила мужчину, покрытого болотно-зелёными струпьями и наскочившего на меня сбоку. Взгляд его глаз, чёрных как дёготь, был приклеен к красному локону в моих волосах, выбившемуся из-под заколки.

Звон стали и ослепляющие искры. Я упала снова, когда чужой меч отразил удар дракона, лишив его не только преимущества, но и протянутой руки, пытающейся схватить меня за горло. Отрубленная конечность залила кровью и пол, и то, что осталось от моего платья. Она залила даже самого Дайре, размахивающего спатой из стороны в сторону. Его это, однако, не расстроило: он просто обтёр нагрудник тем куском ткани, который отрезал от туники свалившегося дракона, а затем точно так же обтёр меч и невозмутимо спрятал его в ножны.

– Я искупил свою вину, – заявил он, даже сейчас не изменяя своему самодовольному тону, хотя, кажется, это я должна была решать, прощать его или нет. – Вставай. Нужно найти твоего зверька, если ты, конечно, не решила сделать Сенджу милость и дождаться его здесь.

Вопреки тому, что всё моё нутро молило выпустить из наруча клинок и вонзить его Дайре в горло, я последовала за ним, когда он махнул рукой в сторону гнёзд. Ничего другого мне не оставалось – может, я и неплохо ориентировалась в городе, но искать в такой суматохе Сола было всё равно что искать иголку в стоге горящего сена. У Дайре и прежде была сотня возможностей меня убить – если он не сделал этого сразу, то зачем ему делать это теперь?

Друг за другом мы миновали толпы, собравшиеся в центре Сердца, залитого маслянистыми тенями от крыльев: многие обращались прямо на ходу, улетая в Дикие Земли. Некоторые же продолжали искать меня: я несколько раз услышала своё имя из уст мужчин и женщин озлобленного вида, и, чтобы проскочить мимо них, Дайре пришлось натянуть мне на голову какой-то холщовый мешок, стащенный с брошенного прилавка. В конце концов мы достигли противоположной части города – Штормового района, – где дома напоминали острые скалы, а со стен текла вода, превращая невзрачные постройки в клочки морских водопадов. Этот район располагался слишком далеко от Шеннбрунна и центра Сердца, и я невольно замедлила шаг от закравшихся сомнений: зачем Дайре уводить меня так далеко? Что Солярис мог забыть здесь?

К счастью, прежде чем я позволила этим сомнениям пустить корни, один из скалистых домов рухнул, разнесённый взрослым драконом, упавшим с неба. Его чешуя напоминала кованые доспехи из стали и железа. Существу подобных габаритов должно было хватить одного укуса, чтобы разделаться с молодым сородичем, который тем временем назойливо прыгал вокруг него. Мелкий, проворный и с тёмно-красной спиной, порезанной когтями от хвоста до крыльев. Даже заляпанная кровью, его чешуя сияла, как жемчуг.

– Солярис!

Я наконец-то могла кричать во весь голос. И я кричала – так громко, как позволяли мне лёгкие, горящие от бега, – но Сол всё равно не услышал, слишком занятый тем, чтобы случайно не подставиться под зубы родного отца.

«Сенджу соврал! Неужели ты не понял?! Это он убил тысячу детёнышей! Убил твоего сына, Юту!»

«Юту убил не Сенджу, а ты! Это ты дал ему отравленное молоко! Если бы не ты, мой мальчик был бы жив».

«Так вот чем я заслужил твою ненависть…»

«Ты заслужил её, потому что ты слаб!»

Борей взмахнул крыльями и, взлетев, резко спикировал на Соляриса, вновь вонзая когти ему в спину и отрывая того от земли. У него почти получилось поднять Соляриса в воздух, чтобы снова унести в противоположный конец города подальше от меня, как он сделал это в Шеннбрунне, но чёрная тень, налетевшая на Борея, заставила того расцепить когти и вжаться в костяные колонны, держащие гору.

«Ты не прав, отец».

Я узнала Вельгара лишь после того, как узнала Маттиолу, спустившуюся с его загривка и кинувшуюся ко мне навстречу. Когда наши руки соединились, от сердца у меня отлегло. Она была заплаканной, с изодранными до мяса ладонями (именно поэтому для полёта на драконе и нужны были перчатки), но, по крайней мере, живой. Краска из шелковицы, которой она обычно подводила глаза и губы, размазалась и поплыла, однако Дайре всё равно присвистнул.

– Какая красавица, – ухмыльнулся он, склонив голову вбок. – Знаешь, мне в Зимний Эсбат на рунах нагадали скорую женитьбу…

Матти даже не посмотрела на него. Только молча схватила меня за руку и потащила к Солярису, который к тому моменту, отряхнувшись, уже твёрдо держался на лапах и наклонился к земле, дабы мы могли забраться.

«Рубин, – моё имя из его уст вырвалось стоном, – быстрее. Прошу».

Я ухватилась за костяные гребни вдоль позвоночника и подтянулась вверх, стараясь усесться там, где нет ссадин и ран, оставленных Бореем. Несмотря на то, как давно я летала на драконе, руки будто бы наоборот окрепли и стали сильнее за это время – по крайней мере, левая, на которой я тут же поправила съехавшую полосу ткани, чтобы Матти, усевшаяся сзади, не заработала себе ещё одну причину расстраиваться.

– Стой! – воскликнула я, опомнившись, когда Солярис уже раскрыл крылья и потянулся вверх, пока Борей не оправился после удара. – Дайре!

«Дайре?!»

Солярис повернул морду, и челюсть его многозначительно клацнула, проглатывая тот огонь, что, судя по трескучему звуку, уже подкатывал к горлу. Несмотря на то что Дайре тоже наверняка узнал этот звук, держался он степенно. Даже по дурости улыбнулся мне, имея наглость стоять прямо перед Солом, но не смотреть на него.

– Ох, принцесса, мы наконец-то подружились? Не переживай, я прибуду следом. В отличие от тебя, я здесь никому не нужен.

Я кивнула. Проявить любезность в ответ на неожиданную, но столь ценную для меня помощь – этого было более чем достаточно после всего, что Дайре сделал. Поэтому, вполне удовлетворённая его отказом, я похлопала Соляриса по боку и с замиранием сердца обернулась, чтобы увидеть, как он взлетает. Сердце начало медленно отдаляться, превращаясь в крошечное скопление сверкающих крыш и зелёно-голубых огней. Когда же Солярис проскочил через прорези в вершине горы – недостаточно большие для взрослых драконов, но вполне просторные для молодых, – я почувствовала одновременно и радость и печаль.

Сердце было прекрасным городом, и, несмотря на то, во что превратил его Сенджу, я собиралась сделать всё, чтобы этот город, по крайней мере, никуда не исчез.

– Гектор… Братик…

В отличие от меня, Маттиола всегда давала волю эмоциям. Смеялась, когда было смешно, и плакала, когда было грустно. Я завидовала живости её нрава и той свободе, которой, вопреки мнению окружающих, были лишены представители высокородных домов. Вот и в этот раз Маттиола держалась хоть и стойко, но недолго.

– Мы вернём Гектора, – пообещала я ей, чувствуя, как ткань платья пропитывают слёзы Матти: та вжалась лицом мне в спину, и даже свист ветра в ушах не заглушал её надрывного рыдания. – Клянусь тебе, Маттиола! С Гектором всё будет хорошо.

Матти не ответила. Никто не знал, что такое Красный туман на самом деле и есть ли что-то внутри него, за гранью тьмы и света. Однако я продолжала надеяться и потому одной рукой крепко сжимала склянку, в которой плескалась частичка вечно голодного чудища.

Обещаю, Матти, я заставлю его выплюнуть всех, кого он проглотил!

Кипящее море вокруг острова казалось удивительно спокойным на фоне хаоса, оставшегося позади. Оно напоминало о том, что мир продолжает жить независимо от того, жив ли кто-то ещё. Тёмно-сапфировые волны раскачивали обломки давно сгинувших кораблей, собираясь возле утёсов, как складки на шёлковом платье. Ажурная пена шипела, и брызги её окропили мне ноги, когда Солярис опустился к морю низко-низко, почти касаясь его животом, чтобы хотя бы немного отмыться в этих брызгах от крови. От этого нас с Матти слегка тряхнуло, и мы обе съехали вбок.

– Ох, прости! – встрепенулась я, пододвигаясь обратно, когда случайно соскользнула прямо на то место, где Борей оставил длинные полосы от когтей.

«Всё в порядке, – утешил меня Солярис и быстро добавил, пока я не успела напомнить ему, чем закончился прошлый раз, когда он так говорил: – Это не чёрное серебро. Уже заживает».

Я скептично сощурилась и осторожно провела рукой, проверяя: да, действительно, чешуя начала срастаться, образовав неровные швы из перепончатой кожи между жёсткими пластинами. Судя по гудению Соляриса, то, как я гладила их пальцами, было приятно. От этого я улыбнулась и, опустившись ему на спину грудью, снова провела по чешуе ладонью – так же нежно, как провела бы ею по его лицу, будь мы на земле, в безопасности, зарытые в одеялах гнезда. Сол никогда не показывал, что нуждается в утешении, но после предательства покровителя, ненависти отца и беспомощности перед своей ширен утешение понадобилось бы любому.

В этот раз он, торопясь, летел на пределе своей скорости, из-за чего лицо ныло от ветра, а волосы лезли в глаза и рот. Прижимаясь к Солу так, чтобы он чувствовал мою любовь даже сквозь твёрдую щетинистую чешую, я не сомневалась, что рано или поздно он скажет это:

«Я мог догадаться…»

– Нет, не мог, – тут же прервала его я. – Сенджу шесть тысяч лет, Солярис. Едва ли мы могли выиграть в игре, которую он сам же и придумал. Зато теперь ясно, почему все нити вели в Сердце и там же обрывались – это он их перерезал. Но, знаешь, кое-что по-прежнему не даёт мне покоя…

Солярис взмахнул крыльями, набирая высоту. До шторма в центре моря было далеко, но, прекрасно помня о подступающем Красном тумане, который мог возникнуть в любую секунду и в любом месте, Сол сразу достиг облаков и поднялся над ними к солнцу. Оно только-только возвысилось над небосклоном, и облака, разрезанные крыльями, ещё горели розовым в его лучах, пухлые и клубящиеся, как овечья шерсть до осеннего сострига.

«О чём ты?» – спросил Сол, когда мы набрали нужную высоту, а Матти за моей спиной сдавленно пискнула, едва не сломав мне пару рёбер от страха. Её цепкие пальцы оставляли синяки под одеждой, но я стойко терпела, понимая, каково ей приходится сейчас.

– В тот день, когда мы с тобой… поссорились, я встретила Дайре у таверны. Он снова напал на меня. – То, с каким угрожающим скрежетом щёлкнула челюсть Сола, заставило меня порадоваться, что я не рассказала ему об этом раньше. – Кочевник вмешался, а потом вмешался и Сенджу. Он спровадил Дайре, сказав, что тому нельзя проливать в Сердце кровь. Но почему? Почему он сразу не дал Дайре убить меня, если моя смерть в любом случае призывает Рок Солнца?

«Возможно, нужен полноценный ритуал, как то принято в сейде…»

– Нет. – Я покачала головой и упёрлась в спину Соляриса лбом, размышляя. – Он ведь приказал Дайре утопить меня в озере, помнишь? Значит, ритуал и участие Сенджу необязательны. Но в Сердце я зачем-то нужна была ему именно живой.

«Он хотел показать сородичам опасность Красного тумана. Убей он тебя просто так, его бы осудили».

– Но почему он отпустил меня?

«Отпустил?..»

– Ты правда думаешь, что старейший дракон на земле не смог бы сразу расправиться с Мелихор и Альтой, а затем догнать нас? У меня чувство, будто своим побегом я сделала Сенджу какое-то одолжение.

Солярис замолчал, видимо задумавшись о том же самом. Несмотря на то что все тайны были разгаданы, Сенджу оставался для меня запертой шкатулкой. Что она хранит, я могла подсмотреть лишь в крохотную замочную скважину, ключа для которой не существовало вовсе. Отец учил меня стратегии, учил политике и войне, учил заключать союзы и быть жёсткой тогда, когда быть мягкой не имело смысла… Но рассчитывать, что мне удастся обхитрить дракона, который древнее всего моего рода, было как минимум самонадеянно. Принимать факты как должное и смотреть на них непредвзято – вот что мне оставалось.

«Доберёмся до Сильтана с Кочевником в Луге, а там будет видно. Мы обязательно придумаем что-нибудь, – произнёс Солярис. – Что-то другое. Что-то, где никому не придётся умирать».

Я промолчала, прекрасно понимая: нам не одолеть Сенджу. Впрочем, нам и не нужно его побеждать – нужно лишь уничтожить Красный туман и предотвратить Рок Солнца. Но легче сказать, чем сделать. Умру, и всё человечество сгорит дотла. Останусь жить, и весь мир сгинет, безымянный.

«Ты, Рубин из рода Дейрдре, ведь была к этому готова?»

Откуда это в моей голове? Эти слова… Где я их слышала?

Весь остаток пути мы трое молчали, и каждый думал о своём: Матти – о том, как вернуть брата, Сол – о том, как не потерять меня, а я – о том, как совместить первое со вторым. В этот раз я даже не заметила, как мы достигли шторма, и, увидев внизу юркие вспышки, режущие полотно сбитых чернильных туч, только устало прикрыла глаза. Треск, с которым молнии прыгали туда-сюда, напоминал о зале, что показал мне Сенджу: его башенки из железа, приручившие грозу, издавали точно такой же звук. Из-за него, как и из-за страха, скребущего в грудине после осознания превосходства Сенджу, я не смогла задремать в пути так, как задремала Матти, сгорбившись над моей спиной. Однако именно благодаря этому я вовремя почувствовала, что что-то идёт не так.

– Солярис, тебе не кажется, что ты летишь слишком низко?

По мере того как мы приближались к границе туата Дану, где начинались владения людей, море темнело, гранитно-синее, и всё больше начинало покрываться вуалью пены. Вскоре впереди показалась земля – вязовые леса, прибрежные скалы и размазанный по горизонту город Луг, из которого нам пришлось бежать. Тем не менее было ещё слишком рано снижаться и вдобавок слишком опасно. Я допускала, что Солу на ум пришёл какой-то план, о котором он, как всегда, не соизволил сообщить, но затем…

Резкий поворот влево. Матти вскрикнула, тут же проснувшись.

«Это не я. Крылья не слушаются!»

– Что ты имеешь в виду?

«Сейд!»

– Ллеу, – раздалось шёпотом за моей спиной. Хоть Маттиола и не знала драконьей речи, но она легко узнала оковы братской силы, накинутые на Соляриса, как рыболовная сеть.

– Ты можешь сделать что-нибудь? – спросила я у неё, обернувшись.

Маттиола робко кивнула и, невзирая на боязнь высоты, аккуратно свесилась вниз. Под нами уже тянулся ряд деревьев, и где-то там же, среди обступающего Луг леса, что на первый взгляд казался безлюдным, горело несколько ярких костров. Образовывая треугольник, они затягивали Соляриса прямо в его центр.

Закрыв глаза, Матти глубоко вздохнула и завела тихую песнь, звучащую как первые капли дождя по крыше – звонко, но тоскливо. Песнь эта была о дурманящем сне, о пересмешниках, пародирующих детский плач и заманивающих в далёкие степи, о рыжих лисах с волчьей душою и о приручённом вёльвами ветре. Я рефлекторно постаралась запомнить услышанное, однако не успела уловить суть до конца, потому как Матти вдруг осеклась и закашлялась, давясь собственным языком.

– Не могу, – выдавила она, и несколько капель крови из её рта упали мне на плечо. – Прости. Ллеу сильнее. Вам нельзя встречаться с ним! Если он поймает Соляриса, то ради истинного господина…

«Рубин! Прыгайте!»

Крик Соляриса зазвенел у меня в ушах. Я уставилась на него в изумлении, но быстро поняла, что идея его вовсе не безрассудная, а единственно верная: Солярис больше не летел и не снижался – он падал, накренившись головой так, что должен был прорыть носом почву. Его подогнутые лапы коснулись макушек деревьев, и те разлетелись в щепки. Либо мы прыгнем, либо разлетимся на куски точно так же, раздавленные им.

Не дожидаясь, пока я приму наше безвыходное положение, Сол крутанулся и буквально скинул меня и Матти вниз.

Я даже не успела закричать. Закрыла лицо руками, избегая колючих веток, и, проломив их, рухнула в гущу леса. В туате Дану весна всегда расцветала раньше, чем в Дейрдре, и уже проклюнувшаяся трава смягчила падение, как и жухлые листья, сохранившиеся под слоем снега с прошлого года. Или же его смягчили обрывки песни Маттиолы, которые она взвизгнула напоследок?..

От страха я даже не почувствовала боли, поэтому, кубарем прокатившись по зарослям лавреи и очутившись под кроной вязов, не сразу додумалась посмотреть на свои ноги. Те были изодраны в кровь: лодыжки, колени, голени, даже бёдра. Повезло, что голова уцелела – только клок волос остался на какой-то из сломанных веток. Из-за того, что Сол всегда источал нечеловеческий жар, в небе я не успела подмёрзнуть, однако теперь чувствовала себя совсем голой в своём шёлковом платье. Зубы застучали и заныли от холода, мурашки облепили спину, но ни это, ни то, что из моей левой руки торчала огромная ветка, не пугало так сильно, как то, что я была в лесу совершенно одна.

Где Солярис? Где Маттиола?!

Каждый раз, когда мы с Солом разлучались, происходило нечто ужасное. Поэтому я быстро поднялась на ноги и, обнаружив, что костяная рука даже не кровоточит, осмелилась быстро выдернуть из неё «занозу». Может, просвечивающиеся кости и выглядели жутко, но, по крайней мере, это уродство приносило пользу.

Пробираясь между деревьями, я бесшумно двинулась в ту сторону, где они, сломанные, сгибались больше всего и где дрожали вязовые макушки, – Солярис наверняка упал где-то там. Если за его целостность я почти не беспокоилась – драконья регенерация спасала и не от такого, – то исчезновение Матти заставляло нервничать. Что, если она, взывая к сейду, дабы я не поранилась при падении, пострадала при этом сама? Как далеко от меня она приземлилась? И почему…

Почему я слышу её голос там, где горит один из ритуальных костров?

– Гектор. Я спрашиваю, где Гектор?

– Твой хозяин Дикий забрал его.

С неба падал пепел. Дым, густой и тёмно-сливовый, что вился от костров и стелился по траве, нёс с собой запах бузины и миндаля. Так пах один из ядов, который добавляли в маковое молоко, дабы окончить страдания неизлечимо больных и стариков, потерявших разум или семью. От этого запаха першило в горле, в то время как Ллеу и Матти были окутаны его шлейфом с головы до ног: они стояли прямо у самого кострища. В том, кроме трав, животных костей и ядов, горел чёрный ястреб со сломанной шеей.

Я подобралась поближе, прячась за лавровыми рощами, но остановилась и притихла, увидев, как рука Ллеу, замахнувшись, зависла в нескольких дюймах от лица Матти. Её, сжатую в кулак, обтягивала перчатка из тёмно-лилового бархата. Таким же бархатом была обшита и его рубашка, наглухо застёгнутая на золотые пуговицы под самое горло. Из какой бы плотной ткани она ни была, в таком наряде должно было быть ненамного теплее, чем в моём платье. Но Ллеу совсем не дрожал. Дрожала только Матти, крепко зажмурившись перед ударом, которого, к счастью, не последовало.

– Я был не прав. Брату негоже бить сестру, – сказал Ллеу, медленно отводя руку назад, чтобы провести ею по собственным волосам и вытряхнуть из них пепел. В чёрных косах тот был совсем незаметен, но зато выделялся на выбритой части головы, исписанной рунами и сигилами. – Я люблю тебя, Маттиола. Только тебя и Гектора. Но ты такая… такая… порочная! Только и способна что лицом своим торговать. Глупая несносная девка. Как ты только додумалась тащить с собой младшего брата, страдающего от сахарной болезни, через весь Круг?! Как ты могла потерять его?!

– Я не порочная!

На Матти не было ни царапины, словно она слезла с Соляриса, а не упала, однако эти царапины появились после того, как Маттиола отбросила Ллеу через костёр, а он, тут же поднявшись, ответил ей тем же. В отличие от него, она перелетела буквально через всю поляну и ударилась о вьющиеся корни деревьев, возвышающихся над землёй. Следом поднялся колючий ветер, и я обхватила себя руками, чтобы не околеть от холода, пока Матти захлёбывалась в крови, ручьём бегущей из носа.

– Ты не вёльва! – гаркнул Ллеу, отряхнувшись от жухлых листьев и нависнув над ней, побеждённой меньше чем за минуту. – Ты моя сестра! Не смей применять против меня сейд, или его против тебя применю я. Где драгоценная госпожа?

– Я не знаю, – проблеяла она, даже не пытаясь встать.

Нежные, женственные черты лица Ллеу ожесточились.

– Не ври мне, Маттиола. Она всегда рядом с Солярисом. Ты знаешь, что будет, если Рубин не вернётся в Дейрдре? Её отец одной ногой в могиле! Я более не могу удерживать его на этом свете, но, покуда он жив, я и Гвидион обязаны исполнять его волю.

– Что это значит?

– Солярис будет казнён сразу после того, как мы доставим его в Дейрдре, если Рубин не явится в замок раньше и не переубедит истинного господина.

Несмотря на то что мы стояли посреди леса, средь дикой природы и пробуждённой от спячки весны, воздуха мне стало катастрофически не хватать. Я знала, что нужно держаться от Столицы подальше, если я всё ещё намерена уничтожить Красный туман, а не оказаться в замке под стражей отца до визита в мои покои Сенджу. Но как быть теперь? Как быть тогда, когда приходится выбирать между спасением мира и спасением своей любви?

Без Соляриса мне не справиться. Без Соляриса и справляться в принципе не имеет смысла. Без Соляриса и меня, такой, какая я есть сейчас, не существует.

Так к Дикому всё!

Я впилась пальцами в древесную кору, раздирая уцелевшие ногти, и, оттолкнувшись от ствола, решительно перешагнула кромку леса.

– Т-ш-ш!

Воздуха снова стало не хватать – тяжёлая мужская рука перекрыла к нему доступ, обхватив меня за горло, в то время как вторая рука зажала рот. Я замычала, брыкаясь, но, прежде чем Ллеу услышал и обернулся, Дайре уже оттащил меня назад за деревья.

– Пусти! Пусти, погань!

Я смогла укусить его за ладонь и вырваться лишь тогда, когда Ллеу и Матти остались за кронами, а свечение ритуального костра стало неотличимо от свечения утреннего солнца. Возможно, только поэтому Дайре и разжал руки, ведь он уже утащил меня достаточно далеко, чтобы позволить мне кричать и ругаться в полный голос.

– Что ты творишь?! – воскликнула я, уже готовая применить бронзовый наруч Гектора. Недаром я никогда не отказывалась от него даже в пользу золотых браслетов и красивого образа. – Как ты вообще перебрался через Кипящее море столь быстро?

– Я же предупреждал, что прибуду следом, – ухмыльнулся Дайре, не пошатнувшись, даже когда я всё-таки щёлкнула наручем и демонстративно приставила тонкий клинок к его гладкой, румяной от ветра щеке. – Не дури, госпожа.

– Не дури?!

– Ты что, правда собиралась выйти к сейдману? Он же просто выманивает тебя! Весь Круг знает, как ты привязана к своему питомцу. Где он – там и ты. Следовательно, хочешь достать принцессу – достань её дракона, и наоборот. Если пойдёшь в Дейрдре, то умрёшь. Считай, что я только что снова спас тебе жизнь, а заодно и всё человечество.

Я медленно выпрямилась, выходя из защитной стойки, и неуверенно опустила клинок. Кажется, Дайре и впрямь «похитил» меня из благих намерений. Неужели мы наконец-то оказались на одной стороне?

– Почему меня должны убить на собственной родине? – сощурилась я. – Там мой отец, мои хускарлы, мои подданные… Я не хочу возвращаться домой не потому, что боюсь их, а потому, что всё ещё не нашла ответ, как избавиться от Красного тумана.

Дайре закатил глаза, и на миг мне почудилось, что из карих они превратились в оранжево-красные, как зарево заката. Должно быть, так падал солнечный свет, просачиваясь сквозь плотную толщу деревьев, потому что, когда Дайре повернулся ко мне лицом, глаза его выглядели совершенно обычно. Разве что стали невероятно серьёзными для такого несносного смутьяна.

– Потому что таково условие сейда, – ответил Дайре. – Чтобы настал Рок Солнца, ты должна умереть на той земле, на которой была рождена.

Всё сложилось. Вот почему Сенджу остановил Дайре тогда у таверны, когда он запросто мог придушить меня голыми руками. И вот почему не придушил сам, не воспользовавшись ни одной из сотни возможностей. И почему позволил мне узнать о прошлом Оберона, а затем уйти с острова… «Наука хоть и удивительна, но, увы, пока не позволяет видеть прошлое, как ваш сейд». Я думала, Сенджу обронил эту фразу случайно, но теперь поняла: столь древний дракон случайностей не допускает. Ему было нужно, чтобы я узнала правду, чтобы сбежала и вернулась домой, где он сможет закончить начатое.

Где-то там, за деревьями, на промёрзлой земле лежал обездвиженный Сол, подчинённый жестокому сейдману, и я едва удерживала себя на месте, чтобы не побежать к нему со всех ног. Он столько раз спасал меня, а теперь, когда спасение требовалось ему самому, я должна была просто уйти? Бросить, предать, обречь на погибель?

В носу защипало.

– Эй-эй, только не реви! И давай без глупостей. Спасёшь ты своего дракона, но точно не так и не сегодня. Нам надо, чтобы ты при этом не осталась без башки, а значит… О боги! А это ещё что за мерзость?! – Поддержку Дайре оказывал паршивую, но зато его бравада вывела меня из оцепенения. Он в упор пялился на мою левую руку, которую я забыла снова обернуть в повязку после того, как выдернула из неё ветвь. – Это от той штуки, которой Сенджу лечит драконов?.. Гелиос, кажется. Да уж, так бахвалятся своей наукой, а на деле вон как ей далеко до совершенства! Ладно, идём уже, костяная принцесса, не месяц нектара на дворе.

– Куда идём? – растерянно спросила я в спину, с трудом отвернувшись от леса, где находился Солярис, и с неменьшим трудом подчинив себе изнурённые мышцы, чтобы двинуться дальше.

– В Луг. Это ближайший город в Дану. Разве не там должны быть твои друзья?

– Кочевник и Сильтан! – встрепенулась я, узрев мимолётную искру надежды. От этого даже силы прибавились: я зашагала быстрее и на следующей тропе, что выходила из леса и спускалась в низину, даже умудрилась обогнать Дайре. Тот возмущённо фыркнул мне вслед.

С городом нас разделяло несколько лиг, на преодоление которых ушло порядка двух часов. Несмотря на то что снег в Дану уже растаял, без препятствий не обошлось: бурелом образовывал такие крутые спуски и подъёмы, что иногда через них приходилось карабкаться на четвереньках. Если бы Дайре великодушно не снял с себя плащ, оббитый мехом куницы, и не накинул его мне на плечи, в своём шёлковом платье я бы окоченела насмерть ещё на половине пути.

– Плевать мне на тебя, госпожа ты драгоценная, – бросил он мне вместе со своим плащом тогда, и из его уст мой титул звучал как ругательство. – Просто в таком виде ты похожа на сумасшедшую бродяжку. Не хочу, чтобы все подумали, будто я с чернью якшаюсь.

Я кивнула, сделав вид, что поверила, будто в Дайре действительно нет ни толики благородства.

Когда из-за леса восстали шпили молочно-белого замка и зазубренная крепостная стена высотой в несколько этажей, на которых дежурили хирдманы с арбалетами наперевес, под ложечкой у меня тревожно засосало. В прошлый раз мой визит в Луг закончился дракой, ловушкой и побегом. Я не была уверена, что он не закончится так и сейчас, но вид Дайре, без колебаний направившегося прямиком к городским воротам, заражал спокойствием. Казалось, он совсем не переживает по поводу того, что его тоже разыскивают с факелами и вилами как предателя и цареубийцу, – даже не надел капюшон и не попытался спрятать лицо. Я не сразу поняла почему, пока Дайре вдруг не обогнул очередь, выстроившуюся к входу, и не юркнул под свод дозорной башни.

– Я внебрачный сын ярла, тебе уже говорили? – сказал он, когда мы обошли почти весь город вдоль крепостной стены и вдруг очутились у входа в узкий туннель, долы которого были заполнены зловонной жижей и грязной водой. Мне пришлось подавить рвотный спазм, чтобы заставить себя пролезть внутрь за Дайре, погрузив в жижу ноги по самые щиколотки. – Вдобавок я ещё и самый младший. Отца не очень-то интересовало моё воспитание и то, как я провожу время, поэтому я часто сбегал от приёмной матушки и исследовал город вместе с крестьянской ребятнёй. По этому туннелю из города сливаются все помои. Его построили после паучьей лихорадки, когда выяснилось, что она передаётся не только через насекомых, но и через человеческие отходы. Пахнет здесь мерзко, зато стражи нет.

И я догадывалась почему – пока мы добирались до лестницы, что вывела нас в самый центр города через колодец, меня несколько раз чуть не вывернуло наизнанку. Глоток свежего воздуха был как глоток холодной воды после прогулки в Золотой Пустоши.

– Кстати, – сказал вдруг Дайре, когда мы, отряхнувшись и более-менее приведя себя в порядок, остановились под вывеской какого-то магазинчика в переулке Ткачей. – Твой отец знает о том, что в Луге живут и покупают провизию драконы. Я впустил их с его разрешения. Потому он и назначил меня ярлом – Оникс надеялся снова заключить с драконами мир через меня и мою мать.

– Почему ты говоришь мне это только сейчас?! – выдавила я, когда наконец-то переварила услышанное. И хотя слова Дайре пролили свет на многие вещи, которые прежде озадачивали меня, я почему-то разозлилась.

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Случайно вспомнилось. Решил, что ты должна знать.

– Вот уж спасибо. Ещё одна своевременная новость!

Дайре закатил глаза и вдруг вытащил из внутреннего кармана матовую склянку.

– Что это? – спросила я подозрительно, снова ожидая подвоха.

Он молча вытряхнул себе на язык пару багряных капель и отвернулся в сторону соседней улицы. Его голова запрокинулась, словно он принюхивался к воздуху, как это делал Солярис.

– Твои друзья там.

Я не стала спрашивать, зная, что он всё равно не ответит. Многоэтажные домики из саманного кирпича с цветными стёклами и медными дверьми кучковались вдоль улиц, вымощенных разноцветными камнями. Меня ничуть не удивило, когда Дайре, миновав их все, остановился перед той самой захудалой таверной, где Солярис познакомил меня с Мелихор, а Кочевник потом познакомил нас троих с местной стражей. Внутри всё так же пахло пьянством и драками, а с кухни тянулся аромат лукового супа и ржаных лепёшек. Правда, в этот раз здесь оказалось не так оживлённо – все столы стояли пустые, и нигде не было ни души.

– Закрыто! – раздался голос трактирщика откуда-то из-за стойки, а затем что-то пронеслось мимо, шерстяное и здоровое, как кабан. Оно схватило Дайре за грудки и перекинуло назад, через пустой стол и деревянную скамью.

– Кочевник, стой!

Кочевник замер, уже занеся над побелевшим Дайре свой топор, и повернулся ко мне с красноречивым недовольством на лице, как всегда разукрашенном и красном от хмеля, которым от него разило за лигу. Несмотря на то что он отсутствовал в Сердце всего пару дней, волосы его, выбритые по бокам, стали короче и теперь едва забирались в косичку – похоже, разгадывая секреты Красного тумана, Кочевник помимо таверны успел навестить ещё и брадобрея.

– Какого Дикого ты здесь, Рубин?! И почему вместе с этим слизнем? Где Солярис? – пробасил он, всё ещё держа Дайре. Тот извивался и боролся с ним как мог, но это выглядело настолько жалко, что первым делом я сказала:

– Отпусти Дайре. Он нам не враг. Пока что.

Кочевник подозрительно сощурился, но не то мой дрожащий от усталости голос, не то побитый вид разжалобил его: он послушно отпустил Дайре из захвата и даже отошёл от него на безопасное расстояние. Тот сразу же перекатился на ноги и, на всякий случай ухватившись за рукоять меча, закашлялся, сыпля проклятиями сквозь хрипы в пережатом горле. Я же медленно огляделась, кожей чувствуя ещё один взгляд, но не понимая, откуда именно он исходит. Чтобы найти Сильтана, пришлось встать в центре зала и задрать голову вверх: он раскачивался на подпирающей крышу балке за люстрой и, лакая эль из кружки, молчаливо созерцал представление.

– Выглядишь неважно, госпожа, – изрёк он, когда спрыгнул прямо передо мной, при этом не расплескав ни капли эля. Приземление его вышло бесшумным, как будто он весил не больше кошки, худощавый и высокий. Неизменно проказливая улыбка, лисий взгляд и серьга с ракушкой-латиаксис, выглядывающая из-под солнечно-белых волос. Сильтан едва приблизился ко мне, как тут же отпрыгнул назад и демонстративно зажал нос рукавом шёлковой рубахи. – Ух, а пахнешь-то как!.. Просто омерзительно, если честно. Что с тобой стряслось?

– Сенджу хочет сжечь весь мир дотла, а Соляриса схватили, – отчеканила я, и каждое слово резало мне горло, будто я выплёвывала битое стекло.

– Ох. Вот оно как…

Сильтан тут же отставил кружку на ближайший столик и забыл об издёвках. Затем обернулся на трактирщика, выглянувшего к нам с кухни, и, покопавшись в кармане штанов, перебросил ему через стойку несколько алмазов размером с мизинец каждый.

– Попридержи таверну закрытой ещё пару часов, – попросил Сильтан, на что трактирщик часто-часто закивал и так же безропотно юркнул обратно в свою каморку. – Мы тут на рынок за рисом и пшеном собирались, но теперь, похоже, будем собираться на войну.

14

Рок Солнца

Кочевник никогда не умел слушать не перебивая, но в этот раз он не проронил ни слова, пока я говорила. Делать это мне пришлось прямиком из душистой ванны, дабы не терять времени попусту, – её для меня учтиво набрали дочери хозяина таверны, принеся заодно с вёдрами горячей воды свежую одежду и кусок мятного мыла. Сильтана, Кочевника и Дайре загораживала лишь деревянная ширма, за которой они, рассевшись на скамьях, и слушали под плеск воды рассказ о событиях последней ночи. Сильтан несколько раз ругнулся на драконьем – нечто похожее на «Дело дрянь!», только с шипящими и рычащими вместо гласных, – а Кочевник перекидывал свой топор из руки в руку, пока, подскочив, вдруг не метнул его в стену. Даже из-за ширмы было слышно, как тот вонзился в тёмное дерево, рассекая одну из балок пополам.

– Никто не смеет убивать Соляриса раньше меня! – рассвирепел Кочевник, пока я вычищала из волос клочки травы и сгустки запёкшейся крови, а кожу оттирала от смрада канализационных помоев. – Королевский зверь обещал мне поединок! Мы договаривались! Твой отец не отнимет у меня победу. Догоним сейдмана и освободим Соляриса!

– Ты что, совсем тупой?! Рубин нельзя идти в Дейрдре! – Дайре подал голос впервые за всё это время, и я безмолвно удивилась тому, как по-взрослому тот звучал, утратив привычную ребячливость. – Ступит на землю родного туата, и Сенджу тут же убьёт её. Чем ты вообще слушал?

– Мы летели на драконе до Луга несколько недель! – возразил Кочевник. – А сейдман человек. У него дорога и вовсе займёт целый месяц.

– Не займёт. Ты слишком мало знаешь о сейде.

– Мы всё равно успеем догнать Соляриса до того, как они достигнут туата Дейрдре.

– Ладно, допустим. Ну а дальше что? – заговорил Сильтан. – Думаешь управиться с королевским сейдманом одним топором? Извини, приятель, но тут я вынужден согласиться с ярловым сыном – ты и впрямь туповат. – Судя по мелодичному перезвону, он снова теребил свою серьгу, а судя по бесшумной тени, пляшущей под ширмой, ходил туда-сюда в раздумьях. Сильтан погрузился в них ещё в тот миг, когда я сообщила о похищении Сола, и с тех пор тоже более не напоминал шаловливого мальчишку. Кто бы мог подумать, что Сильтану всё-таки не плевать? – Нам ни в коем случае нельзя встречаться с сейдманом. Единственный человек, на ком он не посмеет применить свою скверну, – это Рубин, но сын ярла прав, ей нельзя приближаться к своему туату. Сенджу перехватит Руби ещё по пути туда или будет ждать её на месте. Старшие драконы не только крупные, но и быстрые. Представьте себе размах крыльев существа, которое размером с остров!

– И что тогда ты предлагаешь? – поинтересовался Кочевник раздражённо.

– Ну, как один из вариантов… – Затянувшаяся пауза мне уже не понравилась. – Что будет, если Руби просто умрёт? Прямо здесь и сейчас. Это же не земля Дейрдре, верно? Значит, Рока Солнца не будет.

– Не будет, – согласился Дайре и, прежде чем Сильтан успел обрадоваться, добавил: – Как не будет и ритуального жертвоприношения. А значит, Красный туман никуда не денется и сотрёт нас с лица земли точно так же, как стёр бы, останься Рубин жива.

– Ох. Жалко.

Сильтану повезло, что нас разделяла ширма, иначе я бы швырнула ему в голову кусок мыла. Впрочем, Кочевник и сам отлично защитил мою честь, несмотря на то что когда-то сам же клялся покончить со мной в случае необходимости:

– Лёгкой смерти захотел, а, ящер?

– Эй-эй, воткни топор обратно в стену! Я же пошутил!

В какой-то момент их голоса слились для меня в неразборчивый гомон, и я, задержав дыхание, погрузилась в пенную воду с головой, желая побыть наедине с мыслями хотя бы несколько секунд. Какая бы участь ни угрожала мне и человечеству, я не могла оставить Соляриса в беде. Не вернусь в Столицу, и его казнят. Вернусь в Столицу – вероятнее всего, умру. А если Рок Солнца всё-таки свершится… Верные хускарлы, заботливые матери, счастливые дети с щербатыми улыбками, развевающиеся пёстрые атласные ленты на ветру в летний Эсбат. Может, драконы и заслужили свой век процветания, но вот люди не заслужили того, чтобы сгореть в солнечном огне. Должен быть другой выход.

Думай, Рубин. Думай!

В лёгких начало медленно разгораться пламя. Ногти впились в бортики ванны, будто я пыталась утопить саму себя.

«Ты, Рубин из рода Дейрдре, ведь была к этому готова?»

Я закрыла глаза, и вместе с толщей воды, заглушившей все звуки, надо мной сомкнулась темнота. Несмотря на то что вода ещё не успела остыть, от клокочущего страха перед неизвестностью меня бросило в холод, как в зимнем лесу. Будто тело обвила скользкая змея – именно таким было то чувство, когда пытаешься вспомнить что-то, при этом даже не понимая, что именно ты забыл.

Думай, думай, думай!

Мама пожертвовала собой и явила меня на свет с определённой целью – спасти людей. Для этого она должна была знать, чем всё обернётся, а значит, это не может быть тупик. Если судьба и правда существует, то, что бы я ни делала, я буду делать всё правильно, так? Значит, спасение Соляриса – тоже часть моего пути. И пока я не пройду её, мне не добраться до Рока Солнца, не снять с плеч ношу, возложенную Нерой. Следовательно, прежде всего нужно попасть в Столицу и освободить Сола, причём до того, как меня схватит стража отца во главе с Ллеу или убьёт Сенджу.

Но как же опередить и обвести вокруг пальца их всех?

– Рубин, ты там скоро?

Жадный вдох. Хриплый выдох. Я вынырнула, кашляя. Вода текла из горла и носа, волосы прилипли к лицу, а пальцы ныли, оставив длинные полосы на бортиках ванны от и без того поломанных ногтей. Однако тот парализующий холод в грудине, что был страхом, неожиданно растаял. И пришла уверенность.

– Может, увезём её в Дикие Земли?

– А почему бы не рассказать сейдману правду о Красном тумане и Сенджу? Он ведь наверняка сможет помочь нам, если, конечно, поверит во весь этот бред.

– Нет, нужно убить сейдмана! Мужчина, практикующий сейд, не мужчина! Таким нельзя доверять.

Пока Дайре, Кочевник и Сильтан спорили, забыв о моём существовании, я нащупала под ванной своё изодранное шёлковое платье, подаренное Мелихор. В его складках был зарыт флакон, в коем колыхался Красный туман – маленький сгусток, способный обернуться зияющей и прожорливой бездной. Если моё существование породило его, если он следует за мной по пятам и если я уже соприкасалась с ним прежде, но осталась жива… значит ли это, что Ллеу прав? Туман живой. Но вдруг он ищет меня вовсе не для того, чтобы поглотить и завершить ритуал, а чтобы, наоборот, не допустить этого? Чтобы не исчезать?

И что, если то видение с Нерой было не единственным, которое он может мне показать?

Я быстро обтёрлась висящим на ручке ведра полотенцем и, втиснувшись в простой льняной сарафан, одолженный одной из подавальщиц, отодвинула ширму. От неожиданности вздрогнул даже Сильтан. Уголки его губ опустились вниз, а редкие тонкие брови сошлись на переносице. Кочевник, что-то бормочущий себе под нос, как всегда играл со своим топором. Даже кружка с элем, стоящая на столе, осталась нетронута. Дайре же пусть и был единственным, кто сохранял спокойствие, продолжая невозмутимо натачивать меч на подоконнике закрытого ставнями окна, но именно он первым почуял, как что-то грядёт.

– Рубин?..

Вода капала с кончиков волос, пропитывая сарафан. Я наспех обулась и, нагло отобрав у Дайре его плащ с мехом куницы, укуталась в него, немного подобрав волосы теми заколками, что уцелели во время падения. Видя, как я прихорашиваюсь, словно готовлюсь выдвигаться в путь, который мы ещё даже не спланировали, все трое выразительно переглянулись и подошли ближе. Я тут же шагнула назад.

Они должны быть в безопасности, как и трактирщик с дочерями, который перемешивал на кухне овощное рагу в казане. Как и все остальные жители Луга. Поэтому действовать придётся осторожно.

– Сильтан. – Я посмотрела на единственного дракона, на которого теперь могла полагаться. К моему удивлению, он так и не натянул свою привычную маску – лицо оставалось хмурым, но сосредоточенным и по-звериному свирепым, таящим опасность под всем этим изяществом и красотой. – Я знаю, вы с Солярисом не ладите, но, прошу, помоги мне. Вы с Кочевником должны лететь в Столицу как можно быстрее и спасти Сола, если у меня ничего не получится. А ты, Дайре, отправляйся к братьям и предупреди их обо всём. Скажи, чтобы велели людям прятаться под землёй и разослали сию весть по всем городам Круга. Отдельно попроси доставить копию письма в Рубиновый лес. Не спрашивай зачем, просто сделай это. Возьми мою фибулу, чтобы братья поверили тебе.

– А ты что в это время будешь делать? – озадаченно спросил Дайре, поймав моё фамильное украшение, вытащенное из волос. Бронзовое, с тремя лунными ипостасями, унаследованное от матери… Я содрогнулась от мысли, что могу больше никогда не надеть его. – Только не говори, что ты хочешь по…

Дайре смолк на полуслове и отпрянул, наконец-то заметив в моей ладони красный флакон. Туман в нём выглядел спокойным, словно до сих пор переваривал Гектора. Клубился, как дым, кроваво-багряный, но даже не взметнулся вверх к горлышку, когда я поддела крышку ногтем. Наоборот, замер, притих, улёгся на самое донышко, недоверчивый, и лишь когда крышка упала вместе со склянкой на пол, как гарантия того, что я не передумаю, туман наконец-то потянулся наружу.

– Ты спятила! – вскричал Сильтан, пятясь к двери, и, возможно, был прав.

Сердце в груди налилось такой тяжестью, что под его весом меня потянуло куда-то к полу. Я с трудом устояла на месте, молча наблюдая за тем, как напротив формируется красное облако высотой с человеческий рост. Оно не имело ни чёткого контура, ни чёткой формы, но двигалось неестественно плавно и вертелось на месте, как бы оглядываясь по сторонам.

Молясь, чтобы хотя бы в этот раз Совиный Принц подарил мне свою удачу, я сделала маленькой шажок вперёд и протянула к туману левую руку.

Туман тут же отплыл от меня назад.

– Не бойся, – прошептала я, так и замерев с протянутой рукой, как замерла бы рядом с диким зверем, чей укус мог быть смертельным, но которого нужно было приручить любой ценой. – Ты не исчезнешь. Сегодня я не умру.

Даже не поворачиваясь, я знала, что Кочевник, Сильтан и Дайре, прижавшиеся к дверям, смотрят на меня как на умалишённую. Я и сама сомневалась в своём рассудке, тем не менее отступать было поздно. Меня и Красный туман разделяло меньше трёх шагов, и в любой момент что-то могло пойти не так – кинется если не на меня, то на моих друзей. Или вовсе окажется не таким уж разумным, каким я его считала. Ведь рука уже начинала ныть, немея на весу, а туман всё стоял, не подавая никаких признаков того понимания, которое я замечала за ним раньше. Но и пожирать людей, по крайней мере, он тоже до сих пор не бросился.

– Сенджу хочет убить меня, – продолжила я, упрямо игнорируя шипение Дайре и просьбы Кочевника бросить эту затею и уносить из таверны ноги, пока не поздно. – Он хочет покончить с нами обоими. Там, в деревне Лофорт, ты ведь спас меня, не так ли? Когда я упала с Соляриса. Ты заманил нас к себе специально. Чтобы показать мне, как всё началось, верно? Так покажи ещё раз. Покажи мне способ спасти нас обоих!

Едва я успела договорить, как Красный туман пришёл в движение. Медленно, но уверенно он начал сокращать расстояние между нами. Несмотря на то что Дайре снова выкрикнул «Отойди, идиотка!», я велела себе не шевелиться и стиснула зубы, проглотив непроизвольный вскрик, когда туман вдруг прижался к моей руке.

Прижался. Именно так это ощущалось. Плотный, густой и немного прохладный воздух стал осязаемым, и кожу рядом с ним покалывало, как если провести рукою по кончикам еловых ветвей. Алый лоскут обвился вокруг ладони, и я робко раздвинула пальцы, позволяя туману просочиться сквозь них. Я гладила по холке того самого зверя, который оказался вовсе не диким, а домашним, истосковавшимся по ласке хозяйки, потерянной много лет назад.

– Вот так, – вздохнула я облегчённо, не веря тому, что и впрямь касаюсь самой пустоты. Нет, не просто касаюсь – я контролирую её. – Мне нужно узнать больше о ритуале Сенджу. Мне нужно спасти своего ширен. Ты поможешь?

Туманное облако растеклось вширь, заняв собою почти половину зала. Пеленой подёрнулись даже столы и стулья, пока между ними образовывалось нечто, отдалённо напоминающее непроницаемую стену или границу. В её центре туман темнел до бордового и становился матовым.

– Эй, принцесса, я с тобой!

Из нас четверых именно Кочевник боялся Красного тумана больше всего. Сейд вызывал у него то же самое омерзение и брезгливость, кои у меня вызывали личинки, копошащиеся в разложенной туше оленя, – не хочется видеть и уж точно не хочется прикасаться. Сложно было винить его в этом – большинство крестьян, живущих за пределами Дейрдре, где сейд был так же прославлен, как драконьи сокровища, сторонились вёльв. Это вынуждало их селиться на отшибе деревень, в лесах или горах. Лишь там никто не задавал вопросов и не закрывал младенцам лица цветами боярышника, опасаясь проклятия. Сейд считался не просто женским занятием в большинстве туатов – он считался запретным, сложным и почти божественным, а потому вызывал страх. И хотя я знала, что Кочевник принимает любую опасность как вызов своему мужеству, я не думала, что он и правда решится встать рядом со мною.

– Я должен убедиться, что ты… э-э… не предашь наш уговор и не станешь прятать от меня Сола, когда спасёшь его. Да, точно! – забормотал он, сложив руки на груди, чтобы я не увидела, как дрожат его перепачканные в масле от окорока пальцы. – Тем более если ты идёшь туда, где может быть Тесея, я обязан пойти тоже.

– Иди-иди! Я и сам до Столицы долечу. Мне же легче. И брата я тоже сам спасу, когда вы, два дурня, канете в небытие! – выкрикнул Сильтан и, не дожидаясь окончательного решения Кочевника, схватил со скамьи мешок с остатками провизии и выскочил за дверь таверны. Даже Дайре не пускался наутёк настолько быстро.

От этого Кочевник фыркнул и бросил ему вслед пару унизительных прозвищ, да с таким гордым видом, будто это не он причитал о скорой смерти от сейда все те дни, что мы продирались через лабиринты Рубинового леса. И всё-таки мне стало куда спокойнее, когда я почувствовала в своей ладони его ладонь. Грубая и мозолистая от рукояти топора, она держала так же крепко, как Кочевник всегда держал своё слово.

– Не отпускай меня, ладно? – попросила я. – В прошлый раз туман не тронул Соляриса. Думаю, это потому, что мы были вместе, но я не уверена, как именно это работает.

Кочевник кивнул, необычайно серьёзный. Щёки его немного порозовели, когда он, дотянувшись до своей забытой кружки с элем, залпом осушил её напоследок. У того же стола ютился Дайре, держась за эфес своего меча, как будто тот мог помочь ему, если туман вдруг озвереет. Однако я знала, что помочь может лишь одно, потому и подтолкнула носком сапога лежащую на полу склянку, чтобы она подкатилась к ногам Дайре. Закалённая сейдом Ллеу, склянка была способна не только удерживать, но и возвращать. Учитывая, что в Луге проживало больше пяти тысяч человек, а Красный туман был непредсказуемым, это было как никогда кстати.

Дайре даже не нужно было ничего объяснять – он молча наклонился и, подобрав склянку, отчитался мне кивком. Несмотря на то, сколько раз мы норовили убить друг друга, каким-то образом это позволяло нам понимать друг друга без слов.

– Удачи, госпожа драгоценная. Если человечество всё-таки сгорит в огне, чур, я в этом не виноват, – бросил он на прощание, отходя подальше.

Я закатила глаза и снова посмотрела на полотно тумана. Тот терпеливо ждал, но дрогнул от предвкушения, пойдя мелкой рябью, когда я сделала навстречу ему робкий шаг. Время пришло.

– Стой, Рубин, подожди! – Кочевник упёрся ногами в пол, не давая мне потянуть его за собой, и тревожно забегал взглядом по таверне. Я тяжко вздохнула, ожидая, что он вот-вот сообщит, что передумал идти со мной, но вместо этого Кочевник вдруг сказал: – Кай.

– Что?

– Моё настоящее имя, – пояснил Кочевник и, наконец-то перестав избегать моего взгляда, смело встретил его. В кристально-голубых глазах отражалась красная хмарь за моей спиною, до которой оставался всего один короткий шаг. – Кай. Так меня зовут на самом деле. Просто хочу, чтобы ты знала… на всякий случай.

«Для всех, кто не часть семьи, моё настоящее имя Кочевник!»

Я улыбнулась краешком губ и кивнула, прижав свободную руку к груди. Жест, которым приносили клятвы, и жест, которым обещали хранить сокровенное, как я буду отныне хранить имя Кочевника, доверенное мне вместе с его жизнью.

Мы оба глубоко вдохнули и, крепко держась друг за друга, нырнули в Красный туман.

За чертой, что разделяла мир живых и мир неизведанного, в воздухе кипела кровь – перед глазами не осталось ничего, кроме неё. Только вязкое марево, от которого кружилась голова, как от хмеля, и морозное покалывание, распространившееся с кончиков пальцев по всему телу. Я плохо помнила, как именно ощущался мой первый визит в туман там, в Лофороте, но была готова поклясться, что в этот раз чувствовала себя совершенно иначе. Туман не вызывал у меня отторжения – наоборот, это было даже приятно, словно погружаешься в чан с молоком. Хмарь обволакивала, сгущаясь вокруг всё больше и больше по мере того, как мы с Кочевником шагали вперёд, и пусть сквозь его толщу я не могла разглядеть даже своих ног, я знала – пока что всё в порядке. Рука Кочевника в моей стала немного влажной, а ещё он, как всегда, ворчал, не скупясь на брань:

– Дикий! В лошадиной заднице и то лучше видно. Куда мы вообще идём? Здесь есть что-нибудь, кроме красного? Может, назад вернёмся, а?.. Дурная была затея. Дур-на-я!

Я не собиралась ударяться в панику следом за Кочевником, но всё-таки обернулась в ту сторону, откуда мы, как думалось, пришли. Однако позади нас не ожидало ничего, кроме той же красной хмари, какая плавала повсюду, – ни столов и стульев, ни стен, ни даже Дайре, проводившего нас укоризненным цоканьем языка. Туман не просто заволок таверну – он проглотил нас, не разжёвывая.

– Эй, Руби…

– Подожди минуту.

Я глубоко вздохнула и принялась осматриваться, стоя на месте. Туман немного поредел, но под ногами всё ещё стелился до того плотно, что было даже невозможно понять, на чём мы стоим – то камень, пол, трава, грязь? Ландшафт выглядел плоско и пустынно: сколько мы с Кочевником шли, а до сих пор не повстречали ни одного строения, дерева или человека из числа тех, кто попал сюда до нас. Вокруг царило лишь абсолютное ничего.

– Руби…

– Не понимаю, а дальше-то куда…

– Руби!

– Да что?!

– Твои волосы!

За сегодняшний день я слышала своё имя столько раз, что уже перестала обращать на него внимание, однако Кочевнику всё же удалось отвлечь меня, ткнув пальцем в лоб. Растерянно заморгав, я дотронулась до своей головы, пытаясь понять, в чём дело, и оттянула несколько локонов, накрутив их на пальцы. Я пыталась найти красную прядь, первую метку проклятого тумана из прошлого, но вместо этого вдруг поняла, что не могу найти ни одной белокурой.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – забеспокоился Кочевник, пока я судорожно перебирала пальцами волосы, пытаясь примерно отмерить, сколько красного прибавилось в них. Судя по всему, туману теперь принадлежало около четверти моей головы. – Ха, помню, как к нам в деревню приехал филид со своим зверинцем. Мы с сестрой часто навещали его, чтобы покормить пучеглазую ящерицу, которая умеет менять цвет… Ты сейчас на неё похожа!

Радовало лишь одно – я бы и не узнала об этом, если бы не тактичность Кочевника. Кожу по-прежнему покалывало от шеи до щиколоток, сердце бешено колотилось от осознания собственного безрассудства, но в остальном я чувствовала себя точно так же, как и прежде.

– Я в порядке. Надо продолжать идти.

Кочевник скептично хмыкнул и вытянулся во весь рост, выражая решительность, но так и остался ниже меня. Он явно не верил, что мы найдём здесь что-то, кроме своей погибели, и пускай мне начинало казаться точно так же, я упрямо потянула Кочевника вперёд и ускорила шаг, продираясь через пелену в надежде, что рано или поздно за ней покажется хоть что-нибудь, кроме безутешной пустоты.

Но до того момента прошло много, очень много времени. Возможно, несколько часов, а возможно, и дней. Я не знала, какие правила действуют здесь, в Междумирье. Потому и бежала со всех ног, боясь опоздать, и даже не замечала, как кряхтит позади Кочевник и как предательски колет в боку. Если пропаду – пропадёт и Солярис. Если опоздаю – он умрёт.

Детский плач спас меня от отчаяния. Он прорезал глухую тишину, отражаясь от вьющихся лоскутов хмари эхом, и расслоился так, что казалось, будто этот плач звучит отовсюду разом. Я невольно вспомнила пересмешников, о которых пела Маттиола, взвывая к сейду, – таким же плачем они, по легендам, и заманивали путников в непроходимые дебри.

Но затем плач вдруг сменил смех – женский, гулкий, летящий сквозь туман вместе с древней священной песней, восхваляющей Кроличью Невесту и посевы, которые она благословляет по весне. Мы оказались на праздничном гулянии в центре хоровода, который вели похищенные души, размахивая цветочными венками из омелы и малиновых листьев. Тут и там мелькали тени с развевающимися подолами платьев, но я знала, что сколько ни ныряй за ними в туман – не выловишь, а может, даже не вернёшься назад. Поэтому я крепко держалась за Кочевника, отгоняющего бестелесные видения топором, и, жмурясь, ждала, когда же смолкнут бренчащие лютни и развесёлые песни.

А затем топор вдруг со звоном упал на землю.

В тот же миг я поняла, что Кочевник увидел нечто важное среди пляшущих дев и недаром он вырывается из моей хватки изо всех сил. Я вцепилась пальцами ему в ладонь, наклонилась к земле, пытаясь удержать, но едва ли мне было по силам одолеть берсерка Медвежьего Стража.

В конце концов Кочевник вырвал свою руку из моей.

– Тесея! – вскричал он.

– Стой, Кочевник!

Я тоже слышала его сестру – девичий голос, тоскливо стенающий сквозь надрывный плач: «Братик, братик!» Если бы Солярис был здесь, он бы фыркнул, обозвал Кочевника глупым… И был бы неправ. Я понимала его как никто другой, ведь если бы знала, что где-то в Красном тумане блуждает Сол, я бы и сама кинулась за ним без раздумий.

– Кочевник, не надо! Это обман!

Он оттолкнул меня, отбросив на несколько шагов назад, и ринулся в туман за младшей сестрой.

– Тесея, я здесь! Тесея!

Спустя минуту плач Тесеи затих, а вместе с тем затих и голос Кочевника, за которым я гналась всё то время, что он звучал. Увы, Кочевник бегал куда быстрее – почти сразу туман разъединил нас, сомкнувшись непроницаемой завесой, а когда я прорвалась сквозь неё, вокруг уже воцарилась мёртвая тишина. Ладонь, согретая шершавой рукой, похолодела.

– Верни его! – потребовала я, срывая голос, и запрокинула голову к спиралям красных облаков, плывущих мимо в глумливой безмятежности. – Верни Кочевника сейчас же! Ты слышишь меня?! Верни! Верни!

Но Красный туман остался непреклонен. Я считала его разумным существом, и я не ошиблась – похоже, он был даже разумнее меня, раз смог втереться ко мне в доверие, изобразив покорность, и так изящно заманить в ловушку. Теперь ему можно было не бояться исчезновения – рядом со мной не осталось ни друзей, ни врагов. Никого, кто мог бы причинить мне вред. Я в полной безопасности, которая обещала длиться вечность, как беспробудный ночной кошмар.

Красные клочки, ластящиеся к ногам, таяли каждый раз, как я пинала их, надеясь причинить Красному туману хотя бы частичку той боли, которую он причинил мне. В пути повязка вокруг костяной руки снова развязалась и, раздражённо швырнув её, я переступила моток ткани, двинувшись вперёд. Эта багряная пустота казалась безграничной, но у всего есть конец. Есть же, правда?..

– Я не люблю яблоки – я люблю вино. За него готов помочь ещё раз сто.

Этот голос невозможно было забыть. Медовый и высокий, то звенящий, как воркование синиц, то шепчущий, как морская пена. Даже когда этот голос говорил об окончании эпохи людей, он звучал с поддразниванием и издёвкой, раздражая в той же мере, что и завораживая. В прошлый раз, в Лофорте, мне не удалось выяснить, как выглядит его обладатель, но сейчас я почему-то чувствовала себя так, будто шла на встречу к старому другу, которого ждала столь же долго, сколь и свой первый полёт на драконе.

Шаг за шагом туман наконец-то расступался, прокладывая путь к кругу из горящих деревьев, пламя на верхушках которых вздымалось до того высоко, что казалось, должно было лизать сами звёзды. Огонь, пожирающий хвойные и кленовые ветви, однако, не обжигал. Он, иссиня-оранжевый, даже не источал никакого жара – я спокойно прошла мимо, задев локтем пару обугленных сучьев, дабы протиснуться к фигуре, стоящей между ними.

– Потому что для страха ещё не время, как и для беды. Но не просыпайся, а внимательно смотри!

Фигура повернулась ко мне полубоком. Полыхающие деревья и земля, что плавится подобно металлу вместе с костями всех живых существ. Золотая маска с клювом, как у совы, и птичьи крылья из коричнево-рыжих перьев. Я помнила, как щекотно и тепло в них становится, когда они заворачивают тебя в нежный кокон, и как приятно ощущается их сокрушительная тяжесть за спиной, когда они принадлежат тебе самому.

Я помнила. Я помнила всё до последней детали!

– Рок Солнца или мгла, что краснее крови, – решит конец лишь твоя воля. Коль не нравится ни то и ни другое, умирай, но от руки жемчужного дракона. Ты, Рубин из рода Дейрдре, ведь была к этому готова? Только постарайся не забыть – не хочется троим опять за правоту платить…

Я не забыла! Это был не просто плод воспалённого рассудка, опьянённого страхом и солёной водой Кипящего моря. Это был даже не сон. Это был бог!

– Совиный Принц! – позвала я в отчаянной мольбе, но, прежде чем мой глас достиг бесплотного воспоминания и заставил его обернуться, явив мне анфас золотой маски, горящие деревья вокруг погасли. Точно так же погасло и видение – заполнившись Красным туманом, хлынувшим со всех сторон, оно растворилось в нём без остатка.

Умереть от руки Соляриса. Значит, так советуют поступить мне сами боги? Такую участь они уготовили мне? Такую участь они уготовили ему?

– Нет, не может быть. Ещё раз, – прошептала я, задыхаясь от понимания того, что Солярис никогда не согласится на это, даже если в этом и правда кроется наше единственное спасение. – Покажи мне ещё раз!

Красный туман подёрнулся рябью, как там, в таверне, когда предвкушал наше воссоединение. Сначала я обрадовалась, решив, что вот-вот призрачные деревья воспламенятся снова и появится тот, кто, предрешив мою судьбу и судьбу моей матери, осмелился спасти весь род человеческий. Я вытянулась, сжала кулаки, готовая запоминать каждую деталь, но видение так и не пришло.

Вместо этого нечто толкнуло меня в спину, выбрасывая сквозь багровое полотно в реальный мир. Под ногами захрустел хворост, воротник встрепенулся от ветра, несущего сладость лесных ягод и свежесть горной анемонии. Кровь вокруг тоже исчезла – её сменили растения, настоящие и живые кустарники да деревья. Правда, не зелёные и не обнажённые пережитой зимой, как должно, а красные – один в один цвета тумана, что принёс меня сюда.

Рубиновый лес был неизменно прекрасен и зловещ. А на валуне, укрытом остроконечными алыми листьями, меня уже ждала белая кошка.

– Хозяйка?

Она мяукнула в ответ, приветствуя, и моргнула сначала одним золотым глазом, а затем вторым. Шкурка, как всегда, выглядела безупречно чистой для здешних мест, утопленных в грязи и сухоцветах. Хвост вился в воздухе, напоминая узкую атласную ленту, и чиркнул по стоящему рядом дереву в кровавом янтаре. Затем Хозяйка, нахохлившись от поднявшегося ветра, бесшумно спрыгнула с валуна. Оставляя на земле крошечные следы от когтистых лапок в качестве путеводной тропы, она шмыгнула в заросли багряной рощи и не оставила мне иного выхода, кроме как последовать за ней.

Красный туман за спиной исчез. Было сложно сказать, сколько времени я провела в нём – облака рассекали оранжево-красные полосы заката, словно, прежде чем встретить меня, Хозяйка успела пробежаться по небу и разодрать его в клочья. Быть может, сейчас вечер того же дня, в который я и Кочевник ушли из таверны в неизвестность? А быть может, прошла неделя или месяц… Надеясь на первый вариант, я яростно продиралась сквозь цепкие заросли. Щёку саднило от встреченных по пути колючек, а к платью привязалось несколько репейников, мешающих передвигать ноги достаточно быстро, чтобы не упустить из виду белую кошку. Воздух в Рубиновом лесу снова был неестественно тёплым: я оттянула пальцами ворот мехового плаща, чувствуя, как по животу стекают капельки пота.

В какой-то момент белая кошка остановилась и, оглянувшись на меня, снова моргнула поочерёдно обоими глазами. Я ничуть не удивилась, когда за кромкой рощи показалась хижина с двускатой крышей из глины и белых камней. Но тем не менее у меня всё равно возник закономерный вопрос:

– Почему я…

– Оказалась здесь? – договорила за меня Хагалаз, ничуть не удивлённая нашей встречей.

Она стояла неподалёку от крыльца и хлопотала над высоким костром, плюющимся искрами в сумеречное небо. Судя по тому, что поленья в его основании мерцали зелёным, как светлячки, его вряд ли можно было назвать обычным. Языки пламени завились и зашипели, когда вёльва выплеснула в костёр вино из деревянного кубка. По лесу тут же потёк запах гари и ежевики, а хижину заволокло молочным дымом – не удушающим, но дурманящим. Хагалаз, босая, явно готовила какой-то ритуал. При виде её короны из оленьих рогов, вплетённой в лохматые чёрные волосы, и мысли, что этот ритуал наверняка предназначался для меня, мне невольно захотелось вернуться обратно в Красный туман.

– Ты ведь просила Красный туман помочь тебе, верно? – промурлыкала Хагалаз, продолжая подбрасывать в костёр жмени сушёных трав и необработанных самоцветов. – Так вот он и помог! А теперь буду помогать я. С миру по нитке. Так ведь люди говорят, да?

– Ты уже знаешь о том, что грядёт?

– Знаю. – И Хагалаз помахала перед лицом клочком пергамента, на котором аккуратным почерком было выведено предупреждение о грядущей беде. Я перестала дышать. Сколько же дней я провела в Красном тумане, если письмо Дайре уже дошло до всех уголков Круга?! – Как приятно, что вы позаботились и обо мне тоже! Ну-ну, милая, не бледней ты так! – Хагалаз хохотнула, увидев, как я схватилась рукой за кору дерева, покачнувшись, и швырнула письмо в огонь. – Жив ещё твой дракон. И я тоже хочу жить, потому и готовилась к твоему приходу. Довольно одному лишь птичьему мальчику почивать на лаврах! Чем я хуже?

– Птичьему мальчику?..

В тот момент меня снова качнуло в сторону – не то от благовонного дыма, уже наполнившего лёгкие до краёв, не то от очередного озарения. Хагалаз говорит о Совином Принце. О боге, которого чествуют мудрецы и торговцы, убийцы и странники. О том, на чью помощь надеются, но на встречу с кем даже не рассчитывают. О том, кто подсказал мне и моей матери ответ. Казалось, Хагалаз знает всё на свете – и это действительно было так. Этому могло быть лишь одно объяснение…

– Волчья Госпожа?

Хагалаз на миг застыла с поднятой рукою, занося над костром очередную пригоршню сухих трав. Даже Хозяйка, усевшись на ступеньки хижины, перестала вылизываться и умывать розовый нос. Они обе смотрели на меня, и тяжёлый взгляд вёльвы приколачивал к месту. Когда я уже подумала о том, а не стоит ли мне бежать отсюда, Хагалаз неожиданно прыснула со смеху.

– Кто? Я?! – Схватившись за сердце, она хохотала до тех пор, пока не поперхнулась и не закашлялась. От этого у меня вспыхнули щёки: что в этом глупого? Любой бы подумал так же! – Я что, правда похожа на Мать холодов и сейда? Вот насмешила-то! Ха-ха! Давно мне не делали таких комплиментов.

– Тогда откуда ты знаешь то, что не должна знать? И почему ты говорила, что живёшь в этом лесу с тех пор, как взошли первые стебли? Этому лесу больше тысячи лет. Ты не просто вёльва. Кто же ты? – упрямо продолжила я, подходя ближе.

– А ты кто? – Хагалаз растёрла пальцами сажу, которой были покрыты её веки и лоб, и двинулась ко мне навстречу, оставив костёр догорать. – Девочка, забывшая прошлое, но помнящая будущее. Маленькая бродяжка без половины души.

– Что ты имеешь в виду?

Вёльва улыбнулась острыми, как зубцы вилки, зубами и очутилась ко мне вплотную.

– Ты ведь вспомнила, что сказал тебе птичий мальчик?

– «Умри от руки жемчужного дракона»? – нахмурилась я.

– «Скрепляй, мерило небесное, горячее, чем звёзды, крепче, чем закалённая сталь. Как река впадает в море, как за счастьем неизбежно горе, так два становятся одним!» – пропела Хагалаз, ткнув рукой мне в грудь. – Умри от руки того, в ком половина тебя и чья половина в тебе.

От неё пахло не только вином и дымом, но и кровью, а глаза, хоть и сплошь белые, всё равно напоминали две червоточины. Однако чем больше я смотрела в них, тем яснее, казалось, видела.

– Ритуал Виланды, – прошептала я, от нервов заламывая руки. – Это та песнь, которая привязала ко мне Соляриса? Я слышала нечто подобное… «Однажды жизни скоротечность два сведёт в одно». Виланда объединила мою душу с душой Сола?

Хагалаз попятилась, медленно и грациозно, будто это было частью её ритуального танца, а затем выпрямила передо мной ладонь и разбила её ребром другой.

Половина души Соляриса и половина моей. Вот почему он не может летать – разве можно летать с одним крылом? Никто из нас не полноценен друг без друга.

Я могу спасти Кочевника и его сестру. Я могу спасти Гектора. Могу спасти всех!

– Один сейд разрушит другой сейд. Если Солярис убьёт меня, это нельзя будет назвать ни убийством, ни самоубийством, ведь мы с ним одно целое. Сол сохранит в себе половину моей души, так? – принялась проговаривать я вслух, уставившись себе под ноги, пока задумчиво чертила пятками круги вокруг костра следом за Хагалаз. Она двигалась в противоположную сторону, не переставая зубоскалить. – Ритуал будет завершён и остановлен одновременно. Я смогу… выжить?

– Не стоит слишком надеяться на это, – усмехнулась Хагалаз, неприлично весёлая. – Будь готова к кончине. Да, один сейд может сломать другой, но при этом сломается сам. Так что от жертвенной смерти я тебя уберечь не смогу… Но зато смогу уберечь от преждевременной!

Хагалаз махнула на меня рукой с грязными ногтями, закручивающимися от собственной длины, и взбежала по лестнице в хижину, придерживая путающийся подол юбки. Белоснежная кошка осталась сидеть на ступеньках, будто бы присматривала за мной и порядком, но я не собиралась просто стоять и ждать.

Я тихо взобралась по ступенькам следом и тоже заглянула внутрь. Ничего не изменилось – всё те же подвешенные пучки трав, раскачивающиеся над кухней, продавленная постель с ширмой и обеденный стол, застеленный моим фамильным гобеленом. Там же, над камином с хрустальным пламенем, методично щёлкали стрелки драконьих часов. Я вспомнила кузницу и Гектора, образ которого, поглощаемого красным, всё ещё стоял у меня перед глазами. А вместе с тем вспомнила и кое-что другое.

«Часы – самое первое изобретение Сенджу. Одни он даже подарил мне!»

Ну конечно.

– Кто к тебе только не приходил обучаться сейду, да? И другие вёльвы, и принцы, и драконы, желающие преступить свою природу… Даже Старшие из них.

Сгорбившись над залежами старых вещей за гардинами, Хагалаз обернулась. Вопреки моим ожиданиям, она ограничилась лишь тем, что пожала плечами. Вряд ли её терзало чувство вины за то, что она обучила сейду Сенджу, который теперь с его помощью пытался уничтожить нас всех. Поэтому вместо оправданий Хагалаз спросила:

– Знаешь, где держат твоего дракона?

Я покачала головой, решив, что худой мир сейчас лучше доброй ссоры.

– В прошлый раз Соляриса заперли в моей старой башне, но мы сумели сбежать оттуда. Не думаю, что они повторят свою ошибку. Может быть, в этот раз его спрятали в катакомбах или в его собственном чертоге…

Хагалаз неоднозначно хмыкнула и снова склонилась над своим барахлом, пока не отыскала нужное, а затем прошла мимо меня на улицу. В её левой руке лежал деревянный кубок, из которого ещё капало вино, а в правой – склянка с солнечной кровью Сола.

– Последняя, – ощерилась Хагалаз.

Я не осмелилась поинтересоваться, что она сделала с двумя предыдущими. Вместо этого я остановилась под козырьком крыши и стала наблюдать, как Хагалаз соединяет кровь Сола с остатками ежевичного вина, которые она вытряхнула из бурдюка в кубок. Туда же отправилась щепотка морской соли, изумрудной, как гладь одноимённого моря за моим замком, и нечто тягучее, похоже на смолу или кленовый сироп. Затем Хагалаз выставила этот кубок над огнём, сунув в него голую руку, – тот не причинил ей боли, как не причинил вреда и дереву, из которого был выточен кубок. Вёльва терпеливо дождалась, когда приготовленная смесь забурлит, пойдёт мелкими пузырьками, а затем, притоптывая от возбуждения, решительно протянула её мне.

– Ты думаешь, я не знаю, что со мной станет?! – воскликнула я, отодвигая от себя её руку с кубком. Над ним вился чересчур сахарный аромат – видимо, Хагалаз постаралась замаскировать ядовитую горечь. – Нужно быть круглым идиотом, чтобы испить драконью кровь! Даже детям известно, что случается после. Тел, обугленных изнутри, в склепе придворного сейдмана немерено. Я лично видела их! Драконья кровь – жидкое пламя. Она убьёт меня!

– Лишь насильно отнятая или выменянная, но не принесённая в дар добровольно, – промурлыкала Хагалаз, нянча в руках кубок, пока обходила меня по кругу.

– Но Солярис ничего в дар мне не приносил. Он вообще отдал её тебе…

– Когда дракон влюблён, на свете нет ничего, что бы он не подарил своей ширен. Не бойся. Если я скажу, что ты не первая, это тебя утешит?

Дайре, чья мать наверняка любила его не меньше, чем меня любит Сол. Клятвенный порез на его ладони, нанесённый спатой во имя гейса, но заживший за одну ночь и не повлёкший небесную кару за преступление. А ведь гейс – тоже разновидность сейда, двусторонний ритуал, что неподвластен драконам. Как ещё он смог бы обмануть меня? Как смог пересечь Кипящее море в одиночку так быстро, чтобы спасти меня от Ллеу?

Ромбовидные узоры на кожаной одежде, делающие её похожей на драконью чешую. Карие глаза, показавшиеся мне оранжевыми, и склянка с алым соком, несколько капель которой он плеснул себе на язык в Луге, после чего обрёл нечеловеческое чутьё.

Я действительно не буду первой, кто принял драконью кровь, – Дайре принимал её постоянно.

– Что именно со мной будет? – спросила я, забирая кубок. Хагалаз воздела руки над головой, взмахнув ими, как крыльями. Я поняла всё без слов. – Это больно?

– Невыносимо, – ответила Хагалаз.

Я кивнула:

– Хорошо.

И осушила кубок до дна.

По горлу потекло нечто горячее, вязкое, со вкусом лесных ягод и меди – такой же вкус чувствуешь, когда облизываешь палец, ранив его о ветку с чёрной смородиной. Сложно было разобрать, от чего именно у меня печёт во рту – от того, что смесь ещё дымилась, когда я заливала её в себя, или от того, что это была солнечная кровь, которая сожгла изнутри не одну сотню храбрецов и безумцев. Но, помимо этого и жжения, что сползло до самого живота, ничего более со мной не произошло.

Я обвела языком каёмку кубка, вбирая в себя последние капли, чтобы кровь сработала наверняка, а затем положила его на траву.

– Не позволь себя выманить. Вымани их сама, – напутствовала Хагалаз, накрывая ладонями мои плечи, и я часто-часто заморгала, когда её разукрашенное лицо почему-то начало раздваиваться. – Сенджу наверняка уже там. Он не знает, каким именно сейдом вы с Солярисом связаны, что души ваши едины, – это твоё преимущество. Приготовься. Люди будут слышать тебя. Люди будут понимать тебя. Ты всё ещё человек. Учти это. Долго в первый раз не продержишься. А одежда… Об одежде не беспокойся. Один раз стерпит, обещаю.

– Что ещё ты добавила в мой кубок? Кроме крови Сола.

Хагалаз улыбнулась:

– Яд из цикуты. Медленно действующий. Ты же хочешь убедить его убить тебя собственноручно, так?

Я не успела испугаться – мне резко подурнело. Хагалаз очертила пальцами мои ключицы, словно рисуя на них те же сигилы, которыми было покрыто её лицо, а затем быстро отошла назад, спрятавшись за кромкой деревьев. Там же сидела её белая кошка, тревожно виляя хвостом, пока вдруг не выгнулась дугой и не зашипела.

А потом на меня обрушилась боль.

В молодости мой отец практиковал две казни – колесование и сожжение. Во время первого человека, привязанного к крестообразному колесу, медленно и мучительно растягивали до тех пор, пока спицы не отрывали ему руки и ноги (а иногда и голову). Во время второго же смерть наступала несколько быстрее, но от этого легче не становилось: огонь, снедая плоть, проникал под кожу и начинал пожирать внутренние органы ещё до того, как человек отходил к богам в мир иной. Дважды я случайно становилась свидетельницей и того и другого. Запах горелой плоти, как и душераздирающие крики, ещё долго преследовали меня по ночам, пока их не стёрли время и забота Сола. Однако сейчас я снова вспомнила об этом – вспомнила, потому что чувствовала себя так, будто меня колесовали и жгли одновременно.

Я кричала так громко, что вскоре оглушила саму себя и утратила слух. Я не могла дышать. И плакать не могла тоже. Всё, что я могла, – это исторгать из себя нечеловеческий вопль, надеясь, что он хотя бы на толику умалит ту агонию, которую причиняли кости, выворачивающиеся наружу. В отличие от драконов, это не было в моей природе – превращаться, – и потому меня буквально ломало на части. Локти и колени согнулись в обратную сторону, лопатки порвали кожу, подтянувшись куда-то вверх, а то, что некогда было моим ртом, превратилось в кровавое месиво, когда зубы из него посыпались, чтобы уступить место звериным клинковидным клыкам.

Не знаю, как долго это длилось, но самое худшее было то, что я ни разу не потеряла от боли сознание. Я чувствовала, как рвётся каждая ниточка моего естества, а затем сплетается заново. Когда я уже начала думать, что сойду с ума раньше, чем всё это закончится, боль исчезла, как если бы её никогда не было вовсе.

Я обнаружила себя на той же траве возле хижины Хагалаз, только костра рядом больше не было. Разваленный, он затухал, превратившись в разрозненные тлеющие поленья, разбросанные по поляне. На его месте о землю бился хвост – без костяных гребней и острых сколов, но покрытый светлой чешуёй, похожей на липовый мёд, с тёмно-бордовой обводкой под каждой чешуйкой.

Прошло несколько минут, прежде чем я поняла, что этот хвост принадлежит мне, и приноровилась управлять этим массивным, неповоротливым телом, в пять раз больше моего родного. Конечно, мне было далеко до размеров Соляриса и уж тем более Вельгара, но справиться с собственным весом всё равно получилось не сразу. Крепкие мышцы тянули вниз, и лишь когда мне удалось расправить крылья, вернулось чувство баланса. Эти крылья ощущались точно вторые руки – абсолютно никакой разницы. Вдоль левого даже просвечивали мои кости, как после гелиоса. Привыкнуть к крыльям было уж точно проще, чем к зубам, мешающимся в пасти.

Судя по взгляду Хагалаз, которая хихикала и танцевала возле кромки леса, она была довольна результатом даже больше моего.

– Дар Соляриса, в Рок Солнца рождённого, принцессе Рубин, рождённой в ночь Мора, – запела она, закружившись вместе с белой кошкой, которая запрыгнула ей на плечо. – Пей и меняйся! Меняйся и лети! Лети, лети, лети!

Вот, оказывается, почему драконы охотнее выбирали смерть в небе, чем жизнь на земле: стоило мне подняться ввысь, как стало казаться, что на свете нет ничего естественнее, чем плыть в потоке ветра, рассекая облака. Высота была мила мне с самого детства. Я обожала разглядывать крошечные города под своими болтающимися ногами, похожие на нескладную мозаику из витража, и каждое утро отрывала себя от постели только ради того, чтобы вечером дотянуться до облаков, до которых прежде не дотягивался ни один человек. Но иметь собственные крылья – это нечто иное. Иметь крылья – значит иметь истинную свободу.

И пускай я знала, что свобода эта лишь мнимая – краткий миг перед неизбежностью, – я наслаждалась ей, пока стремглав летела к родному замку. Зрение, ставшее в десять раз острее прежнего (теперь понятно, почему Сол всегда был таким внимательным), позволило мне быстро подсчитать вооружённых воинов, расставленных вдоль мерлона крепостных стен. Отец мобилизовал все хирды, что у него были, – даже немых воинов с золотыми наручами на запястьях, которые хоть и не были драконами, как основавшие их отряд предшественники, но сражались не менее яростно. От этого зрелища я лишний раз убедилась, что иного способа, кроме как послушаться совета Хагалаз, у меня нет, если я хочу спасти Соляриса до того, как умру сама.

Не позволять выманить себя. Выманить их самой.

«СОЛЯРИС!»

По звуку мой глас ничем не отличался от рыка других драконов, но я надеялась, что Хагалаз не ошиблась и хирдманам он будет понятен так же, как человеческая речь. Я вынырнула из-за угрюмо-серых туч, над которыми поднялась, чтобы остаться незамеченной, и голос мой эхом прокатился по всему замку. Я прокричала имя Соляриса несколько раз, так громко, чтобы оно достигло каждого уголка остроконечных башен и даже подземных катакомб. Затем я опустилась ниже и, оказавшись прямо над шпилем южного крыла, вцепилась когтями в черепицу, заставляя серо-синие камни сыпаться вместе с оконными рамами.

«Я принцесса Рубин из рода Дейрдре. Выведите Соляриса, или я сровняю этот замок с землёй! Клянусь всеми богами, отец!»

Раздался звук горна. Отец явно готовился встречать сородичей Сола: баллисты, заряженные копьями из чёрного серебра и установленные меж зубцами мерлона, которые никто не видел со времён войны, развернулись в мою сторону. Первое копьё промахнулось, вонзившись в стены замка, но вот второе пролетело так близко к крылу, что я почувствовала дуновение ветра на медовых чешуйках. Так вот, значит, каково это, когда на тебя охотятся.

Интересно, каково же тогда выдыхать настоящее пламя?

Я снова взмыла ввысь, оттолкнувшись от крыши, и, нависнув над мерлоном, пока воины перезаряжали орудие, прислушалась к жару, растущему и клокочущему в груди на уровне лёгких. Когда-то Солярис говорил, что выпустить его ненамного сложнее, чем кашлянуть, и он оказался прав – мне было достаточно подумать об огне, представив, как в нём раскалываются и трещат страшные орудия, чтобы это воплотилось в реальность. Стрекочущий звук, похожий на безобидный щебет кузнечиков.

И вот никаких больше баллист. Никакого чёрного серебра. Никаких войн между людьми и драконами!

Огонь наполнил рот и полился вниз, захлестнув одну из баллист. Пламя быстро перекинулось на соседние орудия, вынуждая воинов в панике спрыгивать с мерлона. Однако моих стараний всё равно было недостаточно: замок окружало всего четыре стены, а значит, меня окружало ещё три ряда баллист, которые продолжали со свистом стрелять копьями. Одно из них точно настигло бы меня, учитывая то, сколь далеко мне было до проворности настоящего дракона, но сегодня мне везло – на крышу моей старой башни-донжона выбрался Ллеу.

Звук горна раздался во второй раз. Хирдманы, ругаясь и крича, неохотно опустили баллисты вниз. Мне с трудом удалось проглотить назад очередную порцию пламени, которая тут же подкатила к горлу при виде того, как следом за Ллеу на крышу выталкивают Соляриса в новом блестящем ошейнике из чёрного серебра.

Он был не один.

Сильтан, которого вывели на цепи следом точно в таких же оковах, едва волочил ноги. Оба они выглядели просто ужасно: в ветхих рубищах, с кровоподтёками и корочками запёкшейся крови, которая покрывала добрую часть некогда прекрасной фарфоровой кожи. Грудь Сильтана почему-то была обнажена, открывая под рваным швом рубахи острые ключицы, плоский, худой живот и выпирающие рёбра, покрытые синяками в форме человеческих пальцев. Он был не только изящным и щуплым, но и имел более солидный возраст, нежели Сол, из-за чего и восстанавливался медленнее. Неудивительно, что, сделав всего пару шагов, Сильтан рухнул без сознания на пол между шествующей впереди стражей и не пришёл в себя, даже когда его пнул один из них.

– Ма’рьят!

Солярис с отчаянным рыком вырвал свою цепь из рук краснощёкого хускарла и опустился на колени подле брата, обхватывая его белокурую голову и прижимая к себе. Несмотря на то что Сильтан не шевелился и не открывал глаз, Солярис всё равно принялся разговаривать с ним. Шептал что-то, прижимаясь губами к его макушке, будто это Сильтан был младшим из их семейного выводка, а не он.

Сильтан собирался сам вызволить Соляриса, если я и Кочевник канем в небытие. Похоже, он говорил тогда абсолютно серьёзно. И, похоже, я опять опоздала.

– Драгоценная госпожа!

Крик Ллеу, размахивающего рукавами плаща из фиолетовой замши, вывел меня, зависшую в воздухе, из ступора. Я хотела выманить их – и я выманила, но Сол и Сильтан всё ещё находились на волоске от смерти. И что делать теперь?

Оказывается, Хагалаз предостерегала меня не просто так: она сказала, что в первый раз я недолго продержусь в таком обличье, и была права. Я едва долетела до башни-донжона, не рухнув где-то по пути: к тому моменту все конечности налились свинцом, а крылья ныли и тянули меня к земле, как если бы несколько копий всё-таки попало в них. К счастью, Сенджу нигде видно не было. Надеясь, что он будет прятаться от меня как можно дольше, я приземлилась на крышу башни и тут же ощутила, как чешуя сползает с тела без каких-либо усилий с моей стороны. К счастью, уменьшаться в размерах было не так больно, как расти: я всего несколько раз выругалась, когда ноги, руки и грудная клетка складывались пополам. Самое худшее было то, что происходило это у всех на глазах.

При виде меня, дракона, все хускарлы отхлынули назад к спуску внутрь башни, и лишь Солярис, баюкающий Сильтана на руках, остался недвижим. По его жилистой шее бежали ручейки крови – снова открылся старый шрам, – но он всё равно вытянул её, чтобы разглядеть за хирдом меня. Глаза его сливались с заревом заката на фоне, такие же огненно-золотые, пока потрясённо изучали меня с головы до ног. Сол даже не улыбнулся, как улыбнулась я, не в силах скрыть облегчение от того, что он всё ещё жив.

«Дура», – прочитала я по его сухим и задрожавшим губам, а затем коснулась своей изумрудной серьги в правом ухе – точно такой же, какая до сих пор висела у Сола в левом. Две части одного целого.

Он беззвучно всхлипнул, покачав головой в ответ.

– Как вам это удалось, драгоценная госпожа?

Заворожённый шёпот Ллеу, осмелившегося подойти ко мне первым, заставил меня неохотно повернуться. Хагалаз не обманула: хлопковое платье из Луга и плащ Дайре с чёрным мехом куницы остались невредимыми, будто не рвались на мне вместе с плотью и мышцами ещё час назад. Должно быть, Ллеу решил, что секрет именно в одежде, почему и тронул край моего рукава рукой, стянув перчатку с пальцев. Те были покрыты ритуальными шрамами, и их прикосновение не вызвало у меня ничего, кроме отвращения. Я отдёрнулась, и Ллеу, склонив голову в извиняющемся жесте, так же благоговейно спросил:

– Солнечная кровь. Значит, она и впрямь работает?

– Работает, но не так, как пытался заставить её работать ты, убивая невинных людей.

– Госпожа, я…

– Ты получил письмо от ярла Дану? – спросила я с надеждой, ведь Дайре должен был оповестить о Роке Солнца и драконе-заговорщике все города девяти туатов без исключения. Однако, судя по недоумённому прищуру Ллеу, он ничего не получал. Этого и следовало ожидать: Сенджу наверняка приложил все усилия к тому, чтобы мой отец оставался в неведении. – Грядёт нечто ужасное, Ллеу. У нас мало времени. Мне нужно поговорить с отцом, но сначала немедленно отпусти Сильтана и Соляриса.

– Как прикажете, драгоценная госпожа.

Я опешила, не ожидая, что он и правда послушается. Но звякнули цепи, щёлкнул ошейник, и все оковы с лязгом осыпались на пол, едва хускарлы сделали пару поворотов ключами, склонившись над Сильтаном и Солом. Однако даже шум и возвращённая свобода не привели первого в чувство, зато Солярис, мягко опустив брата, поднялся на ноги и растёр запревшие ссадины на запястьях и шее. Смотрел он, правда, не на меня, а на Ллеу, не понимая причины его уступчивости точно так же, как и я.

– Казнь отменили, моя госпожа, – сообщил Ллеу нараспев с доброжелательной улыбкой, которая не могла не таить какой-то подвох. – Истинный господин нынче очень великодушен. Утром он проснулся в удивительно хорошем расположении духа и смиловался над королевским зверем с его сородичем. Солярису более ничего не угрожает, они всего лишь находились под присмотром до вашего прихода. Король Оникс велел отпустить их, когда явитесь вы.

Страх. Почему-то вместо радости я почувствовала именно его. Инстинкты реагировали быстрее разума, и нервы натянулись, как струны на лютне, готовые лопнуть. Ведь мой отец никогда бы не проявил милосердия к врагам – он не жалел даже младенцев, потомков свергнутых королей, не говоря уже о тех, кого и вовсе не держал за людей. А если он всё-таки пошёл на столь великодушный шаг, то почему ждал именно моего прихода? Зачем заставил меня думать, что мои друзья по-прежнему в опасности? Боялся, что иначе я не вернусь?

– Где сейчас мой отец, Ллеу? – требовательно спросила я.

– Здесь, дочь моя. Я так ждал тебя.

И снова страх, который я не должна была испытывать, глядя на то, как на крышу взбирается мой отец – румяный и полный сил. Советники и хускарлы больше не придерживали его под локти и не помогали идти, а на лице не было ни тисовой маски, ни зловонных язв: кожа сияла здоровьем и молодостью. Лишь вокруг васильковых глаз, цвет которых передался мне, по-прежнему расходились лучики старческих морщинок, но взгляд их тоже изменился. Он более не был жёстким и волевым, рассказывающим о пройденных войнах и пережитых трагедиях, и он не становился по-отечески нежным, когда падал на меня. Взгляд Оникса был равнодушным и безжизненным, точно у мертвеца. И лишь губы украшала торжественная улыбка.

– Ещё одна хорошая новость, – прошептал Ллеу мне на ухо довольным тоном. – Мои усилия дали свои плоды. Истинный господин полностью выздоровел!

– Ллеу… Присмотрись. Это не истинный господин.

Всё-таки выманили меня, а не я. Но, в отличие от всех остальных, я, по крайней мере, понимала это. Чтобы отличить отца от поганого притворщика, мне даже не нужен был никакой сейд. Я всегда хотела, чтобы отец гордился мною, поэтому с детства изучила его от и до: держит подбородок опущенным – выражает одобрение, сжимает губы – сдерживает злость, а прижимает большой палец к виску – хочет рассмеяться, но сдерживается. Оникс никогда не ходил, заложив руки за спину, никогда не носил этот вычурный плащ, пошитый ещё на его Вознесение из одних драгоценностей. И он уж точно никогда не улыбался.

– Что ты сделал с моим отцом, Сенджу? Где он?

– Там же, где твой непутёвый сейдман в последний раз делал ему припарки из чернотелок, – ответил Сенджу, и внешность Оникса начала сползать с него точно так же, как прежде с меня сполз эффект от солнечной крови: слой за слоем, дюйм за дюймом. – Уже сутки как лежит мёртвый в своей постели.

Ллеу вдохнул, но не выдохнул. Раздался звон стали: хускарлы, стоящие по периметру башни, хором обнажили мечи – закономерная реакция на дракона, проникшего в очаг человечества. И затушившего его.

Белокурые пряди Оникса словно раскрасило море: они стали бирюзовыми с лиловыми прядками, похожими на перья. Одежда под плащом из агатов тоже изменилась: проступила чешуя, переливающаяся всевозможными оттенками. В конце концов в Сенджу не осталось ничего, что напоминало бы моего отца, чей облик он бессовестно украл, но снял, раскрошив в пальцах очередную птичью косточку. Только плащ из драгоценностей остался. Отцовская вещь…

– Король Оникс!

Ллеу сорвался с места, подобрав полы плаща, и промчался мимо Сенджу в башню. За ним последовало несколько хускарлов, а спустя пару минут в Столице забил колокол – кто-то уже обнаружил тело покойного короля.

Оникс никогда не был святым. И героем, вдохновляющим берсерков на подвиги, он не был тоже. Оникс был тираном, страшнейшим из живущих ныне людей, за чьей спиною полыхали крестьянские дома из соломы и кричали женщины, убаюкивающие на руках младенцев с перерезанными горлами, пока очередь не доходила до них самих. Оникса боялись, а не любили. Все, кроме меня.

Я обещала ему стать королевой, достойной имени Дейрдре, и сберечь наследие предков, которые строили этот мир тысячелетиями ещё до прихода богов. Но вместо этого я, возможно, собиралась уничтожить его.

Прости, папа. Жаль, что мы больше не встретимся – после того, что я собираюсь сделать, меня никогда не впустят в обитель сидов.

– Не подходи к ней!

Перед моим лицом, которое щипало от беззвучно текущих слёз, раскрылись кожистые крылья. Солярис загородил меня собой, закрыл от опасности, как закрывал от невзгод каждый день моей жизни, и Сенджу умилённо склонил голову вбок. Ему даже не нужно было двигаться, скалиться или сыпать угрозами: этой его улыбки вполне хватало, чтобы понять – он пришёл сюда сеять смерть. Именно поэтому хускарлы, не сговариваясь, тут же замкнули круг, загородив нас с Солом, чтобы дать нам возможность уйти.

– Летим, Рубин! Сейчас же!

Тело едва подчинялось мне, а в груди болело так, словно туда уже вогнали меч. Я схватилась за сердце, пытаясь успокоить его, не дать себе сломаться и унизительно пасть на колени. Сложно было понять, в чём именно дело – в моём отчаянии или в яде, который я приняла вместе с солнечной кровью и который уже должен был начать действовать.

– Стой, Солярис!

Он собирался перевоплотиться, подтащив меня к краю крыши. Сквозь прорехи в грубой домотканой вязи я касалась его голой кожи, и драконий жар согрел меня изнутри, притупив ноющую под рёбрами боль. Я даже нашла в себе силы не только остановить Сола, но и мягко отодвинуть его в сторону, заставить пропустить меня обратно к воинам. Хоть Сол и сделал покорный шаг назад – скорее от удивления, чем от согласия с моими действиями, – но крылья не убрал. Они остались, как осталась и чешуя, покрывающая его руки до самых локтей.

– Что ты делаешь?! – вскричал он, и чешуя поднялась ещё выше, когда я не ответила на его вопрос.

Вместо этого я подошла к шеренге хускарлов, окруживших Сенджу, и сказала:

– Сложить оружие.

Хускарлы не пошевелились, но переглянулись между собой, недоумевая. Они были не только свирепыми, но и преданными, потому собирались стоять за наследницу рода до последнего вздоха. Однако я не нуждалась в этом, поэтому повторила, повысив голос:

– Король Оникс мёртв. Отныне я ваша королева по праву. И я приказываю сложить оружие!

По закону Дейрдре наследник, прошедший Вознесение, становится полноправным правителем в двух случаях: если прошлый правитель так пожелал или если он умер. Я всегда верила, что стану королевой по первому правилу, по воле отца, и что он будет стоять рядом со мной и моим троном из разноцветного стекла и витражей, когда это произойдёт. Но боги любят обманывать ожидания.

Раздался звон стали – скрепя сердце хускарлы медленно опустили мечи и разошлись в стороны, пропуская меня к Сенджу. Тот, как всегда спокойный, как камень, в который неизбежно превращался, смиренно дожидался меня и не предпринимал никаких действий, молча раскачиваясь на пятках взад-вперёд. Должно быть, за шесть тысяч лет учишься терпению. И учишься тому, чтобы понимать, когда человек собирается бежать, а когда собирается сдаться.

– Поклянись, что жители моего замка и Столицы войдут в число тех людей, кого ты убережёшь от Рока Солнца и спрячешь в Сердце, – потребовала я, вскинув подбородок, и Сенджу просиял:

– Ох, как я рад, что мы наконец-то пришли к взаимопониманию, госпожа! Но твоя внезапная покладистость настораживает. Позволь узнать, почему ты отступила?

– Туман показал мне, что произойдёт, если я этого не сделаю. У меня было время смириться со своей участью. К тому же я всегда была готова умереть во имя чего-то большего… Нет, я этого ждала. Ради того, чтобы стать великой и войти в историю моего народа, – сказала я и в этот раз душой не покривила. – Не стоило весталке читать мне в детстве легенды о Дейрдре.

– Не думал, что ты настолько честолюбива.

– Не в честолюбии дело. Я хочу, чтобы меня помнили. Хочу быть достойной своих предков, но вряд ли смогу считаться таковой, если пожертвую ради себя всем остальным миром.

Сенджу сощурился и замолчал. Та минута, на протяжении которой он оценивающе смотрел на меня, показалась вечностью, пока я не услышала:

– Если спасение жителей Столицы – единственное твоё требование, то, конечно, я клянусь выполнить его.

– Не единственное, – разочаровала Сенджу я и тут же выпалила, боясь передумать: – Чтобы завершить ритуал, меня нужно убить, так? Имеет значение, кто и как это сделает?

– Нет. – Сенджу слегка наклонился вниз, изображая уважительный поклон, но даже в этом его жесте прослеживалась издёвка. – Я понял, на что ты намекаешь.

– И что ты думаешь об этом?

– Хм… – Сенджу поднял голову к наливающемуся синевой небу. Серебряные колечки на его рогах, закручивающихся к затылку, звякнули. Он молчал так долго, что я начала нервничать. Неужели раскусил мой план? – Да будет так. Хочешь – сбросься с башни или вели одному из хускарлов всадить в тебя клинок. Как потомок Великой Королевы, ты заслуживаешь соответствующего обращения, поэтому из уважения к тебе и твоим предкам я даю тебе право самой выбрать свою смерть.

– Замечательно, потому что я никогда бы не согласилась умереть от руки труса, изменника и детоубийцы. Если уж кто-то меня и убьёт, то только тот, кто этого достоин.

Я обернулась и решительно посмотрела на Соляриса.

С самого детства он всегда заставлял меня гнаться за ним и отставать. Его было не провести, не обмануть, не обхитрить. Сол предвосхищал любую мою уловку и, нарочито громко цокая языком, заставлял меня чувствовать себя ничтожной. Однако вместе с тем он заставлял меня стараться лучше. И вот настал тот миг, когда я сумела обвести вокруг пальца даже его. Тот миг, когда смотреть на него мне стало больнее, чем умирать от яда, растекающегося по венам.

Я сделала шаг вперёд. Сол сделал шаг назад.

– Нет!

Он увернулся от моей протянутой руки и, запнувшись о зубцы мерлона, едва не свалился с башни. Его когти, уцепившиеся за одну из каменных плит, оставили на той длинные глубокие борозды. Я попыталась приблизиться ещё раз, и снова меня постигла неудача – Солярис отшатнулся и оскалил зубы.

– Ты что, обезумела?! Я не стану этого делать!

Я стиснула челюсти, проглатывая правду, подкатывающую к горлу тошнотворным комом. Если бы Сенджу не стоял рядом и не смотрел… Если бы я рассказала Солу то, что рассказала мне Хагалаз… Но Сол должен верить в то, что убивает по-настоящему. И хотя страх в золотых глазах затушил их красоту, как ночь тушит день, всё было правильно. Ноша, которую я собиралась взвалить на Сола, была непомерно тяжёлой, но я знала, что он единственный, кто способен вынести её.

Сам Солярис, конечно же, считал иначе.

Перестав отступать, он резко подался мне навстречу. Руки, покрытые чешуёй, сжали так крепко, что я всхлипнула, привстав на носочки в инстинктивной попытке вырваться. Затем Сол напрягся всем телом, вытянулся вверх, и я услышала хлопок, с которым вновь раскрылись его перепончатые крылья.

– Не смей! – выкрикнула я, вцепившись ногтями ему в плечи, когда поняла, что он собирается сделать. – Если ты улетишь, я никогда не прощу тебя, Солярис! Никогда!

Он застыл, готовый унести меня так далеко, как не снилось даже покорителям Диких Земель. Крылья, разведённые, медленно сложились обратно.

– Неужели ты так хочешь умереть? – прошептал Сол исступлённо. Даже гибель всего мира не пугала его так, как моя нелюбовь.

– Никто не хочет умирать, – ответила я. – Однако и жить, чтобы умирали другие, я не хочу. Может, я и не могу спасти всех – и драконов, и людей, – но я, по крайней мере, могу подарить новую эпоху тем, кто её заслуживает. Если меня убьёшь именно ты, это возвысит тебя в глазах сородичей. Борей разрешит тебе вернуться в семью, и, возможно, однажды ты станешь одним из Старших. Это то, что я хочу подарить тебе напоследок, – твоё будущее. Только представь, – я выдавила улыбку, – ты снова сможешь свободно летать!

– К Дикому полёты! К Дикому Борея и Старших, драконов и людей! – прорычал Солярис, и между острых зубов скользнул раздвоившийся язык. Если бы он ещё хоть чуть-чуть усилил хватку на моей талии, которую обвивал руками, то переломал бы мне рёбра. – Пусть весь мир исчезнет! Пусть хоть треснет пополам! Я ненавижу его, коль он снова отбирает самое дорогое, что у меня есть. Лучше кануть в небытие, чем вновь остаться одному. Между всем миром и тобой я всегда выберу тебя, Рубин. Мне он совсем не нужен!

– Это ведь неправда, Солярис.

И я перевела помутневший взгляд на Сильтана, всё ещё неподвижно лежащего у спуска в башню. Лицо Сола, навеки юное, исказилось. Оно было прекрасно и в горе. Мою ладонь, прижавшуюся к его щеке, обожгло – даже слёзы у драконов были горячие, как пламя. Просачиваясь сквозь белоснежные ресницы, они скатывались к его губам, такие же солёные, как у всех людей. Я собрала их во время поцелуя, который запечатлела напоследок, и, взяв руку Соляриса, прижала её к своей груди.

– Ты чувствуешь? Сердце замедляется.

– О чём ты?

– Я выпила яд перед тем, как прийти сюда. Или меня убьёт он, или ты. Разница лишь в том, смогу ли я позаботиться о тебе в последний раз и попаду ли в сид к семье после смерти. Ты знал, что наши боги не терпят самоубийц? А я так хочу встретиться с папой и мамой…

И хотя я снова солгала, будучи уверена, что не попаду в сид, даже если умру в сражении, как берсерк, это сработало. Сол замер, резко отняв руку от моей груди, но я вернула её, прижалась всем телом, вдыхая запах пергамента и мускуса, сидящий на его коже, и заставляя его вдохнуть запах мой. Запомнить его перед тем, как он, возможно, уступит место ядовитой горечи и смраду разложения.

Ноги ослабли и подогнулись. Если бы Солярис всё ещё не обнимал меня одной рукой, я бы упала прямо навзничь. Рот его, прежде искривлённый яростью, приоткрылся в ужасе. Я слышала, как суетятся на крыше хускарлы, как Сол шепчет проклятия на драконьем языке, но смотрела лишь на Сенджу за его спиной. Тот неестественно склонил голову вбок и задумчиво прищурился. Несмотря на то что перед глазами уже плыло всё, что находилось от меня дальше пяти шагов, я всё равно поняла, что нужно торопиться – совсем скоро Сенджу догадается. Вряд ли он поверит, что я выпила яд лишь для того, чтобы вынудить Сола сделать мою казнь более величественной и достойной.

– Что это был за яд, Рубин?! – Сол встряхнул меня за плечи, но конечности уже стали такими ватными, что я не смогла даже поднять головы. Горло начало сжимать, как от удушья. – Что именно ты выпила, Руби?!

– Цикута. Разрушительный Град дала мне кубок.

– Разрушительный Град?..

Ресницы Соляриса затрепетали. Я была уверена, что он вспомнит – обязан вспомнить! – что означает имя Хагалаз. Он, как и Сенджу, был невероятно догадлив и умён. Оба знали о проклятии сейда, связывающем нас, и оба верили в то, что я и впрямь согласилась обречь человечество на огненные муки. Я не сомневалась, что и оба раскроют мой секрет. Но если молодой дракон и превосходил в чём-то старого, то лишь в той скорости, с которой действовал…

И с которой думал.

– Скрепляй, мерило небесное, горячее, чем звёзды, крепче, чем закалённая сталь, – прошептала я пересохшими губами. – Как река впадает в море, как за счастьем неизбежно горе, так два становятся одним.

Глаза Соляриса вспыхнули озарением на миг раньше, чем глаза Сенджу вспыхнули ужасом.

– Нет, нельзя! Не смей!

Сенджу перевоплощался гораздо быстрее, чем я думала. Он бросился вперёд, но к тому моменту, как достиг нас, было уже поздно – когти Соляриса пробили мою грудь и достали до самого сердца. То наконец-то остановилось, а вместе с ним остановился закат, окрасивший небо в цвет моей крови, бегущей по жемчужной чешуе.

Вместо заката небо озарила яркая вспышка солнечного света.

Эпилог

Жители Круга свято верили, что после смерти короли и герои пируют с богами в сиде, в то время как прочие достойные люди присоединяются к свите тех, кого воспевали при жизни. Недостойные же идут на корм Дикому, что сидит между двумя мирами, закованный в цепи.

Отчего-то я не сомневалась, что Матти, прыткая и упрямая, давным-давно избравшая своей покровительницей Кроличью Невесту, непременно переродится её священным кроликом. Гектор же однажды станет птицей Совиного Принца, покровителя учёных и мудрецов, а Кочевник – берсерком Медвежьего Стража, бдящего на полях брани за исходами войн. Единственный человек, на чей счёт я сомневалась, – это я сама. У меня не было ни единого предположения насчёт того, что именно станет со мной после ритуала, ведь я знала, что боги и здесь сумеют меня удивить. Так оно и случилось.

Я всё-таки умерла. И я попала в сид.

Мир из золота и благодати, где солнце встаёт на западе, а садится на востоке, – таким описывали это место сказки и легенды, частью которых я мечтала когда-то стать. Теперь же, глядя на сид воочию, я была разочарована, ведь сказки и вполовину не передавали той красоты, которой он обладал на самом деле.

Всё вокруг переливалось и лоснилось так сильно, будто было соткано из шёлковых нитей. Изумрудная трава послушно расступалась ещё в ту секунду, когда ты только собирался сделать шаг, а бабочки с полупрозрачными крыльями звенели в полёте, как весенние колокольчики. Деревья в сиде тоже не шли ни в какое сравнение с деревьями земными: листья их были янтарными с серебряными прожилками, все одинаковых форм и размеров, и среди них зрели сердцевидные плоды, похожие на яблоки, но с бархатистой, как у персиков, кожицей. Ветер гладил меня по лицу, неся с собой их приторную медовую сладость. Простираясь до самого горизонта, лес будто бы звал за собой: там пели птицы дивными человеческими голосами и шуршали кусты с дикой смородиной, где притаилось несколько зайцев с оленьими рогами меж непропорционально длинных ушей.

Однако ничто из этого не завораживало больше, чем река цвета предрассветного неба, разделяющая лес с прекрасным островом Тир-на-Ног, витражные башни которого возвышались вдалеке.

– Госпожа впечатлена?

На корнях одного из янтарных деревьев развалился юноша в золотой маске с совиным клювом. Было сложно представить, как он вообще видит сквозь эти узкие прорези для глаз, в которых самих глаз не было видно вовсе. Маска закруглялась ко лбу, напоминая шлем, и приминала к затылку юноши рассыпчатые золотистые кудри, почти сливающиеся с ней. В широких штанах с поясом из драгоценностей и котте, на которой плясали узоры искусной вышивки, он сиял до того ярко, что слепило глаза. Даже в его начищенные сапоги можно было смотреться, как в зеркало. И лишь крылья из коричнево-рыжих перьев, разложенные за юношеской спиной, выбивались из общей картины, напоминая: это никакой не ярл и не высокородный господин. Это божество.

– Госпожа впечатлена? – повторил Совиный Принц, поставив локти на свои подогнутые колени. – Так впечатлена, что теперь нема? Неужто в том моя вина?

Я мотнула головой, выводя себя из ступора. Несмотря на то что я была бесплотным духом, тело ощущалось так же отчётливо, как и прежде: ноги, руки, пальцы… Из них ушла ядовитая слабость, что запечатлелась в моей памяти последней, и я чувствовала себя такой же сильной, как после крепкого целительного сна. На груди больше не было прорезей от драконьих когтей, а во рту не было вкуса крови. Не осталось ни боли, ни страха – только покой.

Я подошла к янтарному древу и склонилась в приветственном поклоне.

– Мир уцелел? – спросила я, не осмеливаясь поднять глаза на одного из четырёх богов, которому столько раз молилась и которого столько же раз проклинала от злости.

– Уцелел, – ответил Совиный Принц. – Проиграл дракон, что душою устарел.

– Благодарю. Благодарю за всё, что вы сделали для меня и моей матери.

Не то от стыда, не то от изумления и восторга я не нашла, что ещё добавить, поэтому так и застыла молча. Поняв, что никакого продолжения не последует, Совиный Принц усмехнулся и лениво махнул рукой. Этот жест заставил меня разогнуться и наконец-то посмотреть ему в лицо. Хоть то и скрывала маска, я всё ещё чувствовала, как он улыбается.

– Очень многословно, – сказал он. – Я поражён.

– Так вы умеете говорить не только стихами?

– Только когда слишком утомлён. – Я открыла рот, но затем закрыла его обратно, осознав, что его слова всё равно каким-то образом сложились в рифму. – Отринь формальности, мы уже давно друзья! Мы виделись, когда твоя мать была ещё жива. Может, ты не помнишь, но это помню я. Потому забочусь о тебе сполна.

Видение под кроной священного тиса в деревне Лофорт, где Нера пала перед Совиным Принцем на колени, вымаливая у него ещё один шанс для рода людского. Туман знал об этом, потому что об этом знала я – где-то там, в глубине моей души, что тогда ещё только зарождалась в утробе Неры. Она уже была беременна.

– Разве вам можно находиться в сиде? – спросила я, не удержавшись. Столько вопросов требовали ответа, но почему-то спросить мне захотелось не что иное, как это. – Нас с детства учат, что двери сида закрыты для тех из вас, кто когда-то пришёл на помощь людям…

– Вас учат и тому, как отправлять других людей во тьму. Не всё, что говорят, правдиво, и не всё то лживо, что сердцу нетерпимо, – ответил Принц снисходительным тоном, и крылья одним взмахом поставили его на ноги, подняв при этом такой ветер, что мне пришлось прикрыть глаза рукой. Несмотря на то что стоя Совиный Принц оказался выше меня почти на две головы, он двигался абсолютно бесшумно – лишь шорох крыльев защекотал слух, когда тот приблизился. – Сид есть дом, а дом есть я. Лишь на остров нет прохода для меня. Там пир идёт, души воспевают вечность, и рекою льётся крепкий мёд.

Солярис. Сенджу. Рок Солнца и Красный туман. Всё это осталось там, позади, в бренной жизни, что так плачевно и рано оборвалась для меня. И пускай любовь моя оборвана не была, но я понимала, что её нить больше никуда меня не приведёт. Поэтому и ухватилась за нить иную.

– Мои родители, – прошептала я, и голос предательски дрогнул, заставляя Совиного Принца вскинуть ко мне металлический клюв. – Они тоже на том пиру?

– Тир-на-Ног давно уж не секрет. Кого там нынче только нет!

– А мои предки? А… королева Дейрдре?

Принц смолк и по-птичьи склонил голову вбок. Ах, как же мне хотелось сорвать с его лица эту маску, чтобы узнать, какое выражение скрывается под ней! Особенно когда он скрестил руки на груди и отклонил голову назад, будто бы наш разговор заставлял его скучать. Однако голос Принца прозвучал весьма воодушевлённо, когда он сказал:

– Дейрдре давно уже не здесь.

– А где она?

– Вновь сбивает с мира спесь. Бродяжка есть Бродяжка, даже днесь.

– Разве из сида можно уйти?

– Для некоторых уйти из смерти так же просто, как из жизни. Вопрос лишь в том, кто, кроме неё, дурёхи, променяет беспечность на отчизну.

Та смерть, о которой говорил Совиный Принц, словно лишила меня не только страха, но и любопытства. Услышав нечто, смысл чего ускользал от меня, как то бывало раньше, я не испытала знакомой досады и болезненного рвения узнать правду любой ценой. Мне было всё равно, даже если осталось на свете что-то, что было для меня слишком сложным и непостижимым. В мире ведь полно загадок, и я не обязана разгадывать их все.

Не это ли чувство люди называют смирением?

– Как попасть туда? Неужто вплавь? – спросила я, ступив с покрова изумрудной травы на покров песчаный, что выстилал берег небесной реки. Тир-на-Ног находился слишком далеко, чтобы можно было разглядеть что-то, кроме дворцов из витражных стёкол и остроконечных шпилей, а поблизости не виднелось ни причала, ни моста, ни лодки.

– Ах, госпожа! Ты шустрее, чем стрела. Постой, не торопись. Тебе ещё придётся выступить на бис.

Новообретённый покой растаял, как и Тир-на-Ног вдалеке: он вдруг сложился пополам, точно бумажный, и исчез. Снова появился вкус крови на языке – та заполнила рот сразу после того, как когти Соляриса пронзили мою грудь почти насквозь. Я помнила, как захлёбывалась в ней, пока умирала у него на руках, и как весь Круг встретил новый день вместо ночи. Несмотря на то, как мучительно выглядела моя гибель со стороны, мне было совсем не больно тогда.

Зато было больно теперь.

Рёбра заныли, а в грудной клетке разлилась чугунная тяжесть. Лишь прижав к ней руку, я поняла – так ощущается бьющееся сердце.

– Вы ведь сказали, что мир уцелел, – выдавила я, обернувшись. Совиный Принц стоял напротив, и у меня больше не было ощущения, что он улыбается под своей маской. – Я остановила Рок Солнца?

Совиный Принц кивнул.

– Да.

– А Красный туман?

– Нет.

– Почему?! Я ведь умерла…

– Наполовину умерла, и половину ту забрал себе туман. То был его обман. Ничего не кончено, увы, поэтому грёзы о покое немедленно сотри, – необычайно строго произнёс Совиный Принц и обхватил ладонями моё лицо. На ощупь руки его оказались упругими и тёплыми, прямо-таки человеческими, с аккуратно подстриженными ногтями и массивными перстнями до последних фаланг. Если бы я вдруг не заметила неестественно острые кончики ушей, выглядывающие из-под его золотистых кудрей и совиной маски, то решила бы, что передо мной стоит никакой не бог, а обычный мальчишка. – Туман невинен внешне и словно бы влюблён, но на голод вечный обречён. Не касайся. Вы враги. Увидишь – тотчас же беги! Я буду ждать тебя на Кристальном пике, у аметистовых садов, где гниёт любовь богов среди цветов. А теперь ступай домой, Бродяжка. Довольно заставлять его страдать, бедняжку!

Вернулись чувства. Вернулась жажда знаний. И вернулся страх. Я попыталась вскрикнуть, но не смогла – тело рассыпалось в объятиях взъерошенных крыльев, обернулось вихрем из янтарных листьев и улетело вместе с несколькими коричнево-рыжими перьями, подхваченными ветром.

А затем я открыла глаза и увидела над собой лицо Соляриса.

Кристальный пик

Пролог

Единственное, что он когда-либо испытывал в своей жизни, – это голод.

Мучительное, безудержное притяжение к чему-то далёкому и запретному, словно стремление восполнить давнюю утрату. Когда у него появилось тело, всё стало только хуже: прибавились урчание в желудке, отвергающем растительную пищу, утомительное сосание под ложечкой и ночной скрежет зубов, которые переставали ныть лишь тогда, когда вонзались в сырое мясо. Ему приходилось охотиться на белок и кроликов, чтобы хоть как-то насытиться, и в конце концов в лесу не осталось дичи.

В первый день месяца благозвучия он наконец-то обрёл лицо. Это случилось в кленовой роще у лона Танцующей реки, где кусты ломились от спелых ягод, собирая стаи пронырливых синиц. Вместе с птицами ягоды манили к себе и путников. Одним из них оказался юноша, только познавший необходимость бриться каждое утро и прелести женской ласки, чернявый и расцелованный солнцем на румяных щеках. Юноша держал в руке серп, которым срезал по пути стебли вереска для летней ярмарки, и размахивал им, когда пытался защититься. То была вынужденная мера, а не прихоть. Всё же кувшин не смастерить, пока не раздобудешь глину.

Когда он наконец сумел перекроить сворованное лицо и сделал из него собственное, то стал потихоньку заглядывать в поселения людей. Слушал, запоминал и учился, как быть одним из них – как притворяться, будто ты один из них. Так он вспомнил: утрата, оставившая после себя пустоту, которую он теперь тщетно пытался заполнить чужой плотью, действительно случилась с ним однажды.

Её светлый кукольный лик приходил к нему в том, что люди называют снами. Он знал о ней всё и даже больше. Ей нравились мужчины, а не женщины – и потому он слепил себе облик мужской. Ей нравилось сильное, но лёгкое телосложение, жилистые руки с тёмными когтями и улыбка, обнажающая заострённые зубы, – и он стал таким. Даже волосы превратились в сверкающий жемчуг, отливающий перламутром при свете дня, лишь бы она тоже перебирала их в пальцах. Единственное, что у него не получалось повторить, – солнечный янтарь глаз. Даже когда он украл глаза чужие, это не сработало. Столько попыток и времени, потраченного впустую… А они всё оставались неизменными – красными, как кровь, что его породила.

Он хотел иметь не только лицо, но и имя, однако не знал, как люди получают его. Выбирают сами? Заслуживают? Просят придумать других? Всё ещё безымянный, он скитался по деревням и туатам, о которых не знал ничего, кроме того, что они могут его накормить. Голод не утихал, поэтому ему пришлось начать питаться людьми. Он старался есть помалу, дабы не привлекать к себе внимания, пока не окрепнет: один-два, максимум три удачно встреченных на дороге странника зараз. Этого ему вполне хватало, чтобы продержаться хотя бы ещё неделю.

Ах, как хорошо жилось раньше! Когда он мог становиться невидимым и путешествовать по миру на па`ру с ветром. Теперь же за ним тянулся след из костей и гнилых плодов. Почва покрывалась сухими трещинами, будто десять лет не знала полива, а урожай не всходил, начиная гнить от самых корней. Земля под ним умирала.

– Так вот кто губит мои посевы.

Он знал, что однажды его заметят, но не смел и надеяться, что это сделают сами боги. В тот миг, когда они встретились, костёр убаюкивающе трещал под крышей развалившейся хибары, от которой годы оставили лишь пару покосившихся стен. Тени от огня плясали на них, завораживая. Он мог любоваться ими часами, и это была одна из немногих вещей, способных отвлечь его от проклятия вечного голода.

Появление незваной гостьи за спиной, впрочем, справилось не хуже.

Несмотря на то что гостья эта выглядела как хрупкая девочка тринадцати лет с пёстрыми лентами в кудрявых волосах, от неё исходила такая сила, что он непроизвольно встал и попятился. Раньше ему был неведом холод, но теперь, когда он обрёл тело, озноб преследовал его почти постоянно, даже в летний зной. Он закутался плотнее в свою шаль, завидуя тому, что девочке хватает её белоснежного платья из тонкого льна. Маленькие босые ступни не оставляли на земле следов, а странная непропорциональная тень, лежащая за её спиной, напоминала плащ, которого не было.

Зато на девочке была кроличья маска из червонного золота.

– Я знаю, что` ты такое, – сказала Кроличья Невеста, олицетворение юности, добродетели и детских проказ. Если под его поступью всё живое гибло, то под её – расцветало. – Тебя не должно быть здесь. Тебя просто не должно быть! Жизнь в твоих руках умирает, потому что жизни нет в тебе самом. Ты обманщик, пересмешник, что вторит чужими голосами. Однако… Я не хочу тебя уничтожать. Я верю, что даже яд бывает полезен в малых дозах, ибо не зря сама жизнь имеет отражение в лице смерти. Поэтому дарую тебе шанс. Уйди туда, где нет людей и нет богов; туда, где от тебя вреда не будет больше; где таких, как ты, полно. Прошу, в Междумирье уходи и упокойся.

Никто и никогда не разговаривал с ним так мягко, кроме той, кого он потерял в час своего рождения. И то, что должно было быть сердцем, защемило у него в груди… Но не заставило сомневаться. Ведь голод говорил с ним ежечасно, а маленькая девочка с кроличьей душою – всего одну минуту.

– Не уйду, – ответил он, проглатывая вязкую слюну, бессознательно скопившуюся во рту.

В ночи послышалось мелодичное пение пастушьей флейты – это Кроличья Невеста выдохнула тёплый летний воздух с запахом малины и ромашковых соцветий.

– Тогда прости, – произнесла она, стоя неподвижно, и та странная тень, которую Кроличья Невеста отбрасывала даже вдали от отблесков костра, вдруг обрела иную форму. Густая, как смола, тень собралась и, став осязаемой, вложилась в её узкую ладошку длинной наточенной косой. – Я не желаю тебе зла, но его другим желаешь ты. Так будет одно зло от другого защищать.

Когда девочка говорила, под её персиковой кожей перекатывался искристый свет. «Интересно, какой у него вкус?» – подумал он, и слюны на языке стало в два раза больше.

Когда Кроличья Невеста обрушила на него свою косу, он впервые почувствовал что-то кроме изматывающего голода. То был страх, пришедший следом за болью, когда лезвие разрезало ему грудину. Однако внутри он был абсолютно полым – ровно настолько же, каким и чувствовал себя всё это время: наружу не просочилось ни капли крови! Но едва ли даже фигурке из дутого стекла охота умирать. Любить жизнь может и тот, кто никогда не жил вовсе.

– Вернись! Прочь от растений!

Он не понимал людей, но ещё больше, оказывается, не понимал богов. Ибо как понять существо, переживающее даже в разгар битвы об осыпающейся коре деревьев и рыхлеющей земле, а не о том, что жертва его пытается бежать? Он ведь уже перепрыгнул руины стен и устремился к лесу, надеясь спрятаться…

Увы, на самом деле Кроличья Невеста вовсе не была олицетворением невинности и целомудрия, благословляющей бедняков и новорождённых. Она была стихией, природой в теле ребёнка, неугомонной, резвой и милостивой, но суровой к тем, кто пытался нарушить её священный баланс. Невеста двигалась быстрее, чем мог он, ещё неокрепший. Юркая и прыткая, она действительно походила на кролика, стайка которых подглядывала за ними из лесной темноты.

Что будет, если он съест их всех? Это усмирило бы его голод хоть ненадолго? Дало бы шанс встретиться с другой половиной его души? А что, если…

Кроличья Невеста выросла на кромке леса прямо перед его носом и занесла над головой косу. Сощурившись от её искристого света, он решил больше не уворачиваться. Протянул руку, коснулся её в ответ…

И вскоре одного из четырёх божеств не стало.

1

Благие гости и дурные вести

В нашем мире сердцами людей правит четвёрка богов. Однако, как бы милосердно ни было их правление, иногда сердца всё равно разбиваются.

Почти половина Колеса года минула с тех пор, как тело короля Оникса Завоевателя отправилось вплавь по реке на горящем драккаре, но он по-прежнему являлся ко мне во снах, гордо восседающий на своём гранитном троне. В левой руке его лежал меч из обсидиана, и в лезвии отражалось мужественное лицо, ещё не разъеденное хворью и возрастом. Я верила, что так отец говорит со мной: всё в порядке, можно более не тревожиться ни за его рассудок, ни за его душу. Прямо сейчас он пирует с мамой в сиде, и там их счастье льётся рекой, точно мёд из посеребрённых кубков.

Эти сны были единственным, ради чего я ложилась спать, пускай после каждого из них я и просыпалась в слезах.

Цварк. Цварк, цварк!

Когда подушка в очередной раз сделалась мокрой, я открыла глаза и села на постели. В этот раз в моём сне был не только отец, но и что-то красное, по-змеиному скользкое, вызывающее ощущение чужеродного присутствия и вторжения… Пальцы по привычке потянулись к изголовью, ища рунический став[20] от бессонницы и кошмаров, пока я не вспомнила, что никаких рун здесь нет – кровать-то не моя.

Башня Соляриса, прежде напоминающая амбар с залежами трухлявой мебели, отныне выглядела куда чище и наконец-то походила на людскую спальню. Истрёпанный и изъеденный молью балдахин сменили полупрозрачные занавески из тафты, а сломанные стулья и тумбы переехали в дальний конец комнаты, освободив достаточно пространства, чтобы раскинуть по центру медвежьи шкуры. Воздух в башне тоже посвежел: с тех пор, как я повадилась ночевать здесь, Солярис приучился проветривать комнату по несколько раз в день. То был редкий жест его заботы, как и объятия чешуйчатого хвоста, коим он окольцовывал меня во сне, притягивая ближе. Правда, сейчас половина постели Сола пустовала, холодная, а одно из окон, распахнутое настежь, со скрипом раскачивалось. Вряд ли для того, чтобы впустить свежий воздух, – скорее чтобы кого-то выпустить.

Цварк!

Так вот что меня разбудило на самом деле: вовсе не дурной сон, а ходящая ходуном крыша и черепица, сыплющаяся из-под драконьих когтей.

– Моря иссохнут, города сровняются с землёй, горы развеются прахом по ветру, ибо ничто не вечно… Кроме Соляриса и его привычки делать всё наперекор, – протянула я саркастично, когда наконец-то растёрла заспанные глаза и разглядела Сола, юркнувшего через окно обратно в башню и усевшегося у меня в изножье. – Я же просила тебя не карабкаться по крышам! Мы ещё прошлые пробоины не залатали. Знаешь, каково выслушивать стенания Гвидиона о потерях казны по четыре часа в день?!

Солярис оставил это замечание без ответа, равно как и все предыдущие. Едва ли ему было хоть какое-то дело до состояния казны, а уж тем более до Гвидиона с его фанатичной бережливостью: тот всегда хватался за сердце и пророчил Дейрдре скорое разорение, едва находились траты больше, чем стоили крестьянские сапоги. Иногда мне казалось, что Солярис специально изводит его, подкидывая казначеям побольше счетов. Вот и сейчас он лишь усмехнулся и молча приложил ладонь к моему лицу, пока я не вспомнила, какое оно мокрое, и не попыталась отвернуться. Его когти безболезненно царапнули меня по щеке вслед за солёными каплями, высыхающими на коже.

– Вставай, – сказал Сол тихим, вкрадчивым тоном, и я уж было подумала, не стряслось ли чего, как он тут же добавил: – Погода на улице отличная.

Глаза Соляриса горели ярко, точно рассветное зарево за стрельчатым окном. Небо только-только окрасилось тем же золотом, и первые лучи, как игривые дети, прыгали по углам комнаты, расписывая мрачные стены из серого камня летними красками. В этих лучах волосы Соляриса тоже начинали светиться, напоминая перламутровый шёлк, в рубаху из которого он был одет. Широкий ворот с вырезом до ключиц приоткрыл верхнюю часть его безупречно белой груди, когда Сол склонил голову набок от моего вопроса.

– Что на тебя нашло? Сам же сказал, что в такой ответственный день мне нужно хорошенько выспаться…

– Не похоже, будто у тебя был хотя бы шанс на крепкий и здоровый сон, – парировал он, многозначительно кивнув на мою подушку, по которой расползлись бесформенные пятна. Лучшее доказательство его правоты, как и мой протяжный стон. – И да, не забудь в этот раз перевязать руки.

Сол бросил мне на покрывало ленты из телячьей кожи, а затем потрепал меня по волосам, как дитя, и вскочил на подоконник. Оттолкнувшись, он сиганул в открытое окно – прямо туда, где отныне встречать восход мне нравилось больше, чем в постели.

В Столице, что распростёрлась куда севернее прочих городов, месяц благозвучия всегда выдавался тёплым, но в этот раз он превзошёл сам себя и уже спозаранку душил туат Дейрдре зноем. Впрочем, после месяца воя, который всегда оставлял за собою хворающих от воспаления лёгких детей и продавленные снегом крыши, даже жару Золотой Пустоши местные бы встретили с радушием. Да и плечи больше не ныли от тяжёлых мехов и плащей, а кожа не трескалась от сухости и мороза – вместо этого её покрывали бронзовый загар и пот. Последний собрался у меня на спине, впитываясь в ткань подпоясанной мужской рубахи и таких же мужских штанов, стоило мне выйти из замка и догнать Соляриса. Вскоре вся одежда промокла и потяжелела. Ленты из телячьей кожи, туго затянутые вокруг ладоней, только усилили зуд на старых мозолях.

– Я драгоценная госпожа Рубин из рода Дейрдре… Ауч!

Лезвие меча из немайнской стали скрестилось с драконьими когтями, чёрными, как агат, и высекло искры. Если бы не утренняя роса, осевшая на цветочных лепестках, трава бы вспыхнула, и прекрасное маковое поле перед Рубиновым лесом охватил бы пожар.

– Я драгоценная госпожа Рубин…

Дыхание сбилось от ударов, обрушивающихся на меня сверху, пускай они и были куда слабее тех, которые уже доводилось испытывать. В какой-то момент я кубарем покатилась по земле, сбитая с ног, и едва не откусила себе язык, щёлкнув зубами.

– Сдаёшься? – спросил Сол, равнодушно глядя на меня сверху вниз.

– Нет! – К его раздражённому «Тц!» я снова вскочила на ноги, даже не отряхнувшись от прилипшей к коленям земли. – Я драгоценная гос…

Но не успела дойти даже до середины предложения, как, не оставив мне шансов, Солярис снова ударил и швырнул меня на землю. Он никогда не церемонился. Уж коль дал обещание, то будет держать его до самой смерти.

«Хочешь овладеть мечом? – спросил Сол несколько месяцев тому назад, когда Мидир бессовестно предал меня и раскрыл ему мой новый указ. – Бесполезно искать учителя, никто не станет тренировать тебя. Знаешь, почему? Вспомни, что стало с твоей первой няней-весталкой. Как Оникс выбросил её голышом на мороз за то, что та случайно чиркнула тебя по уху, когда стригла волосы. За время своего правления твой отец весь Круг заставил верить, что кровь вашего рода священна. Ни один мастер меча не осмелится поднять против тебя даже деревянную палку, покуда существует хотя бы мизерная вероятность лишиться за это головы. Так что твоим обучением займусь я сам. В конце концов, как говорила Мелихор, в моей пустой башке нет ничего ценного».

Тогда мне пришлось сделать вид, будто я не понимаю, что именно движет Солярисом, ещё со времён войны ненавидевшим и человеческое оружие, и подъёмы ни свет ни заря. Не меньше его раздражало и моё стремление к физической силе, излишней, как он считал, для принцессы, которую защищает настоящий дракон. Мы оба знали, что глупости всё это: предложи я кому угодно мешок с дейрдреанскими изумрудами, коих в сокровищнице немерено, любой бы без раздумий исполосовал мне лицо, если бы я об этом попросила. Вот что являлось истинной причиной беспокойства Сола. Ведь только он, прожив больше семидесяти лет – и больше восемнадцати из них рядом со мной, – точно знал, как повалить меня наземь, но при этом не оставить на теле ни одного синяка.

На рассвете маковое поле будто действительно загоралось, охваченное красно-розовым светом, как огнём. Проникая сквозь верхушки Рубинового леса, тот ложился узорами на перламутровую чешую, покрывающую руки Сола до самых локтей. Он был необычайно прекрасен в такие моменты. Ветер, несущий с собой сладость медуницы, сеял беспорядок в моём сердце так же, как и в его перламутровых волосах. Пряча выбритые виски и затылок, они открывали серьгу из латуни с изумрудным шариком на самом конце. Каждый раз серьга эта мелодично позвякивала, когда мне почти удавалось достать до шеи Сола остриём меча.

– Плохо, – изрёк Солярис, когда я в очередной раз споткнулась и ударилась копчиком о камень, затесавшийся в траве. Руки безвольно повисли вдоль тела, выпустив обоюдоострый меч с навершием из пяти лепестков и узорами черни – красивый, но невероятно тяжёлый, хоть и выкованный Гектором специально по моим меркам. – Позор.

– Ты не очень-то воодушевляешь.

– Я сюда не воодушевлять тебя хожу. Где ты видела, чтобы сталь добрым словом закаляли? Вставай. Последняя попытка. Если договоришь хотя бы до слов «дочь Оникса Завоевателя», то завтра попробуем клеймор[21].

Солярис был бдительным стражем и ласковым возлюбленным, но крайне строгим наставником. Его ханжество и высокомерие порой становились невыносимыми и вставали у меня поперёк горла комом, который приходилось проглатывать вместе со слезами и усталостью. Вот опять я встала, поправила одежду и покорно подняла меч с промятых маков, не обращая внимания на болезненное сокращение мышц. Никакой боевой стойки, никаких правил и никакой пощады – Солярис учил меня драться так, как учат драконов, а не людей, за тем лишь исключением, что меня не защищала чешуя, а потому было в два раза сложнее увернуться.

– Хорошо, – кивнул Солярис одобрительно, когда я ушла с линии его атаки и наконец-то удержалась при этом на ногах.

Мы начали наши тренировки ещё в месяц китов, когда эти прекрасные подводные создания рассекали Изумрудное море хвостами величиной с горные пики, проплывая под утёсами замка. С окна можно было увидеть фонтаны блестящей зелёной воды и услышать дивное пение, не сравнимое ни с птичьим, ни с человеческим. Виланда, бывшая королевская вёльва, рассказывала мне, что так пели старые божества, жившие на земле задолго до драконов и людей, пока не решили уступить им место и не ушли на морское дно. Каждый год я спускалась к побережью под руку с Маттиолой, чтобы взглянуть на их возвращение из неизведанных краёв, где те пережидали зиму. Но в этом году все традиции вытеснились королевскими заботами, и я даже не помнила, чтобы слышала пение китов из замка хотя бы раз.

Всё своё время мне приходилось посвящать делам девяти туатов, проблемы которых посыпались на мою голову после смерти отца, как перезрелые яблоки. Когда же выдавалась свободная минутка – а выдавалась она лишь перед завтраком, на заре, – я бежала на маковое поле и упражнялась, чтобы стать сильнее. История с Сенджу научила меня двум вещам: во‐первых, наивность – худший из пороков; а во‐вторых, иногда одним умом врага не победить. Чтобы более не пришлось умирать, я решила, что лучше научусь, как заставлять умирать других.

И пускай Солярис до сих пор побеждал меня до того, как я успевала произнести свой титул до конца, я всё равно гордилась своими успехами. Самым большим из них была длинная ссадина у Сола под подбородком: когда та зажила, он повторил её на том же месте хной. Так Солярис хотел, чтобы я не забывала: коль смогла ранить его один раз, смогу и второй.

– Ты справишься, – произнёс Сол вдруг, вновь отразив мой рубящий удар – приём, который я оттачивала всю прошлую неделю. Но говорил он вовсе не о нём. – Ты законная Хозяйка Круга. Ты в своём праве. Твой дом везде, а значит, все, кто здесь живёт, – всего лишь твои гости.

Дождаться ободрения из уст Сола было всё равно что услышать то самое пение китов. Я захмелела от радости, но Солярис, решив не изменять себе, тут же добавил:

– То ли дело драконы… Вот с ними нам тяжко придётся. По сравнению с Бореем и новыми Старшими ярлы не более чем капризные дети.

– Ты их недооцениваешь, – буркнула я, отступая на пару шагов назад, чтобы перевести дух. Чем выше поднималось над горизонтом солнце, тем жарче становилось. До полудня было ещё несколько часов, но казалось, что даже сталь моего меча начала плавиться. – Хускарлы видели, как я обернулась драконом в тот день, когда умер отец, и как ты убил меня. Слухи об этом гуляют по всему Кругу. Кем меня теперь только не кличут: и драконьим подменышем, и вёльвой на троне, и самим Диким. Все будто забыли о Красном тумане и о том, что это мы вернули им близких и спасли от гибели целый мир! Вот каков простой народ, Солярис, а ярлы являются его воплощением. Вдобавок, стоит им только узнать о моём желании снова заключить с драконами мир…

К моему удивлению, Солярис промолчал, и от этого мне стало вдвойне не по себе. Из-за последствий Красного тумана, с коими требовалось разобраться в первую очередь, мы и так слишком долго откладывали сейм – ежегодный съезд самых важных господ континента, праздник единства, на котором ярлы доказывают свою верность короне и распивают креплёный мёд из одного чана. Усядься я на трон хоть тысячу раз, но не быть мне настоящей королевой, покуда не проведу благополучно хотя бы один сейм. Ведь столь обширные владения – что строптивая лошадь: и с тем и с другим не справиться без крепких поводьев. Отцу поводьями служил страх, а моими, хотелось верить, должно было стать уважение.

В конце концов, уважение – это единственное, что восемнадцатилетняя девчонка при определённом раскладе способна вызвать у ярлов, помимо сочувствия и насмешки.

– Верно. Круг – мой дом, и, как гостеприимная хозяйка, я окажу ярлам такой приём, какой не оказывал ни мой отец, ни его отец, ни отцы их отцов, – прошептала я без тени сомнения, взвешивая меч в левой руке. Маттиола, назначенная моим новым сенешалем[22], уже две недели хлопотала на кухне над заготовками, а Гвидиону пришлось знатно разорить казну, дабы созвать в замок самых талантливых бардов, известных филидов и умелых факиров из Ши, способных заглотить живьём горящий факел и не умереть. У ярлов просто не оставалось шансов, кроме как впечатлиться моими стараниями и проникнуться ко мне симпатией. – Я заставлю их уважать и меня, и друг друга, а когда Круг полностью оправится от бед, причинённых Сенджу, я воззову к драконам и примирю наши народы. Ибо я королева Рубин из рода Дейрдре, которая…

Солярис двигался до того быстро, что его силуэт размылся у меня перед глазами. Руку ужалил острый гребень на конце извивающегося драконьего хвоста, и, как бы я ни стискивала на рукояти пальцы, меч покатился по маковым зарослям.

Я зашипела от досады и рухнула на траву там же, где стояла.

– Неплохая попытка, – похвалил Сол. – Возможно, уже через месяц ты наконец-то доберёшься до части про Завоевателя. А сейчас нам пора возвращаться в замок.

Перламутровая чешуя растаяла на его коже, как таял снег с приходом месяца синиц, а ещё через несколько минут исчез и хвост. За всю тренировку на одеждах Сола не появилось ни одной мятой складки. Лицо тоже оставалось гладким, бледным и матовым. Казалось, ничто не способно оставить на Солярисе свой след – ни прожитые годы, ни жестокие сражения, ни сама судьба, какой бы тяжкой она у него ни выдалась.

– Поднимайся же, ну, – закатил глаза Сол, когда я так и осталась сидеть на траве, опираясь локтями на грязные коленки. – Не будь ребёнком.

Я и не пыталась им быть – просто мышцы, сведённые судорогой, отказывались подчиняться. Даже предвкушение прохладной ванны с лечебной солью и мятным маслом не прибавляло сил настолько, чтобы их хватило на что-то, кроме заискивающего взгляда, брошенного мной на Сола из-под опущенных ресниц. Раздражённо поведя плечом, он наклонился, и руки его, вернувшие свою нежность, обхватили меня за плечи. Я затаила дыхание, с нетерпением ожидая, когда же окажусь на них и снова почувствую себя хрупкой, маленькой принцессой, которую убила во мне эта воинственная королева.

Но затем Солярис взял меня за шкирку, неаккуратно встряхнул и рывком поставил на ноги.

– Эй!

– Идём, сказал же.

Тени гнездились под кроной Рубинового леса, глядевшего нам вслед. И чем дальше мы от него уходили, тем сильнее становилось моё желание сбежать туда и снова потеряться, как когда-то в детстве.

Не только кухонные мастера во главе с Маттиолой были заняты подготовкой к сейму – каждый житель замка работал денно и нощно, прекрасно понимая, что стоит на кону. Повозки толкались у крепостных стен, а вокруг теснились пёстрые шатры, разбитые до того плотно друг к другу, что образовывали лоскутное одеяло. Торговцы по цепочке катили бочки с вином ко входу в служебную бадстову[23], крестьяне разгружали продовольственные телеги, а из кузницы доносился ритмичный стук инструментов. Я не сомневалась, что где-то там Гектор подковывает очередную лошадь, прибывшую издалека и хромающую после местного бурелома. Мне очень хотелось его проведать, но купание и сборы занимали куда больше времени, чем тренировка и королевские советы, вместе взятые. Особенно когда Маттиолы не было рядом и приходилось справляться в одиночку.

– Замок не рухнет, если попросить Маттиолу ненадолго отлучиться от дел и помочь тебе, – предложил Солярис, наблюдая, как я тщетно пытаюсь победить собственные волосы и заплести их так, чтобы спрятать в основание косы широкий красный локон, оставленный туманом на память. – Рубин… Хочешь, я попробую?

– Попробуешь заплести мне волосы? – переспросила я, недоумённо глянув на Сола в отражение зеркала.

Всю мою жизнь, сколько я помнила Соляриса, он старательно избегал любой работы и без всяких зазрений совести пренебрегал своими обязанностями там, где это не влекло вреда для моего здоровья. Тем не менее даже тогда его забота периодически становилась навязчивой. Теперь же он и вовсе топил меня в ней. Несмотря на огромное количество действительно важных дел, требующих его внимания в преддверии пира, он стоял здесь, у дверей купален, и давал мне советы по выбору одеяний.

Гадая, в чём именно дело – не в чувстве ли вины, вынуждающем Сола отводить глаза от пунцовых шрамов на моей груди, выглядывающих из-под выреза платья? – я повернулась к нему лицом. Солярис придирчиво рассматривал свои пальцы с когтями по пять дюймов каждый и что-то бурчал себе под нос, похоже приняв моё удивление за отказ.

– Нет-нет, я вовсе не против твоей помощи! Просто… Ты дочитал до десятого раздела «Памяти о пыли»? В Дейрдре мужчина всегда заплетает женщине волосы накануне их свадьбы, – поспешила объяснить я, пока его недовольство не превратилось в обиду, которую Сол умел таить так же хорошо и долго, как секреты. – Это древняя традиция. Если Маттиола узнает, что ты заплёл мне косу, то ещё долго будет подшучивать. Вдобавок за время нашего похода в Сердце я стала куда более… самостоятельной. Не хочу потерять навык.

– Так дело в традициях? – спросил Солярис, вскинув голову, будто услышал только это. – Они важны для тебя?

Я смутилась, не ожидая, что праздный разговор о причёсках вдруг зайдёт в столь деликатное, почти интимное для каждой дейрдреанской женщины русло.

– Ну да, пожалуй.

– Почему?

– Потому что отец учил меня чтить наследие предков, дабы оно продолжало жить. Кто и зачем станет уважать наши обычаи, если это перестану делать я? К тому же подобный свадебный ритуал ещё и проверка: насколько бережно жених будет обращаться с волосами невесты, настолько же бережно будет обращаться по жизни и с ней.

– Хм.

Солярис оттолкнулся от дверного дола, к которому приваливался плечом всё это время, подобрал с полки костяной гребень и подошёл ко мне. Сначала в зеркале показалось его лицо, спокойное, но с каплей румянца на скулах, говорящего больше, чем слова, – а затем отразились руки. Сол накрыл ими мой затылок и пропустил растрёпанные локоны между пальцев, едва задевая когтями кожу головы. Нерешительность, с какой он уложил копну себе на ладонь, прежде чем пустить гребень в ход, резко контрастировала с его бескомпромиссностью на маковом поле.

Как один и тот же мужчина может столь жестоко резать врагов и столь же нежно расчёсывать женщине волосы?

– Вообще-то раньше я уже заплетал тебе косы, – напомнил Солярис, когда с гребнем было покончено. Всё это время я старалась не двигаться и, кажется, даже не дышала, смущённо наблюдая за ним в зеркало. Там из-за моей уложенной макушки выглядывали лишь его прищуренные глаза, отражающие сосредоточенность, с которой он перебирал пальцами, сплетая вместе прядку за прядкой.

– Это не считается, мне тогда лет десять было. И не сказать, чтобы у тебя хорошо получалось.

– Всяко лучше, чем у тебя, Королева-Петушиный-Хохолок.

Я подавила улыбку и сложила руки на груди, но продолжила наблюдать за Солом краем глаза. По застывшему выражению его лица оказалось невозможно понять, о чём он сейчас думает. Та самая рубашка из небесно-голубого льна, пошитая королевской портнихой к моему Вознесению, подчёркивала бледность его кожи и такие же голубоватые прожилки под ней. В этот раз он оделся куда скромнее, отказавшись от эмалевого пояса, верхней накидки и даже от своего традиционного раскраса на лице. Видимо, не хотел привлекать внимание ярлов, которые и без того вечно пялились на него, как на иноземную диковинку. Правда, едва ли Солу с его неестественной красотой могло помочь не выделяться хоть что-то кроме холщового мешка на голове.

Когда четыре идеально заплетённые косы легли мне за спину, а ещё две опустились на плечи, стало ясно, что окрашенную туманом часть прядей не спрятать: Солярис очень старался, но одна из кос всё равно вышла исключительно красной от кончиков до корней. Я махнула рукой и надела поверх кованую диадему, решив, что не такая уж то и беда – куда важнее спрятать костяную руку, суставы и косточки которой по-прежнему просвечивались под истончившейся от гелиоса кожей. Меня саму она не особо смущала, но «храбрые мужи», которые должны были собраться на сейме, на практике часто оказывались не такими уж храбрыми. Немного подумав перед открытым настежь гардеробом, я натянула на левую руку перчатку из молочного бархата, пальцы которой обрамляли золотые нити и кольца. Пускай эта перчатка совершенно не сочеталась с летящим платьем из пурпурного серсенета, прославиться дурным вкусом было всяко лучше, чем уродством или проклятием.

– Кто тебя воспитывал?! Лесные звери? Теперь понятно, почему ты так не нравишься моему брату.

– Да что ты знаешь о воспитании, глупая змеюка! Сама феху с ансуз путаешь.

– Зато я ни у кого не списываю!

– Я тоже не списывал! Я всего лишь посмотрел!

Солярис шёл размашистым шагом вдоль южного крыла и даже не замедлился, когда мы проходили мимо скриптория[24]. Я же остановилась, потрясённая доносившейся оттуда руганью. Даже пожилая весталка, нанятая мной для обучения грамоте служащих, была способна лишь на то, чтобы сердито стучать хворостиной по руническому алфавиту на полотне, не успевая вставить ни слова. А ведь когда-то мне казалось, что это хорошая идея – дать Кочевнику место в рядах моих хускарлов и образование в благодарность за всё, через что он прошёл ради меня, раз уж золото так ему претит… Теперь же, стоя в дверях и наблюдая, как они с Мелихор швыряются друг в друга деревянными дощечками с их первыми корявыми письменами на общем языке, я сомневалась в целесообразности своего решения.

Лишь Тесея – младшая сестра Кочевника, в обнимку с которой его выбросил Красный туман через сутки после моей смерти на том же месте в Рубиновом лесу, где выбросил и меня, – училась прилежно и не отвлекалась по пустякам. «Да она может связать одной ниткой все четыре ветра!» – хвалился Кочевник, когда знакомил нас. И действительно: сколько бы я ни встречала Тесею в замке, у неё при себе всегда была пара клубков пряжи и серебряное веретено, привезённое братом из Сердца. Даже сейчас одной рукой она писала, макая перо в чернила, а другой перебирала нити, лежащие на острых коленках. Черноволосая, как брат, но с круглым лицом и зелёными глазами, как почки на вишнёвом дереве по весне, Тесея для своих двенадцати лет была в два раза ниже и тоньше ровесниц, чем сильно напоминала меня в детстве. Покладистая и тихая, она, в отличие от своего старшего брата, вдобавок была такой трудолюбивой, что сама сшила себе платье из моего старого отрезка виссона, а из остатков принарядила в попоны несколько королевских лошадей.

– Рубин, – позвал меня Солярис вполголоса, остановившись в конце коридора.

Я тут же очнулась и поспешила за ним, стараясь не оглядываться, чтобы снова не впасть в сомнения. Возможно, безопаснее было снабдить Кочевника телегой со шкурами и отправить домой… Или, по крайней мере, нанять для Мелихор отдельную весталку, а не сажать их вместе: недавно та тоже вызвалась постигать человеческую культуру, дабы ни в чём не уступать братьям.

Пока я размышляла об этом, впереди показался Медовый зал. Охраняющие его хускарлы при виде нас с Солярисом тут же расступились, и всё, что тревожило меня прежде, вдруг перестало иметь значение.

– Помни, о чём мы говорили. Ты в своём праве. Я буду рядом, – повторил напоследок Сол мне на ухо, когда довёл до помоста с Т-образным королевским столом, за которым, кстати, предполагалось место и для него. Но, как всегда отвергающий любые формальности, он лишь помог мне забраться, после чего юркнул за колонны, где в тени у неиспользуемого очага чувствовал себя куда комфортнее: там проще было скрытно наблюдать за залом и порядком в нём.

Сжав пустоту в заледеневшей от страха ладони, где ещё несколько секунд назад лежали горячие пальцы Сола, я молча заняла своё место и только тогда позволила себе оглядеться.

Осунувшаяся от усталости Маттиола покорно опустилась рядом. Расшитый серебром хангерок почему-то делал её вид ещё более печальным. Но она действительно постаралась на славу. Хоть столы в этот раз и были куда меньше, чем на пиру Вознесения, – на сам сейм ярлы прибывали лишь в сопровождении десяти приближённых хускарлов – богатства блюд это не умаляло. По стенкам глиняных кувшинов стекали дорожки пенистого ячменного эля, на бронзовых подносах громоздился свежеиспечённый хлеб и рубленый ливер, обжаренный на смальце[25], а у каждого гостя под рукой лежало минимум по одной перепёлке, фаршированной пряным тмином и жирным скиром. Скатерть из зелёных ветвей можжевельника распускала по залу хвойный аромат. Крупные синие ягоды, свисающие с них гроздями, можно было срывать руками и есть вприкуску – их сладость хорошо сочеталась с пряностью кровяных колбас из дичи, лежащих там же в мисках.

В окружении мебели из тёмного ясеня, каменных стен, похожих на скалы, и тёмных каминов, напоминающих дупла деревьев, казалось, будто ты пируешь не в замке, а в диком лесу. Это немного успокаивало: такое убранство мне нынче роднее, чем золотая роскошь. И всё же слишком многое изменилось с тех пор, как я была в Медовом зале в последний раз. Тогда я ещё хотела стать королевой, не зная, до чего же тяжким бременем это обернётся. Меня чествовали, окликали по имени и обступали, борясь за моё внимание, как за флягу родниковой воды в Золотой Пустоши. Мне пророчили долголетие и годы великой славы…

Как смешно вспоминать об этом сейчас, глядя на полупустой зал, где в итоге собралось всего четыре ярла из восьми.

– Пусть приходят те, кто желает прийти, и пусть уходят те, кто желает уйти, и не причинят они вред ни мне, ни моему, – произнесла я традиционное приветствие сейма, и на каждом слове мне приходилось разжимать зубы и глубоко дышать, чтобы не выдать ни ярости, ни разочарования, от которых сводило пальцы. – Ярл Тиви из Талиесина, – Я принялась по очереди называть ярлов, отпуская каждому почтительный кивок. – Ярлскона Ясу из Ши, ярл Клемент из Медб и ярл Дайре из Дану. Благодарю за то, что почтили Столицу своим присутствием.

– Будто бы у меня был выбор, – усмехнулся Дайре, чем мгновенно заставил меня пожалеть о своём решении сохранить за ним власть в туате Дану.

Холёный, как королевский кот-крысолов, Дайре чувствовал себя излишне комфортно в стенах замка, владелицу которого некогда пытался убить. Сидел на краю скамьи возле своего хирда из семи человек и, постукивая пяткой по полу, нянчил в руках кубок с гранатовым вином. Белокурые косы, отросшие за прошедшую половину Колеса минимум на треть от длины моих, были закреплены фибулой на затылке и увенчаны всё теми же гадальными рунами, превращёнными в бусины. Туника цвета слоновой кости выгодно оттеняла смуглую кожу и ореховые глаза, а сам Дайре выглядел необычайно бодрым и свежим для того, кто преодолел половину континента ради одного собрания.

Поскольку никто из жителей в последние дни не видел иных драконов, кроме Сола, у меня невольно закрадывались подозрения, что на самом деле Дайре почивал в Столице уже не первый день – просто решил не извещать меня о своём присутствии.

– Он пришёл полчаса назад, а уже выпил целый бочонок с вином, – пожаловалась на него Матти тихонько, ёрзая по правую руку от меня.

Может, Дайре и был непутёвым воином и ещё более непутёвым товарищем, но, по крайней мере, из него получился замечательный ярл. За то время, что мы не виделись, Дайре примирил жителей Дану с мыслью о возвращении драконов, благодаря чему их полёты больше не ограничивались только Лугом – все города Дану без исключения приняли их радушно, как в былые времена. Так, несмотря на вражду, стоящую между нами прежде, Дайре оказался единственным из высокородных господ, поддерживающим мир с драконами, – значит, это делало его и единственным, на кого я могла положиться.

И кто тут на самом деле не имел выбора?

– Славься, драгоценная госпожа! Я пришёл, ибо желал прийти, и не причиню вреда ни вам, ни вашему, – подхватил ярл Клемент, но, несмотря на то, сколь низкий поклон он отвесил мне, голос его звучал лениво. – Мидир, брат мой! Ты не говорил, что это сейм только для избранных, – И он придирчиво осмотрел четыре пустых стола, что ломились от яств, которые некому было отведать.

Мидир шумно вздохнул и переступил с ноги на ногу, оставшись стоять у края стола, даже когда я призвала всех к началу пира своим приветствием. Он приходился ярлу Клементу братом лишь косвенно, по отцовской линии через два колена, но я не сомневалась, что только благодаря этому родству ярл и прибыл сюда сегодня. Русый и с бородой, как его кузен, Клемент явился раскрашенным и разодетым во всё золотое, хотя этот цвет традиционно принадлежал туату Фергус, а не Медб. Когда-то отец бранил его высокомерие, но хвалил расчётливость: при Клементе туат Медб процветал, укрепив свои позиции главного центра торговли на континенте. Именно поэтому союз с ним был столь ценен, как и присутствие Мидира при королевском дворе.

– Меньше ярлов – больше эля! – расхохотался ярл Тиви, крепкий мускулистый мужчина в распахнутой до мохнатого живота рубахе. Мне вдруг подумалось, что, возможно, стоило всё-таки пригласить Кочевника на сейм. Жители Талиесина словно приходились друг другу роднёй – все одного поля ягоды. – Эй, красавица, поди-ка сюда! Налей мне чего покрепче, а то ваш здешний эль слабее молока.

Хотя Медовый зал кишел слугами, обращался Тиви именно к Маттиоле, сидящей со мною рядом. Слишком изнеможённая долгими приготовлениями к пиру, она не нашла силы оскорбиться или вообще не расслышала Тиви, вяло перебирая пальцами гроздь винограда на своей тарелке.

Кивнув служанке с пивным кувшином, чтобы она исполнила волю ярла, я уже собиралась отчитать его, дабы успеть раньше Сола – щелчок его челюсти, раздавшийся из-за колонн, расслышал бы даже глухой, – но кое-кто опередил нас обоих.

– Проявите уважение! Эта девушка вам не трэлл[26], а молочная сестра королевы! – воскликнула ярлскона Ясу, подорвавшись из-за стола туата Ши с коричнево-оранжевыми скатертями в цвет его песков. – Не видите, что она за господским столом сидит? Или женщины для вас все как одна – подавальщицы?!

– Не нарывайся, девочка, – зыкнул ярл Тиви, с грохотом вернув свой кубок на стол. – Я берсерков как мух давил, когда ты ещё сиську у кормилицы сосала!

– Зато теперь, когда берсерков как мух давлю я, сосёте вы. Вот только сиську ли?

Маттиола, мерно клюющая виноград, поперхнулась. Лицо у неё вспыхнуло, как и у половины присутствующих, покатившихся со скамей от смеха. Я и сама почувствовала жар, будто раскалённую жаровню к щекам приложили, но не дала слабину, удержав маску спокойствия и сохранив прямую осанку. Мидир любил поговаривать, что, какая бы кровь ни текла в жилах у людей – хоть синяя, хоть золотая, – им только дай волю, и даже в чертогах Медвежьего Стража псарню разведут. Вдобавок не все ярлы были выходцами из благородных семей, но и те, кто всё-таки имел знатное происхождение, очень быстро начинали говорить с остальными на одном языке. Такими людей делала война, а их, увы, история Круга насчитывала немало.

– Ха-ха! Посмотрите на неё! – К счастью, ярл Тиви тоже схватился за живот, а не за шею Ясу. Впрочем, я не сомневалась, что всё могло обернуться по-другому, не сдавай все гости оружие перед входом в замок. – Язык острый, как лезвие моего топора, да и по шрамам видно, что мелешь им по делу. И когда это девки смелее мужиков стали? Моим бы рохлям-сыновьям такую сестрицу!

– Вы закончили? – громко спросила я, потеряв терпение.

Столы тут же притихли. Ясу встрепенулась и, наконец-то оставив Тиви наедине со своим элем, развернулась ко мне всем корпусом.

– Драгоценная госпожа! Для меня честь снова делить с вами мёд, кров и пищу.

– Снова?

– Я была аманатом вашего отца. Вы меня не помните?

Честно сказать, единственное, что приходило в голову о ярлсконе туата Ши, – что, будучи старшей дочерью ныне покойного ярла, она лишь месяц назад приняла бразды его правления. Вот только слово «аманат» не вязалось с этим и в помине: так звались отпрыски высокородных домов, взятые королём на воспитание в качестве залога их верности, – иначе говоря, почётные пленники. Однако я не припоминала, чтобы когда-то встречалась с таковыми лично: отец всегда предпочитал избавляться от неугодных, а не содержать их.

– Прошу прощения, – сказала я и потянулась через стол, надеясь рассмотреть стоящую ярлскону поближе. – Возможно, память меня подводит…

– Лошадиные черепа.

– Что?

– Мы нашли лошадиные черепа в старом амбаре за замком, отварили их в чане с кипящей водой, украв кастрюлю у слуг, и весь день катались с заснеженных склонов у крепостных стен. С нами ещё был кудрявый мальчик, сын королевской вёльвы. А затем ваш зверь привёл няню-весталку. Из-за него черепа выбросили, а нас самих наказали, – поведала Ясу, глядя при этом на подпирающего собою колонну Сола таким взглядом, будто до сих пор злилась на него за испорченную потеху. – Неудивительно, что вы не помните. Вам тогда было лет шесть или семь… Вы всё своё время проводили в компании этого дракона. Если мы и встречались, то в основном на уроках, а уж с нравом вашей весталки там было не до побратимства – за лишнее слово и десять раз «Память о пыли» переписывать приходилось.

Я нахмурилась и перегнулась через стол ещё раз, оглядывая ярлскону Ясу с головы до ног. Как у большинства жителей Ши, у неё была оливковая кожа с бронзовым отливом, соколиные черты лица и такие чёрные-чёрные глаза, что зрачок сливался с радужкой. Тёмные непослушные волосы, состриженные под углом – у спины короче, у подбородка длиннее, с прямой чёлкой и золотыми колокольчиками, свисающими по бокам, – едва прикрывали мочки ушей. Такую причёску в Ши носили воительницы, а не ярлсконы. Эту догадку подкрепляли и золотое колечко у Ясу в носу, и те шрамы, которые заметил Тиви: они расчерчивали и её скулы, и сильные мускулистые руки, увенчанные браслетами до предплечий. При этом на ней были мужские штаны, а на поясе болтались пустые ножны из-под меча, копья и парных клинков. Сколькими же видами оружия она владеет?

«Это наша гостья. Она поживёт у нас немного. Расскажешь ей, как здесь всё заведено?» – попросил отец однажды, приведя ко мне в чертог маленькую невзрачную девочку с глазами большими и напуганными, как у подбитой лани, и такими же чёрными. Она почти не говорила, предпочитала молча ходить по пятам, а я всё никак не могла в толк взять, что же за гостья такая неблагодарная: игрушками с нею делишься, пирожными угощаешь, болтаешь без умолку, а она даже не улыбнётся в ответ!

Само собой… Кто захочет улыбаться, будучи разлучённым с семьёй в раннем детстве и заточённым в плен? Аманат – что стрела, лежащая на натянутой тетиве. Из-за Золотой Пустоши, разделяющей Ши с остальным Кругом, Ониксу было невероятно тяжело покорить его… Но ещё тяжелее оказалось удержать.

– Я помню вас, ярлскона Ясу, – сказала я. – Вы поселились у нас в замке, когда я только научилась читать, и вернулись на родину, когда ваш отец подхватил паучью лихорадку. Мне жаль, что спустя годы зараза всё-таки взяла своё. Простите, что сразу не признала в вас старого друга! В ту пору замок населяло много представителей высокородных домов, желающих породниться с моим отцом после смерти матери. Но мне никогда не говорили, что кто-то из них аманат.

– Вам не за что извиняться, драгоценная госпожа. – Ясу преклонилась, заложив руки за спину, как то` обычно делали хускарлы, – даже повадки у неё были мужские. – Несмотря на моё положение, и вы, и ваш отец всегда обращались со мной достойно. Потому я готова принести вам гейс сию же минуту, как его принёс мой отец, посколь…

– Драгоценная госпожа!

Хлопнули двери Медового зала, и даже Солярис вышел из тени, заметив Гвидиона, бегущего через весь зал с веером из писем в руках. Увешанный золотыми гривнами, прибавлявшими ему вполовину больше веса, он весь взмок и раскраснелся, пока добрался до королевского стола. На пергаментах местами даже поплыли чернила – не то от вороньих лапок, не то от его пальцев.

– Ну, – поторопила советников я, когда Гвидион передал их Мидиру, и оба застыли как вкопанные. В сочетании с гербовыми печатями, в которых я тут же признала символы отсутствующих Керидвена, Фергуса, Немайна и Найси, эти письма не сулили ничего хорошего.

– Госпожа, возможно, стоит отложить это до собрания Руки Совета, чтобы…

– Нам здесь нечего скрывать друг от друга. Уверена, нашим гостям тоже любопытно, что же стряслось с их соратниками по пути на сейм.

Ярл Тиви икнул, осушая пятую по счёту кружку пива, а ярл Клемент сделал великодушный жест рукой, выражая одобрение. Дайре же, гуляя указательным пальцем по кайме своего кубка, многозначительно выгнул бровь, явно разделяя мои худшие опасения. В отличие от остальных он и вправду был озабочен сплочённостью Круга и его целостностью, ведь только сообща ярлы могли возродить с драконами мир.

Но о каком мире с драконами может идти речь, когда его, похоже, нет у людей даже между собой?

– Ярл Найси выражает своё почтение, – прочёл Мидир вслух, развернув первое письмо. – Он не смог прибыть по уважительной причине: весь урожай Найси сгнил от неизвестной болезни, в связи с чем он вынужден решать проблемы с продовольствием на зиму. Отсутствие ярла в родных краях может повлечь за собой крестьянские волнения…

– Это действительно веский повод, чтобы не прибывать на сейм, – кивнула я, не поворачивая головы, и Гвидион, только-только восстановивший дыхание от бега и наконец-то занявший своё место за столом, согласно забубнил. – Дальше.

– Ярл Немайна не соизволил объясниться в письме, лишь так же выразил вам своё почтение и пожелал крепкого здоровья. А ярл Фергуса сообщает, что в его золотых шахтах произошла череда обвалов… В связи с этим он тоже принял решение оставаться на родине, дабы честно выполнять обязанности наместника и блюсти интересы драгоценной госпожи.

– Ярл Фергуса что, собрался разгребать завалы собственными руками? – фыркнул Дайре раздражённо, едва дослушав. – Какое глупое оправдание!

– Отказ явиться на сейм – это плевок в лицо нашей госпожи независимо от причины! Даже милосердная королева Дейрдре не простила бы такого, – пробасил ярл Тиви, но новая кружка эля, поднесённая служанкой, быстро охладила его пыл и лишила дальнейшего желания участвовать в обсуждении.

– Может быть, всё серьёзнее, чем нам кажется, – задумалась Ясу, но и в её голосе слышалась неуверенность. – Найси кормит половину Круга. Гибель урожая – это не просто проблема, а трагедия.

– От Фергуса мы зависим не меньше, – веско подметил Дайре, причмокнув губами, испачканными в вине. – Без его золота нам не из чего чеканить монеты.

– А мой туат буквально существует за счёт золота! Что, если оно перестанет поступать? – подбросил дров в огонь ярл Клемент, и судя по тому, как яростно его пальцы в алмазных перстнях забарабанили по столу, он и впрямь разволновался не на шутку. – Нет Фергуса – нет золота. Нет золота – нет денег. Нет денег – значит, нет торговли и туата Медб!

– Разводить панику рано, – встряла я, хотя у самой живот скрутило от ужаса. – У Дейрдре есть собственные запасы золота, которые легко переплавить для чеканки в случае необходимости. Но уверена, что до этого не дойдёт. Отсутствие на сейме ещё не раскол. Ярлы Фергуса, Найси и Немайна принесли мне свои гейсы. Никто не в силах нарушить их. Вдобавок наши туаты давно связывают добрые отношения. Советник Мидир, читайте дальше. Что пишет Керидвен?

– Мгновение, госпожа. – Мидир снова зашелестел письмами, пока распечатывал нужное. – Омела из рода Керидвен, нынешняя ярлскона… отказалась от присутствия на сейме добровольно. – От услышанного в Медовом зале тут же поднялся гвалт. – Таким образом она высказывает своё осуждение и несогласие с нахождением на троне королевы Рубин, дочери тирана и деспота, возомнившего себя королём королей и не подарившего Кругу ничего, кроме страданий и лишений. Против её правления восстаёт даже сама природа, пастбища и поля, плоды и земля. Народ Керидвена отказывается служить вёльве, возлежавшей с драконом ради его чешуи и крыльев, ибо змея неровня людям и управлять ими прав не имеет…

Как и на сейме, так и на всех собраниях Совета Сол всегда держался степенно, предпочитая лишний раз не напоминать о своём присутствии. Он даже отказался от должности советника, которую я предложила ему сразу, как оправилась от ран и смерти отца, – и от любых других титулов отказался тоже. Формально Солярис был никем при дворе Столицы – не гость и не пленник, не хускарл и не сенешаль, не воин и не слуга. Тем не менее я не представляла себе ни одной важной встречи без него. И вот почему:

– Довольно! Это сплошной поток оскорблений, а не письмо. Сожгите его немедля.

Он выступил вперёд к королевскому столу, за которым одно из мест по-прежнему предназначалась ему. Судя по тому, как ярл Тиви облил ячменным хмелем сидящих рядом хускарлов, дёрнув рукой, он даже не замечал Сола до этого момента. Все взгляды устремились на него, и я наконец-то смогла глубоко вздохнуть, хоть на минуту освобождённая от всеобщего внимания.

– Рубин, – позвала меня Маттиола полушёпотом, и я вопросительно повернулась к ней. Та забыла о винограде и недоумённо хлопала серо-зелёными глазами, вокруг которых растекались лиловые синяки. – Разве Омела не твоя троюродная сестра? Или как называется – внучка брата деда…

Я приложила пальцы к вискам и очертила рельефные узоры, проложенные по ободу кованой диадемы, которая неожиданно показалась мне очень тесной и очень тяжёлой. Разобраться в родственных узах высокородных господ всегда было сложно – те давно переплелись и спутались друг с другом, как нити полуночных амулетов, которыми вёльвы торгуют на городских площадях. Однако в случае с Керидвеном сложнее и придумать было нельзя: мой дедушка, будучи ярлом Керидвена и отцом королевы Неры, неожиданно поддержавшим Оникса в его завоеваниях, скончался ещё до моего рождения. Кроме моей матери, он не оставил после себя иных детей, поэтому правление перешло к его кузену, а в месяц синиц в результате пожара скончался и тот вместе со всеми детьми. Так наместницей стала семнадцатилетняя Омела – последний потомок рода Керидвен, оставшийся в живых.

Мой отец любил говорить, что «кровь людская не водица. Даже если и дурная, всегда роднее чужаков». Но, похоже, война с драконами была не единственным, в чём он ошибался.

– Я правильно понимаю, что ярлскона Омела фактически отказывается подчиняться Хозяйке Круга и тем самым разрывает с туатом Дейрдре союз и все прошлые отношения? – спросила я у Мидира, когда собралась с мыслями. Тот сделался пунцовым, разделяя мою злость. Мы оба слишком хорошо помнили, сколько сил и жизней Оникс положил на то, чтобы объединить разрозненные туаты вместе и взрастить в них единство. Очевидно, этого, как и тридцати совместно прожитых лет, оказалось недостаточно. – Что же, Керидвен не в первый раз восстаёт против Дейрдре и собственной чести. Огорчает лишь то, что Омела не принесла мне гейс, а значит, соответствующего наказания она за своё предательство не понесёт. Ничего страшного. Мы разберёмся с этим позже. В письме сказано что-то ещё?

– А это правда? – Клемент резко поднялся со своей скамьи, и Солярис метнул на него недобрый взгляд. – Вы, драгоценная госпожа, имеете две личины подобно драконам?

Глупо было надеяться, что никто не спросит об этом. В конце концов, слух о моём превращении давно покинул пределы Дейрдре вместе с некоторыми хускарлами, подавшими в отставку сразу после увиденного. Вдобавок в процессе слух оброс немыслимыми подробностями – конечно же, вымышленными, вроде тех, где у меня было две головы или два сердца, одно из которых я прятала в пятке, а потому оставалась неуязвимой. Так что, давно готовая к неудобным вопросам и не менее неудобным ответам, я сцепила руки в замок и чётко проговорила:

– Это произошло всего один раз и являлось вынужденной мерой. Я должна была спасти свой народ. Повторять сей опыт я более не собираюсь. Поверьте, приятного в том крайне мало.

– Но как это возможно? – спросила Ясу благоговейным шёпотом. Удивительно, но на её лице не было ни капли омерзения, кое исказило лицо Клемента. – Это какой-то сейд? Или кровь сидов, что, по легендам, течёт в ваших жилах, даёт такую силу?

Дайре отхлебнул вино, и по одному его взгляду, брошенному из-за золотой каймы, я поняла, что надо держать язык за зубами. Первый из известных мне людей, регулярно менявший кожу на чешую, он знал, сколь опасна эта правда. Не только для драконов, которые снова станут объектом охоты и трофеем на чёрном рынке, но и для людей, которых ждёт мучительная смерть в огне, разгорающемся изнутри. Едва ли я желала кому-то тех же мук, которые пережила сама, и едва ли мне хотелось поставить себя в то положение, когда придётся пережить их снова.

– Ни то и ни другое. Всё сложно, но могу уверить, что от этого я не перестала быть ровно таким же человеком, как и вы.

– Едва ли можно сомневаться в человечности той, кто вернул всех пропавших крестьян в их селенья, а семьям возвратил родных и близких, – притворно елейным голосом воскликнул Дайре и демонстративно прижал к сердцу сжатый кулак. Следом за ним жест повторил его хирд и остальные гости. – Благодаря вам жертвы тумана снова ведут привычную жизнь. Но наши разведчики всё ещё начеку, продолжают поиски проклятых следов. – Дайре перевёл тему так ловко, что даже я не сразу заметила это.

– Надеюсь, безуспешно?

– Безуспешно, – кивнул Дайре, и от облегчения у меня наконец-то потеплели руки. – Похоже, Красный туман действительно уничтожен. Но вот что касается Старшего Сенджу…

– Старший Сенджу ведь пропал, не так ли? Сразу после той солнечной вспышки, которая озарила весь Круг в день смерти вашего отца и, как поговаривают некоторые, вашей собственной. Кстати, что это было? – вновь встрял Клемент, и я мысленно послала его к Дикому за это неуёмное любопытство, невольно пробуждающее любопытство и всех остальных. – Вы так и не посвятили нас в события того рокового дня. Что именно тогда случилось на крыше башни-донжона?

– С позволения драгоценной госпожи, предлагаю обсудить это завтра на собрании Руки Совета, куда все ярлы также любезно приглашены, – произнёс Гвидион деловито, уже немного захмелев. – Сейм – это закрепление договорённостей, здесь негоже обсуждать иные дела. Да и совсем скоро летний Эсбат! Давайте возносить хвалы богам, чтобы они благословили нас на богатый урожай, и пусть мёд льётся рекой до самого рассвета!

– Урожай? Мёд? Первое ярл Найси уже потерял, если верить его письму, а мёд пьётся тогда, когда есть повод праздновать. Что же предлагаете праздновать нам сейчас вы, советник Гвидион? Извините, драгоценная госпожа, но четыре ярла из восьми – это даже не сейм, – заявил Клемент без обиняков, уже покидая свой стол, и, увы, здесь мне нечего было ему противопоставить.

– Клемент! – осёк его Мидир, резко подавшись к краю помоста.

Ситуация выходила из-под контроля, и ни сверкающая диадема на моей голове, ни оскал Соляриса из тени, ни голоса моих советников не были способны её исправить. Я знала, что поладить с ярлами будет непросто и что сейм обязательно проверит на прочность и мой характер, и мою власть… Но я даже не представляла, что через эту проверку придётся пройти и всему Кругу. Покой в нём рухнул всего через полгода после того, как воцарился.

Бросив взгляд на Гвидиона, прикладывающего салфетку к покрытому испариной лбу, я вспомнила, чему он учил меня в детстве тайком от отца, не считая того, как пить медовуху и не маяться на утро от тошноты. Несмотря на рыхлую фигуру, абсолютно лысую макушку и в принципе отталкивающий вид, Гвидион всегда умудрялся расположить к себе людей. Как именно он это делал? С помощью вкусной еды, обильного питья и веселья. «Человек есть человек, – смеялся он, лицезря, как очередной воинственный пришелец уступает его взысканиям после должного количества вина. – Людям для счастья всегда нужно гораздо меньше, чем они считают».

– Ярл Клемент из рода Медб! – воскликнула я, встав из-за стола, и бурные споры в зале, перекликающиеся со звоном тарелок, резко стихли. – Я понимаю ваше беспокойство и прекрасно осознаю те риски, которые несёт за собой для Круга потеря Фергуса, Найси, Немайна или Керидвена. Даю слово, что ваш туат не пострадает от этого и не понесёт убытков. В самом крайнем случае Дейрдре всё вам возместит. В Круге более не будет междоусобных войн, покуда я зовусь его Хозяйкой. Вы можете не верить мне и покинуть Столицу уже этим вечером, коль желаете, но я бы очень хотела, чтобы вы остались. Заметьте, это не приказ королевы, а просьба девочки, которая выросла на рассказах отца о ваших совместных битвах и подвигах. Вы ведь вели его хирды в период завоеваний, прежде чем получили наместничество, верно? Так позвольте мне соблюсти законы гостеприимства и уважить память короля Оникса. – Я обвела зал широким жестом. – Этот пир вовсе не в мою честь – он в вашу, ярлы!

Не знаю, что именно сработало – моя вдохновляющая речь или же бочонок с креплёной настойкой из черёмухи, так вовремя откупоренный под лютни заигравших бардов. Уже спустя пятнадцать минут даже ярл Клемент забыл о том, что собирался куда-то уходить. К нему на колени как раз подсела одна из румяных кухонных дев, которой Гвидион, свесившись с платформы, подсунул в рукав пару золотых… Филиды завыли свои пророчества и предсказания, размеренно обходя каждого гостя, и откуда-то из-за колонн выстрелил столб пламени, от размаха которого даже у Соляриса брови поползли вверх: то появившиеся факиры принялись глотать факелы, являя присутствующим поистине впечатляющее зрелище.

– Что за прекрасный пир! Этот глупец Клемент совсем не ценит радушия. Вы истинная дочь своего отца, госпожа! – воскликнул Тиви, жадно ловя кубком струйку настойки, рвущуюся из бочонка, как будто прежде его морили жаждой. – Играйте громче, барды! Мы на сейме, а не на похоронах.

Несмотря на пустой желудок, вино меня совсем не опьяняло: я практически залпом опрокинула несколько кубков, пытаясь оправиться от пережитого напряжения. Кажется, всё наконец-то улеглось: блюда пустели, грохотали кубки и тальхарпа, несколько хускарлов дрались в нише для танцев, но, по крайней мере, друг с другом, а не со мной. Даже Солярис немного расслабился: широкие плечи опустились, ушла морщинка между бровей, а сложенные на груди руки теперь опирались о край стола локтями. Маттиола умудрилась скормить ему несколько рыбных рулетиков, выпорхнув из-за стола сразу, как я отвлеклась. Невзирая на усталость и мои уговоры, она, будучи ответственным сенешалем, решила и дальше раздавать кухонным мастерам да слугам указания.

– Мидир, – обратилась я к подсевшему советнику, когда ярлы уже настолько налакались настойки, что запели с бардами в унисон. – Скажи, королева обязана сидеть на сейме до самого конца, чтобы уважить ярлов?

Мидир наградил меня взглядом, в котором читалось больше снисхождения, чем укоризны, и вяло мотнул головой в сторону дверей. Вряд ли он хотел высиживать здесь дольше моего, но такова уж доля советников – делать то, что не хотят делать их правители.

«Весь урожай Найси сгнил от неизвестной болезни…»

«Против её правления восстаёт даже сама природа, пастбища и поля, плоды и земля…»

«Та солнечная вспышка, которая озарила весь Круг…»

Отныне я была королевой, а не принцессой, но привычка действовать самой, а не сидеть и ждать других, никуда не делась. Уж слишком крепко предчувствие, что все сегодняшние новости сошлись вместе неспроста. Ещё никогда прежде у Найси не погибал весь урожай сразу: будучи самым плодородным и зелёным туатом Круга, он столетиями исправно кормил весь континент. И каким же образом ярлскона Керидвена прознала об этом раньше, чем мы? Если, конечно, она говорила не о том, что её урожай постигла та же участь…

В момент моей смерти солнце превратило ночь в день, и пускай, по словам Соляриса, это длилось всего несколько минут, подобного вполне могло хватить, чтобы нарушить природный баланс. Вдобавок Сенджу хоть и исчез так же бесследно, как и Красный туман, но вряд ли канул в небытие. Пустить всё на самотёк означало снова поставить под угрозу мир.

– Солярис. – Я остановилась у дверей Медового зала и обернулась, прекрасно зная, что он уже стоит у меня за спиной. – Будь здесь. Вверяю ярлов тебе.

– Хорошо, – отозвался он, действительно шагая за мной по пятам с того самого момента, как я спустилась с королевской платформы и, сопровождаемая хвалебными тостами, двинулась на выход. Однако даже когда я прямо озвучила ему своё поручение, Солярис всё равно попытался выйти следом. Тогда я остановилась во второй раз и вспомнила, что теперь его «Хорошо» означает «Нет». Так повелось с тех пор, как я запретила ему произносить это слово, утомлённая его бесконечной опекой. Правда, ничего от этого не изменилось.

– Со мной всё в порядке, Сол, – закатила глаза я. – Я не собираюсь плакать или идти бросаться с башни. Тоска по отцу или разочарование сеймом здесь ни при чём. Я просто хочу немного побыть в тишине и подумать.

– Да, хорошо.

– Я говорю правду!

– Хорошо.

– Так перестань ходить за мной!

– Хорошо.

Из моей груди вырвался измученный стон.

В первый месяц после гибели Оникса Сол ни на минуту не оставлял меня в одиночестве, но я и не думала жаловаться. Произошедшее ощущалось как беспросветная глубокая яма, куда я падала, падала, падала. И каждый раз Солярис ловил меня. Однако время пусть и не лечит, но накладывает повязку: теперь сердце ныло как старый синяк, а не как открытая рана. Отныне я была способна справиться с болью утраты самостоятельно, а вот с ярлами и предательствами – нет.

– У меня не осталось никого, на чью помощь я могла бы рассчитывать, не считая советников, Маттиолы и тебя, – прошептала я, стоя с Солом лицом к лицу, и его хладнокровие всё-таки дало трещину, дрогнув вместе со стянутыми в линию губами. – Ярл Клемент недоволен мной, и вряд ли теперь славный пир сможет заставить его по-настоящему зауважать меня. Прошу, останься. Мне нужно, чтобы сегодня ты защищал меня как свою королеву, а не как свою ширен.

Солярис молчал с минуту, и челюсть его ходила из стороны в сторону, словно он никак не мог прожевать и проглотить собственное упрямство. В конце концов у него это получилось, и зрачки, прежде опасно узкие и лентовидные, немного расширились: напряжение ушло.

– Возьми с собой хускарлов.

– В этом нет необходимости, – улыбнулась я. – Они и так повсюду.

И это было абсолютной истиной: после того, как один из Старших драконов пробрался в замок незамеченным, а короля Оникса нашли мёртвым в своей постели, Мидир увеличил количество хускарлов втрое. Не привыкни я с детства к тому, что они сродни мебели, не вынесла бы такого полчища вооружённых мужчин. На каждом повороте, у дверей каждого зала и на каждом лестничном пролёте в замке Дейрдре отныне стояло минимум по четыре воина в золотых наручах с фальшардами[27] и щитами, на которых красовались выбитые рунами силы преданности и бесстрашия. Если от Сенджу не защитят, то, по крайней мере, спасут от наёмников и убийц – как показал прошлый опыт, те могут затесаться даже среди высокородных господ.

По мере того как я пересекала анфилады, бой барабанов и бренчание лютен затихали вдали. А вместе с ними и мысли, и моя головная боль – умеренное безделье хорошо лечило подобные недуги. Это лучший урок, который преподали мне события прошлой половины Колеса: бурную реку не перейти, если весь предыдущий день ты провёл в пути и ноги уже не держат.

Когда переваливало за полдень, зеркала, развешенные под сводами арок, рассеивали солнечные лучи по всему замку и превращали крепость на вершине утёса в золотую обитель сидов. Барельефы, рассказывающие древние истории и легенды, оживали в тенях, и когда солнце за окном двигалось, казалось, что двигаются и они. Я заворожённо наблюдала за ними, иногда задерживаясь и подле витражных окон, откуда виднелись некоторые уголки Столицы, Изумрудного моря и Рубинового леса.

Спустя время ко мне подоспел один из младших хирдманов.

– Разведчики вернулись, госпожа. Вместе с новыми картами, – доложил он, уставившись в пол, как будто боялся на меня смотреть. – Господин Ллеу распорядился отнести их в зал Руки Совета.

Я благодарно кивнула, едва не подпрыгнув от взыгравшего трепета: как давно я не бралась за поиски и как, должно быть, много накопилось карт, требующих моего внимания! За время прогулки концентрация как раз восстановилась. Боясь растерять её, я устремилась к залу Совета, но снова не смогла просто пройти мимо скриптория.

– Король-бард, нос-ситель сакрального знания, Талиеш-шин…

– Талиесин. Там нет шипящих.

– Шипящие есть везде, если ты дракон.

– Раздвоенным языком оправдываться вздумала? Читай правильно!

– Сам читай! Или слабо? Это ведь ты до сих пор и двенадцать рун выучить не в состоянии!

– Я давно выучил все сорок!

– Их всего двадцать четыре, репья ты башка!

Несмотря на то что весталка преподавала лишь по утрам, когда в каморке было уже достаточно светло, чтобы не жечь свечи, Мелихор и Кочевник по-прежнему сидели за руническим алфавитом и скрижалями. Когтистые пальцы первой потемнели от чернил с налипшими на них перьями и клочками пергамента, из-за чего она скорее напоминала птицу, нежели дракона. На её фоне Кочевник выглядел куда опрятнее, вот только стол перед ним был завален опилками от табличек, разломанных пополам. Весталка не раз жаловалась на эту его привычку – ломать всё, что задевало его чувство собственного достоинства. Удивительно, как скрипторий и сама весталка до сих пор оставались целыми.

Лишь место, за которым сидела Тесея, отличалось безупречным порядком и чистотой: прилежно сложенные в стопку таблички, очищенное воронье перо и такая гладкая поверхность стола, что в него можно было смотреться, как в зеркало. Правда, самой Тесеи нигде видно не было.

– Кажется, моя сестрица нашла родственную душу. Удивительно гармоничный тандем, не правда ли?

Я отшатнулась от Сильтана, возникшего словно из ниоткуда, и, схватившись за подпрыгнувшее к горлу сердце, осыпала его беззвучными проклятиями. У него с Солярисом было гораздо больше общего, чем они хотели признавать: оба любили эффектно появиться, пугая до полусмерти.

– И давно ты прибыл? – спросила я после того, как пришла в себя и поспешно увела Сильтана подальше от скриптория: учитывая настроение Кочевника и Мелихор, встреча всех троих могла обернуться бедой.

– Несколько часов назад. А ты соскучилась?

– Конечно! В твоё отсутствие весь замок Дейрдре изнывает от тоски, – ответила я без запинки, давно привыкнув к тому, что попытки Сильтана выбить каждого встречного из колеи – такая же часть его характера, как страсть к красивым побрякушкам. – Какие новости в Сердце?

Сильтан наклонился ко мне с заложенными за спиной руками и цокнул языком, огорчённый тем, сколь быстро завершилось обсуждение его сияющей личности. Этот мой вопрос наверняка уже набил ему оскомину, поэтому он быстро отчеканил, надеясь покончить с докладом как можно скорее:

– Борея избрали Старшим.

– Да, я знаю, Мелихор уже известила нас об этом.

– А затем он сделал Вельгара своим хёном.

– Что?!

– Только Солярису не говори, – предупредил Сильтан.

И прежде, чем я решила, будто месяц вдали от Сола заставил его вновь воспылать братскими чувствами, ехидно добавил:

– Хочу сделать это сам. Не терпится увидеть, как он растеряет от злости весь свой хвалёный жемчуг!

Я не сомневалась, что так и будет: Солярис обязательно выйдет из себя, когда узнает, что их старший брат теперь тоже служит Старшим. Ведь в глубине души он всё ещё хранил надежду, что рано или поздно в Вельгаре проснётся то, что уже проснулось в остальной его родне, – жажда перемен. Но если Борей окончательно приберёт Вельгара к рукам…

– А хоть одну благую весть ты принёс?

– Ну… – Сильтан перевалился с пятки на носок. – У меня есть подарок для Маттиолы. Тоже от Вельгара. Сойдёт за благую весть?

Он сунул руку под рубаху, расшитую перламутровыми панцирями моллюсков, похожими на тот жемчуг Соляриса, что вызывал у него такую жгучую зависть. Уже спустя секунду перед моим носом на толстой золотой цепи качался сапфировый медальон размером с половину моей ладони. И судя по тому, как Сильтан щерился, он знал о чём-то, о чём не знала я.

– Ах, как тяжка моя участь – быть гонцом любви, но не быть любимым самому! – ахнул Сильтан драматично, пряча медальон обратно.

Да, он определённо что-то знал!

– Ты найдёшь Маттиолу в Медовом зале, – сказала я, не позволив себе повестись на очередную провокацию. – Только, прошу, не входи туда. Попроси хускарлов позвать её или передай подарок через слуг. Один дракон на пиру вызывает у людей любопытство, а два дракона – страх.

– Как прикажешь, госпожа.

– Маттиола также подготовит для тебя комнату, если пожелаешь остаться. Не забывай, что тебе и твоей семье всегда рады в замке.

Сильтан подозрительно сощурился, ища подвох в моём гостеприимстве. Но напрасно. Каким бы невыносимым Сильтан ни был, я честно блюла заповеди Великой Дейрдре, заученные ещё в ту пору, когда училась ходить: «Сестра сердца твоего – твоя сестра, брат любви твоей – твой брат». Не больше и не меньше.

– Вообще-то я как раз собирался прогуляться до Столицы. Поговаривают, будто там драконов за страшных зверей считают. С удовольствием бы развеял эти нелепые заблуждения, – протянул Сильтан, и голос его напоминал растопленный сахар, такой же вязкий, приторный и обволакивающий. – К тому же мне ещё не доводилось лицезреть сидов воочию.

– Сидов? Каких ещё сидов?

– Когда я пролетал над городом, насчитал с дюжину костров и ещё больше повозок с лошадьми. Какие-то странные существа вели их: на голове оленьи рога, лица деревянные, туловища из соломы, но руки и ноги человеческие… Это разве не они? Или же у вас тут поселилась хтонь?

Сильтан недоумённо склонил голову набок, и из-под золотисто-белых волос, скользящих по линии его челюсти, выглянула новенькая серьга. Я ничуть не удивилась тому, что Сильтан так быстро изменил своей ракушке-латиаксис, но всё равно испытала досаду: Маттиоле и Гектору потребовалось столько усилий, чтобы её достать! Впрочем, новая серьга шла Сильтану даже больше: из чистого золота, по форме она напоминала крыло бабочки, а по воздушной резьбе – полупрозрачный ажур на моём платье. Словно чешуйка, снятая с Сильтана в первородном обличье – идеальное его отражение.

– Это никакие не сиды. Ты видел ряженых. Горожане всегда одеваются так, когда готовятся к летнему Эсбату, – пояснила я, и Сильтан сощурился ещё сильнее, так что глаза его превратились в две узкие щёлки. Судя по всему, он был совсем не сведущ в человеческих праздниках, ведь если и проводил на континенте время, то явно не ради наших знаний и культуры. – До летнего Эсбата осталось меньше недели. Это один из четырёх сезонных праздников Круга. Он длится девять дней, в течение которых в городах и деревнях проходят ярмарки, пиры и разного рода игрища…

– Сходим? – взбудоражился Сильтан сразу. – Я бы присмотрел себе пару безделушек, да и игрища тоже люблю. Развлеклись бы на пару! Ты из-за моего брата небось уже и забыла, каково это. Люди живут так ничтожно мало, а забот на себя вечно взваливают так много, будто бессмертны. – И он шутливо щёлкнул пальцем по диадеме на моей голове.

«Будь я хоть трижды бессмертна, ничто не спасёт меня от Соляриса, если он прознает об этом», – подумала я, но вслух лишь вежливо отказала:

– Боюсь, дел и впрямь невпроворот. Возьми лучше Мелихор, ей будет полезно приобщиться к человеческому обществу. Неделю назад она съела букет лилий на глазах у хирдмана, который пришёл к ней свататься.

– Куда же ты тогда идёшь? – Не вынося отказов, Сильтан быстро нагнал меня на повороте, за которым я надеялась от него скрыться. Двигался он лениво и вальяжно, но в то же время так плавно, что казалось, его ноги не касаются пола. – Снова смотреть на отцовский трон до захода солнца? Надеешься, что тот однажды на нём появится?

Сильтан никогда не кусал как дракон – вместо этого он жалил как пчела. Со злым умыслом сказанное или без, но это заставило меня передёрнуться и замереть посреди каменного туннеля, соединяющего южное крыло с северным. Однако вовсе не обида пригвоздила меня к месту, а изумление: будучи почётным гостем при дворе, Сильтан имел право ходить везде, где ему вздумается. Но с каких пор он ходил следом за мной? Или же Солярис нечаянно проговорился?

– Я иду в зал Совета, – сухо ответила я, и на этом наш разговор был окончен. Для меня так точно.

«Я пришёл подарить тебе новый трон, не запятнанный кровью и ошибками прошлых правителей, изготовленный по твоему образу и подобию, как изготавливается трон каждого потомка Дейрдре». Эти слова отца я запомнила навек, как и поистине прекрасный трон из витражных стёкол и самоцветов, что он вручил мне на моё Вознесение. Однако этот трон так и остался стоять в кузнице, где Гектор на пару с опытным мастером корпели над ним более года, – вместо него в замке по-прежнему стоял трон отца. И даже сейчас, проходя мимо, я остановилась, чтобы посмотреть на него в стотысячный раз.

Холодный и цельный чёрный камень с матовыми прожилками, угловатый и острый. Я ни разу не садилась на него – только боязливо дотрагивалась кончиками пальцев, гладила, будто пыталась вобрать в себя его твёрдость. Никогда прежде не думала, что захочу быть похожей на отца, но всё изменилось, когда городской колокол пробил четыре раза, извещая о смерти, что пришла в королевский дом, а четыре советника во главе с освобождённым Мидиром опустились передо мной на колени. С тех пор я приходила сюда так часто, что в конце концов перестала обращать внимание на пятна старой крови, въевшейся в молочные плиты зала. Отдать приказ снести отцовский трон и поставить новый, мой собственный, казалось кощунством.

Однажды я сделаю это… Но уж точно не раньше, чем сочту себя достойной его. А до этого мне, увы, так же далеко, как до Совиного Принца.

– Кристальный пик… Кристальный пик… – В какой-то момент я начала бормотать себе под нос. С тех пор, как я отдала разведчикам приказ заново исследовать Круг, свежие карты прибывали в замок каждую неделю, но у меня почти не было времени заняться ими. Оттого теперь я зарылась в них по самые уши, пытаясь не запутаться и пересмотреть все-все, раз выдалась такая возможность. – «У Аметистовых садов, где гниёт любовь богов среди цветов»… Ну что за дурацкая привычка у божеств – говорить загадками?! Где же мне искать тебя, хранитель Востока?

Художники и барды, которых якобы посещал Совиный Принц, неся им вдохновение, любили болтать, что после встречи с ним в голове остаётся морок, будто ты перебрал на гулянии вина. Смерть же опьяняла и подавно. С пронзённым сердцем, истекая кровью в руках Сола, я оказалась в сиде – и повстречала юношу в золотой маске с птичьим клювом. Всё то, что было до и после, я действительно помнила обрывками; зато его напутствие впилось в память цепкими совиными когтями.

«Наполовину умерла, и половину ту забрал себе туман. То был его обман. Туман невинен внешне и словно бы влюблён, но на голод вечный обречён. Не касайся. Вы враги. Увидишь – тотчас же беги! Я буду ждать тебя на Кристальном пике, у Аметистовых садов, где гниёт любовь богов среди цветов».

Который раз сверяя города и реки, выточенные прямо в столе Совета много-много лет тому назад, с маршрутами на новых картах, я заметила, что солнце село, только когда стало слишком темно, чтобы читать. Свечной воск плавился и шипел, капая на подоконники, и я перенесла несколько канделябров поближе к бумажным намёткам картографов, которые раскинула на выступе рядом. Приходилось всё равно подолгу стоять, опустив голову, разглядывая мелкий шрифт, но я твёрдо решила изучить континент вдоль и поперёк: все селения, леса, холмы и водоёмы, даже те, что размером с игольное ушко.

– Дикий!

Я исступлённо смяла очередную карту, не жалея дорогого пергамента, и снова постаралась пробудить видение. «Наполовину умерла, и половину ту забрал себе туман. То был его обман» – так звучала часть предупреждения Совиного Принца. Почему-то она врезалась в мою память чётче всего, как та боль в грудной клетке, что отправила меня к нему. Но вот Колесо года провернулось уже более чем наполовину, а тумана как не было, так и нет, да и потери своей души я никак не ощущала – всё по-прежнему было при мне, от сердца до рассудка. Никакого обмана. Никакого злого рока, притаившегося за углом.

Может быть, Солярис был прав тогда?..

* * *

– Не закончилось… Не закончилось… Совиный Принц сказал. Нужно… пик найти… Кристальный…

Сложно сосчитать, сколько раз я повторила это, пока пребывала в бреду. Сразу после того, как драконьи когти проткнули мою грудную клетку, как вспыхнуло солнце на небосводе и тут же померкло и как я вернулась к жизни, мои глаза распахнулись широко-широко… А затем закрылись обратно на целых пятнадцать дней.

Вспышка. Темнота. Вспышка. И снова темнота. Всё повторялось по кругу, и тело болело так, будто я продолжала умирать. Лихорадка была мучительной и не ослабевала ни на миг. Даже Ллеу не мог сказать, выживу ли я. Потому иногда где-то рядом слышался звон посуды, грохот падающих вещей и громогласный рык, с которым Солярис притаскивал к моей постели очередную лекарку с требованием осмотреть, помочь, спасти.

Скапливалось много сукровицы, поэтому повязку на груди меняли несколько раз в день: промывали рану тёплой водой и покрывали мазями, которыми когда-то лечили язвы моего отца. Иногда это делал сам Солярис. Я хорошо запомнила его прикосновения – тогда даже они казались мне холодными на фоне собственной кожи, охваченной болезненным жаром, – и то, как после он вознаграждал меня за терпение поцелуями в лоб. Сол же менял пропитанные пóтом простыни и перекладывал меня с места на место, чтобы не появилось пролежней.

Он целыми днями оставался возле моей постели, и однажды, когда я в очередной раз очнулась, взял меня за руку и сказал:

– Кочевника с сестрой привели. Они вышли из Рубинового леса, сказали, что сами собой там очутились. Всё красным-красно в памяти, ничего не помнят, кроме последних минут перед тем, как туман их забрал. Зато оба в полном порядке. Они в замке – ждут, пока ты поправишься.

– Но туман же… Не закончилось…

– Закончилось, Рубин, закончилось. Все жители деревень тоже возвратились, кто куда – некоторые в лигах от дома, некоторые прямо в свои постели… Всё хорошо, Рубин.

– Нет, – прошептала я снова, непроизвольно попытавшись подняться. Солярис встрепенулся и надавил мне на плечи. Повязка снова пошла бледно-розовыми пятнами. – Совиный Принц сказал… Надо идти…

– Да знаю, я знаю, – говорил Солярис будто бы раздражённо, но глаза у него блестели так, как если бы он недавно плакал. – Сон то был, кошмарный и плохой. Не думай сейчас о Принце. Ты людей спасла, меня спасла, а теперь, пожалуйста, спаси и себя тоже. Отдыхай и возвращайся ко мне. Я… скучаю, Руби.

* * *

В то время мне действительно стоило думать не о богах и пророчествах, а о том, чтобы выжить. Потому каждый раз Солярис утешал меня, повторял, что видение не могло быть не чем иным, как предсмертной агонией ослабевшего разума. Когда же я выздоровела и заговорила об этом вновь, он молчал, но мнение своё, невольно укрепившееся за недели болезни, вряд ли изменил.

Раз люди вернулись и всё улеглось, может, Совиный Принц ошибся? Или то и впрямь была галлюцинация? Вдруг мне вовсе не нужно искать Кристальный пик? А если его не существует и в помине? Иначе он должен быть где-то на одной из этих карт. Так почему же я столько времени не могу найти ничего хоть отдалённо на него похожего?

– Госпоже не до тебя, малявка. Кем ты себя возомнила? Ступай отсюда.

Зарывшись в фолиантах, я бы вряд ли услышала за их шорохом тоненький жалобный голосок, не раздайся следом звон посуды. Четвёрка хускарлов караулила снаружи зала. Зная, что от их щепетильности иногда больше вреда, чем пользы, я решила лично выглянуть наружу.

– Что ты делаешь здесь одна в такое время, Тесея?

Она стояла перед дверьми Совета и покачивалась из стороны в сторону, едва удерживая в руках тяжёлый серебряный поднос, на котором пирамидкой возвышалась гора сдобной выпечки и нарезанных фруктов. Второй точно такой же, но с орехами и сырами, продребезжал чуть раньше – всё-таки упал на пол. Из-под верхушки лакомств выглядывали круглые зелёные глаза и две чёрные косички, прижатые к затылку медным обручем с гравировкой Талиесина, который выковал для неё Гектор в подарок за помощь в конюшне. На поясе же простенького льняного платья болтались прялка, моток пряжи и недоплетенная куколка. Последняя подозрительно напоминала меня – из копны соломенных волос торчало несколько красных нитей.

– Тесея? – снова позвала девочку я, решив, что она не расслышала. Тогда блюдо с выпечкой немного приопустилось, и я увидела, что Тесея беззвучно хлопает ртом.

– Я при… прин-н… не-есла… ужин. Маттиола с-с… В мед-дов…

«Мать подхватила паучью лихорадку, когда носила её, – поведал нам Кочевник во время застолья после того, как Красный туман выплюнул и его, и всех похищенных людей на границе Рубинового леса, где ранее выбросил и меня. В момент нашего разговора Тесея сидела на краю скамьи и с удовольствием вертела в руках свою новую прялку, настолько увлечённая ею, что ни филиды, ни красоты замка не интересовали её. – Отец боялся, что Тесея родится мёртвой, но она родилась всего лишь с проблемой речи. Просто маленький берсерк! Уже в утробе показала, чего стоит! Тесея такая красивая, умная, храбрая и очень умелая. Просто следите за её руками – с их помощью она говорит даже лучше, чем мы с вами при помощи языка».

Я пообещала и себе, и Кочевнику обеспечить Тесее на время пребывания в замке такую жизнь, которой бы завидовали даже дети высокородных господ, дабы она позабыла о своём недуге и обо всём, что приключилось с ней прежде. Именно поэтому, когда Тесея вновь начала заикаться, испуганно косясь на воинственных хускарлов, я поспешно взяла её за плечо и мягко протолкнула мимо них внутрь зала.

– О, вижу, ты принесла закуски! Я сегодня как раз почти ничего не ела. Заходи! Составишь мне компанию.

Тесея улыбнулась и, довольная, юркнула в проём. Когда двери за нами закрылись, она будто прибавила в росте за несколько секунд: перестала сутулиться и втягивать голову в плечи, выпрямилась и, водрузив серебряное блюдо на край резного стола, принялась наворачивать по комнате круги, осматриваясь. Затем вместе мы разделили несколько шафрановых булочек-улиток с заварным кремом, а после, грызя яблочные дольки, посыпанные корицей и сахаром, устроились за нагромождением карт. Самые большие и интересные из них я принялась показывать Тесее, и каждый раз, когда она восхищённо ахала, я невольно вспоминала себя ещё год назад. До чего же дивным и большим кажется мир, пока жизнь пинком не вытолкнет тебя в него!

– А вот здесь находится Жужжащий остров, прямо на стыке двух крупнейших озёр континента. Немайн и Дану бились за него несколько лет, спорили, кому он должен принадлежать, пока не оказалось, что остров уже давно занят. Только не людьми, нет, а пчёлами! Там всё сплошь в роях, и лиги невредимым не пройти. С тех пор остров считается ничьим, проклятым, – усмехнулась я, рассказывая о каждом месте, на который Тесея указывала пальцем. Это было полезно и мне: просмотреть всё ещё раз и заодно освежить память. – А это Свадебная Роща, – сказала я, когда её палец сместился правее, к границе между Найси и Фергусом. – Кроме вербены, цветка Кроличьей Невесты, там не растёт иных цветов. У нас в Столице, кстати, тоже вербеновые садики есть, так что если захочешь собрать букет для её алтаря…

Тесея прожевала кусочек красного яблока, которым хрустела всё это время, и покачала головой. Вороные косы растрепались, упав ей на лоб.

– Нет? – удивилась я, откладывая просмотренную карту в сторону и берясь за следующую. – Надо же. Обычно все девочки твоего возраста возносят почести именно Кроличьей Невесте. Чьему же пути ты тогда следуешь? Уж не Совиный Принц ли твой избранник?.. Ах, вот отчего у тебя тогда так щёчки разрумянились, когда я рассказывала о встрече с ним!

Тесея хихикнула и снова раскраснелась – точь-в-точь как во время ужина, за которым я выложила своим приближённым всё, что знала, начиная с природы Красного тумана и заканчивая тем, почему грудь у меня пробита и забинтована в несколько слоёв, а мир до сих пор не полыхает в диком пламени.

Однако затем Тесея снова затрясла головой.

– Медвежий Страж?.. – продолжила гадать я, надеясь, что этот ответ окажется верным.

Тесея улыбнулась и, отряхнув от сахара ручки, подставила их к своей макушке, изображая уши, стоящие торчком. А затем она негромко и коротко взвыла.

– Ты выбрала своей покровительницей Волчью Госпожу? – уточнила я с нервным смешком, даже не представляя, как суеверный Кочевник пережил это известие. – Неужто ты хочешь стать вёльвой?

Тесея кивнула – в основном только кивками она и общалась со всеми, кроме Кочевника, который каким-то образом читал движения её рук лучше, чем рунический алфавит, – и вопросительно указала пальцем на меня.

– Кто мой покровитель? Хм, даже не знаю… Раньше я бы указала на Кроличью Невесту, но, кажется, после всего, что Совиный Принц сделал для меня, такой ответ будет нечестным. Возможно, теперь он мой покровитель и есть. Странно это, когда боги выбирают тебя, а не ты их.

Я развернула двадцатую по счёту карту, самую старую из найденных разведчиками ещё в закоулках катакомб. Выцветшая по краям и неровная, она была начерчена в форме круга, за который картографы действительно некогда принимали наш континент. Углядев, как я пыхчу в нерешительности, Тесея потянулась ко мне через стол с блестящими от любопытства глазами. Пусть и не по своей воле, но она оказалась отличной слушательницей и, кажется, хотела побыть ей снова. В конце концов, мои истории о проклятии, сиде и предначертанной судьбе были для неё лишь захватывающими сказками. Потому, глубоко вздохнув, я позволила себе поведать ей ещё одну:

– В нашу последнюю встречу Принц предупредил, что ничего не кончено, что Красный туман по-прежнему представляет опасность… Но ни он, ни злобный Старший дракон так и не появились. Хоть Солярис и считает, будто это даёт нам право упокоиться и жить своей жизнью, мне кажется, всё с точностью до наоборот. Ведь если бог пророчит опасность на горизонте, разве можно ему не верить? Я должна отыскать Кристальный пик и Совиного Принца, раз он так повелел. Но теперь ещё и эти ярлы…

Я вовремя одёрнула себя, вспомнив, что ребёнку двенадцати лет вряд ли интересны политика и мои душевные метания. Взяв с тарелки последнюю дольку, я повернулась и протянула угощение Тесее, но не обнаружила её рядом. Оставив свой стул, она уже стояла по другую сторону стола, прямо у изображения Кипящего моря, на берегу которого раскинулся туат Дану.

Палец её указывал на холмы за Лугом.

– Тебе интересно, что там? – догадалась я, и Тесея опять кивнула. – Сплошь зелёные просторы, крутые и каменистые. Из-за своего рельефа они и пустуют. Там только одинокие вёльвы селятся, отшельники или охотники, в то время как почти все города Дану расположены вдоль берега Кипящего моря. Туат этот вообще крайне необычен… Мало того что драконам там поклоняются чуть ли не больше, чем богам, так и сказки о сидах именно оттуда родом. Весталка рассказывала, что наши боги якобы в Дану когда-то и жили и что там по сей день колодец есть, упав в который ты попадёшь в Надлунный мир…

Я запнулась. Кристальный пик, сид и Дану. А что, если…

Тесея вскинула на меня вопросительный взгляд. Но раньше, чем я успела всё обмозговать и рассказать ей, пламя свечей всколыхнулось от порыва ветра: в зал друг за другом вошли мои советники.

– В чём дело?

– Беда нагрянула, драгоценная госпожа, – произнёс Мидир, и впервые со дня отцовских похорон я видела его в парадной броне из сыромятной кожи и посеребрённой стали. – Мы получили весть из Немайна…

Не дожидаясь, когда тот подберёт подходящие слова, Солярис выступил вперёд.

– Восстание, Рубин, – сказал он. – Немайн и Фергус объявили Дейрдре войну.

2

Между верой и вербеной

Каждый подъём в небо был песней, которую хотелось слушать снова и снова, даже если давно выучил её наизусть. Ни одна лютня не могла издавать такой чувственной и проникновенной мелодии, как драконьи крылья, режущие воздух у тебя за спиной. Ни одна тальхарпа не разносилась настолько далеко, как рокот драконьего рыка в облаках. И ни один сладкоголосый бард не погружал тебя в транс настолько глубокий и чудный, как это делала высота, когда ты мог увидеть спины птиц, парящих под тобой, и зарождение утра задолго до рассвета.

Именно поэтому перед каждым полётом с Солом я трепетала, как перед самым первым, растирая мурашки на дрожащих от предвкушения руках. В этот раз мурашки тоже были, но не приносили и толики удовольствия. Ведь, застёгивая на голенях ремни лётного костюма, я впервые отправлялась не в путешествие, а на войну.

Сердце, налитое тяжестью от осознания происходящего, давило на рёбра, почти физически мешая мне наклоняться и завязывать сапоги. Казалось, если я присяду хоть на минуту, то уже никогда не заставлю себя подняться. Такая дурнота была плохо мне знакома, а потому почти не поддавалась контролю. Сначала я спутала её со страхом, но нет – тот разливался по телу холодом, а не огнём, душил, а не жёг. Чувство, пожирающее меня изнутри, было куда темнее. Я поняла, что именно испытываю, лишь когда шла к башне-донжону, и хускарлы на постах приветствовали меня, громко смыкая щиты, как немое обещание защищать наш дом до конца.

Это и впрямь был никакой не страх – это была ярость.

Почему подобное снова происходит со мной? Почему я снова обязана защищаться? Почему мир снова на грани раскола? Почему нет никого, кто справится со всем вместо меня? Почему не существует молитв, которые призвали бы пламя и справедливость? Почему, почему, почему…

– Драгоценная госпожа, вы идёте на поводу ущемлённой гордости. Что, если так они пытаются выманить вас?

– Значит, их попытка увенчалась успехом. Для этих ярлов Солярис ничем не лучше собаки, а я не лучше ребёнка, отобравшего корону у взрослых. Так пускай узрят последствия своих ошибок.

Гул фальшард и шагов хирда, марширующего за мной и Мидиром через весь замок, пробуждал во мне странную решимость вкупе со скорбью. Впервые я услышала этот звук ещё в детстве, когда несколько приморских городов отказались платить херегельд[28] и поднялись против единовластия Дейрдре, из-за чего отцу пришлось покинуть меня и уйти в новый поход. Его же я слышала всю прошлую ночь, пока, отказавшись от сна, бесцельно расхаживала по замку в тревожном ожидании утра и новых вестей. Этому предшествовал самый долгий совет в моей жизни, когда Мидир, Гвидион, Солярис, Маттиола и Ллеу разбирали каждый возможный исход моего непродолжительного правления. Мне даже почти удалось смириться, что взаимоуважение всё-таки не станет моими поводьями в управлении Кругом. Ими, как и при отце, станут страх и смерть.

– Но это ещё не война, госпожа! Солярис выразился неверно. Это скорее… набеги. Ни Фергус, ни Немайн не поднимали знамён и не пересекли границу Дейрдре. Они атакуют наших людей, но на своей земле. Уничтожают форпосты и торговые пути…

– И, по-вашему, это нисколько не выходит за рамки союза?

– Разумеется, выходит. Мятежники должны быть наказаны. Просто… госпожа, вы так юны и порывисты…

– Я королева.

– Юная королева.

– Сколько было моему отцу, когда он впервые поднял против врага меч? – спросила я с вызовом.

– Четырнадцать, – ответил Мидир неохотно.

– За свою жизнь он вёл хотя бы одну войну, в которой не принимал непосредственного участия?

– Нет, – снова ответил тот, скрипнув зубами.

– Кто-то из королей и королев прошлого, не считая Дейрдре, летал верхом на драконе?

В этот раз ответ был настолько очевидным, что Мидир не стал давать его вовсе. Будучи советником, он беспокоился о сохранности туатов, но, будучи моим негласным опекуном, он точно так же беспокоился и обо мне. Так чувство долга боролось с родительской опекой в нём целых пять минут, пока первое наконец-то не восторжествовало.

– Хорошо, – сказал Мидир. Первые лучи зачинающегося рассвета, искажённые витражными окнами, расписывали коридоры ягодными красками, но на его лицо ложились мрачными тенями. – Наши дружины, собранные из военнообязанных пограничных городов Дейрдре, движутся к Свадебной роще. К полудню вы с Солярисом должны быть там, чтобы…

– Что? – переспросила я, оступившись на ровном месте. – Свадебная роща?

Только вчера я показывала это место на карте Тесее, а уже сегодня собиралась показать её целому войску. Ах, как же любит судьба потешаться! Поросли белоснежных лепестков – божественная краса, взращённая человеческой рукою… Похоже, сегодня она окропится кровью.

– Да, этим утром войско Фергуса разбило там лагерь, – подтвердил Мидир, и желваки заходили на его заросшей рыжей бородой челюсти. Я тоже стиснула зубы: мало того что они посмели напасть на соратников в день сейма, так ещё и священную землю Кроличьей Невесты осквернили! – Судя по всему, они планируют вместе пойти на Брикту, крепость, куда свозится весь херегельд и с Фергуса, и с Найси. Ярл последнего крайне обеспокоен, ведь это в нескольких лигах от его границ… Потому и надо защитить Брикту в первую очередь. Мы не знаем точно, сколько фергусцев готовится к осаде, но разведчики насчитали порядка двух тысяч.

Мидир вдруг замолчал и наклонился к подбежавшему разведчику, который, взмыленный и с нагрудником набекрень, принялся судорожно докладывать ему принесённые с вороном новости. По тем проклятиям, которыми Мидир погнал несчастного гонца прочь, несложно было догадаться, что за дурной вестью о начале войны пришли вести и того хуже.

– Говори, – тут же потребовала я, уже готовая ко всему.

– Войска Немайна разграбили приморский тракт. Мы потеряли все специи, вина и шелка, которые везли по нему караваны из Ши. А жители всех прилежащих к тракту деревень угнаны в рабство, – сообщил Мидир сдержанно, хотя латунные перчатки на его сжатых кулаках скрежетали. – Летний Эсбат – время безмятежное, спокойное… Время подбирали тщательно, да и действуют скоординированно – явно долго планировали, как перерезать себе пуповину. Малодушные свиньи! Всего два туата, а столько хлопот!

– Боюсь, что не два, – прошипела я себе под нос, сворачивая в южное крыло размашистым шагом. Казалось, коридоры тянутся бесконечно, но даже этой бесконечности мне было недостаточно, чтобы осмыслить происходящее. – Не сомневаюсь, что ярлскона Омела к этому тоже руку приложила.

– Да, она оскорбила вас в письме и отказалась прибыть на сейм, но слова далеко не всегда влекут за собой прямые действия…

– Я совсем не знаю Омелу, но зато знаю, что именно мой дед, бывший ярл Керидвена, подсказал отцу атаковать Немайн и Фергус через Брикту и приморский тракт. Именно поэтому они и пали самыми первыми в ходе его завоеваний, – вспомнила я и потёрла кованые наручи Гектора, ощупывая опаловые вставки, будто бы они могли защитить меня от череды предательств. – Тактика Фергуса и Немайна – это насмешка, а я не потерплю насмешек ни над собой, ни над моим отцом. Пускай каждое крупное хозяйство предоставит сотню человек к следующему месяцу. Также собери тысячу лидов[29] и отправь их к Меловым горам. Коль Керидвен решит присоединиться к мятежникам в открытую, то и говорить с ними будем как с мятежниками. А что касается Немайна и их привычки превращать в трэлла каждого встречного… Ох, как же это докучает!

– В этот раз я покончу с рабством навсегда, клянусь! – возгласил Мидир в запале, но, по правде говоря, я уже сомневалась в том, что хоть кому-то это под силу.

Будучи самым воинственным туатом Круга, Немайн вместе с тем являлся самым строптивым, старозаветным и… диким. Пока к власти не пришёл Оникс и не завёл на континенте единые для всех порядки, у каждого немайнца в личном распоряжении находилось в среднем по паре трэллов. Не имея ни собственного имущества, ни свободы воли, ни прав даже на собственных детей, трэллы использовались абсолютно для любой работы: женщины чаще всего вели домашнее хозяйство и становились наложницами, а мужчины – строителями, землепашцами и скотоводами. Но худшим было вовсе не принуждение к бесплатному и чёрному труду, а пытки, служившие для немайнцев жестоким развлечением наравне с гаданиями и охотой. Отмена рабства должна была положить этому конец, но на деле лишь набросила на существование трэллов тень: теперь их продавали на чёрном рынке и по иронии судьбы часто находили в алмазных шахтах Фергуса.

Мидир посвятил годы жизни тому, чтобы искоренить сей порок, но тот успел пустить корни. Семена вновь и вновь прорастали, стоило где-то рядом пролиться хоть капле крови. Так восстание поставило под угрозу не только все старания моего отца, но и сотни невинных человеческих жизней.

Неужели ради этого я жертвовала жизнью своей – чтобы вместо Красного тумана людей забирали люди?!

– Одного только не пойму, – призналась я, когда мы с Мидиром уже достигли дверей башни-донжона, что стояли вкось с тех пор, как их выломал Кочевник. – Все ярлы принесли мне гейсы, включая ярлов Фергуса и Немайна…

– Так же, как его принёс вам Дайре? – уточнил Мидир с невесёлой усмешкой.

– Нет-нет, Дайре – отдельный… случай. Ярлы Фергуса и Немайна не смогли бы повторить его трюк, это мне известно наверняка. Так почему же они не понесли наказания за своё преступление? Или почему, по крайней мере, не устрашились его?

Мидир молчал – в конце концов, он был советником и воином, а не сейдманом, и с такими вопросами логичнее обращаться к Ллеу. Однако я сомневалась, что хоть кто-то сможет разгадать сейчас эту тайну. Все события происходили слишком стремительно, одно за другим. Но их цепочка казалась настолько выверенной и закономерной, что почти вызывала восхищение. Как после всего нами пережитого кому-то удалось так ловко обвести нас с Солом вокруг пальца?

– Ярл Клемент и ярл Тиви отбывают! – объявила Маттиола, растолкав локтями строй хирда и ворвавшись в донжон сразу за Мидиром. От количества пыли, укрывшей прибранные по углам игрушки, у неё тут же заслезились глаза. Погремушки, жёрдочка с фигурками из ольхи, осколки витражных стёкол и даже цепи… Эта башня хранила в себе куда больше историй, чем казалось на первый взгляд. – Они уже запрягают лошадей, Рубин. Что нам делать?

Только-только взобравшись на первую ступеньку шаткой лестницы, ведущей на крышу, я неохотно остановилась и поморщилась от досады. Хотя здесь не было неожиданностей: во сколько бы медвежьих шкур ярлы ни нарядились, сколько бы кабаньих рогов на пояс ни нацепили и сколько бы волчьих зубов ни носили амулетами на шее, с крысами у них всё равно было гораздо больше общего.

– Ярл Клемент просил передать, что ни в коем случае не отказывается ни от гейса, ни от долга своей службы, – пролепетала Матти вдогонку, заметив, как я притихла, так и не повернувшись к ней лицом. – Он и ярл Тиви вернутся по первой же ратной стреле[30], а пока будут заниматься подготовкой дружин и запасами на зиму. Если война затянется, провизии может не хватить.

– Провизия… Зима… Хм. Звучит разумно. Они оба в своём праве, – произнесла я наконец, когда хорошенько всё обдумала. – Пусть идут.

– Драгоценная госпожа, у ярла Тиви полно связей с наёмниками в большинстве туатов Круга, а с Клементом в Столицу прибыло порядка пятидесяти человек. Я мог бы… – начал Мидир осторожно, но я только покачала головой.

– Я сама сказала «кто хочет уйти, пусть уйдёт». Таков завет сейма, а выпускать ратную стрелу ещё слишком рано, ты сам дал мне это понять. Да и что нам от пятидесяти человек и наёмников с топорами? Сейчас ярлы будут куда полезнее на своих местах. Главное, пошли с ними под предлогом нашей заботы кого-то из хускарлов, кому доверяешь. Отныне глаз со всех ярлов не спускать! Даже с самых сладкоречивых и верных.

– Кстати, о верных и сладкоречивых… А как быть с Ясу и Дайре? – поинтересовалась Матти робко, и я удивлённо обернулась.

– Они что, всё ещё здесь?

– Здесь. И оба изъявили желание присоединиться к подавлению восстания. Их люди уже у крепостных стен, готовы выдвигаться вместе с королевскими хирдами по первому слову драгоценной госпожи.

Я даже спустилась с лестницы, чтобы не упасть от удивления. Если мотивация Дайре была мне известна – он хочет удержать Круг единым не ради меня, но ради драконов, – как насчёт Ясу? Отцу не удалось сплотить туаты за тридцать лет, но получилось привить чувство преданности аманату за каких-то пять или семь, что она здесь прожила? Верилось так же слабо, как и в то, что Керидвен не был заодно с заговорщиками. А после того, сколько раз мне вонзали в спину нож, я более не готова повернуться ею даже к собственному отражению в зеркале.

«Может, Ясу и не предатель, но она всё ещё вассал», – напомнила я себе. Вассалам всегда что-то нужно от их господ; что-то настолько ценное, ради чего она готова пасть ниц перед дочерью своего тюремщика и укротителя. Впрочем, тут стоило отдать Ясу должное: если я права, то, по крайней мере, она пыталась добиться желаемого службой, а не участвуя в восстании. Лишь поэтому, смягчившись, я решила:

– Приведи их обоих сюда, на крышу башни. И скажи Дайре, чтобы захватил с собой своё особое снадобье. Так, на всякий случай.

– Ты хочешь… – начала Маттиола, и лицо её вытянулось на пару с Мидиром, когда я невозмутимо улыбнулась.

– Не бойся, ничего страшного с ними не случится. Мне и впрямь не помешает помощь. Посмотрим, смогут ли они оказать её не только на словах.

– Слушаюсь, госпожа, – кивнула Матти. – А распоряжения для королевского сейдмана будут?

Я решила не акцентировать внимание на том, что отныне Матти называет Ллеу не иначе как «королевский сейдман» – и более никогда «брат».

– Пока нет. Туат Дейрдре – туат вёльв, но мы ещё успеем призвать их и проклясть народы Фергуса с Немайном. Пока пусть Ллеу продолжает заниматься тем, о чём мы с ним договаривались. И, Маттиола, ещё кое-что…

– Да?

– После того как выполнишь просьбу, иди и поспи. Сейм окончен, ты заслужила отдых. Совсем скоро твой трезвый ум понадобится снова – приведи его в порядок.

Маттиола шумно выдохнула и поклонилась в знак согласия, что было совсем не похоже на неё – до чего же, видимо, измоталась, раз даже храбриться не стала! За те полдня, что мы не виделись, она будто ещё больше отощала: тени под глазами углубились, а по нездоровому серому цвету её лица можно было решить, что Матти подхватила паучью лихорадку. Её пошатывало, даже когда она просто стояла на одном месте. Да и платье её тоже заметно поистрепалось за вечер: кружевные типпеты на рукавах потемнели, а на летящем подоле разошёлся шов – очевидно, кто-то из гостей в суматохе наступил на него. На фоне мятых тканей сапфировый медальон на толстой золотой цепочке, привезённый Сильтаном и ныне болтающийся у Матти на шее, бросался в глаза ещё сильнее.

– Слушаюсь, госпожа, – повторила Матти скороговоркой, стоило ей заметить, куда я смотрю. Густо покраснев, она подхватила полы платья и бросилась прочь, будто и вправду верила, что таким образом спасётся от моих расспросов, к которым я обязательно вернусь позже.

Каменные стены башни удерживали летом холод так же хорошо, как зимой тепло, поэтому, выйдя на крышу, я едва не задохнулась от жара. Мало того что в этом году месяц благозвучия не щадил Круг, так ещё и три дракона спорили о чём-то на самом краю мерлона до того бурно, что едва не разжигали на нём костёр от летящих с дыханием искр.

– И думать не смей, что слова «мама сказала» не дадут мне откусить тебе башку!

– Ох, эти младшие братья… Любите же вы драматизировать! Я вовсе не хотел тебя обидеть, ма’рьят.

Если Солярис кричал и скалил острые, как шило, зубы, значит, он крайне близок к тому, чтобы вот-вот пустить их в ход. Но даже тогда Сильтан не изменял себе: улыбался обманчиво ласково и слегка щурился, из-за чего начинал выглядеть ещё проказливее. И как доверять человеку с таким лицом?

Его золотистые ресницы трепетали на влажном ветру, как и мерцающие волосы, похожие на шёлк. Серьга цеплялась за них и мелодично позвякивала, словно колокольчик, встречаясь с украшениями на шее и россыпью драгоценных камней, пришитых к плечам полупрозрачной рубашки. Из-за них Сильтан буквально сиял на солнце, и мне пришлось приставить ладонь ко лбу козырьком, чтобы рассмотреть самого Соляриса и Мелихор, держащуюся позади.

Последняя возражала братьям вяло, почти не вмешивалась, одетая в один из моих хангероков, который я с трудом убедила её не разрезать на груди и не укорачивать, как то делали в Сердце. С раздвоенным языком, смешно торчащим между красных губ, она нервно наглаживала свои длинные пепельные косы, заплетённые небрежно, впопыхах. Мелихор всегда было тяжело совладать с собственным возбуждением, потому она и старалась держаться от ссор подальше – хотя бы физически, шагов этак на десять в стороне.

– Уйми свой хвост! – рыкнул Солярис, перехватив его за кончик, когда тот отрос и выскользнул из-под хангерока Мелихор под её неловкое «Ой». – Вот поэтому я и против! И без вас проблем не оберёшься.

– Единственная проблема здесь – ты и твоё высокомерие, ма’рьят, – оборвал его Сильтан. – Вместо того чтобы спорить, спроси у своей госпожи, что лучше на поле боя – один дракон или три?

– Конечно, три дракона, – согласился Солярис с нажимом в голосе. – Но никак не один дракон и две бестолочи!

Сильтан улыбнулся так широко, словно услыхал комплимент, и указал в мою сторону широким жестом. Однако Солярис повернулся не сразу: отпустив хвост Мелихор, сначала он сделал несколько глубоких вздохов, поправил взъерошенную ветром причёску и приосанился. То, что частые визиты брата с сестрой приносят ему не больше удовольствия, чем жужжание мух, вовсе не было для меня открытием. Именно потому я и селила Сильтана с Мелихор на противоположной стороне замка – так они с Солом могли неделями жить под одной крышей и даже не подозревать об этом. Я и не помнила, когда видела их всех вместе в последний раз. Потому это собрание на крыше и застало меня врасплох, особенно когда Мелихор вдруг выкрикнула, подскочив ко мне:

– Выбирай, на ком полетишь!

– О чём ты?

– Мы с Сильтаном решили составить тебе и Солу компанию. Ты же не против? – Мелихор сцепила когтистые пальцы на груди и затараторила так быстро, что половина её слов превратилась в неразборчивое шипение, а раздвоенный язык удлинился и чуть не завязался узлом: – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! Я так хочу полетать с вами двумя по Кругу! Это моя мир’атечь, энарьят. Моя мечта! Ну пожалуйста, Руби!

Я вопросительно уставилась на Соляриса, но тот лишь яростно затряс головой. Мы договаривались отправиться к разграбленным постам на рассвете, и именно в том, чтобы я прибыла туда на драконе, и заключался весь смысл моего похода. Только так можно было напомнить и врагам, и союзникам, что, навлекая на себя гнев туата Дейрдре, они навлекают на себя и гнев небес. Из-за этого я и не могла отказаться от предложения Мелихор. Даже более того – я не хотела отказываться.

– У тебя совсем гордости нет, сестрица, – пожурил ту Сильтан, когда она продолжила скакать вокруг меня на цыпочках и распевать непонятные мольбы на драконьем языке. – Госпожа ведь мудра не по годам и прекрасно знает, что даже зайцы роют из норы несколько ходов. Так с чего бы ей запрещать нам делать то, что другие готовы выпрашивать у нас стоя на коленях?

Сильтан всегда льстил и оскорблял одновременно, поэтому его собеседник сам был волен выбирать, остаться ему польщённым или оскорблённым соответственно. Решив предпочесть сегодня первое, я сказала с улыбкой, изобразив ненавязчивый поклон:

– Кто я такая, чтобы что-то вам запрещать. Я могу лишь попросить, и я прошу: не надо. Это не ваша битва.

– Почему не наша?! – взбеленилась Мелихор, и хвост её снова лихорадочно заметался по воздуху, едва не отхлестав Соляриса по щекам. – Ты вхожа в наше гнездо! Ты ширен Соляриса! Нападение на тебя то же самое, что нападение на него.

– Пойми… Если люди увидят, как несколько драконов выступают на стороне Дейрдре против других туатов, то решат, будто мы с драконами официально заключили мир. Старшие потом непременно спросят с вас за это.

– Но мы не выражаем волю Старших! – Мелихор насупилась, и я впервые увидела, чтобы Сильтан поддержал сестру, часто-часто закивав. – Мы выражаем волю свою. Многие в Сердце стали уважать и почитать наследницу Дейрдре, узнав, на что ты пошла ради их спасения. Помочь и слегка подкоптить несколько глупых мужей в железных одеждах – ничто по сравнению с твоим поступком.

Мелихор вдруг приблизилась и положила когтистую ладонь мне на грудь, прямо туда, где билось сердце под росчерком бледных шрамов. От нестерпимого жара её кожи, присоединившегося к летней духоте, стало так тяжело дышать, что я даже не нашла сил напомнить ей, что спасала не столько драконов, сколько людей. Зато взгляд невольно прилип к каменным плитам под ногами: мы стояли прямо на том месте, где я умерла. Хоть слуги хорошенько и вымыли башню, но, если приглядеться, до сих пор можно было заметить продольные тёмные пятна на швах – моя запёкшаяся кровь.

– Да и что нам сделает это каменеющее старичьё? Такие полезные и важные, ага, что никто десять лет не замечал их отсутствия, – хмыкнул Сильтан, запрыгнув босиком на зазубренный мерлон и уже принявшись расстёгивать шёлковую рубаху, чтобы дать крыльям прорезаться, не повреждая ткань. – Старшие – не более чем пережиток прошлого, когда драконы не умели сдерживать свои инстинкты в одиночку, потому им приходилось сдерживать инстинкты друг друга. Сейчас же от булыжника и то больше проку будет, чем от Старших, – его хотя бы в голову кинуть можно.

– Хорошо, – вздохнула я в конце концов, мягко отстраняясь от Мелихор, а вместе со мной вздохнул и Сол. Хотя нет, он скорее застонал. – Тогда будьте готовы к сражению. У Фергуса не были замечены баллисты, однако это не значит, что кто-то из хирдманов не прихватил с собой стрелы с наконечниками из чёрного серебра. Мы не сможем зараз подавить всё восстание, но это и не нужно – просто напомним Кругу, кто я такая. Драконье пламя отлично освежает память.

«Но, надеюсь, её освежит и просто наше появление», – добавила я мысленно, не осмелившись признавать вслух, что вряд ли смогу обречь людей на огненную смерть и лицезреть, как она их настигнет. Интересно, испытывал ли то же самое отец? Или жажда крови – врождённый порок? Что, если она проявится, стоит мне хоть раз пролить её?

Солярис был единственным, кто не усмехнулся в ответ на мои слова, прекрасно понимая, каково мне приходится. В доспехах, выкованных из пластов собственной чешуи, закалённой в его же солнечном огне, Сол будто был весь укрыт жемчугом с головы до ног. Плотно прилегающие друг к другу чешуйки образовывали кольцевидные узоры у него на груди, лишённые пуговиц и застёжек – точь-в-точь вторая кожа. В ней Солярис всегда чувствовал себя комфортнее, чем в человеческой одежде, пускай доспех этот и обошёлся ему во много месяцев страданий.

– Что-то не так? – спросила я, когда заметила, что Сол всё это время рассматривает меня в ответ; да так пристально, будто впервые увидел, как летом я меняю куртку из сыромятной кожи на свободную рубаху, а лётный пояс с кольцами-креплениями сдвигаю под рёбра, дабы тот не сползал с похудевшей без слоёв меха талии.

Солярис медленно моргнул и немо отвернулся. Похоже, не меня одну одолевали мрачные думы. Хоть мы и не впервые отправлялись навстречу врагу, но впервые враг этот был нам понятен, осязаем и уязвим. И впервые нас сопровождал кто-то, кого Сол любил гораздо больше, чем показывал.

– Кстати, с нами полетят ещё два гостя. Вы не против подбросить их? – спросила я осторожно, и позади своевременно раздалось:

– Драгоценная госпожа?

Я обернулась на дрожащий голос, не сразу признав его обладательницей ярлскону Ясу. Уж если мне и было что-то известно о жителях Ши, так это то, что все они не робкого десятка. Вдобавок культура их разительно отличалась от культуры остального Круга, чем порой даже могла шокировать. Вот и сейчас я, пожалуй, испытывала именно шок, когда смотрела на боевое облачение Ясу: бронзовые поножи защищали лишь её щиколотки и голени, в то время как бёдра оставались нагими. Золотой обруч вокруг шеи соединялся с нагрудником, а тот, в свою очередь, переходил в широкий золотой пояс и короткую юбку из цепей и подвижных щитков. При этом руки Ясу тоже оставались открытыми, мускулистые, загорелые. Неудивительно, что в столь юном возрасте шрамы распускались на ней соцветиями.

– Госпожа! – снова вскричала Ясу и взялась на оружие: одна её рука легла на эфес короткого меча в ножнах, а вторая – на древко копья за спиной.

Её реакция была вполне естественна: далеко не каждому человеку доводится узреть сразу двух драконов в первородном обличье. Я даже не заметила, как Сильтан и Мелихор обратились, предварительно сбросив одежду возле мерлона. Как только мы с Ясу повернулись, Сильтан демонстративно расправил крылья во всём их великолепии и блеске, красуясь, и даже я, которая уже видела драконов тысячу раз, затаила дыхание.

Похожий на драгоценную статуэтку, Сильтан имел куда более тонкие крылья, лапы и хвост, чем его сестра, и в целом казался изящнее, несмотря на больший размер. Чешуя Мелихор же казалась неровной и матовой, будто шершавый камень, но было нечто завораживающее в том, как она серебрилась в лучах восходящего солнца. Если Сильтан и был этим самым солнцем, то Мелихор была луной.

«Подвинься!»

«Сама двигайся! Что, увлеклась черничными тарталетками? То-то видно, лапы задние толще передних в два раза стали».

«Что ты сейчас ляпнул, змея?!»

Они принялись пихать и пинать друг друга, и неопытному взору сия картина представилась бы жестокой дракой двух зверей, пытающихся вонзиться друг другу в глотки. Клыкастые пасти щёлкали и клацали, хвосты с острыми гребнями вились, кроша мерлон, а шум стоял такой, будто лавина сходила с гор. Конечно же, Ясу отказалась убирать оружие, заняв вместо этого боевую стойку, пока я не взяла её за плечи.

– Всё в порядке, – произнесла я мягко и для пущей убедительности повторила это несколько раз, как делал Сол в детстве, когда успокаивал меня после расцарапанных коленей. – Обычная перебранка брата с сестрой. На самом деле они добрее, чем кажутся, – уж точно добрее Сола! Кстати, кто из них вам больше по душе, ярлскона?

Ясу округлила глаза, почти такие же чёрные, как её губы и скулы, покрытые боевым узором из сурьмы.

– Госпожа, я не совсем понимаю…

– Жители Круга не могут ждать, пока королевский хирд прибудет и спасёт их от мятежников. Маттиола сообщила, что вы и ярл Дайре готовы оказать мне поддержку. Она ведь не соврала?

– Конечно нет, но…

– Вы боитесь высоты? Ну, если так…

Я снисходительно улыбнулась, склонив голову набок, и вдруг подумала о том, что мне стоило бы ограничить общение с Сильтаном – уж слишком заразны его повадки! Ведь сейчас я бессовестно играла с гордостью Ясу, а этой гордостью все воины, мечтающие однажды стать берсерками, были известны так же, как драконы – своей изобретательностью, а талиесинцы – любовью к пьянству.

Услышав, что я сомневаюсь в ней, Ясу действительно встрепенулась и тут же взялась за чтение клятвы:

– Я пойду за госпожой, куда она скажет, и мой меч станет её мечом! Я добуду все сокровища мира, и они станут её сокровищами. Я содею тысячу…

– Отлично! Думаю, вам лучше подойдёт Мелихор, – перебила я, когда Солярис нетерпеливо защёлкал языком у меня за спиной, поторапливая. – Тогда ярл Дайре полетит на Сильтане. К его самодовольству и светлым волосам как раз отлично подойдёт золотая чешуя.

Стоило мне позвать Дайре по имени, как тот наконец-то соизволил появиться на крыше. В отличие от хорошо подготовленной к бою Ясу Дайре выглядел так, будто только-только вышел из купален – вчерашнюю одежду не сменил, но зато весь лоснился и румянился от пара. А ещё набросил сверху плащ из отороченного кисеёй вадмала, переплёл косы покрепче и вооружился спатой, раскачивающейся на эмалевом поясе. Видимо, и впрямь не ожидал, что придётся помогать мне не только словом, но и правым делом.

Остановившись, Дайре сначала лениво потянулся, разминая мышцы, а затем неспешно оглядел меня, Ясу, Мелихор и Сильтана по очереди. Решив, что молчание его неприлично затянулось, я многозначительно кашлянула, незаметно указав на Ясу в надежде, что он поймёт, чего именно я от него хочу.

– О боги, госпожа! – сообразил Дайре в конце концов и притворно схватился за сердце. – Вы просите, чтобы мы полетели на драконах? Уму непостижимо! Людям не место в небе. Чтобы отважиться на такое, нужно быть или глупцом, или берсерком!

– Ярл Дайре! Чего вы разнылись, как девица на сносях?! – осекла его Ясу раздражённо, и я едва сдержала смешок, поражённая тем, как легко, оказывается, поменять людей местами. – Я и драконов вживую-то никогда не видела, но всё ещё стою здесь, рядом с госпожой, и не собираюсь отступать. Не посрамите свою честь и вы! Скажут оседлать сам ветер – так седлайте. Скажут оседлать дракона – значит, седлаете дракона!

– Ну, ладно, – пожал плечами Дайре.

И, сочтя, что этого отыгрыша вполне достаточно, он двинулся к Сильтану, оставив Ясу гордиться своим небывалым даром убеждения.

«Что ж, Ясу ведь хотела заслужить моё доверие, не так ли? Так пусть заслуживает», – сказала я самой себе, чтобы приглушить муки совести при виде того, как ярлскона с опаской подходит к Мелихор и ёжится от её оскала, который на самом деле являл собой не что иное, как приветливую улыбку.

– А я уж было решил, что этой женщине неведом страх, когда она с ярлом Тиви препираться стала, – поделился со мной Солярис, пока мы вместе стояли у мерлона и дожидались, когда же Ясу взберётся Мелихор на шею: цепляясь за рога, та всё время соскальзывала и заваливалась на бок от малейшего движения драконицы.

– Говорят, лучший способ узнать человека – это напугать его, – ответила я. – Так что сейчас ярлскона кажется мне весьма… разумной.

– По её наряду я бы так не сказал. По-моему, ярлскона жаждет трагической смерти от стрелы, не иначе. Ещё и этот Дайре… – Солярис сморщился, как изюм, лишь посмотрев в его сторону. – Зачем он нам?

– Три дракона и впрямь лучше одного. Но вот четыре… Мераксель ведь наверняка продолжает снабжать его своей кровью. Готова поспорить, он и в Дейрдре таким способом прибыл. Интересно, ему так же больно каждый раз, как было мне? – протянула я задумчиво, перебирая пальцами заколки в волосах, среди которых нащупывалась и материнская фибула с тремя лунными ипостасями. Теперь, когда волосы отросли, её одной, чтобы сдержать их, было уже недостаточно.

Солярис проворчал что-то нечленораздельное, но спорить не стал. Пускай Дайре и был способен превратиться в дракона лишь от крови его приёмной матери, флакон с которой всегда носил во внутреннем кармане, это его умение могло сослужить нам добрую службу в случае непредвиденных проблем.

– А где тот, который тупой? – осведомился Солярис следом, и мне тут же стало ясно, почему он всё ещё облокачивается о мерлон и не перевоплощается, как давно сделали остальные. – Кочевник что, не полетит?

– Не полетит. Тесея чуть не заплакала, когда услышала, что брат вновь её покинет, поэтому на сей раз я не стала его звать. Нужно будет обязательно прикупить свиную рульку на обратном пути… Ибо, когда Кочевник узнает, не простит.

Солярис вздохнул, и мне померещилось в этом вздохе больше расстройства, чем облегчения. Его броня из чешуи, покрывающая тело от щиколоток до шеи, наконец-то ощетинилась. Я тут же поспешила отойти на безопасное расстояние. Молодые драконы всегда обращались быстрее старых, поэтому Солу и потребовалось всего несколько секунд. К тому моменту Ясу как раз забралась на Мелихор, наконец-то найдя точку опоры между её лопатками, а Сильтан с Дайре, невозмутимо сосущим горлышко фляги прямо на его спине, уже вскарабкался на мерлон. Солярис был в два, а то и в три раза меньше их обоих, но восхищение всё равно переполняло моё сердце, даже когда я просто смотрела на него. Лишь одна вещь, неподвластная никому, кроме богов, омрачала мою радость на протяжении долгих лет – наше проклятие.

«Если бы не наше проклятие, ты бы давно была мертва», – сказал голос Соляриса в моей голове, и я вздрогнула, лишний раз поражаясь тому, насколько хорошо он знает меня, раз мог читать мои мысли по глазам.

– Не начинай, – буркнула я, отталкиваясь от подставленного крыла и подтягиваясь вверх, чтобы устроиться у Сола на хребте. – Я всё равно однажды найду способ его снять.

«Ну да, конечно».

Прижав к его твёрдым бокам икры, я сняла с пояса железные кольца и пристегнулась к костяным гребням.

– Свадебная роща, – сказала я. – Знаешь, где это?

«Я всё знаю, рыбья косточка», – ответил Солярис, с хлопком расправляя перепончатые крылья. Тень от них, как чернила, затопила собою крышу.

Я уткнулась ему в шею и постаралась не дать дыханию сбиться, когда Сол, вспрыгнув на мерлон следом за братом и сестрой, вместе с ними рывком взмыл к облакам.

Удивительно, что при этом в небе не раздалось ни звука. Ясу молчала, как на церемонии погребения, и мне пришлось велеть Солу подлететь к ней поближе, чтобы проверить, не сорвалась ли та ещё на взлёте. К счастью, нет: Ясу сидела на месте, крепко держась за шею Мелихор, и более того, с интересом поглядывала вниз, будто не впервые оказалась на высоте, которую не ведал никто из её предков.

– Красиво! Это так красиво, госпожа! – разобрала я её восторженный крик сквозь свист ветряного потока в ушах.

Летом весь Круг зацветал, и Дейрдре начинал походить на полотно из самшита, покрытый лесами и чащами больше чем наполовину. У подножия Меловых гор на ветру качались остролистые клёны, а кусты дикой малины и чёрной смородины ломились от ягод. Где-то там же плескались воды Цветочного озера, поросшего маками и белыми ландышами по всему берегу. С другой стороны, под уходящим вниз склоном, кипела жизнь.

Даже в той вышине, где летали лишь мы и птицы, можно было разглядеть подготовку к летнему Эсбату, что шла в Столице полным ходом. Весь королевский тракт занимали телеги купцов, а деревянные прилавки, увенчанные сезонными цветами, стояли вдоль пешеходных улиц столь плотно, что там образовалось столпотворение. К месяцу благозвучия священный тис, растущий в центре каждого поселения, всегда принаряжался стараниями вёльв и озорной ребятни: ветви пестрели от бумажных гирлянд и атласных лент, а ствол, расписанный оранжево-жёлтой краской, издалека напоминал столп солнечного огня. Жаль, мы не могли подлететь поближе и хорошенько всё рассмотреть: три громоздкие тени, скользящие по городу, и так заставили жителей заозираться.

Я похлопала Соляриса по плечу, немо прося его сменить траекторию, и уже через несколько минут мы облетели Столицу, оставив грозный замок из серо-синего камня позади. А когда под нами зарябили верхушки алых деревьев, где даже птицы не вили гнёзда, я наклонилась вниз, всматриваясь в просветы между ними. Утопленный в согревающей человеческой крови, Рубиновый лес сохранял одинаковый облик и летом и зимой – ничего в нём не менялось, кроме ощущения, словно теперь он стал чуточку живее, чем прежде.

Не сомневаясь, что Хагалаз хорошо заботится о нём и это ощущение – результат её невидимых усилий, я мысленно простилась с лесом и устремилась вперёд. До Свадебной рощи, располагавшейся между Найси и Фергусом, было часа четыре лёта, но на попутном ветре мы добрались в полтора раза быстрее. Для меня, погружённой в раздумья, это время и вовсе пронеслось как один миг. Солярис возглавлял драконий клин, потому мы с ним первые увидели, как топкие болота и крестьянские хибары сменились древними курганами, а затем равниной, обычно усеянной однотонными шатрами по весне.

Как средоточие могущества Кроличьей Невесты, Свадебная роща испокон веков влекла паломников и вёльв, особенно из Найси – сельского туата, что почитал её пуще всех остальных. Те никогда не ленились ухаживать за кустами вербены, и во многом именно благодаря им Свадебная роща дожила до наших дней. Они облагораживали кусты, состригали слабые пожухшие ветви и уносили их с собой для ритуалов, бережно храня. Хоть роща и звалась именно рощей, но то был скорее сад, принадлежащий не людям, а богам. Протянувшись на несколько лиг к западу, даже в месяц пряжи она источала благовоние нектара и пыльцы, а зимой, укрывшись одеялом снега, будто исчезала, отчего даже жители близлежащих деревень порой не могли отыскать её до возвращения тепла.

Поговаривали, будто сама Кроличья Невеста пробуждает рощу от спячки. Нисходит на землю и, одаривая любовью лепестки, заставляет снег таять, а цветы – распускаться. Но в этот раз она не пришла, потому что никаких цветов здесь не было. И самой Свадебной рощи тоже.

«Рубин…» – позвал меня Сол.

– Садись.

«Руби, не надо…»

– Приземляйся, Солярис! – настойчиво повторила я.

Все два часа, которые Дайре чинно спал, а Ясу охала и любовалась на просторы, я посвятила подготовке к этому моменту. Я успела просчитать тысячу вариантов – от беспощадного сожжения повстанцев до надежды ограничиться громогласным рёвом, если при виде нас они падут на колени и добровольно сложат оружие. Я предусмотрела все исходы своего полёта сюда, кроме одного-единственного…

Если здесь меня будут ждать не воины, а трупы.

Когда Солярис сел, земля под ним противно хлюпнула. Вязкая и мокрая, она почти проваливалась, словно зыбучие пески. Даже в Рубиновом лесу встречались растения, не тронутые сейдом, тусклые, но зелёные ростки… Однако здесь всё было алым, как человеческая изнанка, сырое мясо. Вся вербена погибла: соцветия опали, оставив лишь голые скрюченные ветви, иссыхающие на раскалённом от солнца воздухе. Вокруг не осталось ничего священного, в чём можно было бы узреть присутствие Кроличьей Невесты, – отныне здесь царствовала смерть. Сломанные мечи хрустели под драконьими когтями, катились по горкам мятые шлемы и щиты, лежали стрелы с колотыми наконечниками. Но, что куда страшнее, лежали и раскуроченные части тел.

– Осторожно, – шепнул Солярис, придержав меня под локоть. Он обернулся человеком сразу после того, как высадил меня на чей-то брошенный щит, погнутый и превращённый в маленький помост. Сам же Сол грязи не чурался: стоял в кровавых лужах босиком по щиколотку и лишь следил, чтобы в них не наступила я.

– Что здесь произошло?!

Ясу спрыгнула с Мелихор, тоже не обратив внимания на поднявшиеся брызги крови, запачкавшие её сапоги и бёдра. Бегло осмотрев лужи, она зажала острый нос ладонью, пытаясь спасти от смрада крови и разложения, усиливающегося под прямыми солнечными лучами. Дайре же, спустившись с Сильтана, отвернулся. Его стошнило.

– Разное я на свете видывал, – пробормотал он, когда пришёл в себя и угомонил взбунтовавшийся желудок, задрав голову наверх. Смотреть на небо, а не на землю, было сейчас лучшим решением. – Но такое… Похоже, дружины не дождались вас, госпожа.

– Если это и впрямь сделали ваши дружинники, госпожа, то они, должно быть, сплошь берсерки, – прошептала Ясу с ужасом и благоговением одновременно.

Но созванные с пограничных городов дружины точно были к этому непричастны: по пути в Свадебную рощу нигде не реяли чёрно-красные знамёна Дейрдре, и здесь никаких намёков на их присутствие не наблюдалось тоже. Благодаря попутному ветру мы прибыли раньше, чем планировалось, а потому обогнали дружины минимум на полдня.

Понимая это так же хорошо, как и я, Солярис смотрел на меня в упор, сжимая губы и часто сглатывая – даже его тошнило.

«Бедные человеки! Однажды мама делала кровяные колбаски из тритонов, так они и то лучше выглядели. Что за звери водятся в ваших краях?! Что может быть таким злым?!» – завизжала Мелихор. Хвост её трясся и вился по воздуху, как хлыст, поднимая за собой брызги крови. Замызганный ею со всех сторон, Сильтан вышел из себя и взревел.

«Это уже слишком!» – воскликнул он, оттолкнув и сестру, и опирающегося на него Дайре. Крылья затрепыхались в воздухе, раскинувшись. Багрянец смешался с золотом, будто алые розы распустились в драгоценной вазе.

– Что такое, братец? – поддел его Солярис. – Не так ты себе поле брани представлял?

«Я не переношу вида крови!»

– Тогда зачем ты полетел?!

«Так я думал, мы жечь их будем, а не грызть! От пламени крови ведь совсем не остаётся».

Сол закатил глаза и, заметив, что Мелихор тоже на взводе – крутится на месте волчком, – махнул рукой.

– Облетите всё на десять лиг вокруг. Проверьте ближайшие селения, леса и холмы. Найдите дружины Дейрдре, а затем возвращайтесь. На рожон не лезьте. И смотрите в оба, чтобы не было баллист.

Сильтан кивнул и воспарил уже в следующее мгновение, с радостью воспользовавшись шансом поскорее оставить это забытое богиней место. Мелихор тоже последовала за ним без всяких вопросов, но напоследок обернулась и бросила не то Солу, не то мне:

«Береги ширен».

Мы оба кивнули и присоединились к Ясу с Дайре, которые уже вовсю ковыряли землю, изучая останки. Первая делала это прямо голыми руками, перебирая пальцами отрубленные конечности и торчащие кости, в то время как Дайре даже искорёженный металл доспехов ворочал мечом, не желая к нему притрагиваться. Но сколько в этом поле ни возись, причину всё равно не узнаешь: если кто-то смог перебить столько воинов за одно утро, то этот «кто-то» наверняка смог и замести следы.

Там, где бирюзовое небо сталкивалось с алой землёй холмов, рваный горизонт походил на шрам от пламенеющего клинка. Он будто становился всё тоньше и тоньше, размываясь по мере того, как мы обходили рощу. Иногда сверху нас накрывали длинные тени парящих Сильтана и Мелихор, и я стыдливо ловила себя на мысли, что охотно присоединилась бы к ним, будь у меня с собой хотя бы несколько капель драконьей крови.

Было легко потерять счёт времени, то и дело останавливаясь, чтобы побороть тошноту, и потому я с опаской оглядывалась вокруг каждую минуту: не подходят ли к роще дружины? Ведь если они увидят меня здесь, посреди кровавой бойни, то слухов станет только больше. Кто поверит, что это не моих рук дело, когда меня и без того считают вёльвой, Диким и отродьем-полукровкой в одном лице?

– Рубин! – позвал Дайре тоном, далёким от его привычного озорства и веселья. К тому моменту мы уже почти прочесали поле – всё в такой же мёртвой тишине, как и сама земля. – Сюда! Ты должна это увидеть. Живее, камушек наш драгоценный!

Похоже, мне действительно стоило как можно скорее подойти к нему, раз от удивления он напрочь забыл о манерах. Оттого Солярис издал короткий грудной звук – выражение недовольства напополам с угрозой. За всё время он так и не отошёл от меня ни на шаг, любезно подставляя свой локоть там, где лужи становились слишком глубокими и скользкими, чтобы я смогла перебраться через них без происшествий. Несколько раз он и вовсе перенёс меня на руках – просто взял в охапку, не спрашивая согласия, и переставил на место почище и поопрятнее – но тем не менее полностью грязи избежать не удалось. Ведь быть королевой – значит быть омытой кровью. Рано или поздно.

Жестом отринув протянутую Солом руку, я ступила прямо в запёкшееся на жаре месиво, держа подбородок задранным вверх, дабы не видеть, что именно хрустит у меня под башмаками – хворост или всё-таки кости. Солярис держался рядом, бесшумный, даже когда под ноги ему попадали чьи-то останки. Зрачки его постоянно пульсировали: сужались при взгляде на усопших и расширялись, если он смотрел на меня. Челюсти сжаты, когти длинные и заострённые, кровь покрывает и портит почти каждую чешуйку брони. В последний раз Сол был таким собранным и напуганным, когда я собиралась убить себя у него на глазах. Тогда я молилась, чтобы никогда более мне не пришлось видеть его в подобном состоянии, но боги и эту молитву не услышали.

– Не подходи, – сказал вдруг Солярис и выставил передо мной руку, не позволяя приблизиться к Дайре. Точнее, к тому, кто сидел перед ним и Ясу на земле, перепачканный в крови настолько, что та капала даже с его волос.

Воин Фергуса. Живой!

Культя вместо правой руки болталась у него под грудью, перевязанная, но мужчина – лет тридцати на вид, весь в ожогах и старых боевых отметинах – был ещё в сознании. У него под локтем лежали пустые ножны из шкуры горностая, с традиционной немайнской выделкой и латунной бутеролью. Но самого оружия нигде видно не было. За спиной же стоял вонзённый в примятую траву щит – именно на него воин облокачивался, вытянув перебитые и неестественно согнутые ноги. Полосы, прорезавшие и его штанины, и икры, всё ещё кровили.

– Ярлскона Ясу, одолжите несчастному свою флягу, – попросил Дайре, присаживаясь возле мужчины на корточки, на что ярлскона выразительно приподняла правую бровь.

– У вас на поясе тоже висит фляга, ярл Дайре.

– Ему нужна фляга с водой, а не с вином.

Ясу возмущённо засопела, но всё-таки сняла с пояса ритон из телячьей кожи и кованого железа. Вода в таких уже через несколько часов приобретала неприятный металлический привкус, но только такие фляги и позволяли сохранить воду холодной даже в жаркой пустыне, где от солнца плавились и песок, и кости. Воина же вкус воды, конечно, не смутил: он жадно припал к горлышку, удерживая флягу единственной трясущейся рукой, но до дна не допил.

Фляга выпала и покатилась, когда глаза воина поднялись до уровня моих.

– УМРИ!

Воин вскочил на сломанные ноги, с рёвом толкнул Дайре и, выхватив у того короткий меч, бросился на меня. Нас разделяло всего ничего, и половину расстояния он преодолел точно берсерк, охваченный такой тёмной яростью, какую я не видела даже у затравленных зверей во время медвежьих комедий[31] на пирах. Всё, что Солярис успел бы сделать, – это податься вперёд и закрыть меня собой, но, к счастью, с нами была ещё и Ясу.

– Назад!

Она настигла воина стремительно, как сила сейда, и подкосила его тупой стороной копья. Все домыслы касательно её странного наряда развеялись сами собой: только в нём Ясу была способна двигаться, как те золотые тигры, что обитали на окраинах Пустоши, – по диагонали, а не по прямой, и прыжками-наскоками, словно вместо ног у неё были мощные и мягкие лапы. Обогнав фергусовца раньше, чем я успела испугаться, она выбила копьём меч у него из рук и, хорошенько прокатив того лицом по камням, вдавила сапогом в лужу в нескольких шагах от меня.

– Умри! – продолжал реветь мужчина, невзирая на поражение, когда Ясу немного ослабила хватку и позволила ему поднять голову. – Упейся потоком страданий, с земли своих предков исчезни! Да изольётся пламя на весь твой поганый род!

– Как ты смеешь… – ахнула Ясу и снова ударила воина по спине тупым концом копья, дабы прервать его нид – череду проклятий, злейшее признание в ненависти из всех существующих. То, чего не удостаивались даже враги на поле боя; то, что слышали лишь детоубийцы, святотатцы и насильники. Разве я, королева Круга, была одной из них?..

– В зимнем снегу, под летним дождём, в половодье весенних вод, в любом убежище беда тебя найдёт! – шипел мужчина, даже когда очередной удар копья Ясу лишил его нескольких зубов. Слюна пузырилась на скошенном подбородке, долетая до моих носков вместе с ядовитыми словами. – Королева мертвечины! Их плоть в тебе, и души навеки лишены покоя. Фергус никогда не простит тебе этого! Боги тоже не простят!

– Плоть во мне? – переспросила я.

Несмотря на то что воин не умолкал ни на секунду, все окружающие звуки для меня исчезли. Ясу пинала мужчину, пытаясь выбить из него извинения и ответы, Дайре отряхивался от грязи и кривился, вычищая из белокурых кос кровяные сгустки, а Сол по-прежнему стоял рядом, прижимая меня к своему боку. Это умиротворяющее горячее касание было единственным, что удерживало меня в реальности, пока оглушительный стук крови в висках наконец-то не утих.

– Он потерял рассудок, – подытожила Ясу, оставив попытки вразумить сыплющего проклятиями воина. – Не слушайте его, госпожа. Говори, что здесь случилось, или я тебя прирежу, вражеская ты погань!

Но даже когда короткий меч Ясу оказался приставлен к его брюшине, где билась самая крупная в человеческом теле артерия, воин продолжил безустанно вторить, таращась на меня жуткими налитыми глазами:

– Дикий, Дикий. Не дайте ей обмануть себя! Она пришла из ниоткуда и в никуда ушла, забрав их всех с собой. И вас тоже заберёт! Это не королева Дейрдре! Это Дикий!

В конце концов голос воина затих, и сам он потух, как свечной огарок. Тогда в Свадебной роще стало по-настоящему тихо. Встрепенувшись, Ясу принялась трепать воина и так и сяк, ругаясь, чтобы он не вздумал помирать, не ответив на все наши вопросы. Дайре тем временем молча расхаживал вокруг, но смотрел при этом на меня. Я чувствовала, что Сол тоже смотрит, но не могла ни голову повернуть, ни отвернуться. Подсчёт, занявший все мои мысли, требовал предельной концентрации.

– Сколько здесь тел? – спросила я, судорожно оглядывая поле. – Проверьте ещё раз. Посчитайте! Сколько их?

Солярис понял всё первым. Переступив через разбитые щиты и сломанные мечи, он принялся быстро обходить рощу по новой, пока, проделав круг, не вернулся и не доложил:

– Около тысячи.

– Точно? Не больше?

– Не больше. – Солярис плотно сжал губы. – Я всё ещё помню, как выглядит тысяча мертвецов. То были дети, а не взрослые, но, поверь, разницы никакой. Здесь определённо тысяча.

– Вот только Мидир говорил, что разведчики насчитали не менее двух тысяч воинов, – прошептала я, вытирая руку о штанину после того, как, сняв перчатку, подобрала кусочек чего-то скрученного и розового, при рассмотрении оказавшегося селезёнкой. Вкус желчи наполнил рот, но я заставила себя самостоятельно порыться в останках, чтобы убедиться наверняка. – И погляди, почти нигде нет туловищ. В основном только конечности и головы…

– Вот уж и впрямь яблоко от яблони, – протянул Дайре с неуместным весельем, вытряхивая последние капли вина из фляги себе в рот, и, к его счастью, я не успела понять, что он имеет в виду. – Здесь нет двух тысяч, ящер прав. Но, быть может, разведчики просто от браги окосели, вот и обсчитались?

– В пользу врага? Нет, Мидир в своих рядах таких не держит. – Я подтолкнула носком щит с гербом в виде кирки на фоне горного хребта, и тот перекатился на бок, демонстрируя вырезанные руны богатства и чести с внутренней стороны. – Уверена, что в сумме их было порядка двух тысяч… Но вот вопрос: куда же делась половина?

– Он сказал, их съели, – произнёс Солярис, кивнув на почти бездыханного воина, оттащенного Ясу к кромке леса, где она и осталась приглядывать за ним, связав тому руки и лодыжки кожаным шнуром. – Он считает, будто это ты сделала с ними. Неужто кто-то использовал сейд, чтобы повторить твою личину? Помнишь, как Сенджу притворялся твоим отцом… Может, и тут он…

Я покачала головой. Перебив две тысячи моих врагов, этот человек – или нечеловек – сделал мне одолжение. Он избавил меня от хлопот и необходимости расправляться с ними собственноручно, фактически подавил один из очагов восстания и вдобавок устрашил Фергус настолько, что, приди они сюда и обнаружь всё это, точно не решатся выступить против меня вновь. Пусть это не то, к чему я стремилась, но если так мне удастся удержать Круг…

– Прийти и расквитаться с врагами королевы – так себе месть, – озвучил мои мысли Дайре, явно размышляя о том же самом. – Это сделал не Сенджу. Кто-то другой. Тот, кого ты должна благодарить, а не ненавидеть, госпожа.

– Благодарить? А вот и оно – яркое подтверждение тому, что ты слишком молод и невежественен, ярлов сын, чтобы находиться здесь, – фыркнул Сол. После того как Дайре пытался убить меня, даже победи он Красный туман и весь Круг в одиночку, Солярис всё равно никогда не простил бы его и не начал ему доверять. Он цеплялся за любую возможность напомнить о своём уничижительном отношении. И когда мнения их разошлись, сразу же обнажил острые зубы. Буквально. – Такая помощь – медвежья услуга! Рубин начнут бояться, а на страхе, как мы уже знаем, крепкий союз не построить.

– Но и на нежной дружбе его не построить тоже, – парировал Дайре и обратился ко мне, нарочито игнорируя Сола: – Оставь свои попытки понравиться ярлам для деревенских детей и простаков. Их не пронять ни женским очарованием, ни королевской щедростью. Сила – вот что держит людей в узде, и это. – Дайре обвёл рукой в бронзовых наручах поле как проявление той самой силы, о которой говорил. – Твой шанс. Пусть думают, что это и впрямь содеяла ты, иначе Круг тебе не удержать.

– Не указывай ей, как поступать. Ты не советник, – процедил Сол, и они с Дайре оказались друг к другу так близко, что едва не столкнулись лбами. Кровавая земля хлюпнула под их весом.

– Так и ты тоже, – усмехнулся тот, и Солярис демонстративно разжал стиснутые челюсти, чтобы показать, как во рту у него вьётся тонкая струйка пламени. – Ах, как страшно! Королевский зверь есть зверь.

Мне следовало вмешаться и положить конец их распрям, но вместо этого я замерла и обратилась в слух.

Преврати неделю в год,

Преврати год в век,

Я не могу заставить свою любовь заговорить со мной

И прийти к ней на ночлег.

Преврати реку в колодец,

Преврати колодец в дом,

Я не могу заставить свою любовь делить со мною мысли

И разделить со мной тот самый дом.

Подведи коня к хомуту,

Подведи кота к миске с молоком,

Ах, я не могу заставить свою любовь сесть мне на колени

И целовать её тайком[32].

Я была готова поклясться, что сквозь перебранку Сола с Дайре слышу, как Свадебная роща поёт. Глас этот был ни мужским ни женским и звучал как пастушья флейта, а не как человеческая речь. Однако я всё равно каким-то образом разбирала слова – не умом, но сердцем. Старая керидвенская песнь, которую распевали пьяные хускарлы в трактирах и на пирах… Она звучала здесь, среди вербеновых цветов, залитых кровью; звучала для меня, точно зов давнего друга. И, внимательно посмотрев на Соляриса, который ни на секунду не отвлёкся от спора, я вдруг поняла: никто более эту песнь не слышит. Она лишь в моей голове, крутится снова и снова, застряв в мыслях так крепко, что даже усилием воли не удавалось её прервать.

Почему я вспомнила её именно сейчас? И вспоминала ли вообще?

– Довольно тратить время на пустую болтовню! – воскликнул Солярис и, задев плечом глумящегося Дайре, двинулся к Ясу, чтобы помочь ей поднять бессознательного воина. Мелихор к тому времени как раз приземлилась на окраине поля, подставляя свою спину. – Нам нужно скорее отыскать дружины и сообщить им, что угроза Брикте миновала. Давай, Рубин, чего стоишь? Идём же!

Пока осень лето сменяет,

Пока море соль сохраняет,

Пока старики носят гриву седую,

Я никогда не оставлю свою дорогую.

Когда мы поднялись в небо и набрали высоту, я посмотрела вниз на рощу и увидела, как солнечный свет странно клубится по земле, словно туман.

Как и всё вербеновое поле вокруг, он тоже был красным.

3

Летний Эсбат

В Круге любая смерть считалась почётной, будь то смерть от стали, старости или звериных клыков. Ты обязан обойтись с останками усопшего благосклонно, позаботившись о том, чтобы они обрели свой покой в Мире-под-Луной и затем воплотились в мире Надлунном. Ибо только жизнь дана нам для распрей, войн и отмщения, но никак не смерть – смерть дана исключительно для блаженства. Потому, одержав победу над врагом, воин должен простить его, ибо путь врага окончен. Проявляй снисхождение к мёртвым, ведь однажды ты станешь одним из них.

Без сомнений, я тоже собиралась распорядиться погрести воина Фергуса должным образом – сначала предать его плоть огню на нодье из девяти тисовых поленьев, а затем похоронить прах под камнем в кленовом лесу, где его душа могла бы слиться с Медвежьим Стражем. Пускай фергусовец тот и был мятежником, посмевшим поднять меч на свою королеву, но коль ему выпала честь испустить дух в замке Столицы, значит, жители этого замка и должны сопроводить его душу к богам.

Воин Фергуса умер ровно через семь суток после нашего прибытия из Свадебной рощи. Потеряв сознание ещё там, во время допроса Ясу, он так ни разу и не пришёл в него, сколько бы целителей Гвидион ни призвал к его постели и сколько бы припарок они ни приложили к его многочисленным ранам. Всё, чего удалось добиться, – это бессвязный бред в приступах лихорадки, когда глаза воина неистово вращались под веками и закатывались, а сам он выгибался дугой, почти складываясь пополам. Во время одного из таких приступов его и не стало. Воин унёс в могилу все свои секреты, так и не пролив свет на случившееся средь вербеновых цветов. Мне не оставалось ничего, кроме как смириться с неудачей… или обратиться к тому, кому смирение было неведомо настолько, что однажды он бросил вызов самой судьбе.

– Его сгубило гнилокровие[33], госпожа, – заключил Ллеу, обходя мраморный жертвенник с разложенным на нём нагим телом. Взгляд королевского сейдмана метался от одной почерневшей язвы к другой, но нигде не задерживался более двух секунд, будто Ллеу читал труп как книгу. – Мышьяк, ацетат меди и раствор уксуса, чтобы выпустить миазмы, – и это вполне можно было предотвратить…

– Так и знала. – Я вздохнула, прикладывая пальцы к переносице. В ней свербело от приторного и бальзамического запаха масел, призванных задержать гниение. – Мне следовало сразу обратиться к тебе. Это Мидир настоял, чтобы воина лечили лекари из Столицы. Зря я его послушала.

– Мидира можно понять, – приободрил меня Ллеу, и я отвела глаза, стыдясь своего недоверия к нему. Ведь, не относись я к Ллеу столь предвзято после смерти отца и экспериментов с солнечной кровью, всего этого и впрямь можно было избежать. – Не похоже, что эти раны воину нанесли мечом. Края подозрительно рваные…

Ллеу сделал вокруг жертвенника ещё один круг. «Это не осквернение останков, а всего лишь их изучение. Я обязательно похороню их, просто немного позже», – продолжала убеждать себя я, отрешённо наблюдая за огнём в костровой чаше.

Она совсем не дымила, а пламя в ней было низким и слабым. Стелилось близко к углям, полизывая их набегами, из-за чего казалось, что в чаше плещется оранжевая вода, а не огонь. Когда Ллеу закончил с предварительным осмотром тела, он подбросил в него несколько использованных осиновых игл, как объедки верному псу. Огонь тут же всполохнулся, заставив меня попятиться. Кажется, не сама древесина его накормила, а следы крови, что на ней остались.

Удивительно, но кровь всё ещё текла из трупа, хоть и прошло почти полдня с его кончины. Всему виной были иглы, которые Ллеу вводил воину под кожу: смазанные чем-то жёлтым, они ослабляли трупное окоченение и заставляли кровь вновь циркулировать вопреки всем законам природы. Красные дорожки, бегущие по белому мрамору Безмолвного павильона, навевали дурные воспоминания из детства и юности. Куда ни посмотри, всюду здесь были или эти дорожки, или черепки в полах и стенах, служащие частью фундамента. Более-менее приятными взгляду оставались лишь пять алтарей, ныне почему-то пустующие, да костровая чаша, вокруг которой я и раскачивалась на носках, ожидая вестей.

– Драгоценная госпожа, вы точно не видели следов диких зверей на поле битвы? – уточнил Ллеу, ткнув длинной железной спицей в безобразную культю воина. Кожа на той выглядела как шов, разошедшийся на подкладке платья: и впрямь рваная, висящая клочками, словно руку воину отгрызли, а не отрубили. Ллеу принялся увлечённо ковыряться в ней, перебирая мышцы и сухожилия, на что я покачала головой, проглатывая тошноту. – Хм, странно… Я бы сказал, что это определённо сделал зверь. Или же нечто с челюстью как у зверя. Даже кости локтя раздроблены, словно воин угодил в медвежий капкан. Переломы и раны на ногах выглядят похожим образом. Нечто подобное я видел у охотников после встречи с горными львами, но они водятся только в Ши…

– Это могут быть увечья от сейда?

– Определённо нет.

Я испустила разочарованный вздох. Уж если сам Ллеу, у которого честолюбие с умом сочетались в равных пропорциях, до сих пор не дал чёткого объяснения произошедшему, значит, этого объяснения не даст никто. Мы снова имели дело не с людьми, не с драконами и даже не с богами – но с чем-то обитавшим за гранью. Что, возможно, породила я, как и предупреждал Совиный Принц.

Ллеу вытер тыльной стороной ладони лоб, блестящий от жара факелов, и меня снова затошнило: до чего же сильно он похож на Матти, даже когда разделывает труп! Его вороные волосы заметно отросли с левой стороны, но правая оставалась выбрита и увенчана элементами сигилов, как прежде. Серые глаза с изумрудными вкраплениями, прищуренные в полумраке павильона, всё ещё походили на лисьи, хитрые и проницательные, но сам Ллеу стал выглядеть куда безобиднее. Возможно, из-за отсутствия улыбки, что ещё полгода назад не сходила с его женственного лица. Теперь же я и вспомнить не могла, когда видела её в последний раз.

Казалось, Ллеу переживал гибель Оникса ничуть не легче моего, а может, даже тяжелее. Ведь если я потеряла отца, то он – надежду и веру не только в богов, но и в самого себя. Кто знает, не поэтому ли алтари и были убраны… Зато Ллеу несколько возмужал, прибавив в ширине плеч и крепости рук, даже порос островками щетины на впалых щеках. Возможно, так сказались на нём те дни, что он провёл в темнице в ожидании суда. Конечно, Ллеу сроду бы не поверил, что я действительно способна его казнить, но всё-таки удивился, когда я сохранила ему не только жизнь, но и титул. «Один верный сейдман стоит сотни верных хускарлов», – прошептал мне на ухо Гвидион тогда, и это поставило точку в моём решении.

Ллеу продлевал жизнь моему отцу долгие годы, а также приходился Гектору и Матти ближайшей роднёй. Я попросту не могла обойтись с ним сурово. Потому и ограничилась не изгнанием и даже не отстранением от службы, а тремя хускарлами, что отныне бдели за Ллеу денно и нощно, не оставляя его одного даже во время таких процедур, как эта. Сейчас их золотые наручи поблёскивали из темноты, скрадывающей силуэты под сводами колонн.

– Я смогу узнать, что случилось в Свадебной роще, – произнёс Ллеу вдруг, воодушевлённо схватившись за уцелевшую руку покойника, как за руку старого друга. – Дайте мне три дня, госпожа, и, обещаю, я отвечу на ваши вопросы. По крайней мере, на некоторые из них.

Я задумалась, подставляя к костровой чаше озябшие ладони. Даже в месяц благозвучия в катакомбах оставалось холодно, будто побеждённая зима уходила под землю и пряталась здесь, чтобы набраться сил. Именно поэтому, прежде чем спуститься в Безмолвный павильон, я не только заняла Соляриса поиском пропавшего куда-то Кочевника, но и накинула поверх атласного платья вязаную шаль. Однако мурашки всё равно сбегали вниз по спине. Но они были вовсе не от холода, а от страшного осознания: всё это время Ллеу стыдился не тех зверств, на которые пошёл ради спасения моего отца, – он стыдился того, что этого оказалось недостаточно. И хотел наверстать упущенное.

Помня напутствие Гвидиона, а также помня о том, что я уже упустила из-за недоверия к Ллеу, я сказала:

– Да будет так. – И, обернувшись, увидела, что Ллеу в кои-то веки снова улыбается. – Три дня. Затем погреби воина как положено. Не смей просто бросать его в туннель, как тех бедняг, которых сожгла драконья кровь!

– Слушаюсь, госпожа.

– И обязательно вернись к поискам Сенджу.

Я указала взглядом на перламутровую чешуйку размером с ноготок, переливающуюся разными цветами под стеклянным куполом на одном из столов. Та самая чешуйка, которую Сенджу собственноручно сорвал со своей спины и вручил Солярису, дабы мы смогли узнать больше о Молочном Море от жителей Сердца. Его приманка и его ключ, который теперь был единственной нитью, что могла привести к сбежавшему Старшему.

– А хирды мятежников? – поинтересовался Ллеу осторожно. – Мне заняться ими?

«Заняться ими» из уст сейдмана означало осквернить, проклясть или как минимум навести недуг, покрыв тело врага такими струпьями, чтобы ему только об исцелении думалось, а не о войнах. В конце концов, туат Дейрдре славился не только драконьими сокровищами, которые по сей день позволяли ему процветать даже без помощи соседей, но и самыми искусными в Круге вёльвами. Во многом именно благодаря им никто поныне и не осмеливался нападать на Дейрдре напрямую, а уж тем более пытаться захватить его. Дабы пустить против врага сейд, требовалось не так уж много: прялка, зычная песнь и личная вражеская вещь, будь то клок волос, зуб или хотя бы почерк. Именно поэтому ярлы никогда не писали письма от руки, а диктовали послания писарям.

Однако сражаться тем, от чего нельзя было закрыться щитом, считалось унизительным, потому всегда использовалось в последний черёд – либо от отчаяния, либо от беспринципности.

– Пока нет, – ответила я нехотя, снова вспоминая наставления советников. – Мидир желает разобраться с мятежниками собственноручно. Крепость Брикта уже возвращена, королевские хирды движутся к главному городу Фергуса – Нессе. Уже через две недели они будут стоять у ярла на пороге. Посмотрим, что он тогда мне скажет о своих золотоносных шахтах: я велела Мидиру обрушить их все по пути. Сам ведь жаловался в письме на обвалы…

– А что насчёт Немайна?

– Не стоит лезть в ульи на востоке, пока не разобрался с осами на западе, – процитировала я слова Мидира, сцепив пальцы замком на животе. – Ярл Дайре и ярлскона Ясу отбыли домой и, как ближайшие соседи Немайна, обещали позаботиться о том, чтоб сдержать их и перекрыть им путь до Дейрдре и союзников. Так что сейчас мы с тобой можем заняться более… насущными заботами.

И хотя мне казалось кощунством говорить подобное, преуменьшая значимость восстаний после всего, чем пожертвовал ради объединения Круга мой отец, – я знала, что такова правда. Если мир может расколоться пополам, какая разница, на каком именно его осколке ты окажешься? Стоило мне подумать о войне, и я почувствовала дрожь на кончиках пальцев. Но при воспоминании о кровавом поле эта дрожь охватывала всё тело целиком.

То, что уничтожило Свадебную рощу, святыню Кроличьей Невесты, было гораздо – гораздо – страшнее фергусовцев и их мечей. Что будет, если это нечто решит посетить безвинные деревни и города? Что, если оно однажды придёт в Столицу?

«Я не заслуживаю твоего доверия, знаю. Но не в моих интересах предавать тебя во второй раз. Мы с пустынной львицей займёмся войной людской, а ты пока разберись с войною божественной, или кто тебя там на Кристальном пике ждёт», – ручался Дайре перед отъездом, когда я вышла проводить их с Ясу, уже седлающих лошадей. Они оказались единственными ярлами, которые отважились помочь мне не только на словах, но и на деле, потому я и отпустила их, чтобы они продолжили свои деяния на местах, хоть мне и было спокойнее держать их обоих под присмотром.

Надеясь, что хотя бы с ними всё сложится благополучно, я положила на край жертвенника цветок – жухлую веточку вербены, которая зацепилась за мою одежду перед отлётом и которую я обнаружила случайно лишь этим утром, когда заглянула в шкаф. Почти все лепестки на ней осыпались, стебель посерел, но сам цветок был твёрдым, будто окаменел или замёрз. Быть может, он как-то прольёт свет на произошедшее, если этого не сделают останки фергусовского воина.

Ллеу кивнул, заложил руки за спину, отчего полы его накидки из пурпурной замши смялись и пошли складками. Браслет с пятью колокольчиками на запястье всколыхнулся, но не зазвенел.

– Госпожа! – окликнул меня Ллеу, когда я уже направилась в сторону выхода. Тянущийся оттуда свежий воздух манил на поверхность, а дорожка из факелов мерцала, освещая низкие своды туннелей, в которых у меня более не было причин задерживаться. – Пока вы не ушли… Могу я просить вас ещё об одном одолжении?

В былые времена Ллеу считал просьбы ничем не лучше раболепства, потому если и нуждался в чём-либо, то всегда добывал это собственным трудом. Или трудом Маттиолы, красотой которой злоупотреблял в корыстных целях так же часто, как и сейдом. Потому, услышав слово «попросить» из его уст, я мигом обратилась в слух.

– Боги мне свидетели, я всегда хорошо заботился о своей семье, – начал Ллеу издалека, и моё любопытство угасло: за оправданиями такого рода могло последовать лишь одно прошение. – Нашей матери не стало слишком рано, но отца не стало и того раньше, поэтому познавал я, каким должен быть глава семейства, на примере отца вашего, короля Оникса. Я расстался с игрушками и взялся за изучение сейда сразу же, как мне исполнилось девять, а в шестнадцать уже присягнул истинному господину на верность. Я не покладая рук работал над сывороткой, которая излечила бы немощь моего младшего брата и уберегла его от сопора[34]. Я покупал сестре всё, что она хотела; всё, что в детстве мы видели лишь на прилавках приезжих купцов, – дабы высокородные господа не смотрели на неё как на чернь, хотя мы оба всего на два сословия ниже. Я никогда не обижал, не обделял и не предавал свою семью. Боги мне свидетели, – повторил Ллеу с придыханием, звуча настолько убедительно, что я почти поверила ему. Особенно когда он дошёл до сути и позволил своему голосу надорваться: – Я очень скучаю по Матти и Гектору. Не могли бы вы, драгоценная госпожа, как-нибудь… поспособствовать нашему воссоединению?

– Так разве Гектор не навещал тебя вчера? – спросила я озадаченно, ведь совсем недавно Гектор, снаряжая гнедых лошадей и помогая мне проводить Ясу с Дайре в путь, хвастался передо мной новым стеклянным флаконом с сывороткой.

Приготовленную по усовершенствованному рецепту из Сердца, эту сыворотку можно было принимать внутрь, а не вводить иглой подкожно, вдобавок и действия её хватало на целый месяц, а не на день. Быть может, в этом и заключалась проблема? Ведь теперь поводов встречаться у Ллеу с Гектором резко поубавилось… И последний не сказать чтобы искал их: разочарование в старшем брате, которое заставило Гектора выбежать из тронного зала во время судебного слушания, всё ещё трещало в воздухе, когда они ненароком пересекались где-нибудь в коридорах.

– Гектор – добрый малый, – сказал Ллеу, отвернувшись от меня к плоскому алтарному столу, и по крайней мере в этом я была с ним солидарна. – Хоть я и считаю, что добрым в нашем мире быть нельзя, коль хочешь выжить, я рад, что Гектор именно такой. Он всегда был снисходителен ко мне, возможно, даже больше, чем я того заслуживаю. Братские узы всегда такие – крепкие, не рвутся, ибо узлы на них завязывают поступки, а не слова. А вот узы брата с сестрой… Они другие. Тонкие и слабые, как сами женщины – то есть, г-хм, большинство женщин, – потому и нуждаются в куда более мягком обращении. Я не понимал этого до сей поры, а теперь Маттиола… Она…

– Не желает тебя видеть, – закончила я за Ллеу, и на мгновение его лицо исказила не то злоба, не то досада. Так выглядят дети перед тем, как зайтись плачем, когда считают наказание несправедливым. Но справедливости во всём, что сейчас происходило с Ллеу, уж точно было больше, чем в его решении запереть Маттиолу в комнате с решётками на окнах, откуда я вызволила её сразу после того, как вернулась к жизни и села на отцовский трон. – Прости, Ллеу, здесь я ничем не могу помочь тебе. Но повинную голову меч не сечёт. Ты уже каялся перед Матти и сделал всё от тебя зависящее. Теперь решать судьбу ваших уз – рвать их или скреплять – предстоит ей.

Я развернулась на носках башмаков, давая понять, что разговор окончен, и быстро покинула Безмолвный павильон. Вершить судьбу континента было для меня достаточной ношей – не хватало ещё вершить судьбу своих друзей! Самой Маттиоле тоже было попросту не до этого.

После того как она стала моим полноправным сенешалем, свободного времени у Матти хватало разве что поспать, помыться и иногда погадать со мной на углях вечерком, дабы отвлечься от суеты и узнать потехи ради, что грядёт к нам вместе со следующим днём. Она много суетилась, как всегда, без умолку болтала и колко подшучивала, когда заставала меня с Солярисом наедине, даже если в этом не таилось никакого подтекста и мы просто разговаривали, сидя по разные стороны лавки. Словом, Матти была вполне довольна своей новой жизнью, и в ней уж точно не было места для Ллеу, пока он такой. Пока он не признает, что любовь его ядовита и что именно этот яд угрожал его семье в первую очередь, а не сахарная болезнь или высокомерие господ.

К тому же, не разверзнись между Ллеу и Матти эта пропасть, маловероятно, что она осмелилась бы так открыто лелеять в руке сапфировый медальон и мысли о Вельгаре, как делала это прямо сейчас, думая, что её никто не видит.

Перед окнами северного крыла Рубиновый лес лежал как на ладони. Маковое поле, протянувшееся вдоль всей его кромки, казалось с такой высоты у`же, чем передник хангерока. Потому и создавалось ощущение, будто лес растёт к замку вплотную – протяни руку, и ухватишься за остроконечные листья, шепчущие на ветру о тех жертвах, что его породили, и о белоглазой вёльве, живущей в его глубине. Оттого большая часть спален, расположенных в северном крыле, пустовала: местная прислуга была настолько суеверной, что отворачивала взгляд, даже когда просто проходила мимо окон – и их даже не очищали от пыли. Чистыми стёкла оставались только в альковах, где стояли нефритовые скамьи и где я пряталась в детстве, сбегая от весталки. Там же сидела Матти, мечтательно улыбаясь самой себе.

– Она уже почти час не двигается, – раздался шёпот над моим ухом, когда я притаилась за углом коридора, подглядывая.

Как-то раз Солярис пошутил, что Гектора не родили, а выковали в горне, ведь как иначе объяснить то, что запах огня и железа так сильно въелся в его кожу? Доля правды в том была: благодаря запаху я и сама учуяла Гектора, ещё когда он поднимался по лестнице. За эти полгода его лицо усеяла целая мириада новых веснушек, а мышцы приобрели рельеф и сделались бугристыми, как у мужчины, хотя Гектор только в месяце нектара справил шестнадцатилетие. Несмотря на свежий вид и чистую одежду, он выглядел усталым. Вероятно, только закончил работу в кузнице. Теперь она не ограничивалась ковкой одного лишь оружия: Гектор также мастерил разные приспособления по драконьим чертежам. Именно благодаря ему в некоторых башнях появились круглые бляшки с железными стрелками, указывающие время вместо песочных или солнечных часов, а добрую часть факелов сменили болотно-зелёные огни в стеклянных коробах.

– Как думаешь, Матти заболела? – забормотал Гектор, тоже вытянув голову из-за угла. – Может, стоит позвать лекаря?

– Ох, Гектор. – Я улыбнулась, умилённая, и тихонько похлопала его по плечу. – Боюсь, любовь – болезнь неизлечимая.

– Какая ещё любовь?! – скривился он, резко повысив голос, и я шикнула, боясь, что Матти услышит. Мне не хотелось быть той, кто откроет Гектору глаза на очевидное, поэтому я уклончиво ответила:

– Такая же, какая всё время следует за тобой по пятам.

– А?

Гектор обернулся. Его глаза – зеленее, чем Изумрудное море, – испуганно округлились, будто он увидел за собой на лестнице тень дикого медведя, а не девочки с косами и веретеном на пояске. Впрочем, то рвение, с которым Тесея преследовала Гектора, и впрямь наводило жуть, как и её завидные способности охотника, перенятые от старшего брата. Кралась Тесея бесшумно, легко сливалась с окружением и пряталась так хорошо, что почти никогда не попадалась. Всё, что могло её выдать, – смущённое хихиканье, с которым она сразу сбегала, стоило Гектору не вовремя повернуться. Прямо как сейчас.

– Знаешь, Тесея отлично шьёт, – прошептала я, пытаясь справиться со смехом. – И хозяйка хорошая, Кочевник говорил. Из неё получится славная жена!

Щёки Гектора налились пунцовым.

– Что ты такое говоришь! Ей всего десять.

– Двенадцать, – поправила я. – Ты всего на четыре года её старше.

– Вот именно! Целых четыре года! Она ещё совсем дитя.

– Зато теперь ты понимаешь, каково мне, – усмехнулась я, и Гектор растерянно заморгал.

– Что? В каком смысле?

Я прикусила себе язык и уж больно хотела извиниться за неуместную шутку – в конце концов, кому, как не мне, знать, что мы не выбираем, кого любить. Но голос Матти из-за угла спас меня от позора, а Гектора – от уязвлённого самолюбия:

– Долго вы там копошиться будете, как блохи? Волки в зимний Эсбат и то тише воют!

Мы оба втянули головы в плечи и покаянно вышли из-за угла.

Оставшись сидеть в алькове, Матти повернулась к нам и многозначительно нахмурилась. Если она услышала, как мы обсуждаем Тесею, то наверняка слышала и то, как мы обсуждали её саму. Тем не менее вертеть в пальцах сапфировый медальон Маттиола не перестала, да и не сердилась вроде бы. Звенья золотой цепи позвякивали, а сам камень, чья форма напоминала жёлудь, расписывал альков васильковыми бликами. Только настоящие драконьи драгоценности могли так сиять: даже алмазной песчинке, привезённой из Сердца, было достаточно одного зажжённого серного черенка, чтобы озарить светом целый зал.

– Мы не хотели нарушать твой покой, Матти, – сказала я извиняющимся тоном, ступив к ней в альков.

– Какой уж с вами покой, – вздохнула она, подперев ладошкой подбородок с очаровательной ямочкой под нижней губой. – Разве что посмертный.

Маттиола снова повертела в руке медальон, под цвет которого будто специально подбирала платье, и я заметила, что на коленях у неё, оказывается, лежит наполовину исписанный рунами пергамент, а рядом – стопка писем и воронье перо с уже высохшими чернилами.

Так вот почему она прячется здесь! Неужто ведёт с кем-то переписку?

– Ну, чего стоите? Присаживайтесь, коль пришли.

Матти пододвинулась, освобождая мне и Гектору место на скамье. Та была длинной и изогнутой, охватывала три-четыре окна в ряд, но половину её занимали раскинувшаяся юбка Маттиолы и те самые письма, мятые и неаккуратно сложенные. Я не удержалась и развернула одно из них, пока Гектор пытался пристроиться на самом краешке, ничего не задев и не сломав (он рос так быстро, что сам не успевал к этому привыкнуть).

– Ох, боги! Чьё это? – ахнула я, пробежав взглядом по строчкам: корявым, размазанным, где руны путались между собой, образуя какие-то бессвязные предложения неправильной длины и формы. – Если бы Солярис писал с таким количеством ошибок, я бы от него отреклась!

Маттиола встрепенулась и выхватила у меня письмо, не дав Гектору, вытянувшему шею, тоже подглядеть.

– Он всего полгода учится! – фыркнула она. Чёрные локоны, вьющиеся по бокам от фарфорового лица, всколыхнулись, как от ветра, хотя поблизости не было открытых окон. – Это сейчас общий язык кажется нам простым, а вспомни себя в детстве…

– Подожди… О ком ты говоришь? – нахмурился Гектор, и я закусила нижнюю губу, уже зная ответ.

«Читать и писать? Драконам не нужно ни то ни другое!» – заявил Вельгар однажды, пытаясь унизить Соляриса и человеческий быт, который тот вёл. Всё, что было привнесено в драконий мир людьми, он априори считал бесполезным и отвратительным. Но, видимо, лишь до тех пор, пока оно не понадобилось ему самому.

– Я догадывалась, что ты поддерживаешь связь с Вельгаром, раз тот продолжает посылать тебе дары, но письма… – выдохнула я потрясённо и оглядела кипу на скамье ещё раз.

Писем насчитывалось здесь порядка пятнадцати. Некоторые свёртки пожелтели и пошли пятнами, навевая мысли о брызгах солёной воды, которую Кипящее море подбрасывало весьма высоко. Где-то же на бумаге пошли заломы – такие проступают, если складывать письмо, разворачивать и снова складывать по несколько раз на дню.

– Полгода, – повторила я. – Вы общаетесь с Вельгаром целых полгода?!

– Я бы не назвала это прямо-таки общением, – проблеяла Маттиола, быстро перевязывая письма кожаным шнурком и пряча их в потайной карман, вшитый в боковой шов её юбки. – Я смогла разобрать, что он пишет, только с третьего письма. Но да, иногда мы… разговариваем. О всяком. Ничего такого, чему стоило бы так удивляться. И выпучивать глаза! – Последнее Матти добавила, взглянув на Гектора: хоть он и молчал, но выражение его лица было весьма красноречиво.

– Маттиола, ради тебя драконьи мужчины грамоту осваивают! И это ты называешь «ничего такого»? – Я всплеснула руками в негодовании. – Это же как сильно ты тогда стукнула Вельгара башмаком? Зато теперь понятно, что с тобой происходит.

– А что со мной происходит? – нахмурилась Матти.

– Сидишь тут вся в мечтах, взора с окна не сводишь. Сердце, от любви томящееся, за лигу видно. Но не горюй! Сильтан шустрый, уже завтра планировал возвращаться в Сердце, так что заодно и твой ответ Вельгару доставит. А попозже, может, тот и сам прилетит, кто знает…

Маттиола развернулась ко мне всем корпусом и вдруг расхохоталась, а затем постучала ногтем по оконному стеклу. То запотело от её дыхания, настолько близко она прислонялась к нему. От этого Рубиновый лес сделался матовым. Но указывала Матти, однако, вовсе не на него.

– Я не мечтать сюда присела, а посмотреть за исходом поединка, – сказала Маттиола. – Ты что, не в курсе? Солярис с Кочевником дерутся уже второй час кряду. Вся прислуга глазеет на них с балконов.

Солярис с Кочевником? Дерутся?!

Я вскочила с места и кинулась к окну, да так яростно, что стукнулась диадемой о стекло и едва его не разбила. Хоть она и представляла собой всего лишь тонкий золотой обруч, покрытый тесьмой рунических ставов, но весила столько, чтобы ею можно было забить и гвоздь. Придержав её рукой, я сощурилась, привыкая к яркому солнцу, чтобы разглядеть на маковом поле знакомые силуэты.

И действительно: средь высоких порослей мельтешили Солярис и Кочевник. Ещё перед тем, как спуститься в катакомбы к Ллеу, я заповедовала первому разыскать второго, но лишь потому, что была уверена: время, когда они хотели убить друг друга, давно миновало.

Как же можно было так оплошать?!

Драконьи когти остервенело полосовали полотно топора, увенчанного талиесинским орнаментом. Тут и там мелькали вспышки перламутра – в отличие от сражения в неметоне сейчас Солярис больше нападал, нежели защищался. Они с Кочевником двигались по кругу, и никто не собирался отступать, словно на кону стояла их жизнь, а не обычная мужская гордость. Над маками вилась белоснежная ткань – несколько раз топор Кочевника прошёлся в опасной близости от груди Сола и распорол на нём рубаху.

Лишь потому, что бились они на ковре из алых цветов, я не сразу смогла разглядеть на земле свежую кровь.

– Рубин, постой! – воскликнула Матти, но я не расслышала ни её, ни Гектора, тоже крикнувшего что-то вдогонку. Не колеблясь ни секунды, я подхватила подол платья и бросилась по лестнице вниз.

Что в детстве, что сейчас замок Дейрдре казался мне бездонным, как чрево Дикого: не зная верной дороги, здесь легко можно было заблудиться и плутать до самого утра. Различать одинаковые коридоры помогали петроглифы – я отлично помнила, что там, где стены рассказывают о нисхождении Дейрдре из мира сидов в мир человеческий, начинается южное крыло, а там, где Дейрдре несёт на руках мертворождённого сына Талиесина, возвращённого с острова Тир-на-Ног, оно заканчивается. Так я по наитию миновала несколько секций замка, следуя за рассеянным светом подвесных зеркал, и достигла ближайшего выхода во внутренний двор.

– Солярис! Кочевник!

Послышался треск – подол платья всё-таки порвался, когда я преодолела ров, едва хускарлы успели поднять для меня герсу. Они оба дрались куда дальше от замка, чем казалось из окна: к тому моменту, как я добежала до края макового поля, моё дыхание успело сбиться, а лицо и спина – вспотеть. Юбка путалась под ногами, и я, отринув приличия, подобрала её почти до бёдер, чтобы бежать ещё быстрее.

– Кочевник!

Вихрь жемчужного хвоста, ониксовых когтей и топора. Чирк!

От этого звука перед глазами вспыхнули страшные воспоминания – кроваво-красные, как туман, который мы прогнали. Моя первая встреча со смертью и первый с ней поцелуй, оставивший после себя фиолетовый синяк на виске и порванную одежду. Ошмётки плоти, усеявшие плиты священного дома богов. Расколотые алтари и запах амброзии, кислый от смрада бойни. Оторванные головы, руки и ноги… Бездыханный Кочевник с перерезанным горлом, лежащий меж них.

Едва я успела приблизиться к вихрю, как всё повторилось. Когти Соляриса снова полоснули Кочевника по горлу. Брызнула темно-бордовая кровь на алые маки, и Кочевник выронил топор, пошатнувшись.

– Кочевник! – взвизгнула я и застыла в ужасе.

– Тьфу ты! – выплюнул он, держась за кровоточащую шею. – Опять помер.

Когда Кочевник опустил ладонь, под той оказалась длинная узкая полоса – крошечная ссадина, которая не несла ему гибели, но зато несла Солярису победу.

– А ты рассчитывал на иной исход, дикарь? Вот он – твой заслуженный реванш! Всего лишь очередное поражение, – усмехнулся Сол высокомерно, хотя сам глотал ртом воздух, сотрясаясь в мелкой дрожи. Кочевник явно заставил его хорошо потрудиться. – Рубин?.. Что ты здесь делаешь?

Судя по головокружению и боли в груди, я тоже собиралась снова помереть. Согнувшись, я сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и успокоилась, прежде чем подойти к ним. Не признаваться же, что я решила, будто они сражаются не понарошку, а всерьёз.

– В этом году месяц благозвучия, похоже, намерен превзойти Рок Солнца. Вы что, хотите получить солнечный удар?! Какой это реванш по счёту? – возмутилась я, сложив руки на груди. – Кочевник?

Тот вытер кулаком шею и прошёл мимо, едва не задев меня плечом, из которого торчал кабаний бивень. Теперь, когда для накидки из бобрового меха было действительно слишком жарко, Кочевник таскал на себе целый ворох ожерелий из животных рогов и костей, будто в одной лишь рубашке чувствовал себя неуютно – обязательно нужно было что-то ещё! Что-то массивное, внушительное и пугающее, что прибавляло бы ему суровости и компенсировало низкий, почти как у ребёнка, рост.

От испарины красный узор на его лице поплыл, и крест, перечёркивающий лоб, переносицу и губы, превратился в круг. Красные точки на щеках и вовсе стёрлись. Из-за этого юность, которую Кочевник отчаянно пытался замаскировать такими усилиями, вынырнула на поверхность. Она выделялась на общем фоне так же ярко, как и его глаза, голубые и полупрозрачные.

– Эй, Кочевник! – снова позвала я, когда тот так и не обратил на меня внимания. – Ну хватит. Неужто ты до сих пор сердишься?

– Я с предателями не разговариваю! – огрызнулся он, подобрав с земли топор, и принялся обтирать лезвие от земли и крови рукавом.

– Но с Солом же говорил…

– Не говорил. С ним я только дрался. – Кочевник указал на него, вставшего рядом, обтёсанным древком. – Вам обоим нет прощения!

– Опять ты за своё! Ты ведь клялся медовухой, что наконец-то перестанешь ворчать и скалить зубы, если я соглашусь сразиться с тобой, – напомнил Солярис, приглаживая когтями растрёпанные волосы, стоящие торчком.

Кочевник фыркнул, поворачиваясь к нам спиной. Ах, так вот зачем Солярис согласился на его пресловутый реванш, коим он бредил, пока мы боролись с Красным туманом, но о котором позабыл с появлением Тесеи. Следовало догадаться, что новая обида на нас пробудит в нём былую жажду. А печаль оказалась непомерно велика, ведь мы отправились в Свадебную рощу без него.

Все последние дни он избегал нас, пропадая то в кленовых лесах за охотой, то за играми с Тесеей, во время пряток с которой однажды спрятался так хорошо, что мы втроём искали его целые сутки. Я надеялась, что раз мне не удалось вымолить у Кочевника прощения – свиной рулькой с бочкой пива и новым блестящим топором, так и оставшимся нетронутым, – то это удастся Солярису. Мол, не пряником, так кнутом – не королевой, так драконом! Но и этого, очевидно, оказалось мало.

– Вы предпочли мне Дайре, маменькиного сынка с тремя волосинами белобрысыми! Да у него на морде щетина жиже, чем у меня пух на яй… – Солярис громко кашлянул в сжатый кулак, и Кочевник осёкся. – Таким даже брагу принести доверить нельзя, а вы доверили ему тыл ваш прикрывать! Я уже не говорю про ту полуголую бабу, которая на дикарку даже больше меня похожа.

Я глубоко вздохнула, понимая, что в одном Кочевник точно прав: только ему и Солярису я готова по-настоящему доверять на поле боя. Однако он никогда не разговаривал с самим собой, а потому не знал, до чего же упёртым и непробиваемым бывает! Скажи я ему о переживаниях Тесеи, он бы только ввязался в очередной спор – коль не со мной, так с ней. Или просто смолчал бы о своём уходе и покинул её без предупреждения.

– Эх, вот так и сгубила молодого берсерка жизнь в королевском доме, – протянул неожиданно Солярис голосом, преисполненным разочарования.

– Чего? – взбух Кочевник тут же. – Как это понимать?

– Нюни ты распустил, вот что. Размяк, красна девица!

– Солярис, перестань… – проблеяла я, дёрнув его за порванный рукав, но тот уже разошёлся:

– Прыгаем тут вокруг тебя, как скоморохи вокруг ярловой дочки, уж как вину свою искупить, не знаем. И яства свежие, и сражения славные, и слова добрые, слаще мёда. А тебе всё не то! Ты кем себя возомнил?! Принцем Булыжником? Довольно с нас! Идём отсюда, Рубин. Пусть и дальше обиду свою лелеет, Дикий с ним!

Солярис схватил меня под локоть, не дав вставить и слова, и решительно потащил к стенам замка. Я с детства выучила, как выглядит его ярость: раздутые ноздри, лентовидные зрачки, губы до того плотно поджатые, что полностью съедают друг друга… И это была не она. Сол вовсе не злился и, более того, едва сдерживался, чтобы не дать уголкам рта поползти вверх – ещё бы чуть-чуть, и улыбнулся.

– Раз, два… – услышала я его шёпот. Он считал наши шаги.

– Эй! – окликнул нас Кочевник, как только Солярис дошёл до пяти. Уже в следующую секунду я услышала, как хрустит и содрогается маковое поле под громоздкой медвежьей поступью, устремившейся нам вслед. – А ну стоять! Мы ещё не закончили! Ты уже позабыл, скольким мне обязан?! «Спасибо, что присматривал за Рубин, пока я сидел на цепи у злого сейдмана», – передразнил Кочевник Сола, и у него настолько хорошо удалось изобразить его утробный, лишённый эмоций голос, что я не выдержала, остановилась и засмеялась. – «Без тебя мы оба давно бы сгинули с этого света. Ты поистине воин Медвежьего Стража. Отвага твоя и благородство не человеческие и не божественные, а драконьи!»

Судя по тому, как забегали у Соляриса глаза, Кочевник цитировал его дословно. В это верилось с трудом, но всё-таки: сначала потеряв меня, а потом вернув, Сол какое-то время и впрямь был преисполнен благодарности ко всему миру и тем, кто его населял. Только длилось это, по правде говоря, недолго. Может, недели две или три…

– Да, не спорю, ты был нам полезен. – Солярис растягивал слова, как древесную смолу, будто хотел убедиться, что до Кочевника дойдёт смысл сказанного, и он точно заглотит наживку. – Вот только вряд ли от тебя будет столько же пользы теперь. Посмотри на свои бока! Всю форму растерял. Потому мы и не стали брать тебя с собой в Свадебную рощу.

– Ах ты!.. – Кочевник аж затрясся от гнева. Я побледнела и снова дёрнула Соляриса за руку, но он остался недвижим – кажется, был решительно настроен дождаться, когда Кочевник снова начнёт размахивать топором. – Как ты смеешь сомневаться в моём превосходстве и называть меня жирным?! Это мышцы! Я на прошлой неделе тушу лося на своём горбу в одиночку приволок. Я могуч, свиреп и несокрушим, как и всегда!

Я решила промолчать, чтобы не покривить душой. Если раньше Кочевника можно было смело назвать поджарым, то сейчас он был скорее… плотным. Бугристые мышцы по-прежнему перекатывались и играли под одеждой, но вот на боках рубаха и впрямь имела на одну складочку больше, чем задумывалось фасоном.

– Умеешь играть в кубб? – спросил Солярис ни с того ни с сего, и Кочевник оторопел.

– Разумеется! Я мастер в кубах… кубинах! – воскликнул тот, выпятив грудь колесом, и не нужно быть всевидящим филидом, чтобы догадаться: на самом деле он понятия не имеет, что это такое.

Солярис тяжко вздохнул.

– Это традиционная дейрдреанская игра на поле, где нужно сбивать фигуры противника колышками. Похоже на метание бревна, только там важнее меткость, а не сила броска. Я никогда не бывал на Эсбатах, но слыхал, что ни одно городское празднество без кубба не обходится.

– Сбивать противников?! – Кажется, это всё, что услышал Кочевник. – В этом мне нет равных!

– Значит, сыграем? Только ты и я. Одно условие: если я побеждаю, ты больше никогда не вспоминаешь о Свадебной роще и перестаёшь называть нас предателями. А если побеждаешь ты…

– Договорились! Клянусь мясом, элем и силой Медвежьего Стража! На этот раз честно-честно!

Даже не дослушав, Кочевник плюнул на свою раскрытую ладонь и пожал Солярису руку. Затем он заткнул топор себе за пояс и бросился стремглав к замку, оставив Сола кривиться и брезгливо обтирать слюнявую ладонь о маковые лепестки.

– Летний Эсбат? – переспросила я, хлопая глазами. Всё случилось так быстро, что мне оставалось лишь смириться. Впрочем, лезть в мужские разборки было себе дороже. По крайней мере, пока они не доходили до столь странного примирения.

– Да, всё верно. Летний Эсбат. – Солярис задрал голову, оставшись сидеть на корточках, и я невольно подивилась непривычному выражению его лица: он улыбался! – Что такое? Боишься, что я Кочевнику в кубб проиграю? Уверен, он забудет о нём уже через полчаса. Главное, вывести его куда-нибудь и увлечь, чтобы он наконец-то перестал дуться на нас, как мышь на крупу. Скажи, у тебя же есть подходящее платье для похода в город?

– Ты хочешь, чтобы мы пошли на летний Эсбат вместе? – уточнила я и даже попятилась от Сола.

После того как мы вернулись из Свадебной рощи, Солярис ещё несколько дней был сам не свой. Хоть и не выказывал страха, но определённо его испытывал. Не лёг рядом, когда я снова осталась ночевать у него, чтобы не видеть кошмары об искуроченных стеблях вербены и трупах. Просто сидел всю ночь на подоконнике, а с рассветом отправился в зал Руки Совета, чтобы обсудить с Гвидионом письма, приносимые воронами из военных лагерей. Даже сегодняшним утром он в первую очередь нагрянул именно к нему, не ко мне. А теперь Сол вдруг предлагает… повеселиться?

– Что на тебя нашло? – спросила я в лоб, и Солярис вопросительно накренил голову, поднявшись на ноги. От этого один рукав его рубахи, распоротой Кочевником, соскользнул с плеча, приоткрывая широкую ребристую полосу от ошейника и острые ключицы. Их покрывали мелкие перламутровые чешуйки, спускающиеся к груди. – Ты и веселье – вещи несовместимые! Да ты даже на танец меня ни разу сам не пригласил. А сейчас зовёшь пойти на ярмарку? Когда в Круге происходит… такое! Ты испытываешь меня? Или хочешь обмануть?

Я привстала на носочки и шутливо ущипнула Соляриса за щеку. Лишь потому, что он любил мои прикосновения, а обменивались мы ими слишком редко из-за обоюдной занятости, Сол не сразу стряхнул с себя мою руку, а сначала шумно вздохнул и прикрыл глаза.

– Не дури, – сказал он. – Твоё присутствие на летнем Эсбате – хороший политический ход.

– С каких пор ты разбираешься в политике?

– Так сказал не я, а Гвидион. Король Оникс ведь до болезни тоже всегда спускался к жителям Столицы накануне Эсбатов, – произнёс Солярис, и в окнах северного крыла замка за его спиной снова замелькали любопытствующие слуги. Мы с Солярисом не занимались ничем предосудительным, но я всё равно смутилась и мягко отстранилась от него на несколько шагов. – Весенний Эсбат ты и так пропустила. Это могут счесть дурным предзнаменованием. Сначала Красный туман, потом смерть короля, теперь восстания… В тяжёлое время людям как никогда нужны забавы и зрелища, и твоё появление вселит в них надежду. Они решат, коль королева веселится, значит, слухи о беде – всего лишь слухи. Вот что нужно сейчас твоему народу. И нам, кстати говоря, тоже.

Последнее Солярис признал неохотно. Возможно, он был прав, ведь война для правителя – что шахматная партия: остаётся только ждать, когда твой противник сделает следующий ход. А это может занять недели, если не месяцы. Сидеть сложа руки и ждать новостей было даже мучительнее, чем смотреть на усеянное телами поле. Такими темпами я скорее паду жертвой безумия, нежели жертвой стрелы или ножа.

– Раз ты считаешь, что это будет уместно… хорошо, – сдалась я. – Только никакого засилья стражи и горна! Меня и так все заметят. А ещё возьмём с собой остальных.

– Остальных?

– Маттиолу, Гектора, Тесею, Сильтана и Мелихор. Трое последних никогда на таких празднествах не были. Хочу показать им, что дейрдреанцы не всегда такие мрачные и угрюмые, как те, кого они видят в замке.

С каждым новым именем, что я называла, лицо Соляриса вытягивалось всё больше. Но на иные условия я была не согласна: мало того что мне ещё никогда не доводилось присутствовать на городских увеселениях, так ещё и следовало убедить своим поведением горожан, что восстания не несут никакой угрозы Кругу и наш союз с другими туатами по-прежнему процветает. Словом, я должна была веселиться, но как это делается, уже и не помнила. Оттого и надеялась, что друзья освежат мою память.

Так вместе мы приступили к сборам на летний Эсбат. Они заняли у меня куда меньше времени, чем подготовка к сейму или Вознесению. Я не хотела сильно выряжаться туда, где шёлк, привезённый из Ши, уже считался роскошью, а самыми искусными украшениями были серебряные заколки. Мне хотелось стать частью народа, и для этого не стоило вызывать зависть. Потому я остановилась на хангероке из грубоватой бязи, расшитой золотистой плетёнкой и выкрашенной в абрикосово-оранжевый цвет – такого цвета в летний Эсбат, как в самый длинный день в году, было небо до глубокой ночи.

Оставив волосы распущенными, я заплела в косу лишь рубиново-красные локоны, куда Тесея после продела несколько таких же ярких красных бусин – с ними моя коса походила всего лишь на изощрённое украшение, а не на проклятую отметину.

– Мы идём смотреть на человеков! В этот раз на живых, розовых и свежих. Танцевать с человеками, пить и есть с человеками, – мурлыкала Мелихор на песенный мотив, пока Маттиола, сидя на табурете посреди купальни, старательно расписывала её лицо традиционными узорами Дейрдре алого цвета, какими чуть раньше украсила моё. – Эй, ты собираешься до самой смерти её прятать, энарьят? У драконов и рога бывают, и гребни порой на спине торчат. Чего стесняться? Очень даже симпатичная культяпка!

Я не сразу поняла, о чём говорит Мелихор, но затем Маттиола вдруг отложила баночку с кошенильными червецами[35] и выхватила у меня перчатку, в которой я собиралась спрятать костяную руку.

– Тут я полностью солидарна с Хорой, – заявила она. – Разве берсерки прячут свои шрамы и увечья? Они гордятся ими! И ты гордись.

Здесь можно было бы поспорить, ведь я отнюдь не берсерк, и на Эсбате будет полно детей, которых моя рука может напугать до полусмерти, но я не стала. Маттиола не только меня подбивала ослабить те тиски, в которые правители зажимали себя с детства, но и сама заметно раскрепостилась: праздничное платье её оголяло плечи и колени почти так же, как наряды Сердца. Очевидно, их общение с Вельгаром возымело обоюдный эффект.

Ещё полчаса мы уговаривали Мелихор одеться: так и не взяв в толк, зачем людям нужно основное платье, она чуть не вышла на улицу в нательном[36]. В конце концов всё было улажено, и хлопоты остались позади вместе с замком и лязгающей герсой, за которой раскинулся широкий королевский тракт.

«Я, конечно, не Мидир, помешанный на покушениях, но королева без охраны пугает люд не меньше, чем во главе целой армии», – заметил Гвидион перед нашим уходом, поэтому нам всё-таки пришлось взять с собой десять хускарлов. Те замыкали шествие, пока мы, отказавшись от лошадей – во многом ради Сола, который плохо держался в седле и вряд ли оказался бы рад вывалиться из него на глазах у тысячи зевак, – спускались с холма в низину. Там пестрили крыши и навесы городских домов.

К тому моменту, как мы приблизились к ним, как раз наступил вечер, и жара немного поутихла. Свежий ветер, колышущий поля и лесостепи, ещё на половине пути донёс до нас аромат жжёного сахара, каштанов и баранок из заварного теста – идеально круглых, как луна, появление которой ознаменовало официальное начало Эсбата. Недаром каждый год и каждый сезон примстав[37] сдвигал его дату на несколько дней – все праздники Колеса года должны быть привязаны к полнолунию, как дитя привязано к матери пуповиной, а всё живое на земле – к четырём богам.

Возглавляя вереницу, мы с Солярисом шествовали рука об руку, но не касались друг друга. Я почувствовала, как он прижался к моему плечу, лишь когда впереди показались первые ярмарочные палатки.

– На самом деле это была идея Сильтана, – признался он неожиданно, и кончики его ушей забавно порозовели, почти в цвет рубахи: каким-то образом он снова оделся в один тон с моим нарядом. – Сильтан сказал, ты хотела пойти на ярмарку, и предложил мне сводить тебя, чтобы «привнести в твою жизнь хоть что-то увлекательное, кроме редких встреч с ним». А поскольку воля драгоценной госпожи всегда должна исполняться, я подумал…

Я решила тактично не сообщать Солу, что Сильтан подлый обманщик и никакое желание пойти на Эсбат я никогда не изъявляла. Повезло, что он отказался идти с нами на праздник в самый последний момент! Поэтому я только улыбнулась, польщённая чуткостью Сола и его желанием подарить мне несколько часов той счастливой и спокойной жизни, которую мы надеялись обрести, покончив с Красным туманом. Ради этого Солярис был даже готов прислушаться к совету старшего брата, которого величал не иначе как «змеем».

– Спасибо, это очень мило с твоей стороны, – улыбнулась я и перехватила его пальцы первой, раз сам сделать это он никак не решался: едва касался и сразу одергивался, убегая на несколько шагов вперёд. – Пожалуй, сегодня ты даже удостоишься танца со своей госпожой.

Солярис сжал мои пальцы в ответ – нежно, коротко, чтобы не оцарапать тонкую кожу когтями.

– Надо же, на словах вроде благодаришь, а на деле наказываешь.

Я усмехнулась и пожала плечами. Танца со мной Солярису и впрямь сегодня было не избежать, ведь такая дивная музыка лилась из Столицы рекой! На улочках, средь телег резчиков, торгующих масками, и прилавков вёльв, распродающих букетики заговорённой вербены, вовсю играли барды и менестрели. Из-за толп ряженых здесь было не протолкнуться: всюду мелькали костюмы из соломы, короны из берёзовых ветвей, чумазые лица в сосновом дёгте, скипидарный запах которого, по преданиям, отпугивал Дикого и приручённые им бедствия: Потоп, Хворь и Голод. У некоторых из макушек торчали собачьи уши, а у других болтались коровьи хвосты, пришитые к штанам. Незамужние девы в этот священный день чаще всего наряжались кроликами Невесты, облепляя шеи и плечи тополиным пухом или цветками хлопка, как мехом. Совершеннолетние юноши же становились лисами и в течение ночи охотились за кроличьими девами, а порой даже дрались за них, точно и впрямь одичали. Немудрено, что Сильтан принял жителей Столицы за нечисть! Все эти атрибуты и впрямь превращали горожан в мави из старинных баллад – духов охотников, слившихся с убитыми ими зверьми, жертву которых они не почтили добрым словом за трапезой.

Ровно на девять дней весь город превращался в неметон под открытым небом, где вместо молитв и песнопений водили хороводы и вкушали разные яства. Так, каждый совершеннолетний житель Столицы, желающий принять участие в гуляниях, должен был принести к общему столу минимум один пивной кувшин и глиняный чан, где мог томиться молодой картофель с только поспевшим редисом или жаркое из петуха. Их запахи, перечные и солёные, мешались в воздухе с пряностью тёмного эля и сладостью топлёного молока.

– Это что, королева Рубин?

Лишь благодаря всеобщей суматохе и тому, сколь много лиц приобрели вокруг нечеловеческие черты, нам семерым почти удалось добраться до священного тиса незамеченными. Пока закалённые мужи мерились удалью на лугах за дозорными башнями, старцы попивали зерновой спирт из ритонов, а дети играли с шёлковыми лентами и грызли булочки с шафраном, там, под тисом, плясала молодёжь. Они исполняли Рогатый танец – одиночное кружение с шестами, увенчанными кукольными головами оленей, что были им партнёрами. Единение человеческого и животного, смертного и бессмертного, земного и божественного.

Момент, когда же нас всех заметят, был лишь вопросом времени.

– Королева?.. Быть того не может! Сейчас же война идёт, какое ей дело до пирушки простолюдинной.

– Говорю тебе, это она. Посмотри, кто рядом с ней!

– Это же королевский зверь…

– А кто это ещё с ними?

– Может, высокородные господа какие пожаловали? Новые ярлы?

– Да нет же, это драконы! Драконы!

Не обращая внимания на побежавший шепоток, я продолжала идти по улицам, будто не замечала, как стремительно редеет и расступается вокруг толпа. Старцы неохотно оторвались от своих ритонов, дети – от шёлковых лент и булочек, а лисьи юноши от развевающихся юбок кроличьих девиц. Все смотрели на нас вытаращив глаза, и мне не оставалось ничего, кроме как смотреть на них в ответ и невозмутимо улыбаться. Казалось, всё празднество застыло, и только музыка продолжала жить своей собственной жизнью.

Нос у Мелихор задёргался, как у зверька, когда она, вытянув шею, попыталась принюхаться к накрытым столам, где лежали большие ломти хлеба – они использовались вместо тарелок и тоже потом съедались. Кочевник жадно опустошал бурдюк, которым уже успел разжиться где-то по дороге, не обращая внимания на Тесею, тянущую их с Гектором к беззубой торговке любовными амулетами. Последний бросал на Матти жалобные взгляды, но та упорно делала вид, что ничего не замечает, слишком увлечённая красотами вокруг.

– Не отходи далеко, – шепнул мне Солярис, как всегда напряжённый в обществе других людей. Он недоверчиво всматривался в лица прохожих, и то, что они не выглядели человеческими, будто угнетало его лишь больше. Пальцы так сильно сдавили мои, что оставили на них бледные выемки от когтей.

Насторожённые, мы остановились на краю главной площади, в центре которой, как в сердце каждого поселения, цвело священное древо. Это было идеальное место, чтобы наконец поприветствовать свой народ. В конце концов, они все видели меня впервые в жизни. Следовало сказать хоть что-то, чтобы разбить оковы той растерянности, с которой на меня взирали сотни людских глаз.

Но затем они все вдруг закрылись. Люди начали кланяться.

– Драгоценная госпожа!

Чей-то крик, поднявший за собой и другие голоса, поразил меня и застал врасплох. Я думала, толпа пребывает в ужасе от моего появления, как от дочери тирана, залившего весь континент кровью, но ошиблась – толпа благоговела. И стоило людям поверить, что это и вправду я, как всё вокруг снова пришло в движение. Солярис порывисто вцепился мне под локоть, готовый бежать, но люди схватились вовсе не за копья и вилы – они схватились за цветочные венки и украшения из оленьих рогов. Уже в следующую секунду те оказались у меня на голове, и на нос посыпалась пыльца медуницы.

– Да хранит вас поцелуй Кроличьей Невесты, драгоценная госпожа!

– Попробуйте наш слоёный пирог с вишней, госпожа!

– Какую песнь бардам спеть в вашу честь, госпожа?

В большинстве туатов, только заслышав имя Оникса, крестьяне добавляли «Кровавый король!», начинали плеваться и вспоминали Дикого. Но туат Дейрдре был моим домом – здесь мой род славили, как свой собственный. Туат был особенным, под стать королеве, основавшей его. Край людей верных, необузданных нравом, почитающих богов и те дары, что они им ниспослали. Такие же дети Великой королевы, как и я, пусть и по духу, а не по крови. Храбрые китобои, искусные кузнецы, мудрые вёльвы и могучие хускарлы – все они были здесь, тянули ко мне руки, салютовали и пели, приняв меня на своём торжестве со всем радушием.

Я улыбнулась, но улыбка эта быстро померкла от осознания, сколь велика моя ответственность перед всеми этими людьми. Возможно, к ним подбиралась очередная напасть, а я даже не знала, как защитить их от неё.

Каждый, мимо кого я проходила, пытался вручить мне свой дар, будь то спелое яблоко или корзинка полевых цветов, которые обычно приносили в дар высоким кострам на закате, вымаливая у богов богатый урожай. В конце концов их у меня накопилось так много, что всё посыпалось из рук, и большую часть пришлось отдать хускарлам. Разодетые лисами юноши зубоскалили, толкались, чтобы подобраться поближе, кроличьи девы перешёптывались, обсуждая мой наряд и причёску, а перемазанные в карамели и жимолости дети тянули меня за юбку. Где-то слышалось не то изумлённое, не то заворожённое «Костяная принцесса!». Моя изувеченная рука и впрямь ничуть не пугала их, а только интриговала. Мелихор с Солом юркая ребятня тоже обступила полукругом и принялась беззастенчиво трогать, разглядывать.

– Кыш! – буркнул на них Солярис и ускорил шаг, пытаясь вывести нас из липнущей толпы.

– Как много детёнышей! Хотите, чтобы я порычала? А если укушу? – ворковала тем временем Мелихор за нашими спинами. Когда я обернулась спустя минуту, то уже не смогла найти её: ряды людей, желающих поглазеть на женщину-дракона, сомкнулись, окончательно разделив нас.

Надеясь, что жители Столицы всё-таки потеплели к драконам после того, как один из них помог победить их королеве Красный туман, я вверила себя Солярису и слепо пошла за ним. Там же, где мы оставили Мелихор, остались и Кочевник с Тесеей, которая уже нацепила на лицо выкрашенную в голубой цвет волчью маску и забралась к нему на шею, чтобы хорошенько разглядеть праздничное убранство. Лишь Гектор и Матти последовали за нами, но тоже потерялись где-то по пути – скорее всего, в потоке танцующих, который захлёстывал площадь волнами и прибирал к себе всё, что встречал.

В конце нам с Солярисом удалось прорваться к помосту с винными бочками за углом той самой обветшалой таверны, возле которой меня однажды похитили. Хускарлы тут же рассредоточились по округе, отгоняя зевак и чересчур настырных горожан, и мы наконец-то смогли перевести дух и как следует оглядеться.

От количества ряженых, пёстрых шатров и развлечений у меня разбегались глаза: такого раздолья ни в одном королевском замке не сыщешь! Пускай здесь не было золотых кубков, дорогих гранатовых вин и идеально чистого убранства – зато была свобода. Та самая, которую я впервые познала в Сердце. Играй, танцуй, ешь и пей вдоволь, ввязывайся в драки, раскрашивай лицо, надевай звериный мех вместо одежды и прыгай через пламя, как через границу Междумирья, – словом, веселись от души, и никто слова тебе не скажет, даже если ты королева Круга.

– Ах, змея… – зашипел Солярис вдруг, и я недоумённо проследила за его взглядом, обращённым куда-то в толпу. – Сказал ведь, что не хочет идти на праздник! Но, похоже, идти он не хотел именно с нами.

В отличие от меня Сильтан, разгуливающий прямо по центру города, не считал нужным избегать зависти и повышенного внимания. Даже среди ряженых он выделялся, усыпанный алмазами от ворота до золотого ремня, обхватывающего изящную талию под рёбрами. В золотых волосах терялась такая же золотая диадема с треугольными подвесками на висках. Стайка кроличьих девиц, очарованных Сильтаном и хихикающих в свои деревянные маски, не отставала от него ни на шаг. Он прекрасно знал об этом, потому и улыбался так широко. Чем дальше он шёл, тем больше воздыхательниц собирал. А вместе с тем наверняка и новых врагов.

– Дикий с ним! – отмахнулся Солярис раньше, чем я успела завести разговор об этом. – Мне больше интересно, что они делают?

Он указал кивком на другую сторону площади, где та плавно перетекала в улицу ярмарки, куда съезжались фермеры и странствующие торговцы. Там, между скамьями, кружилась компания девушек и юношей с завязанными глазами. Сталкиваясь друг с другом, они образовывали пары… и целовались. Однако стоило зазвенеть колокольчику в руках одной из дев, как те мгновенно отпрыгивали друг от друга, сбрасывали повязки и разбегались по скамьям, смеясь.

От этого зрелища даже у меня загорелись щёки. Неловко прочистив горло, я пояснила:

– Это игра такая, закотомки.

– И в чём их смысл?

– Ни в чём. Просто перецеловываешь всех, кого захочешь, а как надоест – выходишь. Признаться честно, я и не думала, что в закотомки до сих пор играют… Эта старая забава родом из Талиесина. Там такое любят.

– Неудивительно. Талиесинцы только на всякие дурости и горазды, – произнёс Солярис презрительно, отворачиваясь, и я снова притворилась, будто не заметила, как у него покраснели уши. – А там что?

Похоже, несмотря на свою страсть к чтению, Солярис многое упустил из культуры Круга. Я снова посмотрела туда же, куда и он. Неподалёку от столов, заставленных фигурами хнефатафла[38], за которым играли старцы, стояла заздравная чаша – высокий и глубокий чан, похожий на деревянную бочку, наполненную до краёв густой смесью эля, вина, сахара, пряных специй и сырых желтков. Там же плавали печёные яблоки, которые любой желающий мог попробовать ухватить зубами, сунув в чашу голову. Одно такое яблоко сулило поймавшему крепкое здоровье на весь грядущий год, потому остатки смеси никогда не выливали – после Эсбата ими удобряли корни деревьев, дабы те были щедры и плодоносны во время страды[39].

Чуть дальше, где горел высокий костёр из сложенных пирамидой тисовых поленьев, стоял Яблоневый человек – фигура из сплетённых хворостин, зелёная, как ещё одно древо, и увешанная яблоками с головы до ног, точно бусами. Помощник Кроличьей Невесты, Яблоневый человек оберегал сады, защищая их от насекомых и парши.

За то время, что мы с Солом отдыхали на помосте и я рассказывала ему обо всём, на что он указывал пальцем, всеобщее воодушевление немного поутихло. Заметив это, я резко замолчала и дёрнула Соляриса за рукав, дабы он помог мне спуститься. В этот момент лицо его, сияющее от моих историй, опять помрачнело. Похоже, он наивно верил, будто в свой первый летний Эсбат я захочу просто стоять, болтать и глазеть по сторонам, а не участвовать.

– Покупайте маски, господа! Двух одинаковых масок во всём мире не сыщите!

Крепко вцепившись в Сола, чтобы он не посмел удрать, я потащила его к телеге резчика, где на шестах с крючками красовались животные маски разных цветов и размеров.

– Думаешь, в них нас не узнают? – хмыкнул Сол и красноречиво оттянул сначала прядь своих жемчужных волос, а затем моих, рубиновых. Я ойкнула, шлёпнув его по руке – едва косу не расплёл своими когтями!

– Узнают, конечно.

– Тогда для чего они нам?

– Для веселья. Знаешь, чего у меня, принцессы, только не было в детстве… Но вот маски – никогда.

– Берите любую, какую пожелаете, госпожа! – встрепенулся резчик, сделав приглашающий жест рукой. – Хоть и учат, что в Эсбаты нужно чествовать всех богов одинаково, но все мы знаем: лето – пора Кроличьей Невесты! Потому маски кроликов самые популярные. Вот вам, госпожа, определённо пойдёт розовая или красная…

– Только не красная! – тут же передёрнулась я.

– Значит, розовая. Я как раз приберёг несколько удивительных экземпляров на особый случай…

– А что эти? – Заметив, что кроличьих масок на крючках и впрямь почти не осталось, я ткнула пальцем в соседний шест – тот был увешен масками драконьими, да в таком количестве, что гнулся от их веса.

Резчик грустно посмотрел сначала на один шест, затем на другой и тяжело вздохнул.

– Я приехал из Дану. У нас драконьи маски вмиг распродаются, а здесь за всё время никто ни одной не взял!

– Интересно, почему, – протянул Сол саркастично и, подойдя к телеге, потянулся к ним.

Сначала он остановился на остромордой и чёрной, но, поморщившись, отложил её – должно быть, она напомнила ему Вельгара, чёрного дракона, – и взялся за серебряно-костяную, чем-то похожую на его натуральную чешую. Однако немного погодя Солярис отложил и её. Я с интересом наблюдала за ним, гадая, какую же маску он выберет.

Неожиданно его рука сместилась правее, и Сол улыбнулся. Очевидно, выбор был сделан.

– Ворон? – удивилась я, когда он без слов надел на себя птичью маску – тоже чёрную, но с резьбой в форме перьев, расписанную жёлтым узором. Она закрывала лишь верхнюю часть лица, выгодно оттеняя жемчужные волосы и алебастровую кожу. В прорезях для глаз плескалось золото, а длинный клюв напоминал наконечник стрелы. – Что ж, молодцу всё к лицу! Теперь мой черёд.

Бегло осмотрев маски ещё раз, я решила, что Сол прав: пытаться слиться с толпой – гиблая затея. Потому и взяла себе лебединую, белоснежную с лёгким розовым отливом, как облака по весне.

Оставив на прилавке торговца несколько моих драгоценных заколок вопреки его желанию вручить нам маски бесплатно, мы с Солярисом юркнули в шумную толпу и затерялись в праздновании летнего Эсбата.

Не знаю, сколько именно часов прошло, пока мы испытывали все увеселения, какие только предлагал город на закате: наловили яблок из заздравной чаши (со своими острыми зубами Солярис поймал целых пять!), сыграли партию в хнефатафл (в которую он, конечно же, проиграл мне), обошли все ярмарочные прилавки и попробовали все сласти, от засахаренных орехов до вяленой клюквы. Мне даже удалось уговорить Сола принять участие в салках, где, правда, он поймал меня сразу же, стоило мне один раз хлопнуть в ладоши. Дети по-прежнему висли на нас обоих, желая то меня пощупать за костяную руку, то Соляриса – за место, откуда обычно вырастал хвост. Понимая, что отвязаться от них без помощи хускарлов или хитрости не получится, с несколькими из них мы на спор посостязались в прыжке через канат, где я запуталась в подоле своего платья и упала.

Тогда Сол рассмеялся впервые за день. Все эти годы он смеялся до того редко, что каждый раз я задерживала дыхание и замирала, боясь его спугнуть. Но летний Эсбат был ко мне добр: вскоре смех Соляриса стал слышаться всё чаще и чаще, и поводы для этого находились самые разные. Например, когда я попробовала местную медовуху и та оказалась настолько крепкой по сравнению с королевским питьём, что вышла у меня через нос; когда Гектор промахнулся в метании подков и случайно зарядил одной из них Мелихор в затылок; когда Тесея заставила Кочевника надеть пышный венок из одуванчиков или когда мы все вместе смотрели на представление скоморохов, пародирующих богов, за что их закидали тухлыми овощами и яйцами.

Страх, который всю прошедшую неделю ощущался как змеиный клубок, стянувшийся в груди, наконец-то ослаб. Несмотря на битвы, что велись прямо сейчас на другом конце моего туата, и несмотря на неизвестную кровожадную напасть, оставляющую за собой трупы, я позволила себе на один вечер забыться.

Но как жаль, что он не мог длиться вечно.

– Ящер! Где ящер?! – раздался крик откуда-то из таверны за махровыми ветвями священного тиса. – Я нашёл поле для кубба! Я должен победить ящера в кубб! Кто-нибудь видел его?

Вместе с тем у причала Тихой реки, что вела в Изумрудное море и была излюбленным местом для рыбаков, пронзительно заплакал ребёнок:

– Моя лошадка сгорела! Она сожгла лошадку!

– Ничего я не сжигала! Я просто чихнула…

Где-то там же, куда на лязг мечей бежал отряд городской стражи, зачиналась потасовка:

– Это моя женщина, дракон! Моя невеста!

– Ох, да неужели? А чего же это твоя невеста сама на шею мне вешается, а? Может, замуж за тебя не хочет?

– Во имя Солнца, они будто сговорились! – простонал Солярис, узнав в первом голосе Кочевника, вспомнившего об их споре; во втором – Мелихор, которая, очевидно, слишком заигралась с местной ребятнёй и напрочь забыла, что она дракон; а в третьем – Сильтана, который всё-таки умудрился нажить себе проблемы. Так вожделенная беззаботность Сола сползла с него, словно вторая чешуя. – Вот поэтому я и не хотел брать их с собой! Знал ведь, что без этого не обойдётся. Там, где моя семья, сплошь одни беды! Прости, я не хотел…

– За что ты извиняешься, глупый? Ступай. У нас впереди ещё долгая ночь, – мягко приободрила я и неохотно разжала пальцы, впервые за целый вечер выпуская руку Сола из своей. Мы как раз закончили обходить ярмарочные прилавки по второму кругу: Солярис всё не оставлял надежды отыскать где-нибудь черничные тарталетки, хоть и знал, что черника зреет лишь к месяцу зверя, а запасы варенья в крестьянских кладовых уже наверняка закончились. – Я найду Матти с Гектором и Тесеей или попытаю удачу в метании подков. К таверне близко подходить не буду, обещаю!

Как и всегда, идея разделяться пришлась Солярису не по нраву, но он прекрасно знал, что другого пути нет. Оставлять Кочевника в городе надолго без присмотра – то же самое, что оставлять голодного медведя рядом с мясной лавкой. А Сильтан, внаглую бранящийся с женихом опороченной девицы, запросто мог породить ещё одно народное восстание.

Скрипнув зубами, Сол бегло оглянулся и пересчитал взглядом всех хускарлов, бродящих в толпе. Ради моей безопасности их насчитывалось по десять человек на каждой улице. Напасть на меня у них перед носом было равносильно тому, чтобы добровольно сунуть голову в петлю на виселице.

– Жди меня возле тиса, – велел Солярис. – Скоро я вернусь к тебе.

Больше он ничего не сказал. Только убрал растрепавшиеся волосы с моей лебединой маски, ненадолго задержав пальцы на моём подбородке и сжав его, словно хотел оставить на мне отпечаток, который продержится до его возращения и послужит оберегом. Затем Сол нырнул в течение толпы, и оно само понесло его куда нужно – многим не терпелось посмотреть, кто же так буянит у причала, что слышно даже сквозь мунхарпу и гудение лура.

Именно два этих инструмента вели за собою всю музыку летнего Эсбата. Их звуки резонировали, разрывали мелодию на части, и только игривое пение пан-флейты связывало мунхарпу с луром воедино. Один из бардов умудрялся держать флейту одними губами, воздев руки к небу в хаотичном танце. Выполняя просьбу Сола, я прислонилась к разукрашенному тису спиной, наблюдая за музыкантами на помосте. Кожаный мешок волынки раздувался от мощного дыхания здоровяка, сидящего на связке из брёвен, и лишь тальхарпа приглушала его вой, веселясь куда громче и свирепее. Все эти инструменты были такими разными, но вместе рождали прекрасную песнь «Плачь Гвиневры о зелёном море», посвящённую китам и древним существам, что были «богами до богов».

– Разжигайте больше костров! К нам Ночь пришла, тьму и тени принесла, её приданое! – объявил сказитель, выскочивший к бардам на помост, и я запрокинула голову вверх.

В летний Эсбат темнело поздно, и лишь к полуночи небо полностью окрашивалось цветом необработанных сапфиров. Но за всей этой суматохой мы с Солярисом и не заметили, как это случилось – как день по-настоящему ушёл. Факелы, ограждающие площадь, тут же загорелись ярче, и вспыхнули новые костры. В городе стало гораздо светлее, но тише: теперь музыка играла лишь вполовину силы, и верховодила ею лютня, а не флейта. Круглая луна, словно глаз Волчьей Госпожи, раскрылась над Столицей, и площадь затопило серебряным светом.

Взявшись за руки, ряженые тут же поплыли по ней в новом танце, напоминая цветы, следующие мерному течению реки. Прижавшись плотнее к тису, чтобы не мешаться у них под ногами, я тихо ахнула от восхищения и разочарования. До чего же хотелось присоединиться к ним!

– Пришло время понести своё наказание, госпожа.

Чьи-то горячие пальцы неосторожно прикоснулись к моему виску. Я покрылась мурашками, будто зимний ветер поцеловал меня, и тут же оттолкнулась от древа.

– Солярис?

То действительно был он, хотя мне казалось, что прошло не больше пятнадцати минут с его ухода, тогда как одна лишь партия в кубб обычно длилась около получаса. Но за временем на празднестве всегда было сложно уследить! Поэтому больше меня удивило то, что Сол всё ещё выглядел с иголочки, хотя толпа и Кочевник должны были здорово его потрепать. Бордовая рубаха осталась такой же чистой, как до нашего визита на Эсбат, и даже заломы и вмятины на ткани, оставленные мной во время игр, чудесным образом разгладились. Казалось, за время своего отсутствия Солярис даже освежился: причесал волосы, перевязал пояс, почистил обувь. Я чувствовала, как он улыбается, но не видела, ведь теперь на лице Сола вместо вороньей маски была кроличья, золотая.

– Ух ты! – восхитилась я и даже привстала на носочки, чтобы рассмотреть украшение поближе. Благодаря высоким факелам и кострам, разбитым по периметру площади, здесь было светло, почти как днём. Отблески огня плясали на металле, и узоры, изображающие мех, будто двигались на ней, взъерошивались, точно живые. – Где ты достал такую красоту?

Маска словно была сделана из настоящего червонного золота, а не из меди, крашенной в блестящую жёлтую краску, как все прочие. Тонкая резьба образовывала милую мордочку, и даже уши, приделанные к краю, выглядели как самые натуральные. Правда, были у этой маски и недостатки – в столь узких прорезях я совсем не видела глаз Сола. Зато видела его подбородок и губы, хотя маска, кажется, должна была закрывать и их – просто пришлась ему не по размеру.

– Обменялся с Маттиолой, – поведал Солярис, терпеливо выждав, пока я закончу его разглядывать. Когда наши носы соприкоснулись, он немного покачнулся назад, смущённый. – Ей вручил её какой-то купец родом из Фергуса. Должно быть, хотел задобрить и произвести впечатление.

– Не он первый и не он последний, – ухмыльнулась я. – Маттиолу таким уже не удивишь, но на её месте я бы всё равно никому не отдала такую маску! Прошлая тебе тоже шла, но эта… Здравствуй, Кроличий Жених!

Солярис не то закряхтел, не то засмеялся. Однако я вовсе не шутила: маска идеально сочеталась с жемчужными чешуйками на коже под его ключицами. На её фоне и волосы будто бы переливались ярче, а изумрудная серьга в ухе распускала целый букет из мерцающих бликов на спинах танцующих.

– Так что насчёт наказания? – спросил Солярис снова, склонив голову набок.

– Наказания?..

– Я про танец. – Судя по голосу, Сол снова улыбался. Почтительно поклонившись, он протянул мне руку ладонью кверху. – Ты хотела потанцевать, когда мы выходили из замка, помнишь? Или уже передумала?

Встрепенувшись, я затрясла головой и тут же схватилась за руку Сола. Грех отказываться, коль сам зовёт, да ещё и в такую дивную ночь! Когда подобное случалось прежде и когда случится вновь?

Музыка и вереница людей закружили нас раньше, чем я успела поймать ритм и понять, как именно нам влиться в эту беспокойную круговерть. Потому я просто взялась за предплечья Сола, когда он притянул меня ближе, и вторила его шагам. Он двигался совсем не так, как на моём Вознесении или на свадьбе в Сердце. Там это было плавно, с расстановкой и силой, которой вопреки его мягкости хотелось подчиниться и следовать. Сейчас же Сол двигался порывисто, резко, иногда даже неуклюже, похоже сам не зная, что за танец исполняют жители Столицы. Тем не менее Солярис всегда хорошо приспосабливался: посматривая на других, в конце концов он задал нужный темп, и тогда я смогла по-настоящему расслабиться и отдаться музыке.

– Мне показалось или ты вернулся слишком быстро? – всё же поинтересовалась я, когда музыка потекла медленнее и мы смогли немного отделиться от толпы, раскачиваясь в объятиях друг друга. – Как прошла игра в кубб? Кто победил? Ты или Кочевник?

– Разве я бы вернулся к тебе так скоро, если бы дал Кочевнику победить? – ответил вопросом на вопрос Сол. Лишь когда речь заходила о Кочевнике, он позволял себе звучать так высокопарно. – Ради того, чтобы быть рядом с тобой, я кого хочешь одолею.

– А что Мелихор и Сильтан? Разобрался с тем ребёнком, чью игрушку она сломала, и с опозоренным женихом?

– Да. – И прежде чем я бы продолжила выпытывать у него подробности, Сол кивнул куда-то вниз. – Что это за камни?

Я опустила глаза на рукава своего платья. Пошитые с прорезями, будто бы намеренно порванные ножницами, они открывали мои запястья до самых локтей, но при желании их можно было скрепить пуговицами из молочно-золотистых камней, пришитых вдоль.

– Это селениты, – ответила я. – Камень не сказать чтобы шибко ценный… Из него редко делают украшения, разве что кулоны или браслеты. Но мне он нравится.

– Почему?

– Не знаю. Разве на всё должна быть причина? Просто красивые. Днём, если лучи солнца встретят, напоминают молочные ириски, а ночью тускнеют и становятся похожи на лунный камень.

– Селенит, – повторил Сол себе под нос, будто распробовал это слово на вкус. – Селен.

Затем он вдруг без всяких объяснений закончил танец и потащил меня прочь из толпы. Мы почти бегом устремились на самый край площади, туда, где горел один из костров и где в воздухе парили лепестки цветов, подбрасываемых в огонь вёльвами под размеренную, заведённую вполголоса песнь. Там же погасший горизонт встречался со спокойствием фруктовых садов и раскачивался Яблоневый человек, увешанный красными плодами. Огороженное факелами, пёстрыми палатками и жилыми домами, это место напоминало маленький островок на отшибе городского гуляния. Музыка бардов будто разбивалась о купол сейда, накрывший его. Здесь было тихо и совсем мало людей, а потому и мало тех, кто посмотрел бы на нас с осуждением, когда Солярис ухватил меня за талию обеими руками и буквально поднял к своему лицу.

– Ты моя? – спросил он, и его клюквенно-красные обветренные губы под золотой каймой были единственным, куда я могла смотреть и о чём могла думать.

– Я твоя, – прошептала я, сглотнув сухость во рту.

– Ты и есть я, – сказал Сол, и холод кроличьей маски, прижавшейся к моему лбу, обжёг кожу. – А я есть ты. Мы – это мир.

Я не удержалась и поцеловала его первой, как, впрочем, целовала почти всегда. Даже после моего воскрешения, после всего, через что мы прошли, Солярису было легче ждать моего поцелуя, чем красть его. Мне же не было сложно проявлять чувства первой – в конце концов, Сол только учился это делать, и я была снисходительна к нему, как он был снисходителен ко мне все прошлые годы. Я на собственном примере показывала, как выражать любовь не только поступками, но и словами, взглядом, прикосновениями, искренне веря, что однажды Солярис научится делать это. Однако пока он всё ещё терялся. Вот и сейчас застыл на месте и даже не приоткрыл губ, когда я плотно накрыла их своими.

Тёплые, мягкие – куда мягче, чем выглядят. Я целовала Соляриса несколько секунд, упиваясь им даже в его оцепенении, пока не почувствовала, что что-то не так, и не открыла глаза. Сквозь узкие прорези в его маске на меня смотрела непроглядная тьма.

– Поцелуешь меня ещё раз, когда я сниму маску? – спросил вдруг Солярис шёпотом.

– Конечно поцелую, – улыбнулась я.

– Клянёшься Солнцем и четырьмя богами?

– Клянусь Солнцем и четырьмя богами.

Однако вместо того, чтобы снять маску и позволить мне исполнить свою клятву, Солярис осторожно поставил меня на землю и отстранился.

– Что случилось? – спросила я растерянно. Вёльвы, сидящие за костром, вдруг оборвали песнь, повскакивали со своих мест и бросились врассыпную, едва не сбив нас с ног. Из-за этого я на миг выпустила Сола из поля зрения, а когда снова посмотрела на него, то обнаружила лишь его спину. Тот молча шёл в сторону площади. – Солярис! Куда ты?

– Мне нужно уйти, – бросил он, не оглядываясь. – Дай мне немного времени. Я вернусь.

Я фыркнула, возмущённая тем, что он, похоже, снова собирается оставить меня на летнем Эсбате совершенно одну, но уже без веских на то причин и даже без моего разрешения. Не намеренная мириться с этим, я снова окликнула Сола и поспешила следом, ловя пальцами отбрасываемую им тень, пока толпа окончательно его не проглотила. Людей вокруг отчего-то прибавилось, стало тесно, как на рыбном причале в базарный день, и музыка бардов утонула во всеобщем гвалте.

– Рубин!

Я блуждала по площади по меньшей мере минут пятнадцать, пока не решила проверить ярмарочную аллею, где наконец-то и разглядела среди разноцветных макушек с оленьими рогами ту самую, что напоминала жемчужину. Солярис продирался ко мне остервенело, не стесняясь расталкивать горожан локтями, громко звал по имени и даже перепрыгнул хлебную телегу, лишь бы поскорее очутиться рядом и грубо обхватить перепачканными в траве руками моё лицо.

– Где тебя Дикий носит, Рубин?! – взревел Сол после того, как осмотрел меня с головы до ног и отвёл нас к прилавку, чтобы не стоять на дороге и пропустить людей. – Я же велел ждать возле тиса! Решил, что тебя снова дикарь какой утащил. О чём ты думаешь?!

– Это я у тебя хочу спросить!

– Что?

– Ты снова бросил меня! Мало того что целовать передумал, так ещё и унёсся куда-то, словно тебя петух клюнул в… Погоди, а где твоя кроличья маска?

– Какая ещё маска?

Совсем недавно Сол нуждался во мне так отчаянно, что держал на весу и рассыпался в любовных признаниях лихорадочным шёпотом, преисполненным мольбой больше, чем все песнопения вёльв, которые мне доводилось слышать. Но сейчас же на ожесточённом лице Сола не осталось и намёка на нежность. Будто тени, отбрасываемые факелами, обточили его черты ножом, сделав их ещё острее. Губы стянулись в тонкую линию, а между бровей пролегли морщины, неестественные для его неувядающей юности. Солярис даже сорвал с головы свою воронью маску, задранную на лоб, чтобы я увидела его ярость и страх. Чтобы, наклонившись и в упор посмотрев мне в глаза, он мог твёрдо спросить:

– Где ты была всё это время, Рубин? И с кем, скажи на милость, ты целовалась?

– С тобой, – выдавила я, хотя в глубине души уже знала: это вовсе не так.

– После того, как я уладил неразбериху с Мелихор и Сильтаном, я отправился играть в кубб с Кочевником. Рубин, ты же знаешь, что это долгая игра. Так объясни мне, я не понимаю…

Я и сама ничего не понимала. А затем с площади, где плясали ряженые и пахло забродившими яблоками в заздравной чаше, протрубил дозорный горн. Солярис попытался схватить меня, остановить, но было поздно: вырвавшись, я бросилась на зов. Всего несколько шагов по направлению к площади – и праздничная сладость в воздухе сменилась смрадом разложения. Овощи на прилавках и общих столах, фрукты, мясо и даже выпечка вдруг начали портиться, расползаться на волокна и гнить. То же самое произошло и с Яблоневым человеком: плоды на нём почернели, а зелень пожухла, – и даже с цветочными венками на головах Матти и Тесеи, мимо которых я проскочила.

Летний Эсбат вдруг превратился в тлен и рассыпался прахом прямо у нас на глазах.

Преврати неделю в год,

Преврати год в век,

Я не могу заставить свою любовь заговорить со мной

И прийти к ней на ночлег.

– Кроличья Невеста! – зарыдала толпа. – Что же делается-то?!

Подведи коня к хомуту,

Подведи кота к миске с молоком,

Ах, я не могу заставить свою любовь сесть мне на колени

И целовать её тайком.

Ветер погнал по стремительно пустеющей площади коричнево-жёлтые листья, и я, добежав до священного тиса, с ужасом увидела то, чего не должен видеть ни один человек на земле.

Священное древо, сердце великой Столицы, осыпалось и погибло.

4

Под златом маски рубиновой напасти

Похоже, ярл Найси не соврал насчёт погибшего урожая: в наши земли пришла болезнь. Ллеу именовал её Увяданием».

Такое письмо я отправила Мидиру в Фергус на рассвете, когда успокоила городскую толпу и возвратилась в замок, чтобы теперь успокоить саму себя. Каждый раз, стоило мне хоть на секунду прикрыть глаза, сидя на собрании Руки Совета, как я видела кроличью маску из червонного злата, словно её образ отпечатался на внутренней стороне моих век.

Как двойник Соляриса выглядел, что он делал, что говорил – советники сыпали одинаковыми вопросами, но резко замолчали, когда я вынужденно поведала не только о нашей с подражателем беседе, но и о поцелуе. В этот момент на лицо Сола, тихо держащегося позади возле окна, упала тень от поднятой сквозняком шторы, скрыв от меня его выражение. Он как раз только присоединился к Совету, пробыв в Столице на два часа дольше моего в попытках выследить притворщика если не по памяти очевидцев, то по запаху. Конечно же, ничего не получилось. Сол даже меня понюхал, мои волосы и одежду, чтобы убедиться: у того, кто притворялся им, не было своего личного запаха. Похоже, у него вообще ничего своего не было.

Когда я пересказала события летнего Эсбата в мельчайших деталях, даже Ллеу, которого однажды Сенджу обманул подобным образом, посмотрел на меня как на умалишённую. Он несколько раз уточнил, ничего ли я не путаю, ведь одно дело – подделать чужой лик, а другое – поведение, речь и воспоминания, коими обладали лишь я и Сол. «Он пригласил вас на танец, потому что вы обещали танец Солярису?.. Хм. Может быть, он подслушал вас где-то? Ведь чтобы знать столь интимные вещи, нужно быть не сейдманом, а шпионом», – сказал Ллеу. Однако я не сомневалась, что шпионом двойник не был – он знал то, что знаю я, совсем по другим причинам.

Красная прядь в волосах, как капля крови в бочке мёда, стала в два раза шире после Эсбата, обагрив почти половину моей головы. Я обнаружила это, когда зашла в купальню и посмотрелась в зеркало, чтобы привести в порядок потёкшую по векам краску. Что бы ни коснулось меня тогда под священным тисом, оно принесло с собой яд.

«Не касайся. Вы враги. Увидишь – тотчас же беги!»

Зал Руки гудел несколько часов кряду даже после того, как Кочевник и Мелихор, самые громкие из присутствующих, покинули его. Гвидион причитал о неизбежном голоде, который ждёт Дейрдре уже к зиме, если Увядание доберётся до ферм и охотничьих угодий к югу от Столицы. Матти составляла письма остальным туатам под мою диктовку, а Ллеу изучал сухие тисовые ветви, голые и безжизненные, доставленные ему наутро после праздника, – те отломил и разбросал по городу обычный тёплый ветер, до того рыхлым стало некогда могучее древо. Я же снова и снова прокручивала в голове прошлую ночь, но ничего примечательного в ней больше не находила. Только приходила к одной и той же мысли раз за разом: именно об этом нечеловеке меня и предупреждал Совиный Принц. Тот, кто губит урожаи, изничтожает зелень, жизнь и краски; то, что противоположно Року Солнца, от которого я спасала свой народ, но то, что всё ещё может его уничтожить.

Красный туман. Неужели это он, обретший форму? Как такое возможно? Если так, то почему преследует меня? Чего хочет в этот раз, когда у него и так есть всё?

Я продолжала думать об этом даже несколько часов спустя, сидя на окне в своих чертогах и разглядывая карту туата Дану в томительном ожидании полудня, когда мы с Солом должны были встретиться за воротами крепостной стены. Небо за окном напоминало персиковую дольку, такое же солнечное и яркое, как вчера. Словно кошмар летнего Эсбата привиделся нам всем во сне, и не было тех криков, с которыми народ разбегался по домам и прятал своих детей от гнили.

Словно сам мир пока ещё не ведал, что умирает.

– А может, сложить несколько дейрдреанских гобеленов, ну тех, с аляпистым мильфлёром, которые не шибко жалко? Ты говорила, принц Оберон подарил ей несколько таких, наверняка в быту пригодятся, раз она их вместо скатерти использует. Или лучше собрать корзинку с едой? Наверняка в лесу не найти ни сыра, ни добротной кровянки. А что насчёт платьев? Лесные вёльвы носят платья?

Маттиола выдавала предложения быстрее, чем я успевала ответить хотя бы на одно из них, потому мне оставалось только кивать и периодически отрываться от карты, чтобы посмотреть, как она суетится по комнате. Всего за полчаса, как я сообщила ей, что мы с Солярисом отправляемся в Рубиновый лес, она успела насобирать нам в дорогу столько даров для задабривания Хагалаз, что потребовалась бы телега, попытайся мы утащить их все. Не в силах выбрать, что лучше преподнести вёльве-отшельнице, Маттиола водрузила поверх остальных вещей даже рыжего кота-крысолова. Она почти умудрилась затолкать его в кожаный мешок, пока тот её не цапнул.

– Ты переусердствуешь, – сказала я, свесив с подоконника ноги, которые всегда ощущались такими лёгкими и свободными в мужских походных штанах. Стрелка на часах, сооружённых Гектором и приделанных к дымоходу камина, уже почти подобралась к заветному часу. – Мы вернёмся к вечеру, максимум к утру. Не думаю, что Хагалаз откажет нам в помощи, когда узнает, чем обернулось это её «сейд сломает сейд». И да, у неё уже есть кошка, а платья она не носит. Только юбку и повязки.

Маттиола наконец-то остановилась и, смерив раздутую сумку-узелок оценивающим взглядом, вывернула её обратно мне на постель с недовольным «Фр-р!».

– Тогда возьмёшь то, что осталось с праздничного ужина, – сказала она тоном, не терпящим возражений, и я кивнула, понадеявшись, что на этом она успокоится.

Разложив все сокровища обратно на свои места и оставив только съестные угощения, Матти тяжко плюхнулась в старое кресло, истыканное иголками для шитья, где из-за страха напороться на них никогда не сидел никто, кроме неё самой. Именно с этого места она обычно выбрасывала в медную чашу раскалённые угли и задавала вопрос о будущем заговорщическим шёпотом, после чего я хватала кочергу и пыталась сложить головешки в какое-нибудь предзнаменование. – Надеюсь, эта вёльва и вправду знает, что нам делать с Увяданием и тем, кто его распространяет. Ведь если всё живое гибнет, даже наш священный хранитель-тис, то эта погибель и до её Рубинового леса добраться может… А его же неупокоенные души хирда сторожат. Ох, нельзя такому лесу погибать, нельзя! Худо всему Кругу будет.

Вместо ответа я постучала кольцами по оконной раме, накалённой солнцем, и мысленно воздала молитвы пропавшей Кроличьей Невесте, дабы встреча с Хагалаз прошла гладко. Уж если она не найдёт решение, то, может, хотя бы укажет путь к нему. Желательно такой, ради которого мне не придётся снова умирать.

– Рубин?

Мышцы ныли после короткой утренней тренировки с легковесным мечом, которую я провела тайком вместо завтрака, вымещая на соломенном чучеле злость. Боль, разливающаяся по окрепшим рукам, была моим наказанием за то легкомыслие, с которым я веселилась на летнем Эсбате. Пила, ела, танцевала, играла, даже целовалась – словом, делала всё, лишь бы не исполнять королевский долг. Не пойди я в Столицу, возможно, и не было бы никакой хвори, сгубившей все запасы и труды крестьян. Поделом мне и несчастья, и предательство ярлов, и очередные нарушенные гейсы.

– Рубин.

«Дай мне немного времени. Я вернусь».

И как я сразу не поняла, что передо мной вовсе не Солярис?! Как могла спутать их? Как могла позволить обмануть себя? Ни хмель, ни весёлые танцы, ни скрадывающаяся ночь не были тому виной – только моя собственная дурость. Мы с Солом вместе уже восемнадцать лет, прошли рука об руку через огонь и воду, да и нрав у него тяжёлый, как чугун, – не так-то просто повторить такое! И всё-таки я не заметила подвоха.

– Рубин!

Кажется, Маттиола позвала меня по имени несколько раз, прежде чем я наконец-то услышала и откликнулась. К тому моменту терпение её уже лопнуло: она вылезла из кресла и пересела ко мне на подоконник, подмяв юбку – в тон сапфировому кулону. Вероятно, все размышления были написаны у меня на лице, хоть я и надеялась, что их замаскирует красный узор а’ша, который я нанесла себе утром на веки, будто пыталась восстановить ту связь с Солом, которая, как мне казалось, надорвалась.

– А что думает обо всём этом Солярис? – спросила Маттиола ненавязчиво, когда я свернула карты и отложила их в сторону. – Я видела, как вы уходили с Совета вдвоём… О чём разговаривали по дороге?

– Ни о чём. Мы молчали. – Лицо Матти вытянулось. – Солярис просто проводил меня до моих покоев и велел как следует отдохнуть. А когда я предложила пойти к нему в башню и отдохнуть вместе, сказал, что не может, поскольку у него есть одно дело, которое он должен закончить перед нашим уходом. На том мы и разошлись.

Многозначительное «Оу», которым ответила Матти, заставило меня тяжко вздохнуть. Перед тем как уйти вместе с Кочевником, чтобы уложить Тесею спать и отдохнуть самой, Мелихор шёпотом напомнила мне о сокровищном синдроме, якобы присущем Солу. Слишком сильная привязанность к чему бы то ни было, даже к человеку, порождает у драконов нездоровую одержимость. Однако Солярис отреагировал на двойника слишком спокойно даже для себя обычного… Даже предложение Дайре отправиться с ним на конную прогулку после Вознесения вызвало у Сола куда больше эмоций, чем то, что я умудрилась его не узнать.

– Думаешь, Солярис злится? – спросила Матти.

– Думаю, что да.

– Знаешь, я ненавижу, когда моей красе делают комплименты, потому что только её большинство мужчин во мне и видит. Я даже в месяц зноя за капюшонами и плащами прячусь, если в Столицу приходится идти, – сказала Маттиола неожиданно, заставив меня вопросительно приподнять брови. – Но, должна признать, иногда это бывает полезно.

– К чему ты это?

– К тому, что мне не раз приходилось извиняться вместо Ллеу, слишком горделивого и вспыльчивого. Он также часто посылал меня к торговцам, дабы я выпросила у них что-то, на что Гвидион отказывался выделять золото из казны. Я хочу сказать… Все мужчины одинаковые, Руби. Если злятся, нужно лаской их сердца топить, и всё быстро на место встанет. А коль и это не помогает, то можно и по-женски ублажить…

– Чего?

Маттиола никогда не была пустословной. Болтушкой – да, но ни в коем разе не хвастуньей или, того хуже, лгуньей. Если она учила меня, то всегда тому, что знала наверняка и сама умела. Вдобавок, будучи старше меня на четыре года и лишённая не только обоих родителей, но и привилегий высокородных господ, Маттиола наверняка хлебнула горестей побольше моего. Всё, о чём она говорила, ей всегда приходилось познавать на собственном опыте.

И именно поэтому сейчас я сжалась от ужаса.

– Ллеу ведь не принуждал тебя делить ложе с мужчинами ради его корыстных целей, правда? – спросила я с плохо скрываемой дрожью в голосе, молясь всем богам, чтобы Маттиола сказала «нет».

– Нет, что ты! – ответила Маттиола к моему облегчению. – Если я что-то и делала, то исключительно по доброй воле.

Я выдохнула, но тут же вдохнула обратно, резко и удивлённо. К лицу прилила кровь.

– Подожди, но ты… Ты уже делила ложе с мужчиной, я верно поняла?

Матти ничуть не смутилась от моего вопроса, только улыбнулась лукаво, метнув на меня такой же хитрый взгляд, какой они с Ллеу оба унаследовали от Виланды. Я зарделась, качая головой. Беречь девичество не было заветом ни одного из божеств – лишь Кроличья Невеста просила о целомудрии, но то было целомудрие души, а не плоти. А потому не было ничего зазорного в том, что Маттиола уже познала физическую сторону любви. Да и вёльвы всегда знали, как не понести нежеланное дитя, что уж говорить о вёльве потомственной и к тому же сестре сейдмана. Но…

Как Маттиола могла расстаться с девичеством и не рассказать об этом мне?!

– А вы с Солярисом? – обернула вдруг Матти мой вопрос против меня же, будто бы только ради этого весь разговор и затевался. – Вы-то уже возлежали?

«Возлежали». Это слово царапнуло слух, хотя, как ни назови, было понятно, о чём идёт речь.

– Вы ведь постоянно ночуете в одних чертогах, буквально делите постель, – принялась пояснять она, недоумевая, почему я смотрю на неё круглыми глазами. – Разумно было бы предположить, что вы успели разделить друг с другом и удовольствие…

– Нет, что ты! Мы просто спим вместе. То есть спим, как все живые существа спят, а не как мужчина с женщиной. С Сердца так повелось, привыкли в одном гнезде жить… то есть комнате… Вот и ночуем друг у дружки. Ничего более! Я до сих пор всегда сама его целую, а не он меня, что уж говорить о… возлежании.

– Ой, да ладно! Неужто он совсем не пристаёт к тебе?

Я растерянно покачала головой. Негодование, с которым Матти нахмурилась и перебросила за спину длинные волосы, заставило меня задуматься. А ведь и вправду: Солярис едва оказывает мне какие-то знаки внимания, если этого не делаю я сама. О намёках на его желание физической близости не было и речи. Более того: стоило мне представить это, как становилось смешно. Солярис и заигрывание? Солярис и откровенные ласки? Ха-ха!

– Не думаю, что дело в тебе или в том, что вы слишком долго были друзьями. Скорее у Соляриса просто небогатый опыт с женщинами. Внешне-то он хорош собой, как Совиный Принц, но вот характер похуже терновой колючки. – Матти принялась утешать меня, хихикая. – Однажды всё само произойдёт. Расскажешь мне потом? – Она наклонилась и шутливо дёрнула меня за одну из кос. Лишь потому, что Матти сама заплела мне их, те не распустилась – мои причёски же вечно рассыпались от любых лишних движений, слабые и небрежные. – В Столице много слухов ходит, каковы драконы как мужья. Слышала, будто у них два отростка вместо одного, как у ящериц, а ещё они якобы извергаются не семенем, а…

– Матти!

– Что такое, драгоценная госпожа? Я же об одолжении тебя прошу! Мне нужно знать, вдруг Вельгар и впрямь заглянет в Дейрдре, а там и до того самого дойдёт…

– Матти, перестань!

Я вскочила с подоконника под её смех и повернулась спиной, чтоб она не видела, насколько сильно ей удалось меня смутить.

– Ну вот, уже гораздо лучше! – Матти начала дразниться, обмахиваясь руками, как обмахивалась я, пытаясь остудить горящее лицо. И меня вдруг озарило: так вот чего она тему эту щекотливую завела ни с того ни с сего! – Что скажешь, смогла я тебя растормошить? А то сидела ни живая ни мёртвая, будто на супружеской измене подловили. Теперь и к Солярису идти можно, хоть не подумает, что ты заболела чем или отравилась. Эй, смотри, опоздаешь, драгоценная госпожа!

Я взглянула на часы: стрелка почти миновала полдень! Пускай и ненадолго, но Матти и впрямь удалось отвлечь меня, да так ловко, что я и думать забыла обо всех неприятностях. От этого тяжесть в груди немного отпустила и даже дышать сделалось легче. Вот зачем нужны сёстры – чтобы напоминать о всяких бестолковых вещах, когда тонешь в вещах серьёзных.

Заколов лунной фибулой Неры тёмно-зелёный плащ, я схватила карты, перекинула через плечо узелок с королевскими угощениями и мёртвой тисовой ветвью, одолженной у Ллеу, а затем спешно покинула чертоги. Замок встретил меня вязкой тишиной и запахом амброзии, благовония с которыми жгли слуги на комнатных алтарях всю ночь напролёт, молясь богам о спасении и милости. Хускарлов на постах стало больше, а вот чувства защищённости – меньше. Как можно ощущать себя в безопасности где бы то ни было, когда есть тот, кто умеет менять лики, словно одежду? Пройди мимо стражи двойник Соляриса, они и ухом не поведут, а пройди мимо них мой двойник – сами отворят ему двери.

– Ты опоздала на семь минут, – сказал Сол, хотя здесь, на краю макового поля, где он меня ждал, неоткуда было знать время наверняка.

Его новое одеяние выглядело далеко не так празднично, как вчера: однотонная рубашка без рукавов из бязи, стоившая на рынке не больше десятка яиц; такие же простые штаны и ремни с ножнами, в каких воины обычно носили мечи, а Сол – флягу с мятной водой и пару хлебных лепёшек на случай, если мне вдруг подурнеет из-за сахарной болезни (чего, конечно, никогда не случалось). Судя по тому, что у него при себе даже сумки не было, Солярис был оптимистичен и считал, будто поиски Хагалаз не затянутся надолго.

Маковые цветы колыхались от ветра, как волны. Солярис гладил их когтями, сидя на корточках, пока ждал меня, из-за чего несколько из цветков раскрылись ещё больше от его тепла.

– Зачем тебе карты? – спросил он и кивнул на сложенные пергаменты у меня под мышкой, которые я не успела запихнуть в узелок по пути.

– Кристальный пик, – ответила я, и Сол вопросительно нахмурился. – Раз отправляемся к Хагалаз, собираюсь спросить у неё, не знает ли она случаем, где нам велено искать Совиного Принца. Есть у меня несколько догадок, но без вёльвы не проверить…

– Понятно. – Голос у Сола оставался пресным. Он выпрямился и перевёл взгляд мне на плечо, где болтался кожаный мешок. – А там что?

– Ветка тиса и дары. Тоже для Хагалаз, – снова ответила я и последовала за Солом к Рубиновому лесу на другом конце макового поля, когда он развернулся и двинулся туда без предупреждения. – Нам с Матти показалось, что будет правильным принести ей гостинцев в знак благодарности. Да и кто знает, сколько нам придётся искать её. Возможно, мы успеем проголодаться.

Солярис цокнул языком. Почему-то он был уверен, что, если мы отправимся в Рубиновый лес без лошадей и только вдвоём, нам не придётся плутать в нём неделю, как в прошлый раз, ибо Лес неприветлив лишь к чужакам, но всегда с радушием встречает старых знакомых. По мнению Сола, завидев наше смирение и добрые намерения, Лес должен был быстро привести нас куда нужно – к ветхой хижине из прогнивающих досок, где на окнах раскачивались связки сушёных трав, а на крыльце мигали амулеты и кристаллы, хранящие солнечный свет. А если даже Рубиновый лес не проявит к нам такого снисхождения, это наверняка сделает юркая кошка с белоснежной шёрсткой, Хозяйка. Ведь кто ищет, тот всегда находит – одно из правил сейда. В общем, несомненно, Хагалаз откликнется на зов.

По крайней мере, Солярис продолжал убеждать меня в этом, пока мы пересекали маковое поле. С тревогой оглядываясь на тёмно-синий замок, оставшийся позади, я постаралась ему поверить.

Сколько бы поворотов Колеса ни миновало, сколько бы трагедий и катастроф ни пережил континент, сколько бы королей ни умерло и ни воскресло, Рубиновый лес никогда не менялся. Стоило нам переступить его кромку, как повеяло осенней прохладой: я тут же завернулась плотнее в плащ, радуясь, что взяла его с собой. Зимой тут можно было укрыться от мороза, а летом – от жары. Красные остроконечные листья почти не двигались, будто в лесу не было ветра, и даже птицы не пели. Лес был полностью немым и выглядел как бумажная декорация, неестественно спокойный, даже мёртвый. И хотя я знала, что на самом деле он не мёртв вовсе, а даже поживее других лесов будет, я всё равно чувствовала себя здесь как в Безмолвном павильоне среди забальзамированных трупов. Толстые корни деревьев, выступающие над землёй, напоминали бездыханные тела, усеявшие поле боя, а массивные градины красного янтаря, стекающего по стволам, – их кровь.

Очень скоро травянистая роща обступила нас таким плотным кольцом, что между ветвями не осталось просветов. Верхом на лошади такая прогулка переносилась куда легче. Сейчас же, ступая по хлюпающей земле и красным лужам на своих двоих, я то и дело ловила себя на мысли, что буквально иду по костям.

– Что у тебя с рукой?

Я заметила льняную повязку под коротким рукавом, обёрнутую вокруг предплечья Сола, лишь когда взялась за его протянутую ладонь, чтобы перебраться через бурелом: тот начался спустя час нашего пути. Повязка лежала плотно, не успела поистрепаться. Видимо, наложили недавно. Темно-красное пятно, расползшееся по её краям, наводило на тревожные мысли. Солярис всегда исцелялся достаточно быстро, чтобы никакие перевязки ему не требовались. Что же случилось на этот раз?

– Ничего особенного. Заходил к Гектору, а он со своим мастером, эля налакавшимся, что-то не поделил. Полез разнимать их, и тот как ткнёт в меня кочергой, полудурок криворукий.

За столько лет, проведённых среди людей, Солярис научился врать так же искусно, как они. Не было даже смысла пытаться раскусить его ложь, ибо это то же самое, что пробовать разгрызть железный самородок зубами. Поэтому я лишь подозрительно хмыкнула, но успокоилась, когда Сол стянул при мне повязку, дабы я не накручивала себя зря: под той действительно уже не было следов. Значит, и впрямь ничего серьёзного.

Небо высоко над головой помогало не теряться во времени. Несмотря на ясную погоду, солнце в Рубиновый лес проникало с трудом: верхушки высоких деревьев разбивали падающие лучи, как стекло, баюкая тьму и не желая с ней расставаться. Всё, что нам оставалось, – иногда задирать голову, чтобы проверить, не близится ли вечер.

В какой-то момент я вдруг поняла, что мы с Солом слишком долго молчим. Иногда он предупреждал меня, что впереди крутой овраг, придерживал под локоть или переносил на руках, дабы я не упала и не испачкалась. Несколько раз Солярис даже поинтересовался, не нужен ли мне отдых и питьё, а однажды ни с того ни с сего присел на необтёсанный пень, протянул мне хлебную лепёшку и отказался идти дальше, пока я не прожую её до последней крошки. Словом, Сол вёл себя как обычно. И именно это было странно.

– Похоже, в один день и впрямь не уложимся, – признал Сол неохотно, глядя на сливовые облака, какими затянуло небо ещё спустя пять часов наших поисков. К тому моменту мы наконец-то вышли к устью знакомой чистой реки, возле которой не раз останавливались на ночлег по пути в Дану. – Будем разжигать костёр. Авось вёльва заметит дым и сама явится.

Он остановился возле упавшего дерева, покрытого мхом и порослями плюща, и принялся копошиться под ним, отбирая сухие и короткие ветви. Затем, сложив их устойчивой пирамидкой, прошёл до реки и наклонился к воде, чтобы сполоснуть испачканные в багряном соке и жимолости руки. Наблюдая за ним, так и не обмолвившимся за весь день ни словом о летнем Эсбате, я наконец-то решилась.

– Поцелуешь меня? – спросила я, сбросив узелок рядом с хворостом, и притихла в ожидании ответа.

Сол не повернулся, но плескать руки в реке перестал. По воде побежали круги.

– А ты что, вчера не нацеловалась?

Я беззвучно застонала. Выходит, Мелихор с Матти были правы.

Вспомнив напутствие последней, я невольно зарделась и прислонилась к клёну, надеясь спрятаться за ним. На том, единственном из всех деревьев вдоль берега, пробивались не только багряные, но и тёмно-зелёные листья. Я осторожно потёрла их пальцами, очертила угловатые края и торчащие ветки – тоже зелёные. Хороший знак. Должно быть, защитный сейд Хагалаз, который сохраняет реку чистой, сосредотачивается где-то поблизости.

– Это всё? – спросил Солярис, взбудораженный моим затянувшимся молчанием даже больше, чем вопросом. Глаза его недобро потемнели, будто в них собрались все лесные тени. За время нашего пути он ничуть не устал, не вспотел и даже не помял своих светлых одежд. Однако стоило мне заговорить с ним о личном, как Сол покрылся несвойственным ему румянцем, будто разом с лигу пробежал. – Больше ничего узнать не хочешь?

– Хочу. Ты злишься на меня?

– С чего ты решила, что я злюсь?

– Ну… Сложно не разозлиться, когда узнаёшь, что кто-то, кто тебе дорог, танцевал и целовался с кем-то другим. К тому же у тебя ведь сокровищный синдром…

– Нет у меня никакого синдрома! – огрызнулся Сол, перебив меня, но я упрямо продолжила:

– Да и я бы на твоём месте тоже злилась, оно вполне понятно. Потому и хотела попросить прощения… Я была очень глупа, раз позволила себя обмануть и сразу не поняла, что передо мной не ты. Это ужасное, ужасное предательство с моей стороны после всего, что ты сделал ради меня. Тот поцелуй…

– Что ты несёшь, Рубин? Какое предательство? – фыркнул Солярис, выбираясь из мелководья ручья. По его рукам, увитым голубыми венами от сжатых кулаков, струилась речная вода. Холодная, она пахла тиной и полевыми цветами, в то время как кожа Сола пахла мускусом и огнём. Точно олицетворение двух его сторон, что всегда боролись меж собою, – человек и дракон, друг и враг, возлюбленный и сородич. – Подумаешь, поцеловала кого-то! Ты моя ширен и ничья более. Я получу тысячу твоих поцелуев, куда более нежных и страстных, если только захочу этого.

Почти восемнадцать лет мы с Солярисом были неразлучны. Почти восемнадцать лет я изучала его, но никак не могла изучить до конца. То и дело забывала, что, пережив столько боли физической, он давно не замечает боль душевную. Что иногда он и вовсе не испытывает боль там, где её испытал бы любой другой. Или что Сол никогда не ревнует – он защищает своё. Ведь Солярис дракон, не человек, потому и злится по-драконьи: тронешь сокровища – и будешь мёртв, ведь это вор виноват, что посягнул на них, а не золото, которое блестит.

Солярис медленно приблизился, и я сама не заметила, как попятилась под его натиском и прижалась спиной к багряно-зелёному клёну. Лишь когда агатовые когти подцепили моё лицо за подбородок, поднимая вверх, я убедилась, что всё это время мы и впрямь говорили о совершенно разных вещах.

– Я злюсь, но вовсе не на тебя, рыбья ты кость. Я злюсь на то, что эта погань посмела меня повторить! Меня! Я Солярис, рождённый в Рок Солнца, жемчужный дракон и королевский зверь. А оно решило, что способно заменить меня? Стать мной? До чего самонадеянно! Уверен, ты бы легко раскусила его истинную подлую натуру в два счёта, если бы не хмель и не темнота. То всего лишь пустоцвет. Интересно, чей лик он примет, когда я разорву его на части и сожгу дотла.

Вокруг резко потеплело: жар тела Соляриса согревал снаружи, а жар его слов – изнутри. Острые когти переставали быть такими уж острыми, когда касались меня. Сол бережно перебрал ими мои косы, а затем притянул к себе за затылок, и уютное урчание, похожее на кошачье, завибрировало в его груди. Несколько минут мы просто стояли так, обнявшись под листвой рубиновых деревьев, и мои руки, покоящиеся вместе с головой у него под шеей, наконец-то перестали мелко дрожать, как дрожали с той самой минуты, когда был сорван летний Эсбат.￼

– Он коснулся тебя, драгоценная госпожа, без твоего разрешения, – прошептал Солярис мне на ухо, и его дыхание, словно сладкий мёд, обещающий спасение от жажды, заставило меня потянуться навстречу. – За это я убью его, а не из ревности.

– Оно только у тебя есть, – напомнила я. – Моё разрешение. Воспользуйся им. Пожалуйста.

Должно быть, я звучала жалко, умоляя Сола поцеловать меня, потому что он впервые не колебался ни секунды. Длинные белоснежные ресницы защекотали мне щёки, когтистые пальцы спустились на бёдра, а рот прижался к моему рту. И хотя целовал меня Сол так же, как и всегда, – мягкие губы, острые зубы, едва осмеливающийся касаться язык, – что-то изменилось. Отчего-то мне показалось, что Сол не только злится, но и боится тоже – не за себя, а за меня. За то, что может произойти, если это нечто снова посягнёт на меня, подберётся так близко, а никто и не заметит. Мы оба знали, что рано или поздно это произойдёт, ведь Совиный Принц нас предупреждал. Ведь это свойство всякого зла – возвращаться.

Солярис осторожно прижал меня к клёну, и дышать стало ещё тяжелее. Мои пальцы, спустившись с жемчужных волос, нащупали шнурки однотонной рубахи и чешуйки, царапающиеся под ними.

– Ой, как неловко-то!

Обычно Солярис отскакивал, стоило кому-то застать нас вместе, но сейчас же прижался лишь теснее и, отодвинув назад рукой, загородил собою. Губы его горели, пульсировали красным цветом, похожие на королевские маки на белом мраморе окаменевшего лица. Нам обоим, случайно потерявшимся друг в друге, потребовалась почти минута, чтобы прийти в себя и признать в неказистой тени у реки женщину, а в женщине – старую знакомую вёльву.

– Хагалаз! – выдохнула я с ликованием. Нашлась!

– Милые бранятся – только тешатся, да? – ощерилась она, продолжая наполнять плетёную корзинку корнеплодами и древесными грибами, которые отковыривала со стволов деревьев прямо ногтями. Под ногти, длинные и закрученные, уже забились кора и грязь. – До чего отрадно видеть молодых! Прямо душа поёт! А уж когда союз такой красивый, необычный… Дракон и человек. Хорошая из вас сказка получится, добрая, поучительная. Вы никак на свадьбу пригласить меня пришли, а? Или стряслось что? Просто так ведь обо мне и не вспомните!

Белая кошка с золотыми глазами выскочила из чащи, приветливо мяукнула и в один прыжок очутилась у Хагалаз на плече. Хвост, длинный и гладкий, словно узкая шёлковая лента, обвился вокруг её шеи поверх амулетов из беличьих черепков. Как и Рубиновый лес, что был её вечным пристанищем, Хагалаз тоже не изменилась: всё такая же белоглазая, точно лишённая зрачков, с синими губами и угольными узорами по лицу, обрамлённому полуседыми волосами. Не зря Матти отказалась от затеи дарить ей платья, ведь даже сейчас, собирая лесные гостинцы, Хагалаз разгуливала босиком, и юбка с разрезом волочилась за ней по земле, расшитая рунами, какие покрывали и её руки, и шею, и даже лодыжки. Маттиола бы точно пришла от такого в ужас! Не говоря уже о лоскуте пурпурной ткани, которой Хагалаз обвязывала грудь: судя по золотой тесьме, образующей дейрдреанский герб, она пошила себе наряд прямо из моего родового гобелена.

– Свадьбу в месяц нектара празднуют, уж поздно для неё, – произнёс Солярис, медленно отпуская меня, но по-прежнему вглядываясь в чащу вокруг.

– Ах, значит, всё-таки стряслось что-то. – Хагалаз повесила корзинку на локоть и придирчиво осмотрела её содержимое, раскачиваясь на пятках. – Что ж, думаю, этого вполне хватит для сытного ужина, чтобы аж трое смогли наесться.

– Я своей кровью за еду и кров снова платить не стану, – предупредил Солярис.

Хагалаз обиженно фыркнула.

– Значит, ужин будет только на одного. Тогда тем более хватит!

Хозяйка спрыгнула на пень, протяжно мяукнула и дёрнула хвостом, будто приглашая пойти за Хагалаз – та уже юркнула в чащу, не собираясь нас дожидаться. Прекрасно помня о том, как она любит ускользать и играть в догонялки, мы с Солом подхватили брошенный узелок и, забыв про хворост, помчались за ней.

На скрюченных ветвях позвякивали талисманы из розового кварца и соломенные куколки, смахивающие на те, что плела Тесея, но не простые и уж точно не для детских забав. Стоило неосторожно задеть их плечом, как Рубиновый лес рассыпался в звоне, похожем на мелодию колокольчиков. Листья будто смеялись, игривые, как дети, и дразнились нам вслед. А иногда вместо смеха слышался лязг мечей и топоров: вместе с кровью тысячи воинов корни деревьев вобрали в себя их предсмертные воспоминания. Чего только не видывал этот лес за века своей жизни! Но ещё больше, несомненно, видела его истинная хозяйка, чья тень убегала от нас в сумерках.

Бережно отодвигая ветки с талисманами рукой, чтобы, не дай боги, не повредить их, я то и дело спотыкалась о кочки или проваливалась на ухабах, хоть и старалась ступать за Солярисом шаг в шаг. К тому моменту, как чаща расступилась перед очищенной опушкой, даже на моей костяной ладони не осталось живого места от колючек и заноз.

Рубиновые деревья – клёны, вязы, дубы – обступали хижину Хагалаз, как бдительная стража, и ни лесная прохлада, ни тени, ни люди не смогли бы пройти мимо них без её разрешения. Именно поэтому сама хижина, ветхая и с двускатной крышей, покрытой глиной с необтёсанными белыми булыжниками вместо черепицы, не запиралась даже в отсутствие хозяйки. Дверь скрипела и раскачивалась, как будто тоже звала нас в гости. На гвоздях вдоль крыльца болтались блестящие латунные украшения с жемчугом и грачиными перьями, заставляя меня задуматься, откуда Хагалаз берёт столь редкие материалы, если не выходит из леса и более не принимает учеников (не принимает ли?..).

Невольно косясь на неглубокую чёрную яму в земле с обугленными в ней поленьями, я пересекла поляну и взобралась на крыльцо рука об руку с Солом. Подумать только: это всё, что осталось от того дня, когда я обменяла человеческую кожу на драконью чешую. Ритуальное кострище и длинная черта вдоль поляны по самой кромке, похожая на трещину, которую оставил первый удар моего хвоста сразу после превращения.

– Присаживайтесь, гости дорогие! Бульона? Чая? Не обращайте внимания на беспорядок. Я никогда не убираю.

Хагалаз усадила нас обоих за стол практически насильно: подвела к скамье и надавила на плечи с силой, несвойственной женщинам её лет. То, что она назвала беспорядком, на самом деле граничило с хаосом. Всюду громоздилась посуда и хозяйственная утварь: в маслобойке пенилось масло, в бочке созревала домашняя настойка, на поломанной прялке висело недотканное покрывало, а из ступок тянуло свежестью руты и сладостью бузинных ягод. Если принюхаться, то от них веяло ещё и железом, напоминающим запах крови – так пахли только ягоды, выросшие в Рубиновом лесу. Однако Хагалаз утверждала, что не употребляет здешние растения, не защищённые сейдом, в пищу… Значит, в ступках томился отнюдь не какой-нибудь соус или варенье.

Отодвинув ступки подальше, я незаметно отодвинула от себя и железные спицы для вязания с булавками, какие в деревнях нередко использовали не только для того, чтобы закалывать одежду или волосы, но и в качестве оберегов. Всё это добро благополучно пачкало дейрдреанский гобелен, который Хагалаз всё ещё использовала вместо скатерти. Не в силах смотреть на это, я перевела взгляд на створчатые окна, покрытые толстым слоем пыли, и заметила, что растений в горшках на них поубавилось: остались лишь кустики зверобоя, белены и душицы. Не то летом Хагалаз предпочитала домашним травам дикорастущие, не то к сейду взывала слишком часто.

– На, угощайся! А то слюной весь стол мне запачкаешь. Вижу же, как носом водишь и на котелок поглядываешь, хе-хе. Вкусно я готовлю, да? Соскучился по моей стряпне?

Хагалаз расшевелила кочергой фарфоровое пламя в очаге, белое и полупрозрачное. Дождавшись, когда чугунный котелок над ним забулькает и засвистит, подбрасывая крышку, она перелила его содержимое в миску и поставила её перед Солом. Вот только смотрел он всё это время на котелок не потому, что проголодался, а потому, что в котелке что-то барахталось и скреблось ещё с той самой минуты, как мы вошли.

Промычав невнятное «Спасибо», Солярис уставился на бледно-зелёный бульон, в котором плавали дольки картофеля и редиски. Выглядел он вполне съедобно, но я всё равно пересела от Сола на другой конец скамьи, чтобы Хагалаз ненароком не решила, будто я тоже хочу попробовать её супец. Однако надеяться, что мне удастся избежать её гостеприимства, было глупо: спустя несколько минут закипел ещё один горшок и передо мной очутилась дымящаяся пиала. К счастью, это был всего лишь чай.

В замке его тоже иногда подавали вместе с жирными блюдами вроде баранины, чтобы помог растопить масло в желудке. Я сделала насторожённый глоток и причмокнула губами, сравнивая послевкусие – горькое, свежее, как древесная живица. Кажется, то и впрямь была она, разведённая крутым кипятком. На дне плавали зелёные иголки и ягоды малины, засушенные с прошлого лета, а щепотка липового мёда превращала чай практически в десерт, хоть и своеобразный.

– Там случайно нет цикуты? – спросил Солярис, щёлкнув ногтем по моей пиале, и в голосе его уж точно разлилось побольше яда, чем в моём напитке.

– Ты чем-то недоволен, дракон? – Хагалаз зловеще сверкнула на него белой пеленой в глазах. – Я жизнь твоей ширен спасла, хоть и отняла её сначала! Да, это был риск, но где его нет, когда речь заходит о проклятиях? Ты благодарить меня должен, в ноги кланяться! Ишь, избалованный какой! Мало того что уже в третий раз сам ко мне приходишь и спасибо ни разу не сказал, так нос ещё воротишь.

– Солярис!

Я тоже шикнула на него, вспыхнув. Не хватало ещё, чтобы Хагалаз решила, будто мы заявились сюда отчитывать и попрекать её за оказанную помощь! Тем более что цикуту я тогда приняла почти добровольно, по нужде – иначе Сола было не заставить меня убить. Очевидно, вспомнив об этом и о том, зачем мы здесь, он резко присмирел. Посмотрел сначала на меня, потом на Хагалаз и глубоко вздохнул, будто храбрился перед тем, как опустить голову и сказать:

– Каюсь. Я проявил неуважение, шутка была неуместна. Спасибо, что помогла Рубин, когда она нуждалась в этом. За всё спасибо. И за твою изумительно вкусную похлёбку тоже.

Солярис неумело улыбнулся, из-за чего его верхние клыки смешно зацепились за нижнюю губу, и приподнял тарелку супа. Наблюдая, как он делает щедрый глоток бульона, от которого ещё минуту назад плевался, Хагалаз снова подобрела и просияла в ответ, демонстрируя зубы, почти такие же острые, какие были у Сола.

– Хороший мальчик, – похвалила она. – Ну так что? Зачем вы пожаловали ко мне? Вряд ли для того, чтобы смуту здесь наводить да чаи гонять.

– Хагалаз! Хозяйка Рубинового леса, вёльва и жрица Волчьей Госпожи, – заговорила я, откашлявшись, и встала из-за стола, забыв, что мы так и не выразили ей своё почтение должным образом. Хагалаз тем временем уже размешивала черпаком новый суп из наструганных грибов и корнеплодов в глиняном горшке, над которым, облизываясь, свешивалась белая кошка, усевшись на каминной полке. – Я в неоплатном долгу перед тобой, ибо это твой сейд помог мне выжить и остановить Рок Солнца. Несомненно, он искусен и неповторим, ни один другой сейд не превзошёл бы его, но…

– Но? – сощурилась Хагалаз.

– Но что-то пошло не так.

И я робко вытянула из-под заколки красную прядь, ставшую такой приметной, что мне было тяжко смотреть на себя в зеркало.

Больше всего на свете я боялась, что Хагалаз погонит нас из дома если не проклятиями, то веником, особенно когда я пустилась в запутанные объяснения. Начать я решила с того самого дня, как умерла, потому поведала абсолютно обо всём, о чём только можно было: о встрече с Совиным Принцем и его напутствии; о спокойных днях, прерванных неизведанной болезнью посевов и плодов, грозящих голодом селянам; о гибели двух тысяч хирдманов и увядшей Свадебной роще; о притворщике, ворующем лица, и о той песне, что, похоже, слышу, когда он где-то рядом. Я всё-всё рассказала ей, несмотря на то, как Сол сжал губы от обиды, когда понял, что есть вещи, в которые я даже его не посвятила. Он терпеливо черпал ложкой бульон и выливал его обратно, делая вид, что ест – благо Хагалаз была слишком увлечена моим рассказом, чтобы заметить это.

– И вот ещё, – закончила я наконец, выкладывая на свободный краешек стола тисовую ветвь, такую опавшую и ссохшуюся, будто она пережила с десяток зим, не увидев ни одного лета. – Так теперь выглядит священное древо в Столице. Так выглядит Увядание, которое пришло на землю после Рока Солнца.

Хагалаз швырнула черпак за бумажную ширму, которая разделяла её кухню с постелью и ночным горшком, отряхнулась и приблизилась к столу. Всё то время, что я говорила, она только кивала изредка. Однако стоило ей дотронуться до тисовой ветки кончиком грязного пальца, как Хагалаз тут же подскочила, заохала и выставила перед собой руки, будто ветвь могла на неё напрыгнуть.

– Какая дикость! Это же труп богини. Зачем ты его сюда притащила?

– Труп богини? – переспросила я, пряча ветвь обратно в узелок, когда Хагалаз красноречиво смахнула её со стола веником, брезгливо морщась. – Что это значит?

– То и значит! Кроличья Невеста умерла, вот и гибнет всё живое. Без неё природа тоже жить не хочет.

Цокнув языком, Хагалаз сняла моток старой ткани с дверцы поваренного шкафа, опустила его в бочонок с дождевой водой и принялась почти яростно оттирать ту часть стола, где лежал тис, словно я и впрямь запачкала его мертвечиной.

Вправо-влево. Вправо-влево. Я следила за её руками, драющими стол, и пыталась сосредоточиться, опустившись обратно на скамью. Голова разболелась, как от хмеля, и лишь спокойное лицо Соляриса, давящегося своим несчастным супом, заставило меня взять себя в руки. Раз он не паникует, то и я не должна. Но ведь…

– Как такое может быть? – спросила я, когда залпом опрокинула свою пиалу, а затем ещё одну, поднесённую Хагалаз, и наконец-то вернула себе дар речи. – Боги ведь бессмертны…

– Скажи, дракон. – Хагалаз обратила взор белых глаз на притихшего Сола. – Ваш род ведь засыпает, когда стареет, так? То жизнь или смерть?

Сол оторвался от своей похлёбки – я неожиданно заметила, что миска всё-таки опустела на треть, – и задумчиво постучал ониксовыми когтями по ложке.

– Ни то и ни другое. Это окаменение. У него нет иных имён, и сравнивать с жизнью или смертью неверно, но… В понимании людей это, пожалуй, больше смерть, чем жизнь.

Хагалаз довольно кивнула и снова повернулась ко мне, стоя к фарфоровому очагу спиной. Искристое свечение, расходящееся от пламени, обрамляло её силуэт, как вторая одежда.

– Есть вещи похуже смерти и получше жизни, принцесса. Боги не умирают в привычном понимании этих слов, но жить всё равно могут перестать. То другие состояния, в коих и измеряется истинная вечность. Людям этого не понять. Потому и зови то, что случилось с Кроличьей Невестой, смертью – не прогадаешь. Ибо плохо всё, очень плохо… Это не из-за моего сейда случилось, нет-нет-нет. Это из-за Старшего Сенджу. Сколько ни учила его, всё равно дракон есть дракон, тьфу! Что, говоришь, напутствовал тебе там птичий мальчик?

– Встретиться с ним на Кристальном пике, – прошептала я, растерянная.

Хагалаз всплеснула руками так, что чуть не перевернула прялку, стоящую под окном. На той висел пятнистый, будто шкура какого-то животного, недотканный плащ. Нити пушистого куделя, тянущиеся вокруг колеса, запутались в спицах, как нити наших с Солом судеб. Хагалаз задела их пальцами, перебрала, и в дымоходе волком завыл пробуждённый ветер.

– Так почему ты всё ещё не там? Чего у меня расселась?

– Я не знаю, где он.

– Так уж и не знаешь?

– Не знаю…

– Где твоя мать с птичьим принцем повстречалась? – спросила Хагалаз вдруг. – Где упала с лошади, а очутилась в сиде? Где, легенды гласят, мир наш истончается, рвётся, образуя дыры, как колодцы? Этого ты тоже не знаешь, а, принцесса?

Правда кольнула изнутри, как и то, что Хагалаз по-прежнему звала меня принцессой, не ведая об участи моего отца, а потому вгоняя меня в ностальгию по прошлому и тоску. Хагалаз же взялась за железную булавку и принялась вертеть в руках, поддевая и распутывая нити куделя. Решив не испытывать её терпения, я медленно развернула ту из карт, что изображала Дану, и придавила её края пустыми посудами, чтоб она не свернулась на столе. Хагалаз, не отрываясь от прялки, перегнулась через стол.

– Всё ты знаешь, принцесса, – ощерилась она, оказавшись ко мне так близко, что я невольно вдохнула её горький земляной запах. В груди заныло, будто вместе с ним я вдохнула в себя сейд. – В Надлунный мир тебе нужно, вот куда. Там Кристальный пик.

– А в Надлунный мир можно попасть через Дану, – прошептала я.

– Через Дану, – подтвердила Хагалаз кивком. – Он стоит на границе трёх миров: человеческого, драконьего и божественного. Недаром Дейрдре изначально собиралась обосноваться там, пока её не опередили. Выходов из сида во всём Круге полным-полно, а вот вход лишь один. Открывается во время Эсбатов. Некоторые случайно его находят, о чём потом жалеют до скончания дней, а уж если специально искать… Ума здесь большого не нужно – только упрямство.

«Нера, моя прекрасная Нера… Она сильно изменилась после того, как мы нанесли визит ярлу Дану во время летнего Эсбата».

Ещё показывая Тесее карту Круга, я вспоминала, сколь разные сказки любили дети из разных туатов. Так, в Керидвене народную любовь заслужила сказка о посохе Вечных Зим, который якобы до сих пор лежит где-то в пещерах, поломанный, и ждёт, когда его отыщут да починят. В Немайне же часто рассказывали о дочери Медвежьего Стража, воительнице и матери всех берсерков, а в Дейрдре – о любви одинокой полукровки, помолвленной с духом ветра, и о принцессе, которую сторожит свирепый дракон. А вот в Дану всегда обожали сказки про колодец, ведущий в Надлунный мир, упав в который можно было нахвататься как несчастий, так и несметных богатств.

Но сказки есть сказки. Пускай моя мама тоже повстречала Совиного Принца именно в Дану, этого было недостаточно, чтобы снова бросать свой дом и нестись туда сломя голову. Потому я и продолжала ждать донесений разведчиков, просматривать другие карты и отчаянно молилась, чтобы та моя догадка оказалась ошибочной. Чтобы мне не пришлось снова отправляться на другой конец света и чем-то жертвовать – возможно, на этот раз безопасностью своих владений. Ведь даже Великая королева Дейрдре никогда не покидала туата, пока не явила на свет того, кто мог его унаследовать и защитить… Как же тогда посмею покинуть его я, вдобавок ещё и в разгар войны?

– А это, что ли, не война?! – фыркнула Хагалаз. Я даже не заметила, как озвучила все свои мысли, на что она нещадно ткнула в меня булавкой, будто хотела пронзить насквозь. – Раз говоришь, что и мать твоя попала в сид через Дану, значит, я права. Вход один, запомни!

– Но ты сказала, он открыт только в период Эсбата, я верно поняла? – уточнила я, уткнувшись в карту. Территория Дану занимала весь пергамент от края до края на ней, но я и так прекрасно помнила, сколь долог и сложен путь до него от Дейрдре – буквально через весь континент. – Летний Эсбат уже идёт. У нас всего восемь дней в запасе, и то если мы выдвинемся уже завтрашним утром. Нам не успеть.

– Успеем, – встрял Солярис, оторвавшись от своей миски. В глазах его, золотых, как тесьма на моих родовых гобеленах, плескалась уверенность, но сколь бы заразной она ни была, я не могла ей поддаться. Ведь то, что заявлял Сол, противоречило здравому смыслу. – Если будем лететь без ночлега, то прибудем в Луг как раз к седьмому дню. Дайре ведь местный, к тому же ещё и ярл. Если согласится подсобить, мы вход в сид быстро найдём.

– Ты что, на голову приземлился во время последнего полёта?! – вырвалось у меня непроизвольно, и Хагалаз хихикнула, накручивая кудель на заскрипевшее колесо. – Помереть хочешь? Да мы когда две недели с остановками летели, ты и то весь изнемог!

– Я уверен, что справлюсь в этот раз, Рубин. Я учусь и крепну с годами точно так же, как и ты. Может, я и не быстрее Сильтана, но я выносливее. Если у нас есть всего восемь дней, значит, долетим за восемь дней. Не важно, чего мне это будет стоить.

«Важно, ещё как важно!» – хотелось закричать мне, ведь не только на моём теле прошлое оставило шрамы. Солярис трижды был закован в цепи из чёрного серебра. Тонул в Кипящем море, раненный хвёдрунгом. Дрался с собственным отцом. Падал с неба столько раз, что в нём наверняка не осталось ни одной кости, которая не была бы хоть единожды сломана. Неудивительно, что после всего этого он не видит ничего страшного в том, чтобы снова поставить на кон свою жизнь. Но удивительно то, что он до сих пор не понимает, почему я не могу ему этого позволить!

Мы бы наверняка поссорились – я уже встала со скамьи и сложила на животе руки, сердито глядя на Сола сверху вниз, – но тут Хагалаз наклонилась под стол и ткнула булавкой в кожаный узелок, лежащий под ним. Оттуда торчали тисовая ветвь и краешек хлебной буханки.

– А что вы ещё принесли с собой в мешочке, а?

По её лицу, выкрашенному золой, поползла змеиная улыбка. Судя по всему, она уже знала ответ и спрашивала исключительно для того, чтобы мы не забыли с мешочком расстаться.

– Дары тебе принесла, – пробормотала я, усевшись обратно и прижав пальцы к потяжелевшему лбу. – Всякие яства из замка. Ореховый рулет с глазурью, рыбный пирог, чарку вина…

– И труп богини туда же засунула? Вот молодец, – поругала Хагалаз, но прежде, чем я успела раскраснеться за свою недальновидность, махнула рукой. – А, и не такое ела! Давай сюда. Я ужас как давно не вкушала пищу, приготовленную ма`стерской рукой! Ох, как много тут всего. – Она подтянула к себе узелок из-под стола, подцепив его босой ногой, и принялась расхваливать меня, развязав шнурок: – Щедрая ты душенька, принцесса, щедрая! Ах, так и быть, ещё одну пользу вам принесу, уж больно нравитесь вы мне оба. Хочешь собственными глазами взглянуть на чужака, который лики ваши присвоил? Хочешь воспользоваться вашей с ним связью так же бессовестно, как ею пользуется он?

Я встрепенулась. Сол, безразлично плескающийся ложкой в супе, тоже.

– У них есть связь? – Сол опередил меня с вопросом.

Хагалаз спрятала узелок за кухонную стенку, будто я могла передумать и отобрать его, и принялась снимать с верхних шкафчиков деревянные коробки, похожие на те, в которых обычно хранились серные черенки. Но у Хагалаз там лежали вовсе не они, а разноцветные нити. Выбрав самую длинную, синюю, как морской простор, Хагалаз натянула её на прялку, предварительно сняв с той кудель.

– Конечно есть, – ответила она, чертя своей железной булавкой какие-то знаки по воздуху прямо над веретеном. – Как, по-твоему, он знает всё о Рубин и о тебе? Её сны, воспоминания, горести и радости… Возможно, даже мысли отчасти. Они делят всё это на двоих, покуда он хранит в себе половину её души.

«Половину ту забрал себе туман – то был его обман…»

Я впилась пальцами себе в рёбра, будто могла нащупать свою душу и проверить, так ли это на самом деле. Хагалаз предупреждала меня, что душа моя расколется в момент смерти, а Совиный Принц – что Красный туман присвоил её себе, проведя нас всех. Но, вернувшись к жизни, я ничем не отличалась от себя прошлой – вполне себе целая и уж точно не бездушная. Потому и решила, что слова Принца, наверное, были метафорой, олицетворением той жертвы, на которую мне пришлось пойти ради спасения. Ведь у нас всё получилось – Красный туман благополучно исчез.

Так я думала до этого момента. Так я ошибалась.

– Значит, этот чужак, ворующий лица, всё-таки и есть Красный туман, – признала я.

Несмотря на то что с нашей победы над Сенджу минуло больше половины Колеса, я помнила свою последнюю встречу с ним так же хорошо, как то, что случилось всего часом ранее. Точно так же я помнила и как Красный туман ластился к моим рукам, точно невоспитанный и дикий, но привязчивый зверёк. Как он следовал за мною, куда бы я ни пошла, и как на самом деле защищал, а не пытался уничтожить. Он слушался меня, потому что был моею частью. Потому что я существовала – значит, априори существовал и он.

«Ты и есть я. А я есть ты. Мы – это мир».

– Он преследует Руби, потому что всё ещё хочет забрать её? Зачем она ему? – спросил Солярис, и, когда Хагалаз пожала плечами, ложка заскрипела у него в когтях – ещё немного, и сломается пополам. – А её волосы? Что будет, когда они все станут красными?

– Быть может, ничего… А, быть может, Рубин исчезнет, подарив Туману человеческую суть, о которой он так грезит. Одно известно точно: их друг от друга как можно дальше держать надо. Два всегда стремятся стать одним. Таков уж закон природы.

– Значит, мы ничего не изменили. Рубин по-прежнему в опасности. Только раньше туман пожирал людей, а теперь – землю и богов. Шило на мыло! Даже хуже сделали!

– Тише ты, дракон! А то весь сейд спугнёшь.

Пропустив ворчание Сола мимо ушей, Хагалаз поманила меня к прялке рукой. Я покорно подошла, предельно собранная. Протянула вперёд ладонь ребром, как немо показала Хагалаз, и вдруг почувствовала, что правый мизинец сдавило. Кажется, нить сама слезла с веретена, пропущенная через колесо, и по-хозяйски обвилась вокруг моего пальца. Я успела только вздрогнуть от неожиданности, как на костяшке уже затянулся крепкий узелок.

– Не развязывай, – предупредила меня Хагалаз, и синяя нить снова сжала мизинец, когда я осторожно пошевелила им, проверяя, насколько прочно та села. Очень, очень прочно! – Она из волчьей шерсти. Новорождённые волчата рождаются слепыми и глухими, поэтому за ними всегда присматривает вся стая. Так и ты под присмотром будешь, никто к тебе и близко не подберётся. Спать, правда, из-за воя можешь беспокойно, но зато будешь спокойно жить.

Как и всегда, значение половины слов Хагалаз от меня ускользнуло, но с началом войны я и так почти перестала спать, потому терять мне было нечего. Надеясь, что эта нить принесёт мне хоть какое-то добро, я с благодарностью поклонилась и погладила её большим пальцем. Той будто понравилась моя ласка: давление слегка ослабло, и даже синева её посветлела.

– А теперь садись сюда, принцесса, и оголи грудь. А ты ешь давай, пока совсем не остыло! – Последнее Хагалаз адресовала Солярису, недоверчиво присматривающемуся к колесу прялки, которое продолжило вертеться само собой. – Я что, зря на тебя любимый супец перевела?! Сам же выпрашивал!

И хотя ничего подобного он сроду не просил, Солярис послушно сунул ложку в рот. Лишь потому, что его мысли наверняка были заняты Красным туманом и фантазиями о повторной расправе над ним, он даже не скривился, когда что-то хрустнуло у него во рту, отдалённо напоминая по звуку не то хрящ, не то зуб. Лишь продолжил буравить взглядом Хагалаз, внимательно следя за тем, что она делает со мной и как.

Я безропотно уселась на овчинный отрез и расстегнула под шеей лунную фибулу, сдерживающую плащ. Изумрудная ткань расстелилась вокруг, словно расплескалось одноимённое море, и, придерживая рукой воротник рубахи, я спустила её с обоих плеч.

В тот же миг Солярис отвёл глаза, но не столько потому, что стыдился узреть мою обнажённую грудь, а потому, что стыдился шрама, перечёркивающего её слева от ключицы. Шрам этот расходился во все стороны, похожий на звезду, – когти Сола, серповидные, входили в плоть легко, а вот выходили с трудом. Из-за этого тёмно-розовый контур был неровным и рваным, смотрелся на моей светлой коже как капля крови в сгущённом молоке. Однако я вовсе не стыдилась его, как никогда не стыдилась и длинных полос на своём боку, полученных во время падения пять лет назад, или же своей костяной руки. Матти была права: всё это делало меня мной.

– Ты в безопасности, пока нить не порвётся. Будет видеть тебя, коль ты захочешь быть увиденной, но коснуться не сможет, – снова напутствовала Хагалаз, убирая красную косу мне за плечи, чтобы не подпалить её поднесённой свечой. Та оказалась в руках Хагалаз невесть откуда: тёмно-зелёная, тонкая, как хворостина, распускающая аромат календулы на лиги вокруг. Зелёный воск с белым вкраплением морской соли зашипел, стекая вниз, и мне пришлось стиснуть зубы: воск был не таким горячим, чтобы обжечь, но капал прямо на шрам. – Преврати неделю в год, преврати год в век. Я не могу заставить свою любовь заговорить со мной, не могу прийти к ней на ночлег.

«Откуда ты знаешь, что это та самая песнь?» – хотела спросить я, но вместо этого скосила глаза на свечу: зелёный воск заляпал мне шею и покрыл шершавые отметины от когтей плотным слоем. Рубаху он тоже испачкал. Я стиснула её в пальцах, почувствовав, как она ускользает из них вместе с миром вокруг меня.

– Подведи коня к хомуту, подведи кота к миске с молоком. Ах, я не могу заставить свою любовь сесть мне на колени и целовать её тайком, – пропела Хагалаз дальше, и это было последнее, что я услышала, прежде чем она исчезла.

Лесная хижина резко опустела, а затем стала просторнее, холоднее. Спустя мгновение это была уже не уютная гостиная с фарфоровым пламенем в камине, а тёмная, плохо освещённая пещера, похожая на неметон, вырезанный в нефритовом камне. Только, в отличие от неметона, здесь не было места богам.

Стоило мне вздохнуть, привыкая к духоте и сырости, как гулкое эхо разнеслось меж бесформенных глыб и колонн, вдоль канелюр которых копилась влага, порождая мох и плесень. Где-то вдалеке шумел морской прибой: низкое, накатывающее гудение, убаюкивающее и спокойное. Оно звучало как утешение от скорби и одиночества, коими невозможно было не преисполниться среди этих бездыханных камней в темноте; без воздуха, солнечного света и надежды.

Я по-прежнему сидела на полу, посреди овчинного отреза, и хотя ничего толком не видела и не слышала, но чувствовала, что не одна. Тело не слушалось, и лишь тревога, ужалившая под рёбра от звука шагов, придала мне достаточно сил, чтобы я поднялась вверх по колонне и выпрямилась, встречая хозяина сих чертогов лицом к лицу. Поразительно, но, когда темнота расступилась, являя его, я совсем не испугалась. Даже наоборот, осмелела и оттолкнулась от колонны, чтобы оказаться ближе. Быть может, потому что я знала, что это всего лишь видение, управляемое сейдом Хагалаз, и что на моём мизинце по-прежнему пульсирует синяя нить, прочная, как сталь. А, быть может, всё дело было в том, что напротив стояла часть меня самой… Разве не глупо бояться своего отражения в водной глади озера, пусть и подёрнутого рябью?

– Что происходит? – прошептал Солярис. – Почему ты здесь? Я ещё никогда не видел тебя так ясно, даже когда проникал в твои сны, чтобы послушать и побыть рядом. В этот раз ты пришла ко мне сама? Сама пробудила нашу связь? Ах, значит, он правду говорил… Ты тоже без меня не можешь.

Тёплая улыбка, адресованная мне, и впрямь принадлежала Солу, но вот улыбался ею вовсе не он. Волосы, белоснежные и перламутровые, как жемчуг, были уложены строго на прямой пробор, приоткрывали выбритые виски и едва доставали до мочек ушей. Даже серьга с изумрудным шариком в левом ухе была точь-в-точь как у него. На коже тоже не было изъянов, за исключением широкого бледно-розового шрама, опоясывающего шею, – след от ошейника, который я сняла собственноручно и который поклялась никогда не надевать вновь. То, что притворялось прямо сейчас Солом, повторило даже это. Его голос, его мускусно-пламенный запах и его бордовое одеяние из талиесинского льна. Безукоризненная подделка.

Оно повторило абсолютно всё, кроме глаз – те были не золотыми, а багряно-красными, как листья в Рубиновом лесу, где я находилась на самом деле.

– Не смей, – сказала я.

Красный туман склонил голову набок.

– Что не сметь?

– Носить его лицо. – Ладонь царапнули кольца, когда я сжала кулаки. – Ты не Солярис. Ты не мой ширен.

– Знаю. Но ты ведь любишь, как он выглядит. Я подумал, что так тебе будет комфортнее, когда ты…

– Не смей выдавать себя за тех, кем не являешься! Я знаю, кто ты и что такое на самом деле.

– Как ты тогда хочешь, чтобы я выглядел? – спросил Красный туман. – Какой облик мне принять? Только скажи, и я изменю его.

Я покачала головой, растерянная. Враги и прежде пытались подхалимничать, раболепствовали, дабы войти ко мне в доверие, но ещё никогда так искренне не угождали. От этого мурашки стекали по затылку – до чего же жутко и противно! С Сенджу в этом плане было гораздо проще. Он всегда придерживался плана, двигался к цели размеренно, шаг за шагом, и никогда не изменял себе. Красный туман же являлся порождением хаоса, потому и сам действовал хаотично. Его желания – всего лишь инстинкты, а неутолимый голод – последствия природы. Как победить то, что совсем не понимаешь, но что так отчаянно стремится понять тебя?

– Я хочу увидеть твой истинный лик, – ответила я, решив начать с малого. – Покажи мне.

Красный туман поджал губы. Лицо его, точь-в-точь как у Соляриса, застыло, и он уткнулся куда-то вниз, будто мои слова задели или расстроили его.

– У меня нет своего лика, – ответил Красный туман приглушённо. – Совсем-совсем нет.

Я кашлянула, повела плечом и встряхнулась, отгоняя странные чувства, что он во мне вызывал. То была жалость? Или всего лишь раздражение от этой его детской непосредственности, которая тем не менее совершенно не мешала ему убивать?

– Мне всё равно. Я не стану говорить с тобой, не стану смотреть на тебя и не стану слушать, пока ты не перестанешь выглядеть как Солярис! Прими другое обличье; такое, которого нет ни у кого из ныне живущих. Прими тот вид, которым хочешь обладать ты сам, по собственной воле. Создай его и носи всегда, один и тот же. Или… Или я уйду и больше никогда не появлюсь.

Точно так же, как мне прежде не приходилось сталкиваться с угодливостью врага, мне не приходилось и шантажировать его. Вторгаться в чужую обитель подобно воришке и угрожать тем, что я ничего не стану воровать, – вот на что это было похоже. Так нелепо, что я едва не засмеялась, но Красный туман воспринял мои слова всерьёз. Посмотрел на меня с таким исступлённым видом, будто я приставила нож к его груди, и отвернулся, чтобы, повернувшись обратно, выглядеть совсем иначе.

Это заняло у него столько же времени, сколько у меня, пожалуй, занимает заплетание кос. Я несколько минут переступала с ноги на ногу в замешательстве, пока не поняла: должно быть, он ещё никогда не принимал самостоятельных решений, оттого и мнётся так долго. Раздумывает. Создаёт. То, что всегда отбирало чужое, попросту этого не умело. Потому училось на ходу.

– Так? – спросил он уже другим, более мягким и высоким голосом, подняв на меня алые глаза, которые не мог изменить, как и собственную суть. – Теперь я тебе нравлюсь?

У меня свело скулы от застрявшего в горле «нет». Может, Красный туман уже и не был Солярисом, но всё ещё непростительно походил на него: те же плавные черты лица, но ястребиные скулы и подбородок; тонкие губы, длинные брови с загибом на внутреннем уголке и бледная кожа. Только челюсть стала немного мужественнее – как у Вельгара, а форма глаз превратилась в миндаль. Волосы тоже отросли почти до поясницы и теперь напоминали свежую кровь – красные, как одна из моих кос. Он и себе такую заплёл под левым ухом, а когда я заметила это, заулыбался с непонятной мне дурацкой гордостью, указывая на меня пальцем.

– Как мне называть тебя? – спросила я, сочтя, что вполне могу стерпеть и такой его вид. В конце концов, мне хотелось верить, что мы встречаемся в первый и последний раз. – У тебя есть имя?

– Имя… – Красный туман снова задумался, но в этот раз лишь на секунду. Лицо его просияло, выдавая неуёмную радость, когда он громко воскликнул: – Меня зовут Селенит! Или Селен. Называй, как тебе хочется, Рубин. – Он заломил руки за спину, раскачивался на пятках. – Рубин и Селенит. Руби и Селен. Красиво же звучит. Тебе нравится? Нравится?

«Тебе нравится?»

Красный туман – Селен – повторял это снова и снова, и темнота разносила его вопрос по залу оглушительным эхом. Селенит – те самые пуговицы на рукавах моего платья, о которых он спросил меня, когда мы танцевали под звёздным небом в летний Эсбат. Даже здесь, в своём собственном имени, он жаждал быть связанным со мною. Меня затошнило.

Глупый.

Селенит был глупым. Его интонация, манера говорить, размышлять и даже двигаться, неугомонно покачиваясь туда-сюда на одном месте, казалась мне детской – и она действительно была детской. Он не притворялся, а правда не понимал, сколь сильно я ненавижу его, сколь огромное отвращение питаю. Ребёнок в теле взрослого мужчины, даже выше, чем Солярис, крепкий в плечах и торсе, но совершенно безмозглый. Сколько Селен жил на этом свете, не считая тех времён, когда не имел ни плоти, ни сознания? С тех пор, как я умерла и вернулась? Полгода? Меньше?

Он резко шагнул ко мне, а я шагнула назад, возвращая прежнюю дистанцию между нами. Улыбка его, лучезарная, но острая, как зубцы костяного гребня, – зубы Селен сохранил себе драконьи, а не человеческие, – пугала едва ли не больше, чем все его прошлые деяния.

Но я была здесь не для того, чтобы бояться, и не для того, чтобы и дальше терять время, отведённое мне Хагалаз. Я была здесь, чтобы получить ответы.

– Чего ты хочешь? – спросила я прямо, глядя Селену в глаза. – Зачем губишь землю и труды крестьян? Зачем преследуешь меня? Зачем явился на летний Эсбат?

– Хотел тебя увидеть, – ответил он так, будто это было очевидно, и развёл руками. – А вот губить я ничего не хотел. Оно само. Тебя это расстроило? Обычно земля снова возрождается после того, как я ухожу, но, видимо, не в этот раз…

– Не в этот раз, – подтвердила я серьёзно, не скрывая пренебрежения в голосе, дабы Селен в конце концов заметил моё отношение и перестал так лебезить передо мной, позволив возненавидеть его с лёгким сердцем.

– Ох, прости. Кажется, я знаю, почему так. Не стоило мне есть кроличью девочку.

Горло предательски сжало, и мне пришлось немного помолчать, чтобы проглотить тот ком, который мешал словам вырваться наружу.

– Зачем ты её съел? – прошептала я в конце концов, и во рту растёкся кислый, как уксус, привкус тлена. Хагалаз была права – Кроличья Невеста умерла. Богиню детства, плодородия и добродетели беспощадно убили.

И всё, что сделал её убийца, заговорив о причинах этого мерзкого поступка, – это пожал плечами и виновато улыбнулся.

– Я был голоден.

– И это всё?

– Ну… Ещё она просила, чтобы я ушёл. А я не собирался уходить.

– Я тоже прошу тебя уйти, – выпалила я, и в висках бешено застучала кровь. Вдруг получится в кои-то веки обойтись без жертв и закончить очередную битву, даже не начиная её? Простым разговором, признанием… Возможно ли это? Возможно ли убедить, всего лишь объяснив? – Из-за тебя болезнь расползается по Кругу. Сначала ты похищал живых людей, а теперь плоды их, угрожая заморить голодом весь континент. Если ты можешь уйти и остановить это – уйди, прошу. У тебя есть половина моей души. Считай, я дарю её тебе. Живи, как желаешь жить, но вдали отсюда. За морями полно диких просторов…

– Нет.

Какое бы имя Красный туман себе ни выбрал, он по-прежнему был всего лишь проклятием – бесчувственным и эгоистичным. Волосы его, алые, всколыхнулись и укрыли плечи, будто бы кровь потекла вниз. Прекрасное юношеское лицо, которое он сотворил себе, сделалось пустым и непропорциональным, как у деревенского пугала, набитого соломой. Глаза его тоже остекленели. Смотреть в них, не давая слабину, было сродни смотреть в разинутую волчью пасть.

– Нет, я отказываюсь уходить, – сказал Селен снова. – Я хочу быть там, где ты.

– Зачем тебе я?

– Чтобы быть целым. Чтобы ты была целой. Чтобы мы просто были. Разве ты сама этого не хочешь? Там, на летнем Эсбате, ты поцеловала меня и сказала…

– Всё, что я говорила и делала на летнем Эсбате, предназначалось не тебе. Я думала, что танцую с Солярисом. Никто не смеет касаться меня без моего согласия, кроме него, – отрезала я, убив в зародыше всякую жалость к нему. Нет, нельзя жалеть. Нельзя быть доброй к тому, кто добр лишь к тебе, но ни к кому больше. – Ты ведь знаешь, кто я, Селенит? Я драгоценная госпожа Рубин из рода Дейрдре, королева и Хозяйка Круга, дочь Оникса Завоевателя от крови сидов. Пусть мы делим одну душу на двоих, но это вовсе не означает, что ты имеешь на меня какое-либо право.

– Чем я хуже Соляриса? – спросил Селен неожиданно, и я отшатнулась, закрутилась волчком на месте, когда он вдруг исчез. Темнота снова уплотнилась, захлопнулась, и лишь голос его, глухой и бесцветный, проникал сквозь неё вместо света: – Разве твой Солярис когда-либо делал ради тебя то, что сделал я?

– Ради меня? – повторила я в пустоту.

– Разве он когда-нибудь калечил и убивал целое войско с твоим именем на устах? Разве может тот, кто ни разу не содеял ничего подобного, знать, что такое настоящая любовь?

Вербеновая роща, усеянная трупами и частями разорванных тел. Две тысячи воинов Фергуса. Моим хирдам даже не пришлось разбираться с ними – только собрать их останки и предать огню, чтобы не дать разразиться болезням. Значит, Дайре оказался прав: то был акт не мести, а любви. Подарок, что Селен преподнёс, приняв мой облик и устрашив моих врагов. Всё, лишь бы я приняла его. Всё, лишь бы я полюбила в ответ.

– Ты ведь сама этого хотела. Узнав о войне, ты молилась о том, чтобы она закончилась, чтобы кто-то позаботился об этом вместо тебя…

– Ложь! О таком я никогда не просила! Я просто хотела…

– Мира, не так ли? И я подарю тебе его. Весь мир будет твоим. Только прошу, не отвергай меня. Мы оба родились лишь для того, чтобы заполнить пустоту друг друга.

Последнее раздалось прямо за спиной. Селен не мог коснуться меня, но стоял до того близко, что я почувствовала тяжесть на своих плечах, будто бы оказалась в плену его объятий. Лихорадочный шёпот, одержимый и болезненный, расползался по моей коже вместе с невесомыми поцелуями холодного дыхания.

– Я сделаю для тебя что угодно. Всё, что попросишь. Я даже позабочусь о твоих друзьях и близких! Исполню их потаённые желания, как ты стремишься их исполнять. Например, хочешь… Хочешь, я цветок от утомляющих его лепестков избавлю? Цветку, благоухающему лишь по ночам, больше ничего не помешает распускаться и днём. Обещаю! Я сделаю всё быстро, только подожди немного.

От Селена больше не пахло мускусом и огнём. Запах, который он выбрал или которым обладал на самом деле, напоминал о гниющей листве, хрустящей под ногами по осени, и о старых животных костях, спящих под ними. Это была сладость червивых яблок, гниющих на солнце, и затхлость непроходимых болотных топей.

Он ушёл раньше, чем я успела обернуться и ударить его. Раньше, чем я успела всё осознать и остановить. Нахлынувший ужас словно вытолкнул меня на поверхность из сейда, как воздушный пузырь, и я вынырнула в реальность посреди уютной лесной хижины, где мерно потрескивало фарфоровое пламя, тлели заговорённые благовония и закипала грибная похлёбка.

– Рубин!

Солярис, сидящий на полу рядом, бережно придерживал меня, полулежащую, под шею, но вскочил сразу же, как вскочила я. Не знаю, сколько времени я была бездвижна, погружённая в транс щерящейся вёльвой с железной булавкой в руках, но ноги успели затечь, а ступни – отняться. Я едва не свалила со стола посуду и ложки, когда принялась наспех поправлять одежду и складывать карту.

– Рубин, – позвал Солярис снова и попытался выхватить у меня её из рук, чтобы привлечь внимание. – Что происходит? Что ты видела?

– Маттиола в беде. Нужно спешить.

– О чём ты?

– Он идёт к Матти. Он идёт в замок!

«Я ненавижу, когда моей красе делают комплименты, потому что только её большинство мужчин во мне и видит».

«Хочешь, я цветок от утомляющих его лепестков избавлю?»

Пальцы дрожали, и несколько раз я уколола себя фибулой в шею, прежде чем наконец-то сумела её застегнуть. Побросав карты и запихнув под плащ лишь карту Дану, я без всяких прощаний распахнула дверь хижины и вылетела на улицу.

– Рубин, стой!

Солярис пустился за мною следом. Днём Рубиновый лес был запутанным местом, а после заката и вовсе становился опасным. Однако едва ли это могло меня остановить. Спотыкаясь и падая, перелезая на ощупь через бурелом и крутые ухабы, я отчаянно рвалась сквозь завесу деревьев, даже когда миновала солнечные талисманы Хагалаз, и ночь сомкнулась вокруг окончательно. Одной рукой раздвигая колючие ветви, другой я закрывала от них лицо, дабы не лишиться глаз. Нарастающий хруст за спиной подгонял: Солярис бегал куда быстрее меня и видел куда лучше, потому я знала, что совсем скоро он окажется рядом. Так оно и случилось.

Схватив меня за руку, Сол потащил нас обоих вперёд обходными путями, избавляя меня от необходимости катиться кубарем и биться с зарослями один на один.

Было это в характере леса или же совпадением, но выпустил он нас охотнее, чем впустил: кажется, мы не пробежали и пятнадцати минут, как деревья наконец-то поредели и в безмолвной рубиновой тишине застрекотали кузнечики, как сердцебиение лета. Следом за ними пришли и другие звуки: лай собак в Столице, уханье сов, лязг железа из кузницы… Замок Дейрдре напоминал подсвечник, усеянный гостеприимно горящими окнами с первого этажа до башенных шпилей. Было ещё слишком рано, чтобы прислуга легла спать, но слишком поздно, чтобы, проникни сюда чужак в украденном обличье, кто-то сумел задержать или раскусить его.

– Маттиола!

Я не узнала собственный голос. С одежды посыпались маковые лепестки: мы с Солом миновали поле, разделяющее Рубиновый лес с замком, одним махом, беспощадно убив красоту множества дивных цветов. Несколько из них упали клочками посреди лестничного пролёта, где я остановилась, не в состоянии больше бежать. Ни дыхания, ни сил не осталось.

– Матти!

Оттолкнув Сола, пытающегося придержать меня и помочь вместе с подоспевшей стражей, я пробежала ещё немного и прислонилась к двери собственных чертогов, где Маттиола всегда дожидалась моего возвращения, даже если ждать приходилось до самого рассвета. Затем я толкнулась в дверь плечом и руками, расцарапанными о ветви. Та отворилась со скрипом.

– Позовите сейдмана немедленно! – приказал Солярис с порога.

Он дотронулся до лежащей на полу Матти первым и осторожно перевернул её, лежащую на животе и утопающую в луже крови посреди спальни. Она дышала, но не двигалась. Вороные волосы слиплись, а приподнятая Солом голова повисла, как у тряпичной куклы-мотанки. Мне пришлось побороть оцепенение и помочь ему. И тогда мы оба увидели, сколько порезов и укусов испещряли её лицо.

Матти была изуродована до неузнаваемости, а на постели лежала кроличья маска из червонного золота.

5

Свежие раны на старых шрамах

Несмотря на то что в этот раз за кроличьей маской никто не прятался, я не могла отделаться от ощущения, будто она следит за мной. Заляпанная кровью человека, который приходился мне ближайшей роднёй, и отражающая разгромленную комнату, она осталась лежать на моей постели даже после того, как слуги в ней прибрались. Смотрела на всё своими пустыми глазницами, осквернённая и лишённая всякой божественности, надругательство над всем святым. Селен подарил мне маску самой Кроличьей Невесты как доказательство: именно он содеял с Маттиолой то, что называл заботой и исполнением тайных желаний.

Из её ладоней и пальцев торчали иглы для шитья – она оборонялась ими, выдернув из кресла, – а сапфировый кулон, что подарил Вельгар, валялся у окна вместе с порванными звеньями цепочки. Пускай Селен ограничился одним только лицом, не тронув остальное тело Матти, та потеряла столько крови к нашему приходу, что губы её посерели, будто припорошённые костровым пеплом. Только их и веки не покрывали сочащиеся порезы. Кровь запеклась даже на вороных ресницах, не позволив Матти открыть глаза, когда она наконец-то пришла в сознание. Впрочем, это было к лучшему: стеная и плача, Маттиола просила принести ей зеркало…

И я, и Ллеу провели подле неё больше пяти часов, но если от него была польза – он наносил припарки одну за другой, мешал мази, прикладывал горячее серебро к ранам, чтобы они перестали кровить, – то я сидела рядом без толку. Крепко держала пальцы Матти, слабые и ледяные, в своих и описывала ей, какого цвета сейчас небо за окном. Вряд ли она понимала меня или даже слышала – только бесконечно плакала от боли, изгибаясь дугой, когда Ллеу снова прикасался к её лицу, и теряла сознание в лихорадке. Вода с календулой и корой дуба ненадолго вытеснила из южного крыла замка запах крови, но он возвращался снова и снова.

Следуя всем указаниям Ллеу, я постоянно протирала порезы Матти лоскутом чистой прохладной ткани, отказываясь пускать на своё место кого-либо из слуг. Никто другой более не должен был расплачиваться за мои ошибки, как уже расплачивалась Матти. Смотреть в её лицо, превращённое в месиво из-за меня, – моя кара.

– Не говорите ему. – Это было первое, что нам с Ллеу удалось разобрать из её беспорядочного шёпота, путающегося с хрипами и рыданием. – Не говорите, что стало с моим лицом.

Я не знала, о ком идёт речь: о Гекторе, бродящем туда-сюда перед дверью с молотом в руках, коим он собирался отныне защищать Матти, коль хускарлы мечами защитить не смогли; или же о Вельгаре, сапфировый медальон которого Маттиола инстинктивно сжимала в другой руке, ломая ногти. Так или иначе, я дала Матти своё обещание, прежде чем мягко опустить на кровать её обмякшую руку и выйти из комнаты, откуда уже вынесли все зеркала и вещи с отражающими поверхностями.

– Это был дракон.

Ллеу присоединился ко мне на балконе, когда вымыл руки в медном чане, где вода уже окрасилась в розовый, и сделал все возможное для того, чтобы Матти крепко уснула, не чувствуя боли. В этом ему помогло молоко из тех самых маков, на поле с которыми мы сейчас смотрели с высоты птичьего полёта, забравшись по винтовой лестнице на самую вершину замка, где кроме оставшихся в живых богов больше никто и ничто не могло нас услышать.

От Ллеу всё ещё пахло горькими целебными травами, какими раньше пахло от моего отца, – он покрыл ими, перетёртыми в жмых, всё лицо Матти, оставив воспаления успокаиваться под плотными повязками. Несомненно, Ллеу знал толк в исцелении плоти, потому и действовал там, в её покоях, быстро и методично. Не колебался ни секунды, когда приказал Гектору с Солом принести ему ингредиенты из Безмолвного павильона (Кочевник тоже вызвался, но не смог прочесть составленный список) и отточенным движением вскрыл брюхо только что пойманному воробью, шепча нечто на языке, далёком от общего. В тот момент я впервые за долгое время услышала, как снова звенели колокольчики на его запястье, включая чёрный, ониксовый.

Кому бы Ллеу ни поклонялся и к чей помощи бы ни взвывал, главное, чтобы это сработало. Сейд в сочетании с лекарственными травами, несомненно, спасёт Матти жизнь, но не её красу. Именно этого Селен и добивался – избавил её от того, на что она сама так часто жаловалась, избегая общества мужчин и разговоров с ними. Ведь он знал всё, что знала я, – значит, и то, о чём мы разговаривали перед моим уходом в Рубиновый лес. Знал о моей любви к Матти и извратил её, превратив в наказание для нас обеих.

– Это был дракон, драгоценная госпожа, – повторил Ллеу. – Тот фергусовский воин умер от драконьих зубов и когтей. Я понял это, когда увидел вчера вечером, как старшая сестра Соляриса грызла табличку с руническим алфавитом, потому что не могла его выучить. Раны на лице Маттиолы точно такие же. Они тоже драконьи.

Голос Ллеу, сиплый и такой же изнеможённый, как его внешний вид после бессонной ночи, утонул в вязкой тишине утра. Впалые щёки поросли щетиной, волосы выбились из кос, а синяки под глазами были почти такими же лиловыми, как тот несменяемый плащ из замши, который он носил. На рукавах сохли коричнево-багряные пятна, и Ллеу, прислонившись к перилам рядом со мной, смял их в ладонях, чтобы не видеть.

– Дракон, значит… – повторила я эхом, глядя на светлеющий горизонт.

Нет, это не был дракон, но я не могла сказать Ллеу правду, потому что не смогла бы вынести укора, который наверняка встречу. Их схожесть с Матти и так резала меня без ножа, как резала и мысль, что я не смогла помешать Селену.

Придушила бы. Придушила бы голыми руками!.. Убила бы… Убью!

За дождевыми тучами, нависшими над Столицей впервые за лето, было почти не разглядеть рассвета. Небо будто оплакивало Матти и её красоту. Дождь застучал по синим камням и черепицам, когда Ллеу неожиданно протянул мне круглую железную бляшку.

– Это называется «компас», госпожа, – сказал он, и я вопросительно нахмурилась, разглядывая механические внутренности под выпуклой, будто неправильно выплавленной крышкой. Там вертелась медная стрелка, покрытая знакомым перламутром с неровными гранями. – Одно из изобретений драконов, которое мне удалось повторить. Я заговорил его. Это похоже на часы, только они не время указывают, а направление. Конкретно этот компас ведёт к Старшему Сенджу.

Чешуя – вот чем была покрыта стрелка! Я сжала компас в костяной руке, и она застыла, указывая на восток, где, правда, распростёрлось лишь Изумрудное море. Однако это уже было победой – получить если не след Сенджу, то вещь, что выведет нас на него. Второй шанс, которым я непременно воспользуюсь сразу после того, как воспользуюсь первым.

Как отправлюсь в сид, Надлунный мир, и вернусь оттуда с победой над очередной напастью.

– До моего возвращения ты будешь принимать все решения касательно Круга и туата Дейрдре, – сообщила я Ллеу и, увидев, как удивлённо вытянулось его лицо, пояснила: – Считай, что это проверка. Береги мои земли как зеницу ока, Ллеу. В этот раз точно лишишься головы, коль допустишь те же вольности, что в прошлый. А когда Матти оправится… Помнишь своё предложение?

– Которое? – уточнил Ллеу осторожно. – Использовать сейд против мятежных ярлов?

Я кивнула.

– Используй. Уничтожь их. Война должна закончиться любой ценой, и мне уже не важно, чего это будет стоить.

– Слушаюсь, драгоценная госпожа.

Семь дней. Столько времени до конца летнего Эсбата у нас осталось после того, как весь прошлый день я провела возле Матти, не в силах преступить сестринский долг ради королевского. Солярис отнёсся к этому с пониманием: не торопил меня, не дёргал и не напоминал об отмеренном сроке. И хотя даже Столица больше не праздновала, поражённая гнилью и отчаянием, я всё равно чувствовала, как утекает сквозь пальцы тонкое время – то время, когда граница между мирами стирается настолько, что даже живые и несведущие могут пересечь её. Нужно было спешить, но прежде…

– А что мне за это будет? – Хагалаз улыбалась от уха до уха, невероятно довольная, что просьба, с которой к ней обратились, требовала от неё так много сил, что в ответ она могла потребовать так же много богатств.

Хагалаз важно расхаживала по кромке Рубинового леса туда и обратно, но за черту его, выложенную сухими красными листьями, не заступала. Балансировала на самой грани, качая в руках белую мурчащую кошку, и их глаза – белые и золотые – смотрели на меня с одинаково игривым выражением.

Я догадывалась, что Хагалаз только этого и ждала, ещё со вчерашнего дня. Иначе покинула бы она свою хижину и явилась ко мне на зов столь легко? Я-то ведь всего лишь дёрнула синюю нить из волчьей шерсти на мизинце, сосредоточенно вглядываясь в неказистые лесные тени, как вскоре одна из них отделилась и обрела человеческие формы. Кажется, это не заняло больше пяти минут.

– Прялка новая, – предложила я, припоминая косое, едва крутящееся колесо, которое даже мою нить с трудом натягивало, что уж говорить о плотном шерстяном куделе. Неудивительно, что Хагалаз и одно покрывало никак допрясть не может – оно висело ещё с прошлой зимы. – И ткани. Любые. Всё, что хочешь, доставят тебе к кромке леса. Зерно, вино, инструменты… Чего ещё для жития вёльве может не хватать?

– Водяной мельницы, – вдруг сказала Хагалаз, и хотя в глазах у неё было белым-бело, как в снежную пургу, искра радости осветила их. – И пары крепких работяг, которые её построят да хижину мне подлатают. Найдутся такие смельчаки в замке Великой королевы, которые пару недель в чертогах одичалой вёльвы провести не струсят, а?

– Найдутся, – кивнула я с уверенностью. В конце концов, не было ничего, с чем Гектор отказался бы мне помочь, а уж второго плотника ему в помощники найти труда не составит – нужно всего лишь золото или палач с топором. – Будут тебе и работяги крепкие, и мельница водяная.

– И ткани! Много тканей. Красивых, ярких, дорогих! Два… Нет, три сундука! Вместе с самопрялкой и новеньким веретеном. Смотри, никто тебя за язык не тянул, принцесса!

Я улыбнулась уголками губ и кивнула, низко опустив голову в знак согласия. Тканей в моём шкафу было пруд пруди, от шёлка из Ши до белоснежной овчины, и мне ничего не было жалко отдать за то, чтобы жители Столицы могли спать спокойно в моё отсутствие. Чтобы ни одна вражина не подобралась и близко к моему дому, но чтобы Увядание не покинуло его пределов и не затронуло фермерских селений и угодий звероловов. Именно об этом пообещала мне позаботиться Хагалаз в обмен на все свои прихоти, и её зычная песнь, догнавшая меня на середине макового поля по возвращении в замок, закрепила наш уговор.

Пока я взбиралась на крышу башни-донжона, неся на спине туго завязанный узелок, куда вместе с одеждой сложила компас Ллеу и маску Кроличьей невесты, Гвидион провожал меня с таким траурным видом, будто ему выпала честь не восседать на моём троне, а зажигать погребальный драккар. Ллеу и вовсе не пришёл – бдел у постели Матти, как я ему наказывала, – зато пришли Мелихор с Тесеей. Первая едва удерживала за шкирку вторую, когда та брыкалась и пыталась броситься Кочевнику на шею, чтобы забраться на Соляриса вместе с ним.

– К… Кай!

– Ты чего ревёшь? Как уйду, так и вернусь! Не впервой же. Будь умницей и слушайся Хору с Маттиолой, как только та очнётся. А вот её брата-сейдмана не слушай! И чтобы все книги в библиотеке перечитала к моему возвращению, поняла? Ты должна быть самой умной в нашей семье! – напутствовал Кочевник, потрепав Тесею сначала по чёрным косичкам, а затем по залитым слезами щекам.

«Самой умной в вашей семье?.. Какую низкую планку ты ей задал», – произнёс Солярис саркастично, уже покрывшись чешуёй поверх брони и взобравшись на зазубренный мерлон. Я немо обрадовалась, что Кочевник не разбирает драконьей речи, а вот Мелихор хихикнула, прижав кулак ко рту.

Тесея, всегда кажущаяся мне не только самым трудолюбивым ребёнком, но и самым рассудительным, будто с цепи сорвалась. Лицо её горело, губы дрожали, и она, казалось, вот-вот сломает себе пальцы, до того быстро перебирает жестами вместо криков. Оно и понятно, ведь Кочевник обещал ей никуда не уходить больше, но сам же вызвался в полёт, как только о нём заслышал.

«Я обещал тебе разделаться с Красным туманом, помнишь? – сказал он. – А слова не стрелы – я их на ветер не бросаю. Красный туман поныне жив, значит, быть сему – я с вами».

Серебряное веретено по-прежнему болталось на кожаном пояске Тесеи, как и маленький моток пряжи с новой куколкой, из которой в этот раз должен был получиться волк, а не человек. Поняв, что Кочевник не уступит, уже устроившись у Сола на хребте, Тесея с отчаянием посмотрела на меня.

– Это слишком опасное и тяжёлое путешествие, Тесея. Но клянусь четырьмя богами, что верну тебе брата живым и целым, – сказала я ей. – Попрощайся за меня с Сильтаном.

Последнее я адресовала уже Мелихор, и та притворно улыбнулась.

У нас оставалось всего семь дней до конца летнего Эсбата, когда граница Междумирья восстановится и через неё будет уже не пройти. Прекрасно помня об этом, Солярис собирался лететь не просто без ночлегов, но и без остановок. Как бы я ни пыталась отговорить его, пока мы собирали вещи, это было бесполезно. Потому и пришлось действовать иначе. Молча, по-своему, как учил меня отец на пару с Гвидионом. Они называли это «королевской волей», но я считала, что это не более чем разумность.

Не подавая виду, я ухватилась за костяные наросты на опущенном крыле Сола и подтянулась вверх, усаживаясь между гребнями впереди Кочевника.

В детстве няня-весталка рассказывала мне, будто вёльвы умеют петь так громко, что их слышат сами боги по ту сторону луны. Однако она и раньше любила выдумывать всякие глупости, потому я и не верила, что это окажется правдой. Но, когда мы с Солярисом и Кочевником взмыли ввысь, я была готова поклясться, что слышу глас Хагалаз, разносящийся из Рубинового леса далеко-далеко за его просторы. Это была та самая песнь, начало которой я застала ещё на маковом поле, и даже когда мы перелетели Столицу, она не умолкла. Хагалаз пела всему Кругу, везде и отовсюду сразу. Как летели по воздуху с тёплым ветром её слова, так летели и красные листья с синими нитями, оплетающие землю тугой паутиной. Жители Столицы продолжали неспешно бродить по улицам, распродавая остатки товара в телегах, нетронутые Увяданием, и никто из них не замечал, что оказался в плену защитного сейда. Только нить на моём пальце – точь-в-точь такая же, как нити сейда Хагалаз, призванные песней, – сдавила костяшку сильнее обычного.

Солярис летел молча, а Кочевник тоскливо оглядывался на замок, на крыше которого осталась его последняя родная кровь. Пахло солнцем, летней грозой и снежными анемониями, пыльцу которых нёс с собой ветер с вершин Меловых гор. Сердце в груди зашлось от резких подъёмов и снижений, когда Сол пытался облететь клочки пасмурных облаков, и звенья колец на моём поясе гулко позвякивали. Отсюда двускатные крыши домов с угловатыми резными коньками напоминали ладьи, плывущие по Изумрудному морю. Обычно мне нравилось разглядывать их, как нравились и сами полёты… Однако сейчас, взирая на кленовые рощи и пастбища родного туата, я не чувствовала ничего, кроме щемящей боли где-то в грудине. Она будто тянула меня вниз, отчего казалось, будто и Сол вот-вот начнёт крениться к земле под её тяжестью. Эта боль мешала дышать, что на такой высоте всегда было крайне важно. Оттого голова у меня быстро закружилась, и, поддавшись слабости, я легла Солу на спину животом.

«Не плачь. Прошу…»

Перепончатые крылья, усеянные острыми костяными гребнями и жемчужными чешуйками у оснований, двигались за спиной плавно, как волны. Казалось, Сол не летит, а плывёт по небу, прикладывая для этого минимум усилий. Но ключевое слово здесь «казалось», ведь на самом деле мышцы его превращались в камень от изнурительной работы. Для того, чтобы лететь, он напрягал буквально каждую из них. Потому, занятый поддержанием высоты и скорости, Сол не должен был заметить, как я содрогаюсь на его спине. Но заметил.

Ветер срывал слёзы с ресниц и уносил их раньше, чем те успевали потечь по лицу, однако я всё равно чувствовала, как намокли пряди волос, выбившиеся из косы. Только косы, заплетённые рукой Матти, держались долго во время полётов, а сегодня я занималась ими сама. Возможно, я больше никогда не познаю её руки, ведь когда она придёт в себя и узнает, кто с ней содеял это и почему…

«Виновник произошедшему лишь один, и это не ты».

Я утёрла сопливый нос рукавом кафтана, в котором было жарко в месяц благозвучия на земле, но комфортно в небе. Голос Сола в моей голове, напоминающий о том, что он рядом, всегда приводил меня в чувство. Но в этот раз его было недостаточно.

– Ты не понимаешь, – заговорила я, когда острая жемчужная чешуя продырявила замшевые перчатки и проткнула кончики пальцев, заставляя ветер уносить вместе со слезами теперь ещё и кровь. Кочевник уже спал, болтаясь из стороны в сторону за моей спиной. Возможно, потерял сознание от перепадов высоты, а возможно, просто привык. Поэтому ничего не стесняло меня в выражениях: – Я говорила с Матти накануне. Мы обсуждали её красоту и мужчин… Я часто шутила насчёт того, что нет ничего, чего она не могла бы от них добиться, всего-то не заматываясь до подбородка в шаль. Мне не стоило так говорить. Вдруг Селен решил, что я завидую ей?

«Руби…»

– Но я никогда, никогда не завидовала, клянусь! Я так люблю Матти, Солярис, ты не представляешь. Я должна была защитить её, как она меня защищала, но вместо этого стала причиной выпавшего на её долю испытания. Что бы Ллеу ни сделал, эти шрамы уже ничто не сотрёт. Глядя на себя в зеркало, она всегда будет вспоминать, к чему привела её служба мне. Самый прекрасный цветок из всех, что растёт в моём замке, оказался растоптан. А Вельгар…

«Вельгар? – переспросил Сол. – При чём здесь Вельгар?»

Обычно он злился, когда я отказывалась внимать ему, но в этот раз был снисходителен и терпелив. Весь прошлый день каждый из нас был занят своим делом, и теперь Сол навёрстывал упущенное, утешая меня так, как умел. То есть молча слушал в основном.

– Когда-нибудь Вельгар наверняка прибудет в Дейрдре и увидит, что я сделала с Матти. Возможно, он мог стать её любовью – той любовью, которую Маттиола никогда не встречала средь человеческих мужчин, – но из-за меня этого не случится.

Сол ничего не сказал, но дёрнул хвостом, давая понять, что мои откровения застали его врасплох. В другой ситуации я бы устыдилась того, что, возможно, сболтнула лишнего, но чувствовать себя хуже, чем сейчас, было уже невозможно.

«Неужели ты до сих пор не поняла?»

Я шмыгнула носом и отняла голову от спины Сола, поднимая лицо вверх.

– Что именно?

«Думаешь, Матти стала бы влюбляться в Вельгара, если бы ему была так важна её краса? Он не Сильтан. Он не из тех, кто смотрит на милое личико, и я даже не уверен, что ему вообще принципиально, чтобы Матти была женщиной. Вельгару важно сердце и характер, чтобы первое было мягким, а второе – стальным. Ты, как всегда, недооцениваешь Матти».

– Нет, я вовсе не… – попыталась проблеять я.

«Ещё как да. Ты полагаешь, будто какое-то отражение в зеркале способно сломить её волю. Это и есть твоя дурная черта, рыбья косточка. Перестань считать всех слабее, чем они есть».

Слёзы вмиг пересохли, как река под натиском пустыни. То самое мягкое сердце и стальной характер совмещала в себе не только Матти, но и Сол. Он согревал поступками, но рубил словами. Точно так же он перерубил и мою жалость к тем, кто не просил о ней, и даже мою ненависть к себе. Такое поведение – привычка сводить все происшествия в мире к своим собственным поступкам и себе любимой – было в духе принцессы Рубин, но никак не королевы, коей я пыталась стать.

Снова вытерев рукавом лицо, я кивнула сама себе. Солнце палило высоко в небе, напекая голову, и если бы не плащ, который можно было выудить из походной сумки и повязать вокруг головы, кто-то из нас точно заработал бы к концу путешествия солнечный удар. Кочевник, пускающий слюни, проснулся как раз в тот момент, когда я пыталась накинуть край плаща и на него тоже.

– А? Где мы? Прилетели? – Кочевник смешно хрюкнул, растирая заспанные глаза, и принялся так бешено вращать головой, озираясь по сторонам, что, если бы не цепь, соединяющая его с моим поясом, он бы точно свалился вниз. – Эх, Дикий… Мы только до Гриндилоу долетели, что ли? Тьфу ты! Зачем тогда разбудила, женщина?

Гриндилоу!

Несмотря на то что при мне в сумке были карты не только Дану, но и всех остальных восьми туатов тоже, на практике я вовсе в них не нуждалась. История Круга была первым разделом знаний, который весталки стали преподавать мне с четырёх лет, а география – вторым. «Нельзя управлять телом, если не знаешь, где у тебя пальцы, а где глаза и уши», – поучал Гвидион, когда отец приставлял его ко мне учителем нам обоим в наказание. И пускай запомнить все населённые пункты Круга от мала до велика было невозможно, если ты не дракон, но крупные города родного туата я помнила отменно. Так же хорошо я помнила и то, что ни за что не должна была пропустить это место.

Свесившись вниз, я взглянула на местные просторы – не такие зелёные, как леса, но слишком тёмные и неоднородные, чтобы быть лугами. Если присмотреться, можно было разглядеть лёгкую рябь и поросли морошки с вереском, которые всегда любили сырость. А заросшие водоёмы и болотные топи, которыми больше всего был известен старый город Гриндилоу на востоке Дейрдре, к этой сырости прекрасно располагали.

Виланда, будучи такой же любительницей страшных сказок при жизни, как моя весталка, как-то пугала нас с Гектором, что в подобных местах водятся диковины – кусочки плоти Дикого, кои он отрывает от себя и выбрасывает из Междумирья, коль сам сидит в цепях. Иногда это его ногти, иногда зубы, а иногда даже внутренние органы. Все они принимают форму уродливых скалящихся существ и прячутся на дне болотном, поджидая путников, чтобы внезапно вынырнуть и утащить их за собой. Потому иногда на болотах можно увидеть зелёные огни – то души утопленников ищут выход из диковинных степей. Именно из-за этих небылиц некоторые туаты Круга так и не смогли принять стеклянные светила, изобретённые драконами, – уж больно они напоминают те самые души, запертые в коробе.

По правде говоря, Гриндилоу и впрямь был не лучшим местом для остановок, но вовсе не из-за выдуманных чудовищ, а из-за торфа, что, поросший мхом, выглядел обманчиво плотным, но запросто мог утянуть на дно даже лошадь. Именно поэтому город Гриндилоу строился не вширь, а ввысь, и хижины его могли насчитывать по пять этажей, безобразно косые, но такие крепкие, что стояли века. Жаль, я не могла увидеть их воочию: никто не должен был знать, что королева Круга покинула свою обитель в столь непростое время. Поэтому едва Гриндилоу замельтешил вдалеке, вовремя замеченный Кочевником, как я стала примеряться к его безлюдным болотистым окраинам.

– Солярис…

«Да?»

– Мне что-то нехорошо.

Этих слов хватило, чтобы хвост Соляриса задёргался из стороны в сторону, как выскочившее из телеги колесо. Крылья заработали чаще, шея вытянулась, и Солярис даже сумел изогнуться в полёте так, чтобы взглянуть на меня, сидящую у него на загривке, по крайней мере одним жёлтым глазом. Зрачок в нём был ýже иголки.

«Слабость? Головокружение? Тошнота?» – принялся перечислять Сол, и я спешно пробормотала, боясь себя выдать:

– Пожалуй, всё вместе.

«Ты завтракала сегодня?»

– Нет…

«Рубин! Ты же знаешь, что должна хорошо питаться».

– Прости, я забыла.

Моя сахарная болезнь по сей день была тем поводком, которым я могла управлять Солярисом, но которым, само собой, никогда не пользовалась. До сегодняшнего дня. Стоило мне обмолвиться о своём детском недуге, как Солярис тут же начал стремительно снижать высоту, даже не заметив в переполохе, что лицо у меня слишком красное и оживлённое, в то время как для сахарной болезни характерны вялость и мертвенная бледность. Виски сдавило от резкого перепада давления, а Кочевник и вовсе издал звук, пугающе похожий на тот, с которым чуть раньше опорожнял желудок.

– Сол, у нас всего семь дней осталось, помнишь? А не считая этого, даже шесть…

«Всё я помню. И что? Предлагаешь лететь дальше, пока ты не умрёшь?»

– На кону стоит весь Круг…

«Будто бы впервой. Ты уже знаешь, что я думаю об этом. Пусть весь Круг катится к Дикому, коль требует от меня делать такой выбор. Между миром и тобой я всегда буду выбирать тебя, Рубин. Это не обсуждается».

Услышать подобное было безмерно приятно… и ужасно стыдно. Я закусила нижнюю губу, пригнувшись, чтобы избежать потока ветра, бьющего в лицо. Угрызений совести не умаляло даже то, что я делаю всё это не эгоизма ради, а ради самого Соляриса. Пускай он наверняка сочтёт иначе.

– Ну и зачем было столько вякать про неделю в запасе и отказ от ночлегов, если по итогу и на дни плевать, и ночлеги будут? – фыркнул Кочевник раздражённо, как только отстегнулся от моего пояса после приземления и спрыгнул с драконьего хребта на землю.

– Никаких ночлегов, – объявила я, спускаясь следом нарочито неуклюже. – Мне и часа хватит… Всего лишь часа отдыха, да. Максимум два.

Хрустя спиной, затёкшей за те десять часов, что мы провели в небе, Кочевник принялся разминаться и махать своим топором, отпугивая комаров и мошек, которые вблизи топей нагло липли к коже. В таких местах быстро покрываешься укусами, красными и чешущимися. Надеясь избежать их, я наглухо запахнула плащ и уселась на сломанных деревьях, образующих хлипкий помост. Здешний воздух, вдали от гор и моря, сильно отличался от воздуха в Столице, где всегда пахло солью и цветами. С болот тянуло прохладой и гнилистым илом, а от рощи морошки вокруг – медовой сладостью.

Не удержавшись, я наклонилась к кусту и собрала несколько крупных ягод себе в ладонь.

– И это тоже съешь.

Я не успела прожевать, морщась от кислинки на языке – ягоды оказались недозревшие, – как передо мной очутилась горсть клюквенного мармелада и вяленой индейки. Едва Солярис изменился, оставив себе лишь ту чешую, из которой была пошита его броня, как тут же принялся ворошить наши походные сумки. Хотя на самом деле я завтракала, да ещё как: и кашу с маслом съела, и блины, и хлеб, – в животе у меня и вправду урчало. В конце концов, мы летели без остановок, а на такой высоте особо не перекусишь. Приходилось по большей части жевать древесную смолу, чтобы растянуть приёмы пищи, но на улице вечерело, и смолы пустому желудку становилось мало.

– Ешь же, ну. И поскорее, – повторил Сол, нависая надо мной.

Губы его дрожали, да и сам он выглядел не так, как обычно. Не то слишком растревоженный, не то уставший. От игры сумеречных теней на вечно юном лице словно проступали старческие заломы, а взгляд казался блёклым и потухшим – уже не солнечный огонь, а всего лишь догорающая спичка. И после этого он утверждает, что выдержит неделю лёта…

Я молча взялась за вяленую индейку. Клала в рот по маленькому волокну, жуя медленно, несмотря на голод, чтобы потянуть время и поддерживать изнеможённый вид. Кочевник тем временем уплетал сушёные свиные ушки, раскачиваясь на соседнем бревне, а Сол сидел рядом и, грызя засахаренные орехи, не сводил с меня глаз. Разве что в рот не заглядывал.

– Кочевник, собери дров, – сказал он неожиданно, повернувшись. – Смеркается. Костёр разводить пора.

– Так мы ночевать всё-таки будем? – нахмурился Кочевник.

– Не будем, – ответила я.

– Будем, – ответил Сол.

Кочевник сузил глаза.

– Вот же парочка! Нашла коса на камень. Как определитесь, сообщите. – И, демонстративно закинув в рот все оставшиеся свиные уши разом, перекрутился через бревно и сел к нам спиной.

Я вздохнула, удручённо посмотрела на Соляриса и покачала головой. Значит, ради себя он не был готов рисковать опозданием, а ради меня, невредимой и уж точно не умирающей, – запросто.

– Мы переночуем, – повторил он тоном, не терпящим возражений. – Прежде ты никогда не жаловалась на сахарную болезнь, а теперь вон как. Лишнее доказательство того, что я всегда прав. Спешка может стоить тебе здоровья, Рубин, а заодно и мне с Кочевником. Потеряешь сознание – и если вниз не упадёшь, то вторую руку оторвёт, не дай боги. – Солярис красноречиво дёрнул меня за крепления на поясе, а затем за костяные пальцы, торчащие из-под плаща. – Какой будет толк от тебя, больной, в Надлунном мире? Это меня жалеть нечего, не мне континент по частям собирать да с богами хороводиться. Если не успеем до окончания летнего Эсбата, то подождём осеннего. Или ещё что придумаем. Хотя нет, не слушай меня. Всё мы успеем. Я костьми лягу, чтоб успели.

Солярис потрепал меня по волосам, как ребёнка, и едва не расплёл мои и без того неаккуратные косы. Вечно упрямое выражение его лица смягчилось, когда я принялась усердно жевать клюквенный мармелад, набив щёки, чтобы случайно не огрызнуться на этот его излюбленный, но отнюдь не романтичный жест.

Всё, что мне оставалось, – это смириться. Возможно, оно было к лучшему… Ведь небо над головой по-прежнему оставалось чистым. Где же они? Неужели так сильно отстали? Однако если я и могла доверять беспрекословно кому-то из тех, кто остался в Столице, то только Мелихор и Сильтану. Поэтому даже когда небо окончательно потемнело, а Кочевник всё-таки разбил костёр из высушенных дыханием Сола ветвей, я продолжала верить и ждать.

Как оказалось, не зря.

– Не двигайтесь.

Команда Сола прозвучала резко и тихо, как шелест деревьев, потревоженных ветром. Лишь драконий слух мог уловить приближение чужаков, когда их не было видно и за лигу. Потому Солярис вскочил с разложенных вокруг огня подстилок без видимых на то причин и, схватив флягу с водой, мигом затушил костёр под возмущённые ругательства Кочевника, как раз жарящего на нём пойманную белку. Темнота, где средь болотных топей клубилась мгла и тоскливо квакали жабы, сделалась непроницаемой. Я невольно запрокинула голову к ночному небу, но не смогла разглядеть на нём ничего, кроме пары светящихся глаз, которые по незнанию можно было принять за звёзды.

– Я же сказал не двигаться! – прорычал Солярис где-то во тьме, когда Кочевник, судя по звуку, рванул с места. Затрещал хворост, и взмыли вверх искры от растревоженных углей кострища.

– Не могу я не двигаться! Комары кусают! Ай, ой!

Что-то упало. Не то Кочевника ужалило очередное насекомое, не то Солярис, прекрасно ориентирующийся в темноте, зарядил в него обугленной головешкой. Я же осталась сидеть на месте, как велели, – на телячьей выделке с льняным покрывалом, на краю которого перебирала свой походный мешок и карты, готовясь ко сну, – и заворожённо смотрела на то, как горящие глаза в небе обрастают очертаниями массивных гребней, пикируя к нам на землю.

Хворост снова затрещал, но на этот раз гораздо громче, будто валун с холма прикатился. Солярис вздохнул не менее оглушительно, причём дважды – сначала от того, что принюхался, а затем от того, что узнал пойманный запах.

– Огонь мира сего! Будь прокляты эти семейные узы, из-за которых я не могу по’отивашер виши бэр. Что вы делаете здесь, илириотис?!

Солярис так редко снисходил до драконьей речи, больше напоминающей змеиное шипение, что я втянула голову в плечи. А когда вспомнила, что эта фраза переводится как «отрывать бошки» (иногда Сильтан учил меня чему ни попадя, хоть я и не просила), то решила помалкивать и подавно. Костёр снова вспыхнул высоко-высоко от дыхания Сола, и пламя его осветило сразу несколько силуэтов, стоящих напротив.

– Не кричи. – Сильтан цокнул на осклабившегося Соляриса языком, как цокают на младших братьев, призывая их вести себя в гостях поскромнее да потише. – Вы уже ужинали? Я страсть как голоден! Такие длинные перелёты требуют моря энергии. Тот клюквенный мармелад, который Руби забирала перед отлётом с кухни, ещё остался?

– Я тоже хочу! – крикнула Мелихор из-за куста, куда нырнула, чтобы переодеться.

Шурша листьями и тканью, спустя минуту она вышла в одном из моих хангероков. На Сильтане тем временем уже красовалась туника, в кои-то веки самая простая, не блестящая и совсем без позолоты, но зато облегающая плоский живот, как вторая кожа. И он, и Мелихор выглядели взмыленными, но крайне довольными собой и своей пунктуальностью. Или, возможно, тем, что им удалось довести Соляриса до белого каления.

– Что. Вы. Здесь. Делаете?! – повторил тот, дробя слова рычанием. – Вы следили за нами? Зачем?!

Решив, что больше тянуть некуда, я разгладила руками складки плаща, в котором пряталась от назойливых насекомых, и медленно встала с места.

– Это я их позвала.

Взгляд Соляриса лёг на меня ярмом, такой тяжёлый, что им можно было заколачивать гвозди. Под его весом захотелось сгорбиться, но я заставила себя задрать подбородок вверх – и Сол, и все остальные должны были видеть, что я ничуть не сомневаюсь в содеянном и хорошенько взвесила все за и против. То, к чему я пришла от отчаяния. То, о чём я попыталась заговорить с Солярисом лишь однажды, пока мы собирали вещи, и то, что он мгновенно пресёк, даже не дослушав. Матти про таких говорила «упрямый, что рогатина», и действительно: Солу было легче согласиться на самоубийство, нежели на помощь своей семьи. Потому я сама решила: раз не можем взять расстояние до Дану качеством, то возьмём количеством. Полетим втроём, дабы Солярис, Сильтан и Мелихор могли сменять друг друга, не рискуя здоровьем и жизнью.

– Лететь посменно?! – переспросил Солярис, когда я озвучила сию затею. В голосе его слышалась такая обида, что я невольно запереживала, простит ли он меня вообще за такое своеволие. Но отступать было поздно.

– Да, именно так, – ответил за меня Сильтан, нагло устроившись на подстилке брата и вытянув к костру босые ступни. На его худых щиколотках блестели кольца золотой чешуи вместо браслетов. – Со мной вы даже сможете устраивать небольшие привалы время от времени, а то и ночлеги, как сегодня. Я ведь самый быстрый из сородичей, забыл?

Лицо Соляриса перекосило, как от той кислой морошки, которую я съела недозревшей. Судя по удлинившимся когтям и щёлкнувшей челюсти, одним спором он с Сильтаном ограничиваться не собирался… Однако вдруг нарисовалась проблема посерьёзнее, чем их соперничество.

– А почему здесь Тесея? – спросил Кочевник, всматриваясь сквозь верхушку пламени в Мелихор и кусты вереска, что слегка трепетали и качались за ней. Красные узоры на его лице поплыли от жара близкого огня.

Мы с Солярисом хором переспросили:

– Тесея?!

И вместе повернулись.

Она и впрямь стояла там, в сгущающемся сумраке деревьев, тихая и незаметная, как одна из лесных теней. Лишь когда все взоры устремились к ней, Тесея поприветствовала нас щербатой улыбкой и помахала рукой, держа в другой узелок, откуда торчали рукава сменной одежды для Сильтана и Мелихор. Волосы её, собранные во множество маленьких косичек, выглядели растрёпанными, а лицо обветрилось и раскраснелось, раздражённое колючим ветром. Преодолеть такое расстояние на драконе всего-то в двенадцать лет, да ещё и будучи деревенской пряхой без должной сноровки, было настоящим подвигом. Я бы задохнулась от восхищения ею, если бы горло уже не перехватило от ужаса.

Кочевник первым пришёл в себя и в один прыжок перемахнул через костёр, едва не подпалив себе штаны.

– Зачем ты взяла её с собой?! – спросила я у Мелихор, пока Кочевник вертел Тесею и так, и этак, проверяя, всё ли с ней в порядке. – Она же ещё совсем дитя!

– Так ты же сама написала, чтобы я взяла с собой «мелкую девку»! – воскликнула Мелихор, нервно кусая скрюченный перламутровый коготь на указательном пальце.

Я запнулась, судорожно вспоминая перечень необходимой для нас пятерых провизии, список с которой передала Мелихор лично в руки перед отъездом.

– «Медную тарелку», Мелихор! Там было написано взять с собой медную тарелку!

– Да кто же разберёт эти руны ваши? Я только полгода их учу! Ну, ошиблась, с кем не бывает. Да и к тому же кто-то ведь должен был держать наши вещи, чтобы мы голыми потом не ходили…

– Ты протащила через весь туат ребёнка, чтобы она держала вещи?! – взревел Солярис. – А если бы она свалилась?! Совсем, что ли, безмозглые оба? Ладно Сильтан до рождения весь ум на красу обменял у Солнца, а твой-то куда делся?

– А вот сейчас не поняла…

– Тесея, – Кочевник шептал её имя сквозь рокот спорящих голосов, – Тесея… Ты цела? Почему ослушалась меня? Нет, это не оправдание! Заповедь отца помнишь? Я глава семьи, Тесея. Это я решаю, что справедливо, а что нет. Таков порядок. Нет, я не имею в виду, что ты невежественнее! Эй… Что ты сейчас сказала?! Кто научил тебя таким словам? Перестань! Тише! Хватит мне грубить!

Я не успевала следить за двумя ссорами сразу, а потому предпочла не замечать их вовсе и, молча возвратившись к своей подстилке, отодвинула её подальше от Сильтана и остальных. Пока Кочевник отчитывал Тесею, а та кричала на него при помощи жестов, перебирая пальцами так быстро, что мельтешило в глазах, Сильтан с Солярисом снова начали спорить, хватило бы последнему сил долететь до Дану или нет. Только Мелихор, как и я, предпочла отсиживаться в стороне, куда больше заинтересованная ягодниками морошки, нежели происходящим.

– Ну и за сколько часов вы сюда добрались? – спросил Сильтан как бы невзначай, подпинывая носком камешек в костёр. Перепалка между ним и Солом почти утихла к тому моменту, но, кажется, он пытался снова её разжечь.

Прекрасно понимая это, Солярис сложил руки на груди, немного помолчал, но потом всё-таки ответил:

– За десять. А вы?

– За семь.

Рот Сола беззвучно приоткрылся, но, стоило ему завидеть ехидную улыбку брата, как он тут же напустил на себя безразличный вид. Поэтому Сильтан добавил, намереваясь его добить:

– Всё из-за Мелихор. Она медленнее меня, но изъявила желание сама лететь, хотела посостязаться. Так бы долетели за пять.

– Брешешь!

– Завтра поглядим. Полетишь на мне верхом вместе с сестрицей и сам узришь моё превосходство. В небе я не золото – я молния.

Солярис отвернулся в другую сторону и беззвучно передразнил брата, кривляясь. Если бы я собственными глазами не увидела это, внимательно наблюдая за ними двумя, то никогда бы не поверила, что кто-то способен довести его до такого глупого ребячества.

Не знаю, сколько именно продолжался балаган, но к тому моменту, как он закончился, я успела доесть весь клюквенный мармелад и не оставила ни крошки назло Сильтану. Огонь, бирюзово-оранжевый от того, что его раздуло драконье пламя, мерно колыхался напротив моего лица. Запах сосновой смолы от него стоял точно такой же, как в городской бане, и я невольно подумала о том, как же здорово было бы сейчас посетить её и хорошенько поскрести себя мочалкой после целого дня пути.

Тьма в пригороде Гриндилоу стояла плотная, как дёготь. Забравшись на нижнюю ветку дерева вместо подстилки, которую занял Сильтан, Сол всё ещё смотрел на меня как на врага. Не уверенная, что мне стоит просить его о помощи, я решила, что справлюсь сама, и достала из сумки огниво. Маленькое кованое кресало идеально помещалось в ладонь, и хотя рядом с драконом нужды в огне никогда не возникало, я догадывалась, что такие вещицы не бывают лишними. Тем более что для него, усовершенствованного Гектором по чертежам драконов, больше не требовались ни трут, ни ветошь – огниво загоралось само, даже если чиркнуть им по мокрому дереву.

Остальные наконец-то успокоились, каждый занялся своим делом: Мелихор рассматривала в руках карту Дану, перевернув вверх тормашками; Сильтан прихорашивался, используя карманное зеркальце, расчёсывая золотую шевелюру моим костяным гребнем, а Кочевник кормил Тесею тем, что осталось от наших припасов на первый день, приговаривая, что она «слишком тощая и худосочная для таких путешествий». Хоть он и злился на сестру, но ни на секунду не переставал хлопотать вокруг неё, даже когда она надулась и уселась к нему спиной. Чтобы поскорее примирить их, я прошла мимо и втихую сунула Тесее ещё один мешочек с мармеладом, только лимонным, а затем направилась в обход морошки, ориентируясь на веяние прохлады. Там, где стояли топкие болота, обычно всегда прятался какой-нибудь зацветший ручей.

Конечно же, Солярис тут же спрыгнул с дерева и увязался за мной.

– Ты должна была спросить у меня разрешения. Узнать, согласен ли я разделить свою долю с братом и сестрой, – произнёс он, как только кусты морошки сменили заросли вереска и вместе укрыли нас от любопытных глаз и слишком чувствительных ушей. Чем дальше от костра мы уходили, тем прохладнее становилось, и вскоре я пожалела, что решила оставить свой плащ на подстилке. Темнота сомкнулась, я потянулась за кресалом в карман, но Сол перехватил мою руку. Хоть я и не видела, но почувствовала, как он закатил глаза, прежде чем самому повести меня туда, куда нужно.

– Разрешение? – Я хмыкнула, пробираясь через заросли шаг в шаг за ним. Мне никогда не нравилось произносить подобное вслух, но… – Я драгоценная госпожа. И в том, что касается блага моего народа, к коему относишься и ты тоже, я вольна сама принимать решения. Я не заставляла Мелихор и Сильтана следовать за нами – я лишь предложила. Да и неужели ты знаешь себя хуже, чем тебя знаю я? Ты бы ведь ни за что не примирился с их участием в нашем походе. Ты слишком заботишься о своей семье, Солярис, хоть и не желаешь признавать этого. А я забочусь о тебе.

В темноте раздался шумный вздох, и даже кожу обожгло жаром, до того Солярис злился. Но он молчал, а значит, я была права. Так мы вместе прошли в полной тишине до края болот, где помимо них действительно протекал живой ручей, подсвеченный дремлющими светлячками. Потревоженные нами, те взмыли вверх светящимся облаком. Будто бы сияние звёзд по лесу разлили – всё тут же заискрилось, посветлело, и мы с Солярисом застыли. Его рука так и осталась лежать поверх моей руки, сжимая её чуть выше запястья. Кваканье жаб, стрекот сверчков и дыхание листьев – всё, что было слышно вокруг.

– Так, значит, ты притворилась, что тебе плохо? Соврала насчёт сахарной болезни, да? – спросил Солярис.

– Да, – ответила я честно, и от звука наших голосов облако снова зарябило и потускнело, прячась обратно в камыши.

– Ох. Ты просто невыносима.

– А ты безбожно упрям.

– Надо было всё-таки съесть тебя в детстве.

– Да, надо было.

Держась за руки, мы вместе наблюдали за светлячками и за колыханием воды до тех пор, пока на лес вновь не опустилась темнота.

Больше никто из нас не произнёс ни слова. Пока я умывалась, вычищала из-под ногтей грязь и тёрла шею, Солярис держался поблизости, но на таком расстоянии, что даже свечение светлячков, снова поднявшихся в воздух, больше не доставало до него. По возвращении к костру, когда я улеглась на свою подстилку, он тоже опустился на неё и устроился на боку так, чтобы загородить меня от Сильтана. В отличие от Мелихор, свернувшейся калачиком на голой земле, как кошка, тот ещё не спал. Сидел под кроной ясеней и поигрывал на пан-флейте, которую, судя по всему, выменял у бардов на летнем Эсбате – только в Столице изготавливали флейты с таким низким и тягучим звучанием.

Что там Матти говорила об искуплении вины перед мужчиной?..

Вместо того чтобы обнимать меня и уютно урчать, погружая в сон, Сол лежал неподвижно и беззвучно, вытянув руки по швам. Может, он и признал мою правоту вслух, но явно с ней не смирился. Поэтому, заёрзав, я устроилась на подстилке поудобнее и тем самым придвинулась к нему поближе. Прижалась бёдрами к его бёдрам, а лопатками к ключицам, и слегка отклонила назад голову, чтобы губы Соляриса оказались на уровне моего уха.

По коже побежали мурашки.

– Что ты делаешь?

– А?

– У тебя комариные укусы чешутся? Или чего ты об меня трёшься? Извелась вся. Спи давай, у нас всего часа четыре до первых лучей осталось. Если и впрямь зуд мешает, то могу пойти и нарвать тебе лопухов.

Похоже, методы Матти работали только у самой Матти. Кровь прилила к лицу, заставив меня резко вытянуться на подстилке струной и стыдливо прибрать свои раскиданные конечности обратно. В конце концов, у нас и впрямь было всего четыре часа на отдых – Сильтан выбил их нам со словами, что «перелететь через континент займёт у него не больше времени, чем разбить куриное яйцо хвостом». Солярис согласился на такой риск не иначе как ради того, чтобы уличить Сильтана в чрезмерном хвастовстве, но, по правде говоря, он действительно нуждался в отдыхе. Едва голова Сола коснулась импровизированной подушки, сооружённой мною из походного мешка, как он провалился в сон, всё-таки перебросив одну руку мне через талию и приобняв в знак примирения.

Под тихое гудение флейты засыпать оказалось куда приятнее, чем под храп Кочевника, которого не вынесла даже Тесея: поворочавшись с боку на бок подле брата, она в конце концов встала и перебралась поближе ко мне. Я обняла её тоже, поглаживая по спине, пока мы обе не заснули. В таких тисках, заботливых и тёплых, сон обещал быть самым сладким на свете. Но Хагалаз предупреждала меня не зря: как нить, повязанная вокруг моего мизинца, принесла мне защиту, так она принесла и ночной непокой.

* * *

– Прости меня. Прости меня! Молю тебя, госпожа. Я хотел узреть твою улыбку, а не гнев и слёзы. Хотел, чтобы ты смотрела на меня так же, как смотришь на Соляриса. Ну же, поговори со мной. Где ты сейчас? Почему я больше не вижу то, что видишь ты? Почему не даёшь мне прикоснуться к твоим чувствам и мыслям? Где ты сейчас? Дай мне прийти к тебе, дай мне извиниться и искупить свою вину… Дай мне шанс, Рубин!

Селен ничуть не изменился с того самого дня в хижине Хагалаз – ни повадками зверя, одержимого своей добычей, ни благолепной внешностью. Похоже, он внял моим мольбам и остановился на одном обличье. Миловидное лицо с продолговатыми чертами было обманчиво красивым. Та самая «глупая красота», как часто отзывалась о самой себе Маттиола, шутя, что людей с подобными ликами никогда не воспринимают всерьёз, чем они и пользуются. Бессовестно лгут, обкрадывают или даже убивают, но никогда не попадают под подозрение. Селен, будь он чуточку умнее, легко мог бы пользоваться тем же самым.

– Где ты? – вопрошал Селен снова и снова, глядя на меня всё теми же миндалевидными глазами, невинное выражение которых отравлял лишь кроваво-красный цвет. – Я не могу тебя найти… Почему ты прячешься? Почему?

Прячусь? Выходит, сейд Хагалаз действует. Мои чувства и мысли снова лишь мои. В реальном мире Селен найти меня не может, поэтому теперь докучает лишь во снах.

– Мы были бы так счастливы вместе… Неужели всё испортил один цветок, чьи лепестки я раскрыл навстречу дневному свету?

– Она никакой не цветок! Её лишь зовут Маттиола. Поди прочь из моей головы, – не выдержала я, выставляя перед собой руку с повязанной синей нитью, как щит. Она засветилась во сне, точно как те светлячки над болотами, и крепко сжалась вокруг моего мизинца. – Поди прочь и никогда больше не мозоль мне глаза! Иначе худо тебе будет. Ибо когда я встречу тебя, когда увижу ту плоть, что ты обрёл, я убью тебя без промедлений. Я тебя уничтожу, Селенит, за то, что ты сделал с моей молочной сестрой и Столицей. Я от тебя и следа в этом мире не оставлю!

Мой глас – волчий рык, мои слова – волчьи клыки. Во сне не было видно ничего, кроме той самой пещеры с шумом морского прибоя и витыми колоннами, где Селен ждал меня в первый раз, но где-то вдалеке я действительно слышала волков. Это выла сплетённая из их шерсти нить. Выла так страшно и пронзительно, что Селен даже во сне не мог подступиться ко мне ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

Попятившись назад, в арку между колонами, где колыхалась тьма, его колыбель, Селен улыбнулся мне.

– Твои волосы, – сказал он и погладил свою красную косу под ухом – точь-в-точь такую же, какая лежала на плече у меня. – Знаешь, почему они такие? С той секунды, как ты родилась, ты была предначертана мне. Один красный волосок на твоей голове тогда никто не заметил, но теперь все вокруг знают, чья ты. Ты моя уже наполовину. Я заберу тебя себе по кусочкам и буду любить до скончания веков.

* * *

Утром, проснувшись, я первым делом проверила свои волосы. Выхватила зеркальце у Сильтана, прихорашивающегося перед полётом, и принялась перебирать расплетённые за ночь косы пальцами, отделяя красные пряди от медовых. Когда я насчитала ровно столько же красных локонов, сколько их было раньше, у меня вырвался такой громкий стон облегчения, что все остальные резко обернулись. Похоже, это может стать моей новой утренней традицией. Неужели теперь я буду видеть Селена каждую ночь?..

– Что, тоже не выспалась? – спросила я у Тесеи, когда мы складывали вещи.

Она кивнула, сонно потирая кулаком глаза, пока Кочевник затаптывал костёр.

– В-воют громко, – ответила Тесея.

– Кто воет?

– Волки.

– В окрестностях Гриндилоу не водятся волки, Тесея, – сказал Кочевник, отсыпая ей в ладошку жменю колотых орехов, украденных из беличьего дупла. – Здесь же сплошь болота. Откуда им взяться?

– Он прав, – согласилась Мелихор, тоже собирая пожитки в узелок. – Кроме храпа твоего братца, я ничего более и не слышала.

– Эй, я не храплю вообще-то!

– Ещё как храпишь!

– А вот и нет!

– А вот и да!

Я промолчала. Только покосилась краем глаза на полусонную Тесею, которая снова уткнулась в свою пряжу, перебирая пальцами нити игрушечного волчонка, висящего у неё на пояске. Интересно, она слышала тот же вой, что и я в своём сне? Неужто у Кочевника и впрямь растёт будущая вёльва?

Завтрак из перловой каши и пшеничных лепёшек несколько отвлёк меня от насущных проблем. Запивая их медовухой из бурдюка Кочевника, без которой после таких сновидений было просто не обойтись, я в очередной раз наблюдала за препирательствами драконьего семейства и хихикала над ними вместе с Тесеей. Позже, завидев, как неуклюже я приглаживаю у ручья волосы и пытаюсь закрепить их сапфировыми заколками, чтобы они продержались хотя бы полдня лёта, Тесея помогла мне, забравшись на пень, как на лесенку. Её маленькие худые ручки и впрямь отличались недюжинной ловкостью: так же прытко, как управлялась с пряжей, всего за пару минут она заплела мне две добротных косы и вдобавок успела помочь переодеться к тому моменту, как Сильтан объявил о скором отправлении.

– Ты только полегче там, ящер, не выделывайся! А то у меня сестра ещё совсем мелкая. Понял? – ворчал Кочевник, подсаживая Тесею на спину Сильтану, когда тот принял свой первородный облик. Вот только та, кажется, вовсе не нуждалась в поблажках.

Когда Сильтан оттолкнулся от земли и взмыл в небо вместе со всеми нами, Тесея даже не пискнула. Только смеялась, бесстрашно разглядывая зелёные просторы. Кочевник небось с дюжину раз пожалел о том, что сел позади неё: от ветра чёрные косички развевались, словно знамёна, и постоянно хлестали его по раскрашенному лицу. Мелихор пришлось забраться на спину Сильтана самой последней и сидеть практически у него на хвосте. Она прислонялась к спине Кочевника своей, предпочитая сидеть задом наперёд, и иногда посмеивалась на пару с Тесеей, ведь, будучи драконом, впервые летала на другом драконе. Как и Солярис.

«Ну что теперь ты скажешь, брат? Кто самый быстрый из сородичей? Ни людские боги, ни сам ветер не угонятся за мной!»

Как бы Солярису, сидящему с кислой миной меж золотых гребней у Сильтана на шее, ни хотелось этого признавать, но тот хвастал скоростью неспроста. Уже к полудню, вылетев с окраин Гриндилоу, мы достигли границ Дейрдре, а к вечеру пересекли их и оказались в туате Медб.

Раньше, перед полётами с Солом, я всегда втирала в щёки и губы медовый бальзам и масло ветивера, дабы те не обветрились и не превратились в шлифовальную шкурку. Но обмажься я хоть китовым жиром, в этот раз ничего бы не спасло моё лицо: уже через полчаса на Сильтане губы у меня закровоточили, покрывшись сухой коркой. Его скорость превышала темп Соляриса раза в два, и я не слышала ничего, кроме свиста, сколь бы громко Сол ни кричал мне в ухо. Золотые крылья Сильтана буквально стучали друг о друга, двигались как кузнечный молот – ритмично и беспрерывно. Хоть он был значительно крупнее Мелихор и вдобавок нёс на себе вес сразу пяти человек, ничего не помешало ему сдержать обещание и наверстать упущенные за ночлег часы. Нашей платой за то стало бахвальство, какое всем пришлось выслушивать от Сильтана на привале, разбитом подле Коннахта – торговой столицы Круга.

Там каждая улица сияла, точно диадема древних королей, и золотого цвета было такое изобилие, что Медб по праву мог отобрать у Фергуса их герб. Возвышаясь на ховах[40], Коннахт тем самым стоял на человеческих костях, кои захоронили здесь сами боги. По преданиям, то кости берсерков, первых людей, восставших против Дикого. Память об их отваге и смелости жила в высоких насыпях, усеянных четырьмя видами цветов как венцами четырёх божеств: вербеной, каллами, розами и лавандой. Но ни они, ни мертвецы в их корнях не мешали Коннахту процветать. Даже более того, поговаривали, будто город этот под защитой Медвежьего Стража и останков его названых детей. Потому торговцы с богатеями и слетались сюда как мухи на мёд – где может быть безопаснее, чем под приглядом берсерков?

В летний Эсбат все города без исключения наводнялись пёстрыми шатрами, а Коннахт и подавно. Именно отсюда по Кругу расходились все товары, какие только изготавливали на континенте, потому рынок занимал бóльшую его часть. Высокие острые башни царапали небо, а низкорослые дома из мрамора с круглыми крышами дымили, как и их жители, высиживая на порогах с курительными трубками и жевательным табаком. На каждом углу подавалось местное традиционное блюдо – пулярка[41], начинённая рыбой и луком, и всюду на людей смотрели мозаики и петроглифы, вырубленные в оградительных стенах.

Хоть мы и не ступали в сам город, а лишь пролетали над ним сверху, Кочевник весь обчихался от ядрёных специй, витающих в воздухе. Но позднее, во время следующего ночлега, мне снова приснился Селен, и его крайне заинтересовал тот запах кориандра, что после Коннахта затаился в моих волосах.

* * *

– Люди Медб используют это растение в пищу? Оно делает её вкуснее, да? Я вот вкуса совсем не чувствую, да и запахов тоже. Так интересно, как пахнешь ты… А как пахну я? Можешь описать? Какие запахи твои любимые? – Он сыпал глупыми вопросами без остановки, и его не останавливало даже то, что я не ответила ни на один из них, да и вообще всё время делала вид, будто меня здесь нет. – А какой у тебя любимый цвет? А животное? Тебе нравится закат или восход? Поговори со мной, Рубин. Я так скучаю по тебе, по твоим мыслям, по тому, что видят твои глазам и что слышат твои уши…

Ни один мой отдых не обходился без появления Селена, словно там, в своей хижине, Хагалаз открыла какую-то дверь в моём подсознании, которая должна была оставаться запертой. Благо во снах он всё так же не имел надо мной власти – разве что, когда я пыталась отдохнуть, докучал и мельтешил перед глазами подобно мошкам, вьющимся над корзиной со сладкими фруктами. Солярис, узнав об этом, предложил немедленно разрезать шерстяную нить, но я не согласилась: лучше уж пусть Селен преследует меня во снах, чем наяву. К тому же отец учил меня извлекать пользу из любых обстоятельств – даже совершенно проигрышных. Потому приходилось терпеть Селена и слушать его если не внимательно, то краем уха. Вдруг по глупости ляпнет что и сам подскажет мне, как его убить?

Так в одном из снов – кажется, шестом по счёту, явившемуся мне прямо в полёте, – я вдруг обнаружила у себя в кармане компас Ллеу, который носила там же и в реальной жизни. Иногда я открывала его, проверяя, не движемся ли мы случайно как раз в ту сторону, куда указывает стрелка, покрытая перламутровой чешуёй. Вдруг нам в кои-то веки повезёт и мы сразу отыщем заодно с Кристальным пиком Сенджу? Но, увы, стрелка всё так же указывала на восток, откуда мы как раз летели, даже дальше; туда, где, согласно картам, не было ничего, кроме морей. Когда я вынула компас во сне, стрелка тоже остановилась. И указала мне за спину.

– Что это? – спросил Селен, перестав петь ту свою дурацкую песнь про возлюбленную и ночлег, и попытался заглянуть мне через плечо. – Покажи мне.

Жутко не хотелось идти у Селенита на поводу, но раз он был неизбежным спутником моих снов, возможно, этим следовало воспользоваться. Снова вспомнив напутствие отца, я неохотно обернулась.

– Ты случайно не знаешь, где находится Старший Сенджу?

– Нет, – ответил тот слишком быстро и растерянно для того, чтобы лгать.

– А знаешь что-нибудь о компасах?

Селен задумчиво приложил большой палец к подбородку.

– Не-а. – Я вздохнула, но прежде, чем успела отвернуться, разочарованная, он вдруг сказал: – Но я видел подобную штуку у твоего советника, когда его взяли в плен люди Фергуса. Ну, я про того вечно хмурого вояку с рыжей бородой.

Воззвав к своему самообладанию, взращённому пережитыми потерями и королевским долгом, я медленно развернулась к Селену лицом и захлопнула компас. Тот чуть не выскользнул из пальцев – те вспотели от страха даже во сне.

Мидир – матёрый воин, на счету которого было столько поверженных берсерков, сколько не набралось бы сокровищ во всём Фергусе. Отправленный мною подавлять восстание, он браво справлялся со своей задачей, согласно донесениям воронов Гвидиону. Но неужто годы взяли своё настолько, что Мидир уступил шахтёрам и золотарям? В это верилось с таким же трудом, как и в то, что Селен сказал дальше:

– Ну-ну, не хмурься, госпожа. Я позаботился о твоём советнике. Он целёхонький уже движется на запад. – Мой ужас сменился облегчением… А затем вновь ужасом: – Я съел всех-всех фергусцев, которые посмели напасть на него у форта Ульвика исподтишка и завалить его армию камнями. Знал же, чем тебя порадовать. Уже лучше получается, правда же? Больше такой ошибки, как с цветком, я не совершу, клянусь. А ещё смотри… Похоже, я съел так много людей, что теперь у меня тоже кровь есть!

Его ладонь действительно истекала ею, прокушенная им самим насквозь. Тёмно-бордовая кровь закапала мелким дождём Селену под ноги и под блеск его острой улыбки вмиг покрыла собой каменные плиты.

* * *

Лесов и озёр в Медб было мало, зато не счесть тех самых ховов, бурных рек, впадающих в Кипящее море, и крутых склонов. Именно за последними пролегал туат Дану, где эти склоны превращались в холмы, покрытые лесами, среди которых вполне могли скрываться врата в Надлунный мир.

Я невольно высматривала их внизу, свесившись со спины Соляриса, сменившего Сильтана к последнему дню пути. Тому, несущему нас пятерых почти с неделю, тоже требовался отдых. Он лежал на загривке Мелихор, безмятежный, и мирно спал, убаюканный ветром. Золотые чешуйки покрывали тонкие руки с перламутровыми когтями, свисающие над пропастью. Если бы не Тесея и Кочевник, которых Мелихор в этот раз тоже несла на себе, она наверняка попробовала бы сбросить Сильтана вниз, раздражённая его слюной, капающей ей на шею.

– Мы почти на месте, – наконец-то произнесла я, завидев впереди знакомый город средь вязовых деревьев и прибрежных скал, размазанный по горизонту. То было аккурат к утру седьмого дня – утру последнего дня летнего Эсбата.

Кипящее море пенилось, как кружка с элем, навевая приятные и неприятные воспоминания одновременно. Где-то там, за ним, дрейфовали на волнах обломки старых кораблей и кипел жизнью прекрасный драконий остров. Несмотря на всё случившееся на нём, я непременно мечтала однажды побывать там снова и повидать те места, где пережила столько судьбоносных и переломных моментов.

«Ма`рьят, берегись!»

Луг, будучи центром туата Дану, поклоняющегося драконам, кишел ими после восхождения Дайре на престол. Вопреки недовольству соседей, тот разрешил драконам строить дома везде, где они пожелают, – что в самом Луге, что за ним. Потому не было ничего удивительного в очертаниях острых хвостов и крыльев, мелькающих вдали над городом сквозь облака. Нам предстояло преодолеть по меньшей мере с лигу, прежде чем мы бы достигли первых сторожевых башен города и встретились с его жителями лицом к лицу…

Но один из драконов решил встретиться с нами раньше. Поднявшись выше, чем летели мы, и выше, чем заканчивались витки клубнично-розовых облаков, этот дракон, покрытый фиалковой чешуёй, спикировал на Соляриса сверху и вонзился когтями ему в бок.

6

Колодец без воды и дна

Когда мне довелось побывать в Луге впервые, я заворожённо глядела на замок ярла Дану издалека и тайно мечтала о том, чтобы прогуляться вдоль его стен. Построенный из молочно-белого камня, он напоминал драконий клык, и во всём Круге не нашлось бы другого такого жилища, которое можно было бы описать одним словом – «воздушное». Зефирные башни, похожие на колосья, большие окна из розовых витражей и беседки в окружении мелодичных фонтанов. Замок занимал почти треть города Луга, располагаясь в черте его крепостных стен на холме, и был отделён от жилых улиц ещё одним рубежом из саманного кирпича. Дорогу к нему, вымощенную ярким камнем, заметал песок, принесённый ветром с морского побережья. Вместе с этим песком он нёс запах водорослей и шум пенных волн, раскачивающих рыбацкие лодки. Я пересчитывала их с балкона, куда нас сопроводили хускарлы в пурпурных таблионах, и снова удивлялась, при каких же неприятных обстоятельствах вечно сбываются мои желания.

– Кошёлка чешуйчатая! Топор ей надо было меж глаз засадить, чтоб знала, как на людей набрасываться! Недаром говорят, от худого семени не жди доброго племени. Откуда ж Дайре вырасти нормальным мужиком, когда мать его умом тронутая?!

Сыпля ругательствами, из-за которых Мелихор приходилось зажимать Тесее уши, Кочевник расхаживал перед сундуками со свежей одеждой взад-вперёд и попинывал их со злости. Его не смогла задобрить ни душистая ванна, ни мягкая перина, но немного усмирила тарелка со свиной рулькой и баклажка пива, принесённые советником Дану вместе с извинениями за случившееся. Извинения эти Кочевник начисто проигнорировал – только выхватил весь поднос и утащил его в другой конец комнаты, не желая ни с кем делиться.

Впрочем, принимать их должен был и не он.

– Передайте ярлу Дайре, что ничего страшного не произошло. Это всего лишь недоразумение. Я в порядке, – ответил Солярис вежливым тоном, совершенно ему несвойственным. Уже тогда я поняла, что он врёт прямо в лицо и советнику, и мне. – Закон гостеприимства нарушен не был, потому нет нужды прерывать наш визит и зачинать разбирательства. Как и положено, королева Рубин скоро прибудет в тронный зал в сопровождении королевского зверя. Пусть ярл Дайре ожидает.

Советник – один из старших братьев Дайре, кажется, тот самый, что когда-то был ярлом вместо него и пытался вернуть меня домой, – почтительно кивнул и удалился без лишних слов. За ним последовали две лекарки, которые всё это время хлопотали вокруг Сола, но в итоге не закончили ни одной перевязки – до того угрожающе он рычал и клацал на них зубами за любое неосторожное прикосновение к ранам на боку. Сдавшись, они обе плюнули на него, послав «ящера скверного к Дикому», всучили ему чистых тканей и оставили всё как есть. Благо, я заметила это прежде, чем Солярис успел натянуть рубаху и снова притвориться, что чувствует себя нормально.

– Ну-ка, дай я сама посмотрю. Меня своими ужимками ты не напугаешь! Просто посиди спокойно одну минуту, будь хорошим мальчиком.

От последних слов уши у Соляриса резко порозовели, а сам он застыл, не зная, куда деваться. Воспользовавшись его оцепенением, я схватила со стола брошенную лекарками припарку, смоченную в отваре из красной рябины, и тут же принялась за дело. Броня из чешуи, перепачканная в крови, лежала на постели сложенная. Льняная рубаха, накинутая Солом вместо неё, снималась гораздо проще, но упрямо липла к мокнущим ранам, когда я взялась за её край и потянула.

– Волчья Госпожа! – вырвалось у меня невольно. – Что за кулёмы прислуживают ярлу?! Они вообще ничего полезного не сделали! Ты же ещё кровоточишь даже!

Солярис промолчал. Левый бок его выглядел скверно: длинные полосы рассекали рёбра от самой груди до уголка таза, проходя через весь живот; такие глубокие, что, по-хорошему, их штопать было нужно, а не просто лоскутами зажимать. Хотя кровь, тёмно-бордовая, уже не бежала ручьём, как тогда в небе над Лугом, когда мы с Солярисом едва не разбились, но всё ещё выступала капля за каплей. Я стёрла её отрезом чистого хлопка и, накрыв рану припаркой, принялась неумело бинтовать Соляриса тем, что нашлось под рукой. После длительного полёта рельеф его торса казался каменным на ощупь, и если бы на кону сейчас не стояло здоровье Сола, я бы вряд ли посмела держать пальцы так близко к его бёдрам и приспущенному поясу штанов.

Как я и думала, кусать меня Солярис не посмел. Только часто задышал под моими руками и иногда шипел от боли из-за того, что я несколько раз перетянула края повязки и закрепила их неправильно.

Упругая постель в чертогах, которые для нас шестерых выделил Дайре, дабы мы могли привести себя в надлежащий вид и немного отдохнуть с дороги, была завалена вещами. Хотя на практике нас было тут всего пятеро – Сильтан потерялся где-то по пути, видимо решив, что приключений с него хватит, – суматоха стояла такая, будто здесь поселился целый хирд. В основном суматоху эту, конечно же, создавали Мелихор и Кочевник: пока я занималась Солом, они дрались за мочёные яблоки, которые Кочевник не ел, но из принципа не желал делиться. Только Тесея сидела на подоконнике смирно, болтая ногами, и тихо плела свою волчью куколку, пока я не окликнула её и не указала рукой на узелок по соседству.

– Тесея, будь добра, найди мне несколько заколок. Лучше тех, где камней поменьше да металл подобротнее. Они все должны лежать в мешке.

Тесея встрепенулась и послушно схватилась за узелок, отложив пряжу.

– Хм, почему же ты не заживаешь?..

Я опустила руки, недоумённо глядя на тёмное пятно, расползающееся по боку Соляриса под свежей повязкой. Такого с ним раньше не случалось. Даже рухнув с высоты Меловых гор там, в Лофорте, где мы оба впервые повстречали Красный туман, Солярис исцелился меньше чем за несколько часов, хотя переломов у него насчитывалось порядка тридцати. По сравнению с этим полосы на его боку – не более, чем царапины. К тому же, пускай драконью чешую были способны пробить только две вещи – чёрное серебро, проклятое сейдом, или же когти и зубы другого дракона, – и то и другое всегда заживало одинаково быстро.

– Не знаю. От усталости, наверное, – проблеял Сол, спешно запахивая рубаху, чтобы я оставила его бок в покое. Островки перламутра, рассыпанные по его плечам, как веснушки, слегка мерцали в дневном свете, падающем из-за камвольных штор.

– А хотел ещё в одиночку целую неделю через континент лететь! Тут тебя каждый день Сильтан подменял, и то, на части вон уже разваливаешься. Знала бы, что так будет, вообще никуда бы не полетели, другое бы что-нибудь придумали, – проворчала я, растревожившись не на шутку. Уж если Солярис вслух признает свою немощь, то, должно быть, дело и впрямь плохо. – Тесея, ты нашла заколки? Тесея?..

Я обернулась на подоконник, где стоял узелок и лежала пряжа. Тесеи там, однако, не оказалось. Оставив сумку развязанной и полупустой, она стояла перед трюмо в широкой прямоугольной раме, и вместе с её вороными косичками в зеркале отражалась кроличья маска из червонного золота.

– Тесея!

Она вздрогнула, словно только сейчас услышала, как я её зову, и тут же сорвала с лица маску Кроличьей невесты, идеально прилегающую к её щекам и лбу по всему овалу. Маска лежала в моём узелке всё это время и не видела света, хранимая на самом дне для Совиного Принца, но никак не для людей. И хотя Тесея часто заглядывалась на мои заколки с турмалинами – несколько из них я даже подарила ей, разжалобившись, – она никогда не трогала ни одну мою вещь без спроса. Но сейчас же держала маску в руках так, будто не хотела расставаться с ней – хищно, не просто крепко… И возвратила её обратно в мешок с таким же угнетённым видом.

– И-извини… Н-на… Нашла!

Она засуетилась и спустя минуту протянула мне долгожданные заколки, которыми я могла закрепить повязку на животе Соляриса. Иначе ткань соскальзывала вниз на нечеловечески гладкой коже.

К тому моменту, как я помогла Солу переодеться – сам он, копаясь в сундуке, чуть не вырядился в женское платье, перепутав его с рубахой, – Кочевник с Мелихор уже поделили еду и заключили перемирие, а Тесея закончила плести волчонка, пересев подальше от узелка с кроличьей маской. Солярис доел за ними то, что осталось на подносе, вымылся за ширмой в кадке и наконец-то вернул себе привычный вид. С уложенными на прямой пробор волосами, которые я насильно расчесала ему гребнем, и в блестящей одёжке цвета традиционного для Дану пурпура, Солярис выглядел как принц, а не как зверь, когда вместе мы выдвинулись в тронный зал Дайре, оставив Кочевника, Мелихор и Тесею готовиться к дальнейшему путешествию.

Если снаружи замок Дану казался воплощением изящества, устремлённым к небесам даже выше, чем замок Дейрдре, то внутри его архитектура напоминала обычное жилище высокородных господ – словом, было куда скромнее. В коридорах раскачивались люстры-хоросы с зелёными огнями без свечей, а вместо лестниц замок пронзали те самые лифты, один лязгающий звук которых едва не доводил меня до обморока. Помимо них и часов, замок оснастили и другими драконьими изобретениями, невиданными мною даже в Сердце: например, лира, играющая сама по себе, или странное железное дерево, по ветвям которого скакали кошки, коих в замке Дану было немерено. Судя по их лоснящейся шерсти и жировым складкам, они жили здесь вовсе не для охоты на крыс, а чтобы радовать собой гостей. Этакая часть интерьера, пушистая и мяукающая на витражные окна, когда за ними проносились крылатые тени.

Именно их обладатели помогли нам донести Соляриса до замка, когда он потерял сознание у ворот, истекая кровью. Его сородичи наводнили Луг и теперь составляли около половины от числа коренных жителей города. Некоторые драконы даже служили хускарлами и тоже носили пурпурные таблионы, хоть и обходились без мечей. Они же отворили перед нами двери в тронный зал, где не было никого, кроме Дайре, пары играющих под окнами кошек и его матери, напавшей на нас с Солярисом с неба.

– Мераксель, – позвал её Дайре повелительным тоном, сидя на своём троне. Серебряная диадема почти терялась в его русых косах, как монета в поле пшеницы. – Мераксель… Мама.

Не дождавшись ответа, он многозначительно повернулся к ней, стоящей по правую его руку. Вечно юная ликом, но старая душой, Мераксель определённо напала на нас у границ Луга намеренно, а не случайно, как признала под давлением Дайре сквозь зубы:

– Смилуйтесь, драгоценная госпожа. Простите меня за столь скверный проступок. Все люди моего сына сейчас на войне, сражаются с Немайном во имя вашего рода и вашей власти, потому я временно заменяю их и караулю внутренние границы туата. Каждый дракон, прибывающий в Дану, обязан внести своё имя в перепись населения. Потому каждого из них я знаю лично. Увидев дракона-чужака, летящего с севера, а не с востока, где находится остров, я решила, что это может быть одичалый из Диких земель… Такие прецеденты редки, но случаются. Не разобравшись в ситуации, я атаковала, дабы защитить владения сына. Каюсь за свою недальновидность, госпожа.

Несмотря на долгие объяснения и открытое признание вины, голос Мераксель оставался бесцветным, и не было в ней не только раскаяния, но и даже мало-мальского уважения, поскольку она так ни разу и не посмотрела ни мне, ни Солярису в глаза. Даже не поклонилась, как велел этикет. Это можно было бы списать на её неопытность и незнание людских традиций, не проживи Мераксель в Дану более двадцати лет.

Неужто я настолько впала в её немилость тем, что сорвала план Сенджу и не позволила сжечь весь людской мир дотла? А ведь это именно я простила ей её коварство и распорядилась сохранить трон за Дайре, младшим из ярлового рода, вдобавок ещё и незаконорожденным.

– Я также прошу прощения от имени своего туата, драгоценная госпожа. Отрадно видеть, что вы не пострадали, – произнёс Дайре сухо, косясь на мать с недовольством, но без того жестокого укора, который она заслуживала. – Клянусь четырьмя богами, подобное произошло в первый и последний раз. Мераксель уже сняла с себя полномочия по защите границ. Отныне она мой сенешаль. При дворе её неумение управлять душевными порывами не так опасно, как в небе, – добавил он, хотя наказывал её скорее для наглядности, дабы этим не занялась я. – Каждый должен находиться на своём месте и не забывать о нём, верно я говорю, матушка? – «Матушка» опустила взгляд, выражая смирение, в которое не верилось точно так же, как и в то, что она действительно вцепилась в Соляриса ненароком. Однако бессмысленно было бы требовать от неё чего-то большего. Понимая это, Дайре продолжил со вздохом: – Итак… Если конфликт можно считать улаженным, позвольте мне посвятить вас в курс дела относительно нашего текущего военного положения, драгоценная госпожа. Как мы и договаривались, ярлскона Ясу успешно удерживает Немайн с юга, в то время как с востока мои хирды…

– Я здесь не за тем, чтобы говорить о войне, – прервала Дайре я несколько смущённо, понимая, как странно, должно быть, это выглядит, когда королева, чьи земли пытаются отнять, беспокоится вовсе не о них.

Дайре явно подумал о том же самом, оттого и поинтересовался так неловко:

– Хм… Зачем же вы прибыли в Дану, госпожа? Снова держите путь через Луг в Сердце?

Я прочистила горло и подошла к его трону. Пускай тот и не мог сравниться с королевским, но всё равно выглядел внушительно, установленный на платформе с пятью ступеньками и вырезанный из каштановой древесины. С жёлто-кремовых стен на нас взирали фамильные гобелены, а зеркальные колонны – точь-в-точь как в моём замке – зрительно расширяли пространство, из-за чего зал казался бесконечным в длину и высоту.

Так же как за моим троном, за троном Дайре возвышалась статуя из нефрита, но то была не Великая королева, а Королева-мать, как прозвали саму Дану за её мягкое сердце и большое семейство, насчитывающее столько же родных детей, сколько приёмных. В одной руке статуи лежала раскрытая книга, а в другой – новорождённое дитя, примыкающее ртом к голой материнской груди. Короной ей служили птичьи крылья, растущие откуда-то извне и явно не принадлежащие ей, но оберегающие. То были крылья Совиного Принца, покровителя хитрецов и мудрецов, знаний и искусства.

– В этот раз сам Луг и есть наш пункт назначения, – произнесла я, закончив бегло осматривать зал и остановив взгляд на Дайре. – Сегодня последний день летнего Эсбата, и в лесах вашего туата есть кое-что, что нам надо отыскать до того, как этот день закончится.

Дайре понимающе кивнул и поднял руку, жестом веля Мераксель покинуть зал и оставить нас наедине, но Солярис, до сих пор молчаливый и неподвижный, вдруг отошёл от дверей, где стоял прежде, и оказался со мной на одной линии. Его дыхание, раскалённое солнечным пламенем, томящимся в груди, обожгло мне ухо.

– Пусть останется, – прошептал он. – Мераксель знакома с моей матерью. Они ровесницы. Ей больше двух тысяч лет…

«И она может знать то, чего не знают люди», – мысленно договорила за Соляриса я и повторила жест Дайре рукой, чтобы Мераксель, уже спускающаяся вниз по ступенькам платформы, остановилась.

– Всё в порядке, – сказала я нарочито мягко, дабы не вызвать подозрений. – Ваша мать может остаться. Я доверяю вам, ярл Дайре, а значит, доверяю и вашей матери, даже если иногда она поступает… необдуманно.

Удивление было первой искренней эмоцией, которую я увидела на лице Мераксель за всё это время. Оглянувшись на сына, а затем снова на меня, она неуверенно поклонилась и вернулась на своё место подле трона. Её сиреневые волосы, напоминающие фиалковые соцветия, – один в один того же оттенка, что и глаза и чешуя, – лежали плащом за её спиной и прикрывали вырез на юбке благородно-синего платья, струящегося в пол. Такого же цвета был кафтан на Дайре, расшитый узорами, в которых угадывались очертания драконьих хвостов. Я вдруг поняла, что ни разу не видела Дайре в традиционном пурпуре Дану, сколько бы раз мы ни встречались. Даже дома он не носил его, будто, приняв власть, в то же время отрекался от неё.

– Если вы так желаете… – сказал Дайре с ноткой сомнения, наклонившись к нам и уперев оба локтя в колени. – Я слушаю.

Пускай я сомневалась в верности Мераксель, думать о безопасности и отказываться от помощи существа, в чьей голове умещалось больше знаний, чем во всех библиотеках Круга, было сейчас непозволительной роскошью. Потому, набрав в лёгкие побольше воздуха, я собралась с мыслями и начала свой рассказ.

Занял он гораздо меньше времени, чем я ожидала. Дайре с Мераксель незачем было знать такие подробности, как мой поцелуй с Селеном или даже то, кем он являлся и чего хотел от меня на самом деле. Поэтому, ограничившись тем, что Красный туман вернулся и что мне нужно отыскать Кристальный пик ради предначертанной встречи с Совиным Принцем, я перешла к истории моей матери, побывавшей в сиде, и закончила старой сказкой о колодезных вратах в Надлунный мир.

«Мир тот совершенно не похож на человеческий, – принялась описывать я воодушевлённо, взывая уже не к сказке, а к собственным воспоминаниям. – В нём полно причудливых растений и ещё более причудливых зверей. Он сияет, как звёзды, и нет в нём неба, потому что сам сид это небо и есть – не существует ничего выше него и прекраснее».

Удивительно, но я и впрямь хорошо помнила, как выглядит Надлунье. Забыла, что было до и после, но только не сияющий свет и траву, поющую голосами птиц. Рассказывая об этом, я лишний раз убеждалась: всё было взаправду. Надлунный мир существует, и если я смогла попасть туда один раз, смогу и второй.

– Ну так что? – спросила я сразу, не в силах выдержать паузу даже ради того, чтобы Дайре с матерью переварили услышанное. К тому моменту, как я закончила свой сказ, солнце за стрельчатыми окнами начало клониться к земле. Миновал полдень. – Слышали ли вы нечто подобное о своих краях? Подскажете ли, где нам искать спасение?

Дайре и Мераксель переглянулись. Они оба внимали мне добросовестно, не отвлекаясь, но никто из них не выглядел так, будто знал, о чём идёт речь. Их затянувшееся молчание отозвалось во мне разочарованным вздохом: похоже, мы только зря потратили и их, и своё время.

– Драгоценная госпожа, позвольте уточнить… Вы решили, что сможете попасть в сид через Дану лишь потому, что вас направила сюда старая одичалая вёльва, живущая в Рубиновом лесу, где всё кровью истекает и где нет ни других людей, ни живности? – спросил Дайре той самой полуехидной-полувежливой интонацией, которую я так ненавидела. – Вы ведь понимаете, что Трёхмирье, на котором якобы стоит наш туат, – это всего-навсего ещё одна красивая сказка? Как и та, что о колодце и упавшем в него пастухе, вернувшемся из сида с охапкой яблоневых листьев, которые высохли и стали золотом. Вы, могу поспорить, тоже ведь не способны взрастить из себя пшеницу, как сделала ваша прародительница Дейрдре, верно? Народный сказ везде есть сказ, госпожа.

– Но разве сказ не рождается из истины? Я сама тому пример, – возразила я, сцепив руки на груди замком; там, где под одеждой скрывался шрам на сердце.

– Вы умерли, – напомнил Дайре. – Это другое. Я не ставлю под сомнение само существование сида и богов – я ставлю под сомнение то, что с ними можно повстречаться, будучи живым…

– А как же моя мать, королева Нера? Она тоже бывала в сиде и тоже при жизни. Я знаю это наверняка, потому что только благодаря ей мы и спасли наш мир полгода тому назад. Как я уже сказала, она встретилась с Совиным Принцем во время охоты в лесах Луга…

– Даже если это так, лесов в Дану навалом, госпожа. Наши родители могли охотиться где угодно. В летописях о каждой ярловой прогулке не пишут.

Несмотря на официозный тон, которого мы оба придерживались, его роскошный наряд и важную позу на троне с идеальной осанкой, Дайре даже сейчас оставался высокомерным мальчишкой. Не стеснялся ухмыляться и смотрел на нас с Солярисом как на детей, притащивших к нему кукол и попросивших их оживить.

– Когда-то и драконий остров был для людей с континента всего лишь сказками, – проронил вдруг Солярис у меня за плечом. – Однако ваши торговцы умудрялись попадать туда толпами.

– Они попадали туда по морю и небу, – развёл руками Дайре. – Не через колодец ведь.

Пятнистая кошка, уже пять минут крутящаяся у него под троном, протяжно мяукнула, выпрашивая ласку. Дайре улыбнулся и свесил с подлокотника трона руку, почёсывая её по спинке, из-за чего на какое-то время кошачье урчание стало единственным звуком в тронном зале, нарушающим мрачную и душную тишину.

– Мераксель, может быть, тебе есть что сказать? – осведомился Дайре, глянув на мать.

Та покачала головой.

– Нет.

– Тогда я могу расспросить своих братьев, – предложил Дайре затем, немного подумав. – Один из них сейчас как раз разбирается с трактатами, оставленными после отца… Быть может, они смогут подсказать вам путь. Но это займёт некоторое время.

Я промолчала, решив не напоминать, что времени у нас как раз таки и нет: истекал последний день Эсбата. Либо мы найдём сид сегодня, либо, возможно, никогда. Да и что толку от чтения трактатов, когда все людские знания о Надлунном мире умещались в пару детских сказок? И даже Мераксель, чей возраст исчислялся тысячами лет, выглядела растерянной. Она проводила нас вялым наклоном головы, когда мы с Солярисом поблагодарили Дайре за гостеприимство и, договорившись, что выдвинемся из замка через час, покинули тронный зал ни с чем.

Как только двери захлопнулись за нашими спинами, Солярис тут же произнёс:

– Мераксель знает.

– Что знает?

– Где находится сид.

Сол никогда не был склонен делать поспешных выводов, поэтому если и говорил нечто столь серьёзное, значит, был уверен в этом наверняка. Он много молчал и ещё больше огрызался, но зато внимательно слушал и так же сосредоточенно смотрел. В этом и таился главный его талант. Лично мне ничего не казалось подозрительным в поведении Мераксель: её отстранённый и безучастный вид было легко списать на отсутствие интереса к людским делам и пренебрежение ко мне, а косые взгляды в сторону сына – на страх за то, что он вызовется отправиться вместе с нами. Однако Солярис считал иначе. И как лишь человек способен понять другого человека, так и лишь дракон способен узреть истинные помыслы дракона.

– Ступай, – сказал Сол мне, остановившись посреди коридора, где солнечный свет, проходя сквозь витражи, расписывал стены виноградными лозами цвета вина и девичьего румянца. – Я поговорю с Мераксель.

– Солярис…

– Доверься мне. Мы ничего от этого не потеряем.

– Но что, если…

– Снова за бок укусит? Подумаешь! Сегодня мы обязательно попадём в сид, Рубин. Я ведь обещал тебе. – Сол улыбнулся приободряюще, хоть и неубедительно. – Так что иди и собери пока остальных. Встретимся через час возле главных ворот. Будет здорово, если ты и Сильтана заодно отыщешь. Мне неспокойно за местных девиц и шкатулки с украшениями, когда он без присмотра где-то бродит.

Раньше у меня не было поводов сомневаться в Солярисе. Не возникло их и сейчас. Я кивнула и поморщилась, когда он вновь погладил меня по косам, которые Тесея только-только переплела мне перед визитом в тронный зал. Будто бы для него других выражений нежности не существовало – не то что поцелуев!

В покоях, расположенных на другом конце замка с видом на побережье, куда я заглянула в первую очередь, меня ждал подозрительный покой. Мелихор плескалась в ванной за ширмой, напевая какую-то драконью песнь на молитвенный мотив, а Тесея дремала на груди сопящего Кочевника, занявшего собою всю постель. Последних я решила не беспокоить: вплоть до самого Луга Тесея жаловалась на волчий вой и бессонницу, которую тот вызывал, а теперь в кои-то веки спала крепко и сладко. Потому я попросила Мелихор подсобить и покликать старшего златокрылого братца вместо меня, пока я сама буду заниматься сборами (искать того, кто не хочет быть найденным, всегда себе дороже).

Собрав вещи, разбросанные по пустующим алтарям и подоконникам, при помощи старой обувной щётки я отмыла броню Соляриса от запёкшейся крови и сложила её на сундуке, чтобы он точно её заметил. Затем я отправилась на кухню. Повара явно не признали во мне королеву – разве станет она расхаживать в мужской одежде и без драгоценностей в волосах, да ещё и сама выпрашивать съестное? – но щедро снабдили целым мешочком орехов, головкой козьего сыра и тяжёлым куканом засоленных карасей. Мне даже удалось раздобыть бурдюк с пряным вином и наполнить до краёв все наши фляги чистейшей родниковой водой, бегущей из питьевого фонтана на улице, прежде чем я, вспотевшая, но довольная, вернулась обратно.

– Люблю кошек. Мало того что тёплые и пушистые, так ещё и не шумят, в отличие от собак, да и не обманывают, как люди.

Меньше всего я ожидала, что Дайре оставит свои дела – тех, наверное, было у него навалом в конце летнего Эсбата и разгар войны – и будет караулить меня, подпирая собой дверь в гостевой чертог. Он играл с одной из кошек, рыжей, как облепиховое варенье, и действительно несуразно пушистой, точно зимняя шапка из кролика. В его руке позвякивал оловянный колокольчик, привязанный к нитке, которым Дайре раскачивал из стороны в сторону, заставляя кошку неповоротливо кувыркаться на полу. В этот момент ярлова диадема в его волосах и дорогой наряд с искусной вышивкой, подчёркивающие высокий статус, казались не более, чем шуткой.

– Люблю кошек, – повторил Дайре, пряча колокольчик в карман, когда кошка, выдохшись, опрокинулась на пузо и принялась тереться о его башмаки. – А вот их любовь ещё нужно заслужить. Как думаете, госпожа, вы способны на это?

– Заслужить любовь кошки? – переспросила я, подходя ближе. Мне пришлось поставить мешки с припасами у двери, чтобы нагнуться к животному и тоже поскрести её пальцем под задранной мордочкой. – Не знаю, ни разу не пробовала. Но зато я заслужила любовь дракона. Это считается?

Дайре ухмыльнулся, наблюдая за мной испытующе.

– Драконы мурчать умеют, так что, пожалуй, да, в каком-то смысле считается.

Я щёлкнула языком и отодвинула мешки подальше, когда кошка, вдруг поймав потянувшийся со сквозняком запах, начала лизать и покусывать наши припасы прямо сквозь холщовую ткань.

– Моя мать поможет вам в поисках сида, – сказал Дайре неожиданно, и я подняла к нему лицо, но удивления не высказала. Осведомлённость Дайре больше не производила на меня никакого эффекта. Я давно выучила, что он никогда не упустит возможности сунуть свой нос туда, куда не просят. Тем более в родных пенатах, где он был хозяином всему – и тайнам в том числе.

– Значит, Солярису всё-таки удалось убедить её?

– Нет. – И, когда мои брови всё же поползли вверх, Дайре удовлетворённо улыбнулся. – А вот мне – да. Солярис проницателен, но до меня ему далеко. Не говоря уже о том, что Мераксель – моя мать. Родители вечно считают, будто знают своих детей лучше них самих… Но, по правде говоря, всё наоборот: это дети знают всё о своих родителях.

– Спасибо. – Я оставила в покое мурчащую кошку и поклонилась Дайре со всем почтением. – Я очень ценю это. Если Мераксель сможет провести нас прямо к сиду, это здорово сэкономит нам время и пода…

– Это правда, что Красный туман плоть обрёл и может принимать какие угодно лики? – спросил Дайре, даже не заметив, что перебил меня. Он всё ещё выглядел неприлично вольготно для человека, на чьих плечах лежали бремя правления и ответственность за целый туат, но улыбаться перестал. А когда я кивнула, и вовсе нахмурился. – Ты уже придумала, как его убить?

– Пока нет, но я на полпути к ответу.

– Поторопись, госпожа драгоценная. А то очень скоро мы все будем тосковать по войне.

Несмотря на столь дерзкие слова, Дайре тоже поклонился мне, как должно, и отступил от дверей чертога, веля хускарлам, держащим пост в начале коридора, снарядить нам самых быстрых и выносливых лошадей, хорошо подкованных и не слишком строптивых. Учитывая, что Дайре выставил всех своих воинов против Немайна ради меня – оттого теперь средь хускарлов и завелось столько драконов, ведь сторожить Луг больше было некому, – отдать мне ещё и оставшихся лошадей было неслыханной щедростью с его стороны. Разбудив Кочевника с Тесеей, я дождалась Мелихор, снова вернувшуюся без Сильтана, и повела всех к главному выходу замка, где Сол велел ожидать его. Час, данный нам на отдых и подготовку, истёк.

– Ах ты, змея подколодная! – воскликнула Мелихор, завидев у внутренних ворот Сильтана, которого она разыскивала всё это время. Неизвестно, откуда он узнал о месте и времени нашего сбора, но найтись умудрился очень вовремя. – Мы тебя обыскались! Я даже в погреб заглядывала, подумала, может, тебя с угрём спутали и в бочку к морским гадам закатали.

– Угорь – это рыба, а морскими гадами называют каракатиц, моллюсков и иже с ними. Сколько грамоту учишь, а всё так же дура дурой. – Сильтан лениво потянулся, привстав на носочки босых пальцев. Развязанная рубаха приподнялась, обнажая выступающие рёбра и низ плоского худого живота, вокруг которого пролегали мелкие золотистые чешуйки, образуя драгоценный ремень прямо на коже. – Я что, обязан хвостиком за тобой и Солярисом бегать, раз мы путешествуем вместе? Мне и без вас есть чем заняться. Вот и занялся. У нынешнего ярла, между прочим, не только братья есть, но и сестёр с десяток наберётся, грустных, одиноких! Только и ждут, когда же в их удалённое крыло заглянет кто. Я просто не смог пройти мимо, не выказав почтения. Навестил, уважил…

Мелихор скривилась, изображая рвотный позыв, а Кочевник, обозвав Сильтана «бесстыдным срамником», спешно увёл ещё сонную и ничего не понимающую Тесею подальше. Я же понадеялась, что Сильтан был если не благоразумным, то хотя бы незаметным, и что речь шла вовсе не о нём, когда хускарлы на постах, мимо которых мы шли, шептали о каком-то «девичьем переполохе» и «блестящем лиходее», поднявшем его.

К счастью, Сильтан успел вдоволь нахвастаться своими любовными похождениями до того, как из замка вышел Солярис. Шагал он рука об руку с Мераксель.

– Следуйте за мной, драгоценная госпожа. Я приведу вас куда надобно.

Больше Мераксель не проронила ни слова – проигнорировала даже Мелихор, крайне уважающую зрелых драконов, а оттого опустившуюся перед ней в благоговейном поклоне до самых колен. Поверх чернично-синего платья на плечах у Мераксель лежала такая же синяя шаль. Она придерживала её у шеи, будто боялась замёрзнуть. Из-за близости к морю и солёной прохлады, которую нёс с воды ветер, летом в Луге и впрямь было не так жарко, как в Дейрдре, но и вовсе не так морозно, как в Керидвене. Драконы же нигде не нуждались в тёплых одеяниях даже в месяц воя. Потому жест Мераксель был не более, чем привычкой, навязанной человеческим обществом. Точно так же Солярис привык прятать зубы во время улыбки, стесняясь их остроты, или использовать приборы во время еды, а не накалывать её на когти. Учитывая презрительное отношение Мераксель к людям, это показалось мне ироничным.

– Всё хорошо? – спросила я у Соляриса шёпотом, когда мы с ним поравнялись, пропустив всех остальных вперёд. К моему облегчению, он больше не морщился и не держался за бок – значит, раны наконец-то зажили. Под его туникой, одолженной из сундука Дайре, снова поблёскивала перламутровая чешуя брони.

Ступая вперёд и глядя строго перед собой – в спину Мераксель, – Солярис накрыл ладонью мой затылок и медленно спустил руку вниз, гладя по волосам. Затем его мизинец сцепился с моим будто бы случайно, но руку никто из нас не отдёрнул. То был апогей нежности, на которую мог отважиться Солярис в присутствии других людей. Я улыбнулась, умилённая, но, услышав впереди ржание лошадей, велела себе сосредоточиться.

Вот он – последний шаг к нашей цели.

Из-за того, что Дану располагался преимущественно на холмах, затрудняющих передвижение, славились его хирды не пешей ратью, а конницей. Потому и лошадей в ярловой конюшне почти не осталось из-за войны, а тех «самых быстрых и выносливых», которых распорядился отдать нам Дайре, по итогу насчиталось всего три. Так кочевнику пришлось потесниться в одном седле с Мелихор и Тесеей, а мне – с Солярисом. Сильтану же выпала честь делить одну лошадь с Мераксель. Та, будто специально, выбрала кобылу соловой масти, какую однажды подарил мне Дайре, прежде чем пустить её вместе со мной ко дну Цветочного озера.

– Вы ведь не возражаете? – Не дожидаясь ответа, Сильтан бодро запрыгнул к Мераксель за спину и бесстрашно обхватил её руками. – Ух ты, у вас такая тонкая талия!

– Даже не пытайся, мальчик. Твоё очарование для меня не более, чем блеск начищенного ночного горшка. Мне больше двух тысяч лет…

– Правда? А выглядите всего на тысячу!

Солярис, наблюдающий за этим со спины нашей лошади, закатил глаза. Я села впереди него, дабы он не загораживал мне обзор, и его руки легли мне на талию. Однако я совсем не чувствовала ни их жара, ни веса: Солярис едва касался меня, словно верховая езда вдвоём была каким-то непотребством. Впрочем, всё изменилось, стоило нам выехать из Луга и сойти с мощёной дороги. Тропа там начиналась ухабистая, а возле леса, поросшая крапивой, клевером и люцерной, и вовсе становилась непроходимой. Чтобы не вывалиться из седла, Солу таки пришлось обнять меня по-человечески. А когда мы все перешли на рысь, дабы поскорее миновать полосу лесопилки, Солярис и вовсе вцепился мне в рёбра мёртвой хваткой, отчего пришлось начать дышать ртом, лишь бы вообще дышать.

Мелихор тоже ойкала и охала на каждой кочке, испуганно хватаясь за хихикающую Тесею, которую – худенькую и тонкую – удалось уместить прямо у лошади на загривке. Кочевнику же приходилось балансировать на самом краю седла, удерживая их двоих правой рукой, а поводья – левой.

– Эй, дубина, – обратилась к нему Мелихор спустя полчаса езды. – Что у тебя там на поясе висит? Бурдюк? Сними, а то в поясницу вонзается.

– Не бурдюк это, – пробормотал он, покрывшись пятнами такого яркого румянца на щеках, что их не смогла замаскировать даже алая краска. – Просто не ёрзай, и не будет ничего вонзаться!

– Оу. – Мелихор ощерилась, откинув голову ему на плечо. – Это то, о чём я думаю?

– Понятия не имею, о чём ты там думаешь, но жопа у тебя большая, давит куда не следует. Подвинься!

– Ты что, с Сильтаном побратался?! Вам надо, вот вы и двигайтесь!

В тот момент и я, и Солярис пожалели, что едем прямо за ними.

Несмотря на то, как далеко мы ушли от берега, нырнув в густую чащу, воздух по-прежнему пах морем. А спустя час пути земля под копытами лошадей начала ожидаемо извиваться – то плавно подниматься вверх, то резко спускаться вниз, – и к солоноватой свежести воздуха добавилась сладость можжевеловых ягод и чертополоха. Наша с Солярисом лошадь принялась хватать его зубами и жевать, начисто не замечая посылов шенкелей, из-за чего мы ещё больше отстали от остальных.

– С драконом справляешься, а с лошадью не можешь?

– Так ты же, кроме черничных тарталеток, никакой сор в пасть не тянешь.

Солярис задумчиво хмыкнул и положил подбородок мне на плечо, не то для того, чтобы прижаться к моей щеке, не то чтобы высмотреть впереди развевающуюся синюю шаль. Кочевника-то, снова ругающегося с Мелихор, было видно за лигу, а вот мать Дайре уже ускакала дальше… О том, что она до сих пор не бросила нас, свидетельствовал лишь голос Сильтана, болтающий с ней вдалеке без умолку.

Поняв, что голыми руками мне упрямого жеребца не победить, я отломила от можжевелового куста самую длинную ветвь и как следует хлестнула лошадь по боку. Та сразу присмирела, выпустила сорняки из пасти и, громко заржав, послушно помчалась, куда ей было велено. Так я, объехав Кочевника, нагнала Мераксель в два счёта и пристроила свою лошадь рядом под её недовольный взгляд, брошенный искоса. Заметив меня, болтливый Сильтан, раскачивающийся за её спиной, резко смолк на полуслове.

Трава, прежде доходившая лошадям до колен, теперь щекотала и жгла мне бёдра, становясь всё выше, злее и запутаннее. Если в начале леса вязы ещё уживались с плодоносными деревьями, дикими яблонями и вишней, то в глубине его хозяйничали уже безраздельно. Изогнутые ветви, поросшие мхом и грибами, переплетались друг с другом, образуя купол из малахитовых листьев. Во многих туатах Круга вяз считался древом бессмертия: сколько бы ни пожгли вязовых лесов во время войн и драконьих нападений, все они спустя годы вновь прорастали. Саженцы их нетленны, выживают даже в самой прожжённой почве и неизбежно возрождаются. Может, потому их так много здесь? В краю, где живут бессмертные, бессмертными наверняка должны быть и растения.

– Мераксель, вы знаете, где сейчас находится Старший Сенджу?

Я заговорила с ней не сразу, дала время подготовиться к разговору из вежливости и уважения, пускай сама Мераксель не особо обременяла себя ими по отношению ко мне. Как бывшая сторонница Сенджу, она наверняка уже не раз слышала этот вопрос как от людей, так и от сородичей. Впрочем, в её положении негоже жаловаться. Мераксель невероятно повезло, что на троне Круга нынче восседала я, а не мой отец. При нём она бы давно лишилась крыльев, хвоста и головы. Но покуда королева я, снова ухудшать отношения с драконами, а ещё и с ярлом Дану, было не в моих интересах. Мераксель прекрасно знала об этом, потому и вела себя столь фривольно. Но в разговоре всё-таки проявила сдержанность:

– Сенджу стал тем, чем должен был стать ещё давно. – Голос её звучал хрипло и глухо, как стук воды по крыше. Отчего-то мне подумалось, что такой голос обычно бывает у тех, кто много и часто плачет. – Он стал камнем.

– Почему вы так уверены в этом?

– Потому что у Сенджу не осталось ничего, ради чего он мог бы продолжать жить и испытывать эмоции. Как Сказитель, Сенджу все шесть тысяч лет жил в чужих историях из прошлого, а когда набрался смелости встретить будущее, там не оказалось для него места. Как ни пытайся, но такова участь всех драконов. Сенджу был великолепным Старшим. Жаль, что он не смог принять свой конец достойно и упокоиться на вершине Сердца.

«Из-за тебя», – послышалось мне в её словах, и я поджала губы, отворачиваясь к кустам с крупными ягодами костяники, похожими на красную смородину. Больше вокруг не было ничего, кроме новых и новых деревьев. Только земля, идущая волнами, подсказывала, что мы постепенно приближаемся к очередным холмам.

– Сенджу пытался убить меня и весь род людской, – сказала я и залезла рукой в карман, где лежал компас Ллеу. – Но я интересуюсь им вовсе не ради отмщения. То, что опустошает землю, уничтожает пищу и крадёт чужие жизни, появилось по его вине. Сенджу, будучи единственным драконом, кому подчинился сейд, наверняка мог бы всё исправить. К тому же несправедливо, что беду накликал он, а разбираться с ней приходится мне. Потому я спрошу ещё раз: Мераксель, вы знаете, где Сенджу?

Крышка компаса щёлкнула, и Мераксель резко натянула поводья. Фиалковые глаза – точь-в-точь как цветы под копытами наших лошадей, усеивающие траву пёстрыми вкраплениями, – сузились, разглядывая стрелку, покрытую разноцветной чешуёй. Она всё так же указывала в сторону, противоположную той, в которую мы двигались, и не было от неё никакой пользы…

Но Мераксель вдруг вытянула бледную руку из-под шали и рывком выбросила её вперёд.

– Не стоит.

Прежде чем она успела выхватить у меня компас, Солярис, сидящий сзади и лишний раз не напоминающий о своём присутствии, перехватил её запястье. Агатовые когти, сомкнувшиеся вокруг него, держали крепко, но сразу отпустили, стоило Мераксель дёрнуть руку назад в попытке вырваться.

– Избавься от этой вещи, – прошептала Мераксель, глядя на компас. Отряхнув пальцы, будто Солярис испачкал её, она поправила съехавшую шаль. – Не нужно тебе искать Сенджу. Там, где он, тебя всегда будет ждать беда.

Затем Мераксель снова натянула поводья и послала лошадь в рысь, вырываясь вперёд и оканчивая тем самым наш разговор.

– Каким ароматическим маслом вы пользуетесь? От вас так вкусно пахнет! Это розы и корица, верно?

Сильтан тут же завёл с ней очередную непринуждённую беседу, пытаясь не то задобрить её, не то развеять собственную скуку. Мы с Солом только переглянулись. Я спрятала компас обратно, решив подумать над предупреждением Мераксель позже. Прошлый опыт доказывал, что далеко не всем людям и драконам стоит верить. Вот только обычно, когда тебе говорят не ходить куда-то, они, как назло, не врут.

– Сколько нам ещё до Надлунного мира тащиться? Может, богов как-то позвать можно, а не самим искать их, а? Мне уже надоело! – не выдержал Кочевник спустя ещё час нашего путешествия. Судя по кряхтению и редким, но весьма красноречивым ругательствам, даже с гейсом Медвежьего Стража ему было тяжело удерживать на лошади сразу троих человек. Мелихор то и дело кренилась вбок, сползая и утягивая за собой Тесею вместе с нашими сумками, отчего нам несколько раз пришлось остановиться, дабы вернуть на место и вьюк, и всадников. К счастью, следующая остановка оказалась последней.

– Крестьяне называют это место Семь Холмов. Каждый холм – как добродетель, ниспосланная вашими богами в мир: изобилие, лето, здравие, защита, гейсы, музыка и сейд, – объявила Мераксель, когда мы вышли из массива вязового леса, и обвела широким жестом горизонт, раскинувшийся на лиги вокруг. – Где-то здесь и сокрыты врата в сид, которые вы ищете.

– Где-то здесь?.. – переспросила я.

Она ударила лошадь пяткой и подняла её на дыбы, выбрасывая Сильтана из седла. Благо он успел оттолкнуться и сделал кувырок, прокатившись по траве и оставшись невредимым. Мераксель же развернула лошадь и без прощаний повела её обратно той же дорогой, которой мы пришли, предоставив нас зелёному простору с семью возвышенностями, похожими на скалы. Из-за растущих поверх вязов те казались ещё выше, чем были на самом деле, и понять, какой именно холм нам нужен, было невозможно. Все они выглядели одинаково, сколько ни вглядывайся, и ничем между собой не отличались. Даже отдельных названий у них не было, не то что каких-то опознавательных знаков или дорог.

– Ты не поведёшь нас к самим вратам? – спросил Кочевник с тем же негодованием, кое испытывала и я, пускай не могла облечь его в слова. По крайней мере, в приличные. – Ты ведь сказала, что знаешь, где они, кошёлка чешуйчатая!

Лишь благодаря тому, что Мераксель уже почти скрылась от нас в чаще, она только остановила лошадь и обернулась, а не откусила Кочевнику голову.

– Ничего подобного я не говорила. Я обещала сыну, что отведу вас, куда вам надо, но речи конкретно о вратах не шло. Да и отколь мне знать, где они? Я могу сказать лишь, что королева Нера с королём Ониксом охотились где-то здесь – это я провожала их, покойных, и отца Дайре тогда в дорогу. В сиде же драконов никогда не бывало и не будет. За лошадьми люди Дайре придут завтра, так что не забудьте напоить их.

И, не оглядываясь, Мераксель ускакала обратно в Луг, оставив нас с новыми вопросами, но без ответов на старые.

– Ах, я понял! То не розами и корицей пахло, а невоспитанностью! – обиженно крикнул Сильтан ей вслед, отряхивая рубаху, покрытую земляными разводами после неудачного приземления.

– Давайте разделимся, – предложила Мелихор, когда мы всё спешились и стреножили лошадей возле упавшего древа, расколотого надвое молнией и обугленного. Дальше ехать верхом было не только бесполезно, но и опасно: на столь крутые холмы лошади взбирались в два раза дольше, чем люди, а если падали, то нередко давили всадников, как ягоды крыжовника. Потому мы только напоили их из фляг, как велела Мераксель, и оставили в тени под плотной кроной, чтобы ни солнце, ни дождь не навредили им, пока тех не заберут.

– Разделимся?! – переспросил Кочевник, ковыряясь в зубах остриём своего топора после того, как наспех перекусил всем, что было в его узелке. – А как находиться-то потом будем, если кто из нас найдёт-таки божественную яму? Заблудимся ещё и точно до конца Эсбата никуда не попадём! Солнце вон уже как низко висит, – и он махнул топором вверх, будто угрожал небу, чтоб оно не вздумало темнеть.

– С каждым пойдёт дракон, – произнёс Солярис и осмотрел всех нас, стоящих полукругом вблизи сложенных вещей, а затем постучал когтем по собственному уху, где переливалась изумрудная серьга из латуни. Я невольно коснулась точно такой же своей. – Если кто-то что-то найдёт, то закричит, и мы сразу услышим. Мелихор пойдёт с Кочевником и…

– Я-я с Р-Руби х-хочу!

Тесея выскочила из-под руки Кочевника, которой тот обнял её, и дёрнула меня за край туники, широко улыбаясь в ответ на ревнивую гримасу брата.

– Я тоже с Руби, – вызвался и Сильтан нежданно, на что Солярис красноречиво сложил руки на груди, мол, с какой это стати. – Если Тесея с Руби пойдёт, то кому-то из нас, драконов, придётся пойти одному. А ты, Солярис, лучше всех след отыскиваешь. Говорил, что госпожу нашу за пару часов выследил, когда ту похитили в Столице, да и Мелихор в Луге, помнится, нашёл…

– То была случайность. Мы шли вовсе не по её следу.

– И всё же. Я вот и собаку в курятнике не учую. А здесь с десяток лиг леса да холмов! Что толку, если я буду ходить один дурака валять? Ты же быстро всё осмотришь, никто задерживать тебя не будет. Вдруг действительно что отыщешь.

Солярис молчал долго, но мы все знали, что он согласится. Сол всегда соглашался с доводами рассудка, даже если его искушал настойчивый шёпот гордыни. Ведь Сильтан не приукрашивал: его сила была в скорости, в то время как сила Соляриса заключалась в умении видеть сокрытое – что правду, что людей, что места. Вдобавок Сильтан был всего лишь стервецом, а не негодяем, и едва ли причинил бы мне вред. Сейчас он даже не выглядел заигрывающим или хитрящим, как раньше. Смотрел на брата без тени веселья и держался от меня на расстоянии вытянутой руки с тех самых пор, как мы покинули туат Дейрдре. Словно то, что я была ширен Соляриса и что на моём лице теперь красовался узор а’ша вместо узора родного дома, действительно что-то значило для него.

– Да будет так, – изрёк Солярис в конце концов со вздохом. – Три холма к югу мои, два к востоку – ваши с Руби и Тесеей, два с запада – Кочевника и Мелихор. Неизвестно, когда именно летний Эсбат считается оконченным: одни говорят, что с закатом, а кто-то до полуночи ещё празднует… Поэтому надо спешить. Часа четыре у нас точно есть. Вперёд. Тош’ью торие ий увишилье то’руе, Сильтан.

– Как скажешь, брат, – усмехнулся тот.

Мы разошлись по разным сторонам, и жемчужная макушка Соляриса, серебрящаяся на солнце, скрылась за листвой у противоположного холма. Уходя, он несколько раз оглянулся на нас с Сильтаном и Тесеей, но не сказал мне ничего, что я бы так хотела услышать на прощание. Только взгляд, обычно огненный и решительный, потух, стал мягким и насторожённым, касающимся моей кожи ласково, как шёлковый платок. Солярису было неуютно расставаться со мной даже на несколько часов, так же как и мне – провожать его, а не ступать рядом. Однако дело есть дело, и воссоединение с Солом будет лучшей наградой по его окончании.

– Что он сказал тебе? – поинтересовалась я у Сильтана, когда мы втроём зашли в рощу, где стояла дивная прохлада и зрели кусты черники, один вид которых погрузил меня в ностальгию по детству. Когда вернёмся домой, я обязательно возьму в одну руку корзинку, во вторую – Соляриса и отправлюсь с ним по ягоды!

– Напутствовал глаз с тебя не спускать и хвост свой держать при себе, хотя последнее – уже в менее вежливой форме, – ответил Сильтан, обогнав меня и Тесею, которую я взяла за руку, боясь потерять. – Если бы сам не видел, как вы милуетесь, то решил бы, что Солярис тебя удочерил.

– В каком это ещё смысле?

– В таком, что нянчится он с тобой, как с дитем малым. Или тебе нравится, когда делают так? – И Сильтан, издеваясь, потёр меня по темечку, трепля волосы, как делал иногда Сол, пытаясь проявить заботу. – Ути-пути!

Я тут же шарахнулась в сторону, шлёпнув его по ладони медным наручем, на что Сильтан расхохотался, перепугав дремлющих на вязовых верхушках птиц, отчего те захлопали крыльями.

Щёки у меня горели, но скорее от солнца, пробивающегося сквозь густую крону, нежели от смущения. Я буквально чувствовала, как веснушки, которые и так просвечивали под моей кожей зимой, становятся ярче, и улыбнулась, заметив гроздья таких же на носу Тесеи. Она часто вертела головой, старательно выполняя наказ искать врата, как бы они ни выглядели, – иногда даже совала голову в дупла деревьев, чем заставляла меня смеяться. Я следовала её примеру – временами останавливалась и раздвигала рукой листья или бурьян, выглядывая что-нибудь любопытное в траве, – хотя вряд ли вход в Надлунный мир можно было не заметить. Это точно была не кроличья нора и не тайный лаз в пещере – вряд ли моя мама, будучи королевой, полезла бы туда, где грязно, темно и сыро. Впрочем, это вряд ли был и колодец, как утверждали сказки, – уж слишком приметен он для дикого леса, где и лачуги вёльв с лесниками не так-то просто встретить. Интересно, как же тогда выглядят врата? И есть ли у нас хотя бы маленький шанс самостоятельно найти их?

Я вопрошающе потёрла шерстяную нить на своём мизинце, молчащую, но всё такую же крепкую, и опустила глаза на землю. Возможно, прямо здесь, где иду я, когда-то ступала моя мама. Её лунная фибула тяжелела у меня в волосах, заколотая на затылке, – последняя вещь на свете, что связывала нас двоих помимо крови и предназначения.

– В лесу колодец есть давно, там камнем выложено дно. Но яд всю воду отравил, овечек, пастухов убил, – принялся от скуки напевать Сильтан, ступая впереди, и я не рискнула спрашивать, выдумывает он это на ходу или же подслушал где-то. – Крапива выросла вокруг, в колодце поселился жук. Теперь там тлен, теперь там смрад – никто колодцу здесь не рад. Ты не ходи к колодцу, друг, иначе будет новый труп.

Эта песнь навевала на меня тревогу, и я специально отстала от Сильтана на несколько шагов, чтобы голос его приутих. Ладони стали влажными, похолодев. Обтерев их о край туники, я вдруг застыла, осознав: руки-то у меня свободны! Причём обе.

– Тесея?! – Я испуганно обернулась и с облегчением обнаружила ту возле неспелого куста черники на подъёме холма, который мы только-только миновали. – Тесея!

Она не отреагировала, точь-в-точь как тогда в гостевых чертогах Дайре, когда примеряла кроличью маску. Тёплый летний ветер покачивал вместе с листьями моток пряжи на её пояске. Шерстяная нить запуталась в ветвях оголевшего от старости вяза, и Тесея держалась за них руками, будто пыталась раздвинуть слишком крепкие и разросшиеся ветви. Вот только она не двигалась, а стояла неподвижно, вглядываясь в тёмные пролежни между ними.

– Тесея? – позвала я снова, оказавшись рядом.

– Я слы-ыш-шу… В… Вой… Там. Волки.

Я тоже прислушалась, но ничего, кроме шуршания листьев и беличьего цокота, не уловила. Зато синяя нить Хагалаз, прежде спокойная и ничем не выдающая свою тайну, словно раздулась на моём пальце, сдавила его, словно отзываясь на что-то и требуя поверить Тесее. Но я уже и так верила ей. В конце концов, вёльвой можно не только родиться, но и стать с возрастом. Женщины, кому это суждено, постигают ремесло с ранних лет, порой сами того не ведая. Через земледелие, пение, ле`карство…

И через прядение и возню с нитями тоже.

– Давай посмотрим, что там за волки нас зовут, – улыбнулась я, преисполнившись надежды.

Я окликнула Сильтана, ушедшего вперёд, но тот не отозвался. Тогда я попробовала нагнать его, велев Тесее стоять на месте, и позвала ещё несколько раз, но без толку. Похоже, за своим пением он даже не заметил, как ушёл без нас. Лишний раз убедившись, что рассчитывать на брата Соляриса не стоило, я немного поколебалась и всё-таки возвратилась к Тесее с решимостью идти напролом. В крайнем случае любой дракон поблизости услышит нас, если что случится, а их тут бродит целых три. Да и чего бояться в лесу? Зверья лишь местного. Но коль наручи Гектора, что я всегда на себе носила, с людьми совладать помогали, то определённо помогут совладать и с парочкой кабанов.

Вместе с Тесеей нам удалось распутать пряжу, отогнуть вязовые ветви, преграждающие путь, и перелезть через них в глубь соседней чащи. Небо, сколько бы Кочевник ни грозил ему топором, уже начинало менять свои тона. Пятна жёлтого постепенно окрашивались в розовый. До того, как они станут красными и потемнеют, оставалось несколько часов. Потому мы с Тесеей шли быстро, но осторожно, только туда, куда она указывала рукой, морща нос и затыкая уши, когда таинственный волчий вой становился для неё слишком громким. Я же по-прежнему слышала лишь хруст хвороста, ломающегося под нашей поступью, и соловьиную трель, но никак не волков. В какой-то момент мне и вовсе стало казаться, что мы идём в никуда: троп на холмах и так не было, но там, куда нас завела Тесея, бурьян становился таким высоким и жгучим и так он кусал меня за локти и пальцы, что в уголках глаз выступали слёзы. А Тесея всё тянула меня дальше и тянула… Иногда из-за бурелома она опускалась на колени и, подобрав льняную юбку, передвигалась ползком, но ни в коем случае не останавливалась. К тому моменту, когда впереди наконец-то стала вырисовываться более-менее ровная опушка, мы обе успели сбить себе ноги в кровь, разодрать лицо о колючки и невыносимо устать.

– В-вой от-т… от-туда!

– Слава богам!

Там, посреди опушки, громоздилась нескладная круглая конструкция из серых камней, похожих на необтёсанный мрамор. Лишь треугольная крыша из дерева с рычагом, обвязанным красной лентой, и тихое журчание воды заставили меня поверить в то, что это вовсе не чья-то забава, а действительно колодец.

Неужели…

– Тесея, не торопись. Подожди меня!

От радости она взбодрилась, выскочила из чащи первой, юркая и ловкая, а оттого легко проскочившая через куст тёрна, в отличие от меня. Кривой сучок зацепился за мою пошедшую пятнами пота рубаху, не желая отпускать. Я вынужденно остановилась, тихо выругалась именем Дикого и, нащупывая пальцами впившиеся иголочки, принялась отцеплять от них проколотую ткань. Та затрещала, натягиваясь, а затем и вовсе порвалась, когда я рванула вперёд на девичий визг, разрезавший благодать леса.

– Тесея!

Ещё минуту назад она стояла возле колодца, а теперь уже висела на его горловине больше чем наполовину – только ноги под задравшимся подолом платья торчали по эту сторону. Я ухватилась за них, упёрлась коленями в край, пытаясь вытянуть её назад, и почувствовала, как неровные края серых камней режут мне не только штаны, но и кожу.

– Держись, Тесея!

Стиснув зубы, я снова дёрнула её на себя. Тесея была хрупкой, даже тощей для своих двенадцати лет, потому я и не сомневалась, что запросто вытащу её из колодца даже со своей хилой комплекцией.

Но почему-то не смогла.

– Сильтан! Солярис! Солярис!

Нечто тянуло Тесею вниз так же остервенело, как я тянула её назад. Это нечто весило больше нас обеих и булькало, будто вода, но определённо не было ею. Тесея снова пронзительно завизжала, брыкаясь, и её лодыжки начали выскальзывать у меня из пальцев. Я подалась вперёд, сжимая их что есть мочи, но вдруг обнаружила, что теряю опору. Сначала по траве заскользила подошва башмаков, а затем соскользнуло колено, проехавшись по камням. Меня накренило вперёд через горловину следом за Тесеей, и, повиснув с ней в руках точно так же, как висела минуту назад она, я поняла, что бой наш окончен.

Журчание воды на беспросветно тёмном дне сменилось волчьим воем, и мы с Тесеей упали в колодец.

7

Надлунный мир

В Дейрдре ходило поверье, что, когда воют волки, где-то поблизости вёльва взывает к сейду. Вместе с ней волки поют для своей Госпожи, дабы та услышала: «Смотри, как одна из дочерей твоих, мать будущей матери, прядёт из жил шёлковых волю свою, покупает дар за дар, предназначение женское исполняет, женскому же естеству подчиняясь». Лишь этой песней можно было умилостивить Госпожу, глядящую на земную твердь лунным глазом, и выпросить у той помощь для вёльвы, что обменивает на силу свои земные года. Матерь сейда всегда прислушивалась к волкам, ибо пускай в них не течёт её кровь, но течёт грудное молоко, коим она когда-то вскормила стаю первых щенков.

Прямо сейчас волки тоже пели – пели о нас с Тесеей, летящих в пропасть, – и казалось, что их там, внизу колодца, собралась целая свора. Тесея пронзительно кричала им в унисон, в то время как я сама не могла выдавить из себя ни звука, даже когда пыталась. Я молча падала в бесконечную червоточину, соединяющую мир людской с миром божественным, и не видела ничего, кроме кладки из серых камней, которыми был вымощен колодец изнутри. Боясь, что Тесея случайно проедется по ним лицом, я схватилась за её плечи, сгребла в охапку и перевернулась в воздухе, меняясь с Тесеей местами, чтобы она оказалась сверху. Так, если приземление выйдет жёстким, я смягчу его собой. В конце концов, дети не должны страдать по вине безответственных взрослых.

– Держись за меня, Тесея!

Сложно сказать, сколько времени мы падали, но в какой-то момент волчий вой, эхом отражающийся от стен колодца, стал утихать. Снова послышалось мерное журчание воды, обманчивое, взывающее к любопытству, которое и заманило нас в ловушку. Я едва успела сгруппироваться, прижав к себе Тесею, когда темноту вокруг растопил зернистый свет, и колодец наконец-то выплюнул нас наружу. Мы покатились по траве, такой упругой и пушистой, что та наверняка спасла нас от множества переломов, и приложились о кочки. Компас Ллеу у меня в кармане хрустнул.

– Тесея! Ты в порядке?!

Её хангерок разошёлся по шву, видимо зацепившись за острые камни, когда я пыталась вытянуть её из колодца за ноги. Один башмак и вовсе слетел – валялся рядом, как и веретено с шерстяным волчонком, чудом не воткнувшееся в кого-то из нас во время кувырков. Опасаясь ран видимых и невидимых, я тщательно осмотрела Тесею, перекатившись на колени и усадив её перед собой. Сначала ощупала бледное лицо с круглыми как блюдца глазами, затем трясущиеся руки, отчаянно хлопающие меня по плечу, а после перешла к лодыжкам с отпечатками моих пальцев, наливающимися синевой.

– Здесь болит? – спросила я, когда Тесея стукнула меня по плечу в очередной раз. – Где? Не тут? Покажи мне. Что такое?

Она затрясла головой. Смоляные косы расплелись и рассыпались по сгорбленным плечам. Тесея вытянула указательный палец, тыча куда-то мне за спину, и замычала:

– В… В…

Раздался гулкий вой.

Там, прямо за колодцем, неподалёку от которого мы сидели, возвышался волк. Белоснежный, как снег в зимний Эсбат, и такой здоровенный, что мог бы в одиночку завалить мерина. Его золотые глаза отражались в серых камнях колодца, которые здесь, по эту сторону луны, были безупречно гладкими и напоминали зеркало. Оттого казалось, будто на нас смотрит не один дикий зверь, а целая стая.

– Тесея, назад!

Волк обошёл колодец и приблизился к нам. Уши с красными кисточками навострились и прижались к затылку, а следом показались молочного цвета клыки с собранной на языке слюной. Лапы волка были до того массивными, что буквально вспахали землю, оставляя на земле глубокие борозды. В них можно было сразу закладывать и сеять семена.

Я подползла поближе к Тесее, загораживая её собой. Кем или чем бы ни являлся волк на самом деле, он явно не был настроен к нам дружелюбно. Потому я ударила правым наручем по колену, выпуская клинок из немайнской стали, а левую руку, костяную, инстинктивно выставила перед собой. Даже если волк вонзится в неё, ни крови, ни боли я не почувствую. Кто бы подумал, что это пригодится мне в мире, куда попадают только после смерти, дабы обрести покой? Быть может, потому волк и злится, что мы не должны находиться здесь?

– Кыш! – воскликнула я, замахиваясь нарочито грозно, хотя у самой поджилки тряслись от одного лишь взгляда на хищный оскал. – Вон! Пошёл вон!

– Ишь, как не нравишься ты ей! На моей памяти она лишь трижды так рычала, и все три раза тому виной был один и тот же человек. Неужто нашёлся кто-то, способный переплюнуть прошлого врага волков?

Глумливый женский голос, раздавшийся с другой стороны, застиг меня врасплох. Я так растерялась, что какое-то время не знала, куда смотреть – то ли на женщину, появившуюся из ниоткуда, то ли на раскрытую пасть зверя, откуда доносилось неоднозначное гудение. Не убирая вытянутого клинка, я уселась полубоком, чтобы видеть их обоих: одним краем глаза волка – точнее, волчицу, – а другим вёльву с рябиновым посохом в руке, навершием которому служил козлиный череп, выеденный желтизной и обмотанный пряжей. Его рога образовывали вилы, и на них сидел нахохлившийся ворон, тоже белый.

– Хагалаз? – выдохнула я изумлённо, всё-таки обернувшись полностью.

Хотя сид также называли Страной Вечной Юности, молодость той женщины давно миновала. Фигура немного поплывшая, но всё ещё округлая; растрёпанные волосы с птичьими косточками в волосах, такие тёмные, будто кто-то опрокинул на них банку чернил. С груди её свисал кусок шёлка, похожий на платок с традиционным орнаментом Ши в форме песочных часов и стрел, а длинная юбка волочилась по земле на уровне грязных босых ступней. И они, и всё остальное тело женщины были исписаны рунами, но все как одна перевёрнутые, несущие лишь раздор и бедствие. Заострённое лицо тоже покрывала краска – белая, она обводила по контуру сплошь чёрные глаза, похожие на дно того колодца, в который мы упали. Чёрный зрачок и никаких белков.

Нет… Пускай эта женщина и выглядела один в один как Хагалаз, но это определённо была не она. Вот только поняла я это слишком поздно.

– Хагалаз?! – переспросила женщина таким же каркающим голосом, каким раскричался её ворон в ответ. Ноздри вёльвы раздулись, горло дёрнулось, будто я сказала нечто неприличное. – Ты назвала меня Хагалаз?! Как смеешь, поганка мелкая! Мы с ней совсем не похожи. Меня зовут Дагаз!

– Дагаз, – повторила я за ней, удивлённая. Сёстры? Отражения? Иллюзия сида? Ни одну из этих догадок я не решилась озвучить, покуда Дагаз так жутко смотрела на меня исподлобья, поджав верхнюю губу, словно ещё одна волчица. Вместо этого я отодвинула Тесею подальше на всякий случай, чтобы…

Точно! Волчица!

– Нет её уже здесь, – фыркнула Дагаз, застучав посохом о землю в такт своему смеху, когда я в панике повернулась назад, вспомнив о звере. Волчицы нигде действительно не было – только следы на земле остались величиной с мою голову. – Слишком долго думала. Шустрее надо быть, шустрее! Не ждать же ей до следующего Тысячелетнего Рассвета, пока ты умишко своё в горсточку соберёшь и соизволишь за ней последовать.

– Так волчица сопроводить нас хотела? – спросила я с сомнением в голосе, ведь свирепый оскал с утробным рычанием мало напоминал приглашение. – Куда?

– Не знаю, – пожала плечами Дагаз. – Куда-то. Какая уж разница? Свой шанс ты упустила. Теперь остался у тебя шанс последний – я, хе-хе.

Ни манера её разговора, ни то русло, в кое она его направила, мне не нравились, но главная опасность миновала, и ужас схлынул. Взор прояснился. Им, вновь ясным и внимательным, я первым делом обвела колодец, стоящий в странном круге из остроконечных грибов с красными шляпками в белую крапинку. Затем я осмотрела холм, на котором мы с Тесеей очутились… И выдохнула, убедившись: умерев тогда на крыше башни-донжона, я действительно побывала в Надлунном мире – божественной обители богов и мёртвых. Ибо она была ровно такой же, какой я её запомнила.

Мир, сотканный из миллиарда лоснящихся шёлковых нитей. Малахитовая трава шелестела и ходила туда-сюда волнами, как море, а там, где её примяли волчьи лапы, виднелась золотая земля и такие же золотые цветы, похожие на луковицы. Они же оплетали стволы деревьев, растущих на косогоре[42] впереди. Листья их были полупрозрачными, а форма напоминала остроконечные звёзды. Сами нега и блаженство были разлиты по воздуху сида; пахло пьянящим мёдом, который распивали на богатых пирах, и лишайником с диким тмином, который, покрывая весь холм, и смягчил наше с Тесеей падение. Даже краски в сиде отличались, в тысячу раз ярче красок земных: небо не просто голубое, а сапфировое; свет, льющийся из него, не просто жёлтый, а прямо-таки жидкая бронза! От всего этого голова кружилась едва ли не сильнее, чем от падения в зияющую бездну.

Мы с Тесеей поднялись на ноги. Впредь не собираясь отпускать её от себя ни на шаг, я крепко взяла ту за руку и осторожно наклонилась над колодцем, вглядываясь в чрево мироздания. Где-то там отчётливо журчали воды, принёсшие нас сюда, но не было видно ни их, ни лесов Дану, средь которых где-то по-прежнему бродили наши друзья.

– Солярис! – воскликнула я, щёлкнув языком. Как же он разволнуется, когда обнаружит нашу пропажу. Сможет ли отыскать нас? Сможет ли сюда добраться? Иль мы теперь предоставлены сами себе? Как вернуться назад? Можно ли вообще вернуться?

– Р-Руби?

Тесея дёрнула меня за грязный рукав, завидев мой ужас, который ощущался липкой испариной на ладонях. Сердце билось так сильно, что у меня заныло в подреберье. Я взялась рукой за бок, будто надеялась, что так смогу его успокоить, и глубоко вздохнула. Темнота колодца манила и отталкивала одновременно. Я не была уверена, что мы вернёмся в Дану, если рискнём снова прыгнуть туда – в лучшем случае просто упадём на дно, а в худшем переломаем ноги или попадём куда-нибудь в Междумирье прямо в темницу Дикого. Ведь, находясь за гранью яви и неяви, Надлунный мир вряд ли предполагал столь примитивные решения. Даже в сказках не обходилось без жертв на пути домой.

– Простите мою наглость, но вы случайно не знаете, где находится Кристальный пик? – спросила я у Дагаз, опершись руками о горловину журчащего колодца. – Или Тир-на-Ног. Тот самый блаженный остров, куда попадают достойнейшие… Мне, если что, нужен не он сам, а просто ориентир. Я бывала в сиде лишь однажды, поэтому было бы проще начать с… Ауч!

Что-то чиркнуло меня по левой щеке. Я прижала к лицу ладонь, и пальцы намокли от крови. Кровь осталась и на тонкой костяной булавке в руках Дагаз, которой она ранила меня быстрее, чем ветер успел всколыхнуть мои волосы от её наскока.

– Ах, так и знала! – воскликнула она, сунув остриё булавки себе в рот и громко её посмаковав. – Кровь всегда говорит больше, чем любое имя и титулы. Твоя вот кислая, как забродившая вишня. Значит, не попутала я. Снова ты взялась старые порядки нарушать, подлая Бродяжка!

Тесея, вопреки моему жесту стоять смирно и не высовываться, бросилась на защиту. Загородила меня собой, как прежде загораживала её я, и выставила серебряное веретено вместо оружия, хоть и доставала мне темечком всего-то до груди. Тяжко вздохнув, я дёрнула её назад и стёрла с щеки кровь костяшками пальцев. Кем бы ни была эта вёльва, живущая там, где живут боги, с Хагалаз у неё и впрямь не было ничего общего. Иронично, что имя той означало «разрушительный град», но несла она лишь добро, в то время как Дагаз – «свет преображения» – добра этого точно мне не желала.

– Боюсь, вы обознались, – произнесла я сухо, не сводя глаз с её скукоженного, черноглазого и покрытого белой краской лица. – Королевой Бродяжкой звали мою прародительницу. Я вовсе не она, увы.

Ворон каркнул, будто насмехался над моими словами, и перелетел Дагаз на плечо, обмотанное повязкой из сыромятной кожи. Его лапки с жуткими изогнутыми когтями оставляли на ней царапины.

– Не-ет, – протянула Дагаз, и глаза её, чёрные, сузились, в то время как улыбка стала шире. Кажется, даже у бедняков зубы не были такими кривыми и тёмными, как у неё. – Кровь помнит! Как и мой язык. Вкус всего, что однажды попадёт на него, остаётся со мной навечно. А Бродяжку я кусала дважды. – Вид костяной булавки, которую она принялась вертеть в пальцах, заставил меня покрыться мурашками. Двигалась Дагаз, несмотря на свою внешнюю дряхлость, настолько быстро, что я вряд ли успела бы остановить её, реши она проткнуть мне этой булавкой не только щеку, но и глаз. – Первый укус Бродяжка заслужила тогда, когда к госпоже моей неуважение проявила, а второй раз, когда надумала уйти и снова всё испортить. Из-за неё солнечный огонь никак разгореться не может. Живут эти людишки жалкие, живут… Вот ты и пришла, чтобы снова страдания их продлить, я угадала? А заодно госпожу мою мечты лишить. Ну-ну! Обёртку меняешь, а нутро всё такое же сучье.

– Язык свой длинный попридержи, вёльва, а то собственную кровь на нём попробуешь.

Быть королевой – это значит оставаться сдержанной и дипломатичной, даже когда кто-то переступает черту. В замке я могла поставить на место любого, напомнив о палаче и темнице в тёмных катакомбах, но здесь, в сиде, у меня не было никаких привилегий. Зато был – точнее, появился – Солярис, которому заткнуть чужака за пояс совершенно ничего не стоило.

– Сол! – Вместо вздоха облегчения у меня вырвался жалобный всхлип.

Он сидел на самом краю колодца на корточках, как птица на плече Дагаз, и, поставив локти на согнутые колени, буравил её взглядом, далёким от радушного. Одежда на нём – та самая синяя рубаха поверх драконьей брони – пошла пятнами зелени, как если бы Солярис ломился сквозь лесную чащу, не разбирая дороги, и постоянно натыкался на кусты да деревья. Судя по тому, что одна из веточек с ещё нераспустившимися почками торчала у него из волос на затылке, так оно и было. Грудь Соляриса тяжело вздымалась, и свет Надлунного мира играл на тринадцати гранях его изумрудной серьги, делая и сид, и самого Сола ещё прекраснее.

– Ах, вот он и ветер тут как тут! – захихикала Дагаз, снова облизнув костяную булавку, прежде чем спрятать её в свою причёску, припорошённую сединой у корней. – Всё такой же северный и колючий. Только в чешуе теперь. Весь сброд собрался конец Эсбата чествовать!

Тесея запрокинула ко мне голову и быстро-быстро заперебирала у рта пальцами, сыпля жестами, как словами. Пускай я не понимала их дословно, но была уверена, что Тесея спрашивает: «Что за околесицу несёт эта безумная старуха?!» Я задавала себе тот же вопрос, но не собиралась искать на него ответ, ибо мне не было дела ни до оскорблений, ни до чужих загадок, покуда у меня есть мои собственные.

– Сол! – повторила я, когда он спрыгнул перед нами с колодца и отряхнулся.

Прошло всего несколько часов, как мы расстались, но он накрыл ладонью мой затылок и притянул меня к себе так, будто это были не часы, а дни или недели. Не смея противиться разгневанному дракону, я уткнулась ему в шею носом, с упоением слушая низкое грудное урчание, вырвавшееся у Соляриса от радости, которое он, однако, тут же смущённо проглотил, заметив любопытное личико Тесеи.

– Башку Сильтану оторву, – сказал Сол шёпотом, ласково очертив когтем порез на моей щеке. Затем он отодвинул нас с Тесеей в сторону и медленно, почти лениво подошёл к Дагаз вплотную. – А ты сгинь, дщерь волчья. Мы Совиным Принцем призваны, дело важное исполняем во имя того же рода, который мать твоя благословила. Потому либо помогай, либо уйди с дороги.

– Здесь чешуя твоя не более, чем побрякушка драгоценная, ветер, так что не пытайся меня сдуть. – Дагаз сложила костлявые руки, увенчанные бусами, на рогатом навершии своего посоха, но, как бы нахально на Соляриса ни зубоскалила, назад всё-таки попятилась. – Я уже сказала Бродяжке: без волчицы или без меня вы на Кристальный пик не попадёте. А плата моя повыше будет, чем у зверья цепного.

– Значит, знаешь о Кристальном пике? А где находится он, знаешь?

– Как же не знать такого!

– Чего в обмен на сопровождение хочешь? – спросил Солярис в лоб.

– Головы тех двоих, что вот-вот придут следом за вами. Мне на посох они в самый раз! В Аметистовом саду, через который путь к пику пролегает, нынче темнее тёмного, а дорогу себе освещать как-то нужно. Свечи же в их глазницах ярко гореть будут!

Лицо Соляриса вытянулось. Лишь благодаря замечанию вёльвы он успел дёрнуть нас троих подальше от колодца, а уже в следующую секунду на то же место, где мы стояли, приземлились две кряхтящие фигуры. Они свалились друг на друга, как мешки с картошкой, и в облаке поднятой пыли не сразу удалось разглядеть, кто есть кто.

– Б-б… Б-братик! – воскликнула Тесея, тут же узнав его по несусветной брани.

– Слезь с меня! – пророкотал Кочевник, брыкаясь под весом Мелихор в кольцах её хвоста, крепко обмотавшегося вокруг. Вес этот, несмотря на хрупкое телосложение Мелихор, превосходил вес трёх взрослых мужчин, отчего даже Солярис когда-то не мог скинуть её с себя.

– Да подожди ты, дай в себя приду! Драконы по небу должны летать, а не по колодцам. Что это, Огонь мира сего, вообще было?! Богам, чтобы в мир людской попасть, тоже залезать в колодец нужно? Тогда понятно, почему они не появляются. Я бы на их месте вообще из дома не выходила!

Солярис стыдливо отвернулся, не выдержав смотреть на то, как его сестра и Кочевник валяют друг друга в траве. Я же улыбнулась: по крайней мере, теперь они тоже были здесь, вдобавок здоровые и невредимые, судя по тому, что первое, чем они занялись, оказавшись в божественном краю, – это снова начали ссориться.

– Хм, а головы у них и впрямь что надо, – заметил Солярис вдруг, и я вспыхнула, толкнула его в бок. – Ну а что? Обе уже пустые, даже выскребать ничего не надо, только сунь свечку – и готово. Будут светить на все четыре стороны на много лиг вперёд! Именно поэтому такие головы нам самим нужны, так что извиняй, дщерь волчья, но закатай губу обратно. Не дождёшься ты от нас даров.

– Эво как! – Дагаз хрюкнула и смачно сплюнула на землю прямо Солярису в ноги. – Ну и плутайте здесь тогда до скончания веков, пока мир ваш не пожрёт то, от чего вы его спасать сюда пришли.

– А чего плутать-то? Мы просто пойдём по волчьему следу. Ты ведь сама сказала, что та волчица не напасть хотела, а отвести нас куда-то. Вот «куда-то» и придём, а там посмотрим, – сказала я, опустив глаза на дорожу из лап, обходящую колодец и тянущуюся вниз по косогору. Лапы у призвавшего нас зверя, чей вой сотряс целых два мира, были такими громадными, что было невозможно ни затоптать их, ни потерять. Там же, где рос высокий тмин, волчица успела сломать его так, что практически проложила нам узкую тропу через все поля.

– Волчица? – переспросил Солярис шёпотом, и я в двух словах изложила ему, как дело было, на что Сол побледнел пуще прежнего и наверняка захотел убить Сильтана ещё сильнее.

Лицо Дагаз же скуксилось и растеряло злое ехидство. Этим она и подтвердила мою догадку, что план с волчьим следом – лучший из тех, что мы могли придумать. Да и Тесея, вырвавшись из рук поднявшегося Кочевника, оправляющего рубаху, вдруг ткнула веретеном в ту же сторону, куда тянулся след:

– В-вой!

– Ты всё ещё слышишь его? – удивилась я, и она радостно кивнула.

– Вот же мерзавка, – фыркнула Дагаз не то на меня, не то на Тесею. Наверное, поняла, что использовать сейд, дабы замести следы, тоже бесполезно – всё равно верный путь отыщем.

Кочевник словно только тогда Дагаз заметил. Встрепенулся и без промедлений схватился за талиесинский топор, выдернув тот из-за пояса.

– Чё ты там о моей сестре вякнула, а, бабка?.. О! – Опустив топор обратно, Кочевник потёр глаза другой рукой, размазывая красный крест на лице, и так порядком поплывший от пота. – Мне мерещится? Надо же, Хагалаз в сиде!

– Я не Хагалаз! Слепой, что ли?! Мы даже не похожи! – завопила Дагаз в ответ, и Кочевник поскрёб пальцами подбородок, явно готовый с этим поспорить. – Вот бестолочи! Да даже если вы будете следовать волчьему пути, всё равно через сады аметистовые не пройдёте. Ро их сторожат, не пропустят чужаков. Живые вы, головы-то не светятся!

– Ро? – переспросил Кочевник.

– Головы не светятся? – Мелихор постучала себя указательным пальцем по виску, проверяя. – Хм, и впрямь. Как странно. Подождите, а разве они должны светиться?

– Тьфу ты!

Дагаз махнула на нас рукой, видимо решив, что с дураков взятки гладки, и побрела прочь, опираясь на свой посох, хотя не хромала. Ворон её пронзительно каркнул напоследок и пересел на плече хозяйки задом наперёд, так, чтобы по-прежнему видеть нас и буравить жёлтым глазом издали. Кажется, Дагаз говорила с ним: ветер донёс до нас её бормотание, напоминающее песенный мотив, звучащее точно проклятия.

«Я буду ждать тебя на Кристальном пике, у Аметистовых садов, где гниёт любовь богов среди цветов…»

Я облокотилась рукой о колодец, проходясь пальцами по граням камней, вовсе не таким острым, как у колодца на той стороне, от которого на коленях остались синяки и ссадины. Прикосновение к божественному миру, похожему на сон, пробудило воспоминания. Но те же ли сады имел в виду Совиный Принц, которые упоминала Дагаз? Туда ли нам надо? Если да, то всё складывалось слишком хорошо. Слишком… просто. А разве что-то может быть просто, когда речь заходит о конце света и богах? В чём же тут подвох?

– Где Сильтан? – спросил Солярис, когда ворон Дагаз каркнул в последний раз где-то под холмом и наконец-то затих, исчезнув вместе с ней. Наконец-то мы остались одни и могли перевести дух. – Вы нашли его? Рассказали, что случилось и где я след Руби отыскал?

– Не-а. – Мелихор бесстрашно запрыгнула на горловину колодца, будто одного полёта сквозь миры ей было мало, и принялась расчёсывать когтями пепельные косы. Впрочем, ничего от этого особо не изменилось: они как выглядели небрежно, будто Мелихор только-только встала с постели, так и остались таковыми. Разве что деревянных бусин и заколок поубавилось: видимо, осыпались в полёте. – Но я оставила Сильтану записку! Положила её туда же, где наши вещи.

– Записку?.. – Солярис приложил пальцы к переносице, как будто пытался не расплакаться. Впрочем, любой бы заплакал на его месте, если бы знал, как скверно Мелихор знает руны и с каким количеством ошибок пишет. – Понятно. Значит, Сильтана можно не ждать.

– Может быть, он сам нас найдёт? – предположила я робко. – Дракон же всё-таки.

– Пф, тоже мне дракон! – Мелихор выразительно надула щёки. – Да жаба и то больший дракон, чем он. От Сильтана-то днём никакого проку, а ночью так вообще слепой как крот. Можно, конечно, дать ему шанс и подождать немного…

– Ты сказала «ночью»? – Я резко подалась к Мелихор, решив, что ослышалась, пока она не кивнула. – Но когда мы с Тесеей упали в колодец, на улице только вечер зачинался, а было-то всего минут двадцать назад…

– Головой ударилась, что ли? – Кочевник, занятый тем, что внимательно выслушивал – точнее, высматривал – жесты Тесеи, докладывающей ему о случившемся, метнул на меня растерянный взгляд. – Мы три часа кряду кликали вас по всем холмам, пока Солярис запах твой не учуял! А потом и он исчез, покуда так нёсся за тобой, что обогнал нас на целую лигу. И ещё час нам с Хорой пришлось искать сид самостоятельно. Колодец-то этот, видать, на месте одном стоять не любит, прыгает, как блоха по псиной ляжке. Чуть не опоздали! Сейчас уже должно быть за полночь. Летний Эсбат-то, гляди, закончился…

Мы с Солярисом вместе посмотрели на колодец и так же вместе осознали, что время-то, оказывается, в сиде течёт иначе. Сказки, как единственный источник знаний о сиде, мало что говорили на этот счёт. Вымышленные фермеры то возвращались домой настолько быстро, что их исчезновение никто не замечал, то исчезали на года. Да и моя мать, королева Нера, возвратилась в Дану в тот же день, в который из него пропала, но успела при этом лицезреть и Рок Солнца, и божеств. Возможно ли такое, что течение времени в сиде непостоянно, как местоположение самого колодца? То быстрее, то медленнее. То застывает, то несётся, как пришпоренный жеребец. И неизвестно, сколько ещё прошло, пока мы все здесь просто разговаривали.

– Хм, – изрёк Солярис многозначительно, нависнув над колодцем бок о бок со мной, пока я прислушивалась. Всё это время воды журчали, резвые и звонкие, но вдруг умолкли. Даже воздух, которым тянуло со дна, изменился, стал сухим и затхлым, каким и должен быть воздух в старом иссушенном колодце. Дыхание другого мира оборвалось. – Похоже, шансов, что Сильтан догонит нас, действительно никаких. Летний Эсбат закончился. Что ж… Невелика потеря. Для Сильтана это даже к лучшему. Ширен мне едва не погубил, и’лирит! – Солярис снова обхватил моё лицо когтистыми пальцами и привлёк к своему, потираясь носом о щеку в знак привязанности. – Почему стоит мне тебя ненадолго оставить, как ты попадаешь в беду?

– Разве это не твоя работа – вытаскивать меня из беды? – ответила я полушутливо, накрыв его ладони, лежащие на моём лице, своими сверху.

– Вы закончили? – поинтересовался Кочевник нетерпеливо, буквально вклинившись между мной и Солом, отчего даже возмущённое «Нет!» не спасло бы момент нашей близости. – Чем скорее Совиного Принца найдём, тем скорее вернёмся домой. Да и жутко тут как-то, хоть и красиво… Так что давай, не томи, отращивай махала! Полетим, чего ноги опять зря мучить.

– Не полетим, – разочаровал его Солярис уже спустя минуту и выставил руку, предварительно закатав рукав рубахи, чтобы мы все увидели: та ничуть не изменилась. Не превратилась в длинную лапу, способную одним ударом завалить коня. Крылья тоже не отросли. Только хвост извивался из стороны в сторону, потому что Солярис и через лес с ним бежал, и в колодец прыгнул. Тело его замерло таким, каким он попал в сид, скованное человеческой кожей. – Вот почему та вёльва сказала, что «здесь моя чешуя не более, чем драгоценная побрякушка». Похоже, в сиде я меняться не могу. Может, из-за течения времени иного… Или то сейд какой…

Мелихор уставилась на свои перламутровые коготки, видимо тоже пытаясь превратиться. И тоже безрезультатно.

– Толку от вас, драконов, как от козла молока, – махнул Кочевник на них топором. – Если эта не-Хагалаз про чешую не соврала, то, значит, не соврала и про ро?.. Или как их там. Кто это вообще? Какие-то животные?

– Духи деревьев, – закатила глаза Мелихор и, пользуясь их с Кочевником разницей в росте – она была выше него на полголовы, – шлёпнула того по темечку. – Ро зловредные, в корнях обитают и детей заманивают, чтобы те заблудились и отощали от голода, став им удобрениями. Говорят, ро там поселяются, где молодые вёльвы к сейду взывать учатся…

– А ты-то откуда всё это знаешь? – Кочевник фыркнул на неё, почёсывая затылок рукоятью топора.

– Странно то, что этого не знаешь ты! Нас же на сказках о ро весталка руны читать и учила. А потом ещё говоришь, что лучше меня грамоту освоил! Хорошо, что я тебе записку Сильтану составлять не доверила!

И так завязалась новая ссора. Даже Тесея порядком подустала от них обоих, поэтому схватила брата за руку и потащила по волчьим следам, не дожидаясь, когда это сделает кто-то другой. Солярис и я молча последовали за ними, ибо чем дольше мы стояли на месте, тем больше росла вероятность, что мы с него так и не сдвинемся. То ссоры, то вёльвы юродивые, то дикие звери…

Вместе мы спустились с холма и обнаружили вокруг ещё шесть таких же – словно отражение холмов Дану в человеческом мире. В то же время сид выглядел неоднородным, будто одеяло, пошитое из разных лоскутов: на юге земля становилась коричневой и превращалась в песок, на севере же она белела и светилась, точно фарфор, а на западе желтела и колосилась, напоминая пшеницу. Волчий след же вёл на восток, по малахитовой траве, мимо полупрозрачных деревьев к равнине, за которой нас должен был ждать Аметистовый сад.

Поскольку ни воды, ни вещей при нас не было – кто же знал, что найти колодец равносильно тому, чтобы сразу в него упасть? – мы шли размеренно, экономя силы. В балладах пиры для мёртвых всегда были развлечением, а не нуждой, но вряд ли мы, проникшие сюда без спросу, оказались избавлены от человеческих потребностей. Оттого, не зная наверняка, решили не рисковать. Да и ступая по божественному краю шагом, а не бегом, было легче запоминать дорогу, что приведёт нас обратно, и любоваться просторами.

Правда, недостатки у такого неспешного похода тоже были…

– М-хм, а на ф-фкус прямо как курица! Только сладкая!

Кочевник вечно тянул в рот всё, что выглядело более-менее съедобным и походило на мясо, и для живности сида исключения делать не стал. Стоило ему заслышать дивные женские голоса, которыми пели местные птицы, как Кочевник тут же бросился на их зов. В это время мы как раз спускались с очередного покатого склона, держась друг за дружку, поэтому никто из нас не смог угнаться за Кочевником, скатившимся кубарем. Услышав о моих подозрениях, Солярис махнул рукой и пошутил, что ему просто невтерпёж взглянуть на диво, чья трель свела б с ума от зависти любого барда. Но планы Кочевника оказались куда прозаичнее.

– Хошь попробовать? – предложил он мне с набитым ртом, оторвав зубами кусок сырого мяса от бедра мёртвой птицы размером с кошку, в красно-бирюзовых перьях и с четырьмя крыльями вместо двух. Он подбил её прямо топором, метнув тот в одно из деревьев, похожих на вишню, стройный ряд которых появился на равнине спустя час нашего пути. Несмотря на то что птица уже даже не трепыхалась, клюв её оставался открытым, будто она всё ещё пыталась петь. А глаза… Глаза у неё были человеческими. Такие же круглые, с маленькими зрачками и ужасом, застывшим в них.

Я прижала ко рту ладонь, сдерживая тошноту, на что Кочевник обозвал меня неженкой и повязал тушу себе на пояс, чтобы приготовить на следующем привале и сытно отужинать.

– Ро, – задумчиво произнёс Солярис, когда нам всё-таки удалось отговорить Кочевника поймать ещё парочку таких птиц и увести его подальше от вишен. Прежде всю дорогу Сол молчал – лишь периодически спрашивал меня, хорошо ли я себя чувствую и не требуется ли мне отдых. Очевидно, обдумывал произошедшее и то, что ждало нас впереди. Я не хотела мешать ему, поэтому шла рядом безмолвно. – Если моя сестрица ничего не путает и это правда злые духи деревьев, то что они делают в сиде? Разве этот мир не создан для блаженства и вечного покоя? Откуда здесь существа, способные навредить?

– Возможно, Дагаз просто пыталась припугнуть нас, чтобы мы согласились на её сделку, – предположила я, глядя себе под ноги. Хотя сид и воплощал собой блаженство, идти через него напролом удовольствия приносило мало. Ступни горели от долгой ходьбы, а косы липли к шее, пока я не собрала все заколки, что у меня были припрятаны под ремнями, и не закрепила волосы на затылке. – «Все легенды твердят, как одна, – сид есть красота». С этой фразы начинается каждая история о нём. Впрочем… Все их пишут барды, а не мёртвые, поэтому ни одной нельзя верить наверняка. Когда та волчица скалила на нас с Тесеей зубы, я бы тоже не решила, что сид безопасное место.

Солярис нахмурился, как если бы я поставила ему этот инцидент в укор. Когтистые пальцы, сплетённые с моими, ослабли и едва не выскользнули, словно он, отстранившись от меня, хотел таким образом себя наказать. Закатив глаза, я сжала его руку крепче, гуляя пальцами по удивительно нежной коже – на ощупь ладонь Сола и впрямь напоминала бархат, но сила, сокрытая в ней, напоминала немайнская сталь.

Мы шли позади остальных, чтобы никто не отстал, в то время как отряд возглавляла Тесея, будучи самой энергичной и вдобавок слышащей то, что больше никто из нас уловить не мог. Она периодически оборачивалась и кивала, подтверждая, правильно мы держим путь или нет. Там, где волчьи следы становились плохо различимы из-за бурелома, приходилось полагаться исключительно на её таинственный слух. Кочевник, узнав об этом, сначала вытаращил глаза, но затем сделал вид, что тоже слышит волков, да не одного, а целую стаю, и что она зовёт его прямо по имени, а ещё велит поторопиться. Похоже, прослыть чокнутым и выслушивать язвительные замечания Мелихор всю оставшуюся дорогу ему было проще, чем признать, что у него растёт маленькая вёльва.

– Кстати, о волках. – Я замедлила шаг следом за Солярисом, когда он присел в малахитовую траву, чтобы сорвать с волчьей тропы взъерошенный колосок и поднести его к носу. Сол делал так каждые двадцать минут, то собирая на когти разрыхлённую волчицей почву, то затоптанные ею растения, всё не оставляя попыток разузнать о ней побольше. – Почему ты назвал Дагаз волчьей дщерью? Кто она?

– Я не уверен, но… – Солярис бросил бесполезный колосок обратно на землю и зажевал нижнюю губу. Его острые зубы оставили на той красные вмятины, когда он выпрямился и посмотрел мне в глаза. – Когда мы с Хагалаз искали тебя ребёнком, а было это, как ты помнишь, лет пятнадцать тому назад, она случайно обмолвилась, что у неё сёстры есть, да не одна и не две, а целых двадцать три.

– И что это должно значить?

– Сейд даровала людям Волчья Госпожа, верно? Значит, она же ему людей и обучала. Однако делай это Госпожа в одиночку, страшно представить, сколько веков бы заняло её просвещение… В таких делах всегда нужны помощники. Точнее, вестники. У тебя вот есть Мидир, Гвидион и Ллеу, берущие на себя часть основных забот…

– Хочешь сказать, что Хагалаз и Дагаз – дочери Волчьей госпожи? Её вестницы?

Мой голос сошёл на благоговейный шёпот, и к лицу прилила кровь. Я всегда старалась обращаться с людьми вежливо и учтиво, независимо от их статуса; так, как хотела бы, чтобы обращались со мной. Однако титул есть титул, и иногда я могла позволить себе несколько больше, чем другие, прекрасно зная, что мне за это ничего не будет. Вот только, оказывается, могло быть – да ещё как!

«Я здесь с тех самых пор, как был посажен первый его саженец», – сказала Хагалаз однажды, когда я спросила её, как долго она живёт в Рубиновом лесу. Тогда я, наивная и глупая, подозревала в ней Волчью Госпожу… И, видимо, недалеко ушла в своих догадках.

– Если это правда, то всего вестниц должно быть двадцать четыре, – сказала я, возобновив шаг, когда заметила, что мы с Солом порядком отстали. – Рун в нашем алфавите столько же. Дагаз и Хагалаз – одни из них.

Сол только пожал плечами и снова сосредоточился на волчьем следе, к которому относился так же недоверчиво, как к моему плану следовать ему. Похоже, его не особо впечатляли что поведанная Хагалаз история, что людские боги, что Надлунный мир. Всё, чего он хотел (может, даже чуточку больше, чем я), – это поскорее вернуться домой.

Так, в регулярных перепалках друг с другом и болтовне мы прошли ещё несколько часов по отметинам животных когтей. След провёл нас через поле белоснежных колокольчиков, и, когда те вдруг зазвенели, я велела всем заткнуть уши, ибо в Круге поговаривали, будто звон этих цветов слышит лишь тот, по чьей смерти скоро будет бить колокол настоящий. После мы прошли и через поле сонной одури с таволгой, от сладкого запаха которых предательски слипались веки, и перешли через широкий каменный мост, не отражающийся в водной глади под ним. Затем миновали яблоневый сад – бледно-розовые плоды его оказались на вкус как сливочная карамель, когда я всё-таки поддалась на уговоры Мелихор и сорвала один. Небо за это время не изменилось, будто не собиралось темнеть. Ни солнца, ни луны, ни звёзд на нём не было – лишь кристально-голубое сияние и искристый свет, рассеянный по воздуху, точно пыльца.

Несколько раз я доставала компас Ллеу, чтобы проверить, куда указывает стрелка сейчас, но она лишь неистово крутилась, будто сошла с ума. Предположив, что компас мог сломаться при падении из колодца – через всю поверхность его до самого корпуса пролегала широкая трещина, – я горько вздохнула и спрятала его понадёжнее в складки карманов.

Нам ни разу не повстречалось ни путника, ни домов, но зато мимо то и дело проскакивали кролики в жемчужных шкурках с оленьими рогами и пролетали утки с крыльями как рассветное зарево. Всех их приходилось спасать от Кочевника с топором, поэтому мы толком не полюбовались ни теми ни другими. Один же раз нам повезло убедиться, что сид всё-таки не пустынен – мы услышали музыку тальхарпы с пан-флейтой из-за кустов янтарного кизила. Плясали и резвились там, за ветвями, вовсе не люди, а огни. Точь-в-точь такие, какими описывали жители туатов души утопленников: болотно-зелёные, шустрые и водящие хороводы, как крестьяне в летний Эсбат, которыми они когда-то были.

«Память о пыли» и другие трактаты умалчивали, что происходит с теми, кто не стал героем, заслуживающим взойти на остров Тир-на-Ног, или не прожил жизнь достаточно добродетельно, чтобы присоединиться к свите своего божества-покровителя. Убийцы, насильники и лицедеи отправлялись в Междумирье прямиком к Дикому в пасть; несожжённые воины становились драугами – восставшими мертвецами, охочими до чужой плоти, – а утопленники блуждали по мирам без тела и образа. Но что же становилось со всеми прочими? Теми, кто застрял где-то между ними всеми? Мы спорили об этом половину пути, и я предположила, что такие люди тоже попадают в сид и продолжают жить здесь, как жили раньше. «Почему же мы тогда не встретили ни одного из них?» – спросила Мелихор, и я пожала плечами, смиряясь, что не знаю ответа. Но моё мнение это не изменило.

В конце концов, кто-то ведь должен был посеять тыквенные поля, до которых мы дошли ещё спустя четыре часа – те простирались на многие лиги вокруг, будто застилая собою весь мир.

– Ух ты, сколько здесь тыкв! – воскликнула Мелихор восхищённо, вытирая тыльной стороной ладони подбородок, испачканный в соке морошки, кусты с которой она объела по пути. – Кто-то явно о них заботится, уж больно аппетитно выглядят. Ни трещин, ни пятен парши… Что думаешь? – Она пихнула локтем стоящего рядом Сола под рёбра.

– Откуда мне знать? Я что, похож на фермера?

Мелихор сощурилась, внимательно осмотрела Соляриса с ног до головы и нерешительно протянула:

– Да?..

Солярис закатил глаза и, не дослушав историю сестры о том, как удобно использовать драконий хвост вместо мотыги, приблизился к грядкам. Тесея сидела у Кочевника на закорках, порядком устав, как и мы все, но тоже не удержалась от любопытства и спрыгнула, чтобы потыкать веретеном в самую крупную и поспевшую тыкву, лежащую на боку. Они были такими оранжевыми и симметричными, что рябило в глазах. С пожухлыми листьями, выдающими зрелость, и одеревеневшими подсохшими ножками, вьющимися у земли. Все они располагались на равном расстоянии друг от друга, словно кто-то не поленился и шаги посчитать, прежде чем вложить в землю очередное семя. Однако, не считая косой телеги с сеном, стоявшей поблизости, рядом больше ничего не нашлось: ни амбара, ни пугала, ни хижин. Только тыквы. Очень много тыкв.

– Прихватим с собой парочку? – ощерилась Мелихор, потирая ручки над парой «близняшек» – двух сросшихся хвостиками овощей, абсолютно одинаковых и размером, и бороздами на кожуре.

Увы, нам пришлось отказаться, поскольку охапка овощей весом с малолетнего ребёнка порядком замедлила бы нас. Однако было в этом поле нечто такое, что заставляло меня снова и снова мысленно возвращаться к нему, пока мы следовали дальше. Эти тыквы выглядели чище, чем мои башмаки, и пахли пряными специями, будто внутри них уже томилось осеннее рагу. Даже Кочевник, ненавидящий овощи, несколько раз облизнулся, когда мы стояли над ними, раздумывая, откуда же здесь взяться фермерскому угодью. В сказках такие вещи никогда не появляются просто так.

И очень скоро я лишний раз в этом убедилась.

– Ты видишь что-нибудь?

– Нет.

– Вообще-вообще ничего?

– Ничего.

Мелихор и Солярис остановились у кромки фиолетовой рощи, деревья которой походили на жакаранды, что прорастали только в туате Ши и получили прозвище «фиалковое древо» за форму листьев и цвет. Вот только эти деревья, в отличие от жакаранд, превосходили высотой замок Дейрдре и сплетались друг с другом кронами так тесно, что между ними почти не оставалось места для воздуха и света. Уже через нескольких шагов тебя накрывала кромешная тьма, и было невозможно рассмотреть ни волчью тропу (там ли вообще она пролегает?), ни соседние древа, ни то, что могло таиться за ними. Даже Солярис вглядывался в эту тьму с таким сильным прищуром, что янтарные радужки полностью терялись за белоснежными ресницами. Его зрение, как и зрение Мелихор, было в десять раз острее человеческого и не теряло своей зоркости даже в самой тёмной ночи, но сейчас же было абсолютно бессильно перед фиалковыми деревьями, через которые нам предстояло пройти.

– Это и есть Аметистовый сад? – спросила Мелихор шёпотом, и я сглотнула тревожную мысль, что если это и впрямь так, то никакой Кристальный пик найти нам не суждено. – Другой путь поищем? В обход?

Сол фыркнул, злясь на непроницаемость леса. Затем он отломил небольшой сук от ближайшего дерева и, очистив тот от листьев, поднёс к губам.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

Его дыхание должно было раскалиться, но осталось холодным. Из груди Соляриса не вырвалось ни искры, будто в нём совсем не осталось драконьего пламени.

– Не выходит, – подытожил он, швырнув сук на землю и растоптав его ногой. Лицо его посерело, выдавая страх, коим аукнулась в нём внезапная беспомощность. – Ни огня, ни зрения, ни формы. Как же отвратительно быть человеком!

– И как нам через лес тогда пройти, если ни зги не видно? – спросил Кочевник и взвесил в руке топор. – Может, повалим его, а?

– Весь лес рубить собрался, дурень? – вскрикнула Мелихор.

– А у тебя есть другие идеи?

К счастью, другие идеи были у меня. Я взглянула на разнервничавшуюся Тесею, принявшуюся растягивать между пальцами моток пряжи, как паутину, и заплетать на ней новые узелки, чтобы успокоиться. То, как ловко двигались её худые грязные руки, напомнило мне, что все вёльвы всегда были обычными женщинами. У них не было ни драконьего пламени, ни светящихся во тьме глаз или крыльев, но зато было недюжинное трудолюбие и стремление к тайным познаниям о не-жизни и не-смерти. Они всегда находили выход, используя для этого то, что было под рукой, – свой голос, травы и веретено. В этой простоте и заключался сейд. Возможно, в ней заключался и сид, ведь именно отсюда сейд и снизошёл к людям.

Я ощупала свой бронзовый наруч, затем внешние и внутренние карманы, пока не нашла маленькое кованое кресало, которое так и не переложила в мешок после ночлега на болотах. Покрытое гравировкой рунической вязи, оно разжигало огонь меньше, чем за секунду, если трижды щёлкнуть ногтем по руне Феху на его основании. Помня наставления Гектора об осторожности, я отвела руку подальше от своего лица и сделала, как он учил.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

– Горит, – вздохнул с облегчением Кочевник и повесил топор обратно на пояс. – Что же, рубка леса отменяется. Давайте его сожжём!

Я подобралась к фиалковым деревьям, но вовсе не для того, чтобы подпалить их, как надеялся Кочевник, а чтобы узреть, переборет ли свет тьму в этот раз. Пламя, играющее на острие кресала и лижущее мне кончики пальцев, заколыхалось и почти угасло, стоило мне зайти за кромку. Тени будто и впрямь душили его, но кое-что мне осветить всё же удалось: покров из аметистовых цветов с лепестками острыми, как стекло. Воздух, которым тянуло от них, пах чем-то гнилистым и приторным, как фрукты в скисшем молоке.

– «Я буду ждать тебя на Кристальном пике», – повторила я шёпотом слова Совиного Принца. – «У Аметистовых садов, где гниёт любовь богов среди цветов». Да, это он и есть – Аметистовый сад. И Дагаз тоже была права: сейчас нам через него не перейти. Нужно вернуться.

– Куда? – нахмурился Солярис.

– К тыквам.

Сол сложил руки на груди, всем своим видом требуя объяснений, но его мнение уже не имело значения. Мелихор, только заслышав про полюбившиеся ей тыквы, издала короткое урчание, схватила Тесею под руку и помчалась по волчьей тропе в обратную сторону. Когда мы наконец-то догнали её, та уже перерезала корешки тыкв когтями и, барабаня по оранжевой корке, нагромождала старую телегу теми, что издавали самый звонкий звук. Телега, правда, едва держалась, поломанная, и кренилась вбок, грозясь перевернуться. Пришлось попросить Мелихор не жадничать и не хватать все тыквы подряд, ибо нам нужно было лишь пять таких. Выбрав не очень крупные, но с длинными и закрученными корешками, чтобы их было удобно нести в руке, я подобрала подол туники и уселась на подстилку из сена, вытряхнув его из телеги.

– Что ты делаешь? – спросил Солярис, нависнув надо мной.

– Вырезаю тыкву.

– А?

Стукнув наручем о землю, я выпустила клинок и вонзила его в тыкву, предварительно зажав ту между коленей. Несмотря на то что нейманская сталь считалась самой острой в Круге, она с трудом пробила толстую оранжевую кожуру. Рельеф её напоминал морскую раковину, какие мы с Матти часто собирали на берегу Изумрудного моря в детстве, когда штормы в месяц китов выбрасывали на берег подводные сокровища и древние кости. Однако начинка тыквы резалась куда легче, чем оболочка. Внутри она оказалась сочной и вязкой, как хурма, и действительно пахла душистыми пряностями. Я принялась тщательно выскребать её клинком через небольшие отверстия, проделанные в корке, которым придала форму глаз и улыбающегося рта.

– Помнишь легенду о том, как Дейрдре вернула королю Талиесину его мертворождённого сына? – промычала я, увлечённая делом. – Он столько лет грезил о наследнике, а тот умер ещё в материнской утробе… Будучи полусидом, только Дейрдре могла беспрепятственно посещать два мира – Подлунный и Надлунный. Потому она лично явилась в Тир-на-Ног, чтобы помочь старому другу. И знаешь, как она вернула душу сына Талиесина? Она украла её. Ради этого ей пришлось устроить на Вечном пиру переполох… Дейрдре бросила вызов павшим героям, взяв со стола яблоко и заявив, что никто из присутствующих не сможет разрезать его на четыре части. Пока все спорили и дрались за возможность доказать обратное, Дейрдре взяла младенца и сбежала с ним в человеческий мир.

– И зачем ты это рассказываешь? – Солярис склонил голову набок, глядя на меня так испытующе, будто я могла дать ему лишь два ответа – правильный и неправильный. А какой будет правильным, зависит исключительно от того, понравится ли он ему.

– К тому, что в божественном мире, как и в сказках, буквальность и метафора – две стороны одной медали, – принялась терпеливо объяснять я. Тесея к тому времени стащила у Кочевника ножик из пояса, забрала у Мелихор самую маленькую тыкву и, сев рядом, стала повторять за мной. – Дагаз делает из человеческих голов свечи, так? Чтобы осветить себе путь, как она сказала. А разве тыквы на головы не похожи? Будь мы героями сказок, в этом бы и заключалась разгадка тёмного леса. Вот я и решила попробовать. Авось сработает. А если нет… Пожарим и съедим их на ужин.

Я пожала плечами и невинно улыбнулась в ответ на вымученный стон Сола, с которым он вытащил из телеги тыкву и плюхнулся с ней на землю. Взгляд его, брошенный искоса, явно выражал сомнения в моём здравомыслии, но тем не менее Сол доверился мне. Обнажил блестящие чёрные когти и вонзил их в оранжевую кожуру, принявшись вырезать из тыквы подсвечник.

– Так сойдёт? – спросил Кочевник, являя нам половину тыквы, обкромсанную топором со всех сторон и в таких зияющих дырах, что было даже непонятно, где там держаться свечке. – Я старался!

Тесея утешительно похлопала его по спине, прежде чем скромно показать нам свою работу. Её тыквенный подсвечник походил на короб, в котором высокородные господа хранили роскошные ткани: ажурный и с аккуратными окошками по бокам, расположенными веером. Даже не верилось, что для этого Тесее понадобилось всего лишь веретено. Причём управилась она настолько быстро, что даже успела помочь с тыквой Мелихор, которая не придумала ничего лучше, чем выгрызать мякоть прямо зубами и проглатывать её.

Спустя час перед нами на телеге лежало пять готовых тыквенных подсвечников. Вот только кресало с огнём по-прежнему оставалось одно… Благо, что деревья, растущие в сиде, изнутри не отличались от земных: стволы самых молодых и тонких выстилало мягкое лыко, и Кочевник настругал нам его топором. Оттуда же натекло доброе ведро смолы, которую мы забили внутрь найденных шишек, прежде чем продеть внутрь лыко, как фитиль. Вложив в каждую тыкву по одной такой шишке, я чиркнула по ним кресалом, заставляя воспламениться. Благодаря смоле огонь горел мерно – не угасал, но и не сжигал тыкву изнутри. Он выстоял даже под дыханием Аметистового сада, к которому я поднесла смастерённый подсвечник на вытянутой руке, первой перешагнув через кромку к маслянистым теням. От приближения тыквенного пламени те съёжились, расползлись в стороны, как змеи, и открыли нашему взору множество фиалковых древ, а вместе с тем и след волчьих лап, идущий далеко за них.

– Получилось, – сказал Солярис без удивления в голосе, и я улыбнулась, поняв, что он не просто доверял мне, но и верил в меня. – Идём. Никому не отставать! Бегать за вами не будем, поняли?

Свет, просачиваясь сквозь вырезанные глаза и рты, порождал тени новые, но уже смешные и нелепые, в форме неказистых рожиц и улыбок. Из-за этого казалось, что деревья кривляются нам. Периодически в их кронах что-то шелестело, неуловимое, будто перепрыгивало с ветку на ветку. Мы шли друг за дружкой, неся свои тыквы кому как удобно: Тесея повязала свою крохотную тыковку прямо себе на пояс, Мелихор шла со своей в обнимку, а Кочевник предпочитал нести тыкву за корешок, как мы с Солом. Иногда огонь в них дрожал так сильно, что мы замедлялись, боясь, что он погаснет совсем, но останавливаться было нельзя: смола выкипала гораздо быстрее воска. Огонь освещал дорогу ровно настолько, чтобы можно было идти не спотыкаясь, но не более.

– Ай-яй-яй! – запищала Мелихор, отцепляя свои косы от веток с фиолетовыми лепестками, которые запутались там, когда она засмотрелась на небо над нашими головами – оно наконец-то изменилось.

Если снаружи царил вечный день, то здесь царила вечная ночь. Мириады звёзд на чёрном полотне образовывали узоры из золота и серебра, напоминая вышивку на свадебном платье. А мимо них текли сияния, словно реки, скручивались в спирали и пульсировали. Их свет не доставал до земли, путаясь в верхушках высоких деревьев, но словно притягивал к себе цветы: те раскрывались навстречу звёздам, как солнцу.

Наклонившись, я мимолётно тронула пальцем один из цветков, чтобы, порезавшись о край лепестка, убедиться: они действительно стеклянные. Там, где тянулся волчий след, лежали их осколки. Они же хрустели у нас под ногами, где-то разбросанные хаотично, а где-то оформленные в ухоженные и пышные клумбы, будто кто-то старательно высаживал их точно так же, как и тыквы.

Несмотря на то что это место сложно было назвать садом в привычном понимании этого слова, это всё-таки был он. Аметистовый сад. Вот только есть ли у него хозяин, как у всех садов?

– Ой, подождите! Кажется, моя свеча затухает, – раздался голос Мелихор снова. Она то и дело отставала из-за того, что её косы, растрёпанные, цеплялись за что ни попадя.

– Она не может затухать, – ответил ей Солярис раздражённым тоном, удерживая свою тыкву на уровне лица. Свет, падающий из неё, стачивал его скулы и разливал по волосам жемчужный блеск. – Мы прошли от силы полчаса. Проверь, поступает ли воздух. Возможно, ты смолы перелила. Мелихор… Мелихор?

С тех самых пор, как мы оказались в сиде, она не могла пройти и минуты в тишине. Потому её молчание на зов Соляриса удивило нас всех. Я обернулась первой…

И обнаружила, что Мелихор нигде нет.

– Ма’шерьят!

Крик Соляриса прокатился по саду эхом. Он оттолкнул в сторону Кочевника, машущего топором на лезущие в глаза ветви, и вернулся на несколько шагов назад, к овальной арке из двух сросшихся деревьев, похожей на ушко иголки. Там, под сенью их листьев, валялась затухшая тыква, из отверстий которой сочились смола.

– Мелихор! – позвала и я, закружившись по саду на пару с Кочевником и Тесеей.

Хор наших голосов разбудил всю рощу, заставив невидимых птиц беспокойно захлопать в небе крыльями, но Мелихор всё не откликалась. Ужас покрыл лицо Соляриса мелом. Мечась из стороны в сторону, порыкивая проклятия и впервые не скрывая того, как сильно он боится, что с его семьёй случится дурное, Сол принялся переворачивать каждое бревно и заглядывать в каждую яму.

– Мелихор! Ма’шерьят!

– Куда подевалась эта длинноязыкая? Может, ягоды где увидела и поесть отошла, а? – предположил Кочевник с дребезжащей надеждой в голосе, пнув аметистовые цветы, которые тут же поспешили закрыться и спрятать за лепестками хрупкие сердцевинки. – Дикий! Сейчас я её найду! Эй, змеюка, ты куда подевалась?!

– К… К… К…

Испуганная Тесея так и не смогла вымолвить имя брата, когда, рванув следом за ним в глубь чащи, поскользнулась на его разбившейся тыкве. Та, добротно располосованная топором, попросту не пережила удара об землю, выпав у Кочевника из рук и тут же затухнув, когда и он исчез следом за Мелихор.

– Рубин! Сюда! – гаркнул Солярис, хватая меня за запястье. – Живо в круг! Не дайте своим подсвечникам угаснуть!

Так вот оно что… Это имела в виду Дагаз, когда говорила, что нам не пройти через Аметистовый сад? Значит, тыквенных голов оказалось недостаточно – нужны головы настоящие, человеческие?..

– Всё будет хорошо, – прошептала я не то самой себе, не то Тесее, приобняв ту за плечи одной рукой, когда мы с Солярисом встали посреди рощи спина к спине. Все выставили тыквы перед собой, едва удерживая их дрожащими пальцами за крошащиеся корешки. Я вглядывалась в длинные тени, что они отбрасывали, но не видела ничего, кроме внешне безобидных аметистовых цветов, прекрасных и острых. Отчего-то мне вспомнился Рубиновый лес: тот выглядел кровожадно, но чужой крови на самом деле вовсе не жаждал. А вот с Аметистовым садом, похоже, всё было в точности наоборот…

– Прости, – прошептала я Солярису, чувствуя его острые лопатки своей спиной. Жар, который он источал, подпитываемый страхом и злостью, смог бы растопить даже фирн Меловых гор. – Я думала, тыквы помогут… Этот лес… Сад… Совиный Принц сказал, что здесь «гниёт любовь богов среди цветов». Он не объяснил, что именно это значит, но теперь я поняла: это усыпальница. Усыпальница богов! Те ро, о которых говорила Дагаз… Должно быть, они… стерегут, баюкают… А мы…

– Успокойся, – велел мне Солярис коротко и хлёстко, и я вдруг поняла, что действительно едва не позволила себе удариться в истерику. Голос уже сорвался. – В том, что мы попали в западню сида, нет ничьей вины. Нужно придумать, где раздобыть побольше света… Думаю, всё дело в нём. Это же не…

– Солярис?

Раздался глухой треск. С таким звуком яблоня сбрасывает перезревшие плоды в конце лета. И с таким же звуком падают пустые тыквы, когда их больше некому держать.

Я повернула голову вместе с подсвечником.

– Сол?

От жара, который грел меня со спины, остался лишь призрачный след. Он тянулся по роще шлейфом, как и запах мускуса, прежде чем ветер окончательно их рассеял. Солярис исчез – моя опора исчезла, – и я пошатнулась, сбитая с ног волной ужаса и тишины.

– Солярис!

Сердце подпрыгнуло к горлу, и во рту сделалось суше, чем в Золотой пустоши. Вокруг нас с Тесеей не осталось более ни души. А аметистовые цветы, потревоженные Кочевником, вновь распустились… Прекрасные и неувядающие, они неожиданно развернулись к нам, а не к небу, и я почувствовала на себе тысячу взглядов, забирающихся под кожу вместе с животным страхом. Всё застыло – звуки, мы, звёздные спирали в вышине. Предчувствие беды свербело в грудине, но ничего не происходило. Только Тесея, мелко подрагивая, что-то мычала над своей тыковкой, будто уговаривала её не угасать. Мы так долго суетились и бегали друг за другом, что её лыко уже дотлело наполовину, как и моё. Если роща не затушит пламя, то рано или поздно это сделает время. И мы больше никого не найдём – даже самих себя.

– Спокойно, Тесея, – сказала я тем не менее, крепко вцепившись пальцами одной руки в шов на её платье, а другой – в свой тыквенный корешок. – Сейчас мы что-нибудь придумаем. Сейчас, сейчас…

– К… К…

– Что такое?

– Кар.

Тесея всхлипнула, задрала вверх веретено, как указатель. Немного подвинув её в сторону, я подняла свою тыкву выше, прокладывая дорожку из света между треугольной листвой. Она колыхалась и трещала, раздираемая цепкими коготками белого ворона. Перья его, куцые, распушились, когда птица вытянула шею и пронзительно каркнула, словно передразнивала Тесею.

В этом карканье слышался человеческий смех.

– Ах, так вот оно что… Дагаз, – прошептала я и шагнула ворону навстречу. Страх вмиг растаял, не оставив после себя ничего, кроме слёз, застрявших в уголках глаз, но и они быстро высохли, ибо лицо раскалилось от ярости. «Как жаль, что я не могу стать драконом и выдохнуть её», – подумалось мне в который раз. – Никакие ро здесь не водятся. Это ты похитила моих друзей, Дагаз, а не сад! Покажись, безумная хрычовка!

Ворон захлопал крыльями и перепрыгнул на ветку повыше, отчего мне пришлось поднять тыкву над самой головой, чтобы не упустить его из виду. На миг птица всё-таки скрылась за листвой, а когда мне снова удалось поймать её лучом света, оказалось, что она сидит на дереве вовсе не одна.

– Это не я, – захихикала Дагаз, раскачиваясь на погнутой фиалковой ветке и лелея шест из рябины на своих согнутых коленях. – Это ро. Ро-о-о! Я предупреждала, Бродяжка.

Так вот, значит, что на самом деле шелестело в кронах всё это время! Это Дагаз следовала за нами по пятам и дожидалась удобного момента, чтобы начать пакостить. В подтверждение моей догадки она закаркала, как её птица, словно и впрямь была не в своём уме. Зарычав в ответ волчонком, Тесея вдруг вырвалась у меня из рук, подобрала с земли мелкий камешек и со всей силы швырнула его в Дагаз. Та увернулась, принявшись дразниться и показывать Тесее язык. Её чёрные глаза сливались с чернотой рощи, будто вобрали её в себя и теперь отдавали обратно, заставляя тени наседать и лизать носки наших башмаков.

– Вы все сгинете к Дикому! И ты, и ветер, и дикарь со змеёй паршивой, и род людской, богов не страшащийся!

Я устало вздохнула, качая головой. Даже королевские советы и жалобы Гвидиона о казённых делах не утомляли меня так, как сумела утомить Дагаз всего за один день. Если Сол не ошибся и она действительно была вестницей самой Волчьей Госпожи, то та, очевидно, что-то напутала, когда создавала её. В Круге умалишённым добавляли в напиток по пять-семь капель макового молока, чтобы успокоить их, если те доставляли хлопоты соседям. Определённо, Дагаз тоже не помешало бы такое молоко, вот только у меня его с собой не было. Как и времени церемониться с ней.

Что же делать? Неужели бросаться на безумную старуху с клинком? Или тоже камнями в неё кидаться, пока не слезет и не развеет свой сейд, отобравший у меня друзей?

Шерстяная нить на мизинце съёжилась, заставляя меня зашипеть от боли и поднести ладонь к глазам. Разбухнув, словно от влаги, нить жужжала, посылая пульсации по всей моей руке до самого локтя, будто кто-то дёргал за конец нитки, завязанный под костяшкой узелком. Раньше с ней такого не случалось, но откуда-то я знала, что нужно делать. Точнее, что она хочет, чтобы я делала.

Нить снова дёрнула меня за руку, заставляя выбросить её вперёд, как для удара. Желтоглазая белая птица закричала.

– Хозяин!

Дагаз уронила посох с коленей, и тот покатился по аметистовым цветам, ломая их рогами. Нить же моя вдруг удлинилась и полетела вперёд стрелой, а затем обернулась вокруг шеи ворона хомутом и стащила его вниз. Тот захрипел, захлопал в панике крыльями, пытаясь вырваться и взлететь, но нить из волчьей шерсти, сплетённую вёльвой, только вёльва разорвать и могла. Потяжелевшая и тугая, как стальная цепь, она притянула кричащего ворона мне в руки и связала ему клюв, дабы тот перестал клацать им и пытаться выклевать мне глаза.

– Отдай, отдай! Он мой, – забилась Дагаз в бешенстве. – Хозяин!

Велев Тесее забрать мой тыквенный подсвечник и отойти назад, я зажала под своей грудью птицу так, как зажимали поварихи кур, прежде чем отправить тех на суп. Какое-то время ворон отказывался сдаваться, брыкался и царапал меня когтями, но всё же притих, когда я, совсем отчаявшись, передавила ему шею.

В неметоне Столицы, когда меня похитили, мне пришлось в одиночку драться с разбойником, возжелавшим меня обесчестить… Но даже тогда руки у меня не дрожали так, как дрожали сейчас, когда я боролась с существом меньше собаки и слабее ребёнка. Ворон смотрел на меня круглыми глазами-бусинками и так сильно дрожал, напуганный, что его белые перья начали осыпаться и листьями полетели по ветру. Под кончиками моих пальцев колотилось маленькое сердечко, которое я могла остановить меньше чем за секунду. Для этого нужно было лишь сомкнуть пальцы на тонкой шейке, повернуть до хруста и…

– Ты не посмеешь! – завизжала Дагаз, спрыгнув с дерева на землю вслед за своим посохом. – Ты не тронешь Хозяина!

– Почему это? – спросила я невозмутимо, подняв на неё глаза. Ворон вяло всплеснул крыльями, уже порядком измотанный борьбой, и снова обмяк. – Ты ведь тронула моих друзей. Значит, я тоже могу тронуть твоего. Око за око.

– Нет! – Дагаз вдруг хлопнула в ладоши, отчего аметистовые цветы, немо взирающие на наше противостояние, зажглись по очереди и превратили непроглядную смолистую ночь в фиолетовые сумерки. Я увидела её лицо, исписанное перевёрнутыми рунами, поплывшими от слёз, а затем увидела и то, как шевелятся деревья за её спиной. – Забирай их! Всех до единого забирай! Отдай мне Хозяина!

Тесея ахнула и, поставив наши тыквенные огни на пенёк, бросилась к расступившимся деревьям, преклонившим перед нами ветви. В них, извиваясь, висело трое пленников, связанных по рукам и ногам, – Мелихор, Кочевник и Солярис. Первая раскачивалась полулёжа, как на качелях, второй болтался верх-тормашками, а последний, Сол, напоминал куколку бабочки, подвешенный вертикально и увитый прутьями до самого подбородка. Когда древесные петли разжались, все трое рухнули на землю кучей и принялись отплёвываться от фиолетовых листьев, которыми Дагаз позатыкала им рты.

– Тьфу! Тьфу! Ну всё, бабка, – выдавил Кочевник сквозь кашель, согнувшись над корнями одного из деревьев после того, как его вытошнило. – Отец учил меня на старых топор не поднимать, но если из-за тебя я потеряю благодать Медвежьего Стража, потому что цветов нажрался, считай, ты покойница!

– А мне понравилось, – улыбнулась Мелихор, сидя на траве с ветками, застрявшими в пепельных косах, точно оленьи рога. – Напоминает, как в детстве мама нас всех в окаменевших скорлупках по городу носила. Солярис, ты помнишь? Тебя, самого младшего, мы с Сильтаном тоже по очереди таскали…

– Умолкни, – буркнул тот, стряхивая с помятой одежды листву.

На сколько бы судьба ни разлучала нас с Солом – на пятнадцать минут, час, день или неделю, – каждый раз при виде него я чувствовала себя так, будто вернулась домой из долгого путешествия. Вот и сейчас первым делом хотелось коснуться его, проверить, в порядке ли он, помочь выбрать из волос тот сор, про который он напрочь забыл, оторопев, когда увидел у меня в руках попискивающую птицу. Но…

– А теперь верни мне Хозяина! – взревела Дагаз и затоптала аметистовые цветы босыми ногами, точно капризное дитя, заставив нас всех отшатнуться от неё в сторону. – Я выполнила твои условия, Бродяжка!

– Ещё не все, – сказала я и услышала разочарованный вздох Дагаз, с которым она взмахнула рукой, призывая посох самостоятельно подняться с травы и лечь в её костлявые пальцы. Вот только он, как и сейд, был абсолютно бесполезен сейчас, покуда жизнь ворона по-прежнему находилась в моих руках. Прекрасно зная это, я демонстративно погладила птицу по сгорбленной спине между белых крыльев и решительно заявила: – Проведи нас к Кристальному пику, и верну я тебе твоего драгоценного Хозяина. А до той поры он побудет у меня. Ты же не против провести немного времени в светской компании, правда, птичка?

Птица не колыхнулась, будто решила, что если притворится мёртвой, то я брошу её и отстану. Только жёлтые глаза с маленькими зрачками вращались, внимательно следя за каждым моим движением. На ощупь тельце ворона напоминало камень, до того напряжённым он был, пока я не погладила его ещё раз и не прижала к себе, на этот раз полюбовно, в качестве обещания.

– Извини, – прошептала я ворону, когда мы выдвинулись во главе с покорившейся Дагаз вперёд. – Так нужно. Я не причиню тебе вреда.

Солярис, зашагавший рядом, только хмыкнул: он знал, что мне просто не хватило бы духу придушить ворона, чем я столь уверенно угрожала Дагаз. Ведь пускай характер у него и был скверный – судя по тому, что на моих ладонях алели полосы от когтей, – он не заслуживал смерти. А я уж точно была не той, кто мог бы принести её кому-либо, кроме Красного тумана.

Хотя темнота Аметистового сада больше не лишала зрения, сейд Дагаз – или же её умение находить с фиолетовой рощей общий язык, как его находила с Рубиновым лесом Хагалаз, – всё ещё освещал его недостаточно. Однако я всё равно заметила, куда Сол смотрит – на шерстяную нить, обвитую вокруг птицы поводом.

– Как тебе удалось приручить её? – спросил Солярис тихо, придерживая меня под локоть, чтобы я не оступилась в темноте. Очевидно, в плену у деревьев он прекрасно лицезрел всё, что происходило со мной и Тесеей внизу.

– Не знаю, – ответила я. – Не думаю, что я к этому вообще причастна. Она как-то сама…

– Не она сама и не ты, а Разрушительный град, чтоб её Дикий драл! – донеслись до нас с Солом проклятия Дагаз, и, подняв головы, мы увидели, с какой ненавистью в чёрных глазах она косится на мою нить через плечо. Собрав во рту слюну, она сплюнула её нам под ноги с характерным звуком и ускорила шаг. Ей настолько не терпелось поскорее довести нас до цели, забрать свою птицу и распрощаться, что это были первые и последние слова, которые вечно зубоскалящая Дагаз произнесла с тех пор, как я её «подчинила».

Так, в тишине, изредка нарушаемой лишь ворчанием Кочевника, несущего наши тыквенные огни, прихваченные на всякий случай, мы преодолели ещё несколько лиг. А сад всё не редел и не заканчивался… Тянулся и вдаль, и вширь, бесконечный, как жизнь богов. Мой любопытный взгляд то и дело падал на клумбы аметистовых цветов – их с каждым часом становилось вокруг всё больше и больше. Они следовали за нами, поворачивались, провожая взглядами, от которых щекотало в затылке. Вскоре земля под нами начала вздыматься, образуя холм, и по мере того, как мы всходили на него, в саду начало светлеть. Только свет этот не был ни солнечным, ни звёздным – холодным и голубым, как талый лёд.

И вместе с этим светом, идущим откуда-то из-за деревьев, к нам пришёл вой.

– Тесея!

Кочевник побросал тыквы и кинулся к сестре, схватившейся за голову и повалившейся на тропу ничком. Нить на моём мизинце снова зашевелилась, но не сжалась, как прежде, а, наоборот, ослабла. В следующую же секунду, учуяв это, встрепенулся ворон, пытаясь ускользнуть. Смилостивившись, я разжала пальцы и выпустила его в распростёртые объятия Дагаз, которая тут же отбежала от нас на безопасное расстояние и, оказавшись ещё выше на склоне, загоготала.

– Говорила же, что она идёт! – воскликнула та, но говорила она вовсе не с нами. – Только такая пройдоха и осмелилась бы тыквы ваши себе присвоить! Накажите её, Бродяжку, накажите!

Ледяной свет потускнел, заслонённый фигурой воющей волчицы, вышедшей из чащи. А затем рядом с ней показалась женщина в волчьей маске из червонного золота.

8

Волчья стая в совином доме

Сколько творцов, столько и богов». Эту пословицу слышал каждый житель Круга, хотя бы раз побывавший в неметоне, ведь расписывать те божественными портретами могли сразу два, а то и три живописца одновременно. Так, Волчья Госпожа, бывало, изображалась на одной стене девой, а на другой – старухой; седовласой и рыжей; в белоснежных шкурах и в доспехах. Иногда фигура у неё была худой и острой, как рыболовный крючок, а иногда она имела тело круглое, как луна, через которую, по поверьям, взирала на земную твердь. Лишь две вещи оставались неизменными, кочуя из картины в картину, из храма в храм, – волки, окружавшие Госпожу, и золотая волчья маска. Ни один творец не смел покуситься ни на первое, ни на второе, ибо волки – дети её, а маска – единственный лик, который смертные заслуживают видеть.

Сейчас же, воочию глядя на Волчью Госпожу, наблюдающую за нами с вершины пологого холма, я понимала, как далеки людские представления о ней от истины. Как бы эти творцы ни стремились воплотить божественность Госпожи в холст или камень, все как один были обречены на провал. Потому что Госпожа не была ни девой, ни старухой – она была женщиной зрелой, в том самом возрасте, когда детей уже не на руках нянчишь, а в супруги выдаёшь. Она не была ни рыжей, ни седой, а скорее что-то между, когда мудрость оседает на корнях снегом, но к кончикам ещё вьётся дикий огонь. И ни шкуры, ни доспехи Госпожа не носила тоже – только добротный плащ из овечьей шерсти, выкрашенный минералами в цвет тех сумерек, что вились над верхушками фиалковых древ. Из-под него выглядывала одежда, надёжно сшитая, но тоже самого простого покроя, без всяких излишеств. Фибулы и ремни объединяли хангерок с юбкой и сыромятными штанами под ней, образуя костюм одновременно и женский и мужской. Такой же «половинчатой» была причёска Волчьей Госпожи – выбритые виски и длинные косы с осколками жемчуга в них – и даже её голос. Тот легко разгонялся с хриплого шёпота до воя такого же гулкого, каким завывала её волчица.

– Кто вы? – спросила она. Её рука легла волчице на оскаленную пасть, и вой тотчас же утих. – Что делаете здесь, в моих садах? Кем посланы и с какой целью?

Кочевник подхватил бессознательную Тесею на руки и отпрянул назад, к Мелихор и Солярису за спину, прячась от пытливого взора, который пробирал насквозь даже через непроницаемую маску из злата. Точно так же чувствовался и колючий мороз, исходящий от Госпожи, – он напоминал, почему её прозвали не только Матерью сейда, но и Матерью холодов. Она будто вела за собой зиму, как вела и волков, чьи глаза вдруг засветились в темноте среди деревьев. Ни морд, ни тел, ни хвостов видно не было. Только горящие взгляды, которые моргнули – и потухли, стоило Госпоже сделать шаг вниз со склона.

– Так и будете молчать? Речь человечью позабыли? Или вам любо, когда с вас не словом спрашивают, а силой?

– Отвечайте Госпоже, поганки! – подхватила Дагаз, лелея своего спасённого ворона на руках.

Я наконец-то справилась с оцепенением и вдруг поняла, что никто из нас действительно до сих пор не сказал Волчьей Госпоже ни слова. Даже Солярис, обычно самоуверенный, не шевелился. Губы его разомкнулись, брови взметнулись вверх, ресницы дрожали. Мелихор, схватившая Сола под локоть, тоже выглядела потрясённой. Вряд ли она, в отличие от нас, понимала, кто стоит перед ней, но даже ей принять Госпожу за простую вёльву, и уж тем более за обычную женщину, было невозможно. И её маска, и она сама будто искрились неземным блеском. Перед ней хотелось кланяться, опустившись на колени.

И я опустилась, сев прямо в траву и низко склонив голову.

– Волчья Госпожа, сейдом и женским началом повелевающая, мы виновны пред тобой, что чертог твой преступили, о том не ведая. Перед тобой склоняет голову Рубин из рода Дейрдре, Хозяйка Круга, дочь Оникса Завоевателя, королева девяти…

– Зачем тыквы мои срубили? – спросила Волчья Госпожа, не дослушав.

И указала посохом, который всё это время висел у неё за плечом на ремне – такой же, как у Дагаз, но без черепа, – на кучу переломанных тыкв, которые побросал Кочевник ради Тесеи.

– Ваши тыквы? – переспросила я, встрепенувшись.

Дагаз хихикала, перепрыгивая с места на место позади своей Госпожи, и при виде её злорадства мне вконец поплохело. Так вот отчего поля те выглядели столь ухоженными, как и клумбы аметистовых цветов! Хозяйка им и саду – сама Госпожа волков.

– Все вы такие, подлунцы, – произнесла она со вздохом, в котором слышалось больше разочарование, нежели гнев. – Берёте чужое без спроса, губите и ломаете то, что без вас бы бед не знало долгие столетия…

– Мы не специально! – воскликнула Мелихор, и уж от кого, но от неё с засохшим оранжевым соком в уголках рта это прозвучало совсем неубедительно. – Эта полоумная сказала, что нам черепа нужны, дабы через сад ваш аметистовый пройти! Хотела наши головы забрать, но мы взяли и обдурили её, использовав тыквы.

– Лгунья, лгунья! Никакие головы я не просила, и вообще, кто кого ещё обдурил! – взвилась Дагаз, и ворон её, уже очухавшийся и перебравшийся к хозяйке на плечо, противно каркнул, поддакивая.

Госпожа приложила к уху ладонь, оглушённая ими обоими. Этим же жестом она нечаянно отвела назад одну из своих серебряно-рыжих кос, и то самое ухо выглянуло из-под каймы маски – с маленькими серебряными колечками в мочке и кончиком острым и длинным, точно стрела. Таких ушей не было ни у драконов, ни у людей, но они были у Совиного Принца и, очевидно, всех прочих сидов.

– Довольно! – воскликнула Госпожа, схватив белого ворона за клюв. Дагаз, безостановочно плюющаяся обвинениями, и Мелихор, кривляющаяся ей в ответ, мгновенно притихли. – Мне неинтересно, кто кого дурил! Я хочу знать, что люди забыли здесь.

– Они сказали, что Его Мудрость Совиный Принц призвал их. Наверное, тоже врут, прямо как насчёт голов и тыкв, – проблеяла Дагаз.

Несмотря на то что лицо Волчьей Госпожи скрывала маска толщиной с указательный палец, я всё равно каким-то образом знала, куда она смотрит. Вот она оглядела каждого из нас по очереди, а затем задержала взгляд на Тесее, только пришедшей в себя и усевшейся у Кочевника на руках. В её косичках застряли стеклянные фиолетовые лепестки, как драгоценные заколки. Она тут же принялась вытряхивать их, смущённая, будто тоже чувствовала, что всё внимание приковано к ней.

Взор божества был подобен яркому лучу солнца – даже сквозь сомкнутые веки поймёшь, когда он на тебя светит.

– Это правда? – Голос Волчьей Госпожи прокатился по низине рокотом. – Совиный Принц послал за вами?

– Не за нами, – ответил Солярис вдруг и указал на меня пальцем. – Лишь за ней.

И взор Волчьей Госпожи осветил меня с головы до ног.

– Подойди.

Я сглотнула слюну, сделавшуюся вязкой от волнения, и покосилась на Сола. Тот не высказал беспокойства, только кивнул, стоя смирно, и вытянул руки вдоль тела. На них проступили вены и жилы от напряжения, когда я взошла вверх на холм по аметистовым цветам. Приблизиться к древнему божеству, одарившему твой род плодами жизни, было сродни тому, чтобы идти в горящий костёр: чем ближе, тем теплее, но и тем выше шанс сгореть. Смертная плоть, как воск, плавилась от той силы, которую излучало божественное естество. Ноги едва сгибались, непослушные.

Из прорезей волчьей маски на меня взирала та же темнота, что и из маски Кроличьей Невесты на Селене, но ни дрожи, ни страха я в этот раз не ощущала. Наоборот… Стоило расстоянию между мной и Волчьей Госпожой сократиться, как мне вдруг сделалось спокойно, точно в погожий морозный день. Я стояла не просто напротив божества, а напротив олицетворения женского начала, присущего и мне, и всем женщинам, что были до меня и будут после.

Белая волчица тем временем обошла меня по кругу, обнюхивая, пока не остановилась где-то сбоку. Раздался низкий утробный рык. Я с трудом заставила себя стоять неподвижно, боясь спровоцировать зверя не то дикого, не то ручного. Коленки задрожали пуще прежнего.

– Кажется, я ей не нравлюсь, – произнесла я робко, покуда Госпожа по-прежнему молчала. – Я сделала что-то не так?

– Просто ты не нравишься мне, – ответила Госпожа и стала обходить меня по кругу подобно своей волчице, след в след, стуча посохом о землю. От его ритма, как и от её зычного голоса, начинала кружиться голова. – Не сидится тебе спокойно. Всё-то лезешь не в свои дела – то в дела живых, то мёртвых…

– Простите?

– Рубин зовёшься, значит? Как хрен ни назови, во рту слаще не станет.

– Боюсь, я вас не понимаю…

– И не поймёшь. Пусть тебе твой помощничек совиный, любимицей тебя избравший, всё объясняет. Вечно этот спесивец на судьбу хомут пытается накинуть, будто то ему кобыла загулявшая. Как вы в сид попасть сумели, если ничего о нём не ведаете? Тыквы срубить додумались, с дщерью моей сцепились, цветы душ растоптали…

– Через колодец, – ответила я растерянно, и шуршащая поступь Госпожи резко оборвалась. – К нему нас волчий вой привёл, а волчьи следы довели затем до Аметистового сада и до вас…

– Волчий вой? – переспросила Волчья Госпожа, и дыхание её даже сквозь золотую маску всколыхнуло волосы у меня на затылке. – Кто именно из вас услыхал его?

Волчица всё ещё порыкивала, пусть и вяло, и потому я не знала, двигаться мне или нет, учитывая, что Госпожа, похоже, не стала бы возражать, напади та на меня. И когда я вообще успела полюбиться одному божеству и впасть в немилость у другого? Смирившись с тем, что участь моя в любом случае предрешена, я медленно повернулась к Госпоже лицом и указала пальцем вниз – на Тесею, ещё бледную и сидящую в траве возле осклабившегося брата.

Волчья Госпожа посмотрела на них обоих, и на несколько секунд в роще воцарилась тишина. Я была готова поклясться, что слышу, как громко стучит сердце Соляриса, взирающего на нас снизу вверх с подножия. Не знаю, кто, по его мнению, представлял для меня бо`льшую угрозу – Госпожа или же её волчица. Но, судя по желвакам, ходящим на его лице, он был близок к тому, чтобы подняться к нам без спроса. Благо не успел.

– Ступайте за мной, – скорее повелела, нежели позвала Госпожа. – Я приведу вас, куда вы путь держали. Только не вздумайте более сад мой трогать! Под ноги смотрите, не топчите цветы и тех, кто спит вечным сном под ними.

Мы все часто-часто закивали, однако пообещать оказалось проще, чем сделать. По крайней мере, для Кочевника: он переваливался с ноги на ногу при ходьбе, как медведь, и уже через пять минут снова наступил на свежую клумбу. А распускались они повсюду, прокладывая собой тропы между деревьями. Стоило нам последовать за Госпожой, как спустя пять минут они вдруг превратились из фиалковых в белые и полупрозрачные, точно горный хрусталь. Словно мы пересекли невидимую границу.

Границу между Аметистовым садом и Кристальным пиком.

Он полностью соответствовал своему названию. Вместо грибов здесь росли гроздья острых сталагмитов, похожих на копья; они же покрывали стволы деревьев панцирями. На ветвях раскачивались листья такие же стекловидные, источающие то самое бирюзовое свечение, что, как я думала, исходит от самой Госпожи. На ветру они совсем не колыхались, застывшие во времени и пространстве, и даже под прикосновением моих протянутых пальцев не сдвинулись ни на дюйм. Однако откуда-то ветер нёс листья другие – золочёные, кленовой формы, стелящиеся перед Волчьей Госпожой узкой тропой. За всё время она ни разу не ступила на голую землю – за секунду до того, как её башмак встретился бы с почвой, под ним оказывался очередной листок.

– Это правда та богиня, которую волчицей кличут?

– Не волчицей, а матерью волков!

– Разве это не одно и то же?

– Да тихо ты!

Мелихор с Кочевником гудели наперебой, умудрившись завязать спор даже в такой ответственный момент. Сама Волчья Госпожа сопровождала нас, существ из низменного мира, и, осознавая выпавшую честь, я старалась лишний раз не выделяться. Все мысли, как назло, разбежались, забылись все давние желания, с которыми я молилась по ночам богам. Кроме разве что одного-единственного…

Цветочное озеро. Лёд, треснувший пополам. Вода, болезненно выходящая из лёгких. Пещера, где мерно горит костёр, и драконий жар, которым истекают крепкие объятия. Обещание, которое я когда-то дала Солярису и о котором никогда не забывала, несмотря на всё, что происходило со мной и с миром. «Я сниму с тебя проклятие. Мне придётся добраться до самой Волчьей Госпожи, чтобы сделать это. Ты снова будешь свободно летать. Без меня и без кого-либо ещё».

– Руби, – позвал меня Солярис тихо, будто вспомнил о том же самом. – Постой.

Я сама не заметила, как, заворожённая Госпожой и теми дорогами, что она нас вела, ушла за ней вперёд остальных, никого не дождавшись. Лишь Дагаз обогнала меня, толкнув плечом, и теперь крутилась у ног Госпожи, лепеча что-то о «потугах в навлечении недугов» и «Бродяжке, кою обязательно нужно проучить». Увидев, что я наконец-то замедлилась, Солярис сделал рывок, нагнал нас троих и потянулся ко мне, чтобы взять за руку, но одернулся.

Между нами щёлкнула волчья пасть.

– В совином доме намилуетесь, а сейчас мне поговорить с королевой твоей надо, – сказала Солярису Госпожа, неожиданно тоже остановившись, и мне под рёбра вдруг упёрся её посох, которым она, как крюком, поддела меня и придвинула к себе. – Женский то разговор. Ты, дракон, лучше приглядывай за побратимом своим и сестрицами, а то снова зло какое учинят ненароком. В этот раз прощать не стану.

Солярис славился упрямством, но не гонором. Он охотно уступал высокородным господам, лишь бы не встревать с ними в затяжной спор, а коль до него доходило, то мастерски убивал их интерес к себе парой-тройкой неоднозначных фраз. Сейчас же, перед божеством, Сол не стал чваниться и подавно. Только уважительно кивнул, что было ему несвойственно, обменялся со мной тёплым взглядом и отступил назад, оставшись дожидаться Мелихор, Кочевника и Тесею, сильно от нас отставших.

Рябиновый посох Госпожи надавил сильнее, и я покорилась ей, пойдя рядом ровным шагом. Неужто она наконец-то сменила гнев на милость? Почему? Дагаз, наблюдающая за нами из-за холки белой волчицы, явно задалась тем же вопросом, оттого и скорчила такую недовольную гримасу.

– Аметистовый сад – это колыбель. Здесь те покоятся, кто устал от жизни после жизни или сам себя её лишил. Черепа вовсе не нужны, чтобы через сад пройти, достаточно свечей и веры в них. Прочее – выдумка её, забава детская, – призналась Волчья Госпожа в какой-то момент, когда мы шли под кристальными сводами деревьев, цепляющихся друг за друга в тесноте и образующих туннель. Я робко глянула на её золотую маску, пытаясь понять, о ком Госпожа говорит, пока она сама не выставила вперёд посох и не указала навершием на Дагаз, прыгающую по кочкам впереди. – Умом она слаба. Потому я в сиде её и оставила, у себя под боком. Приглядываю, чтоб не заигралась. Сложно с ней, но дщерь есть дщерь. Не отказываться же мне от неё лишь потому, что она такая.

Я промолчала, удивлённая этим откровением, и снова обернулась на Соляриса, не сводящего горящих глаз с наших спин. Значит, он правду говорил: что Хагалаз, что Дагаз – вестницы Волчьей Госпожи. Сколько же им обеим лет? И насколько мастерски они, должно быть, владеют сейдом… Теперь понятно, отчего же именно к Хагалаз шли обучаться и принцы, и драконы – только такая и могла пробудить сейд даже в существе, чья природа его отторгала.

– Вы её дщерью зовёте. – Я нашла в себе смелость заговорить не сразу, но, когда сделала это, Госпожа повернулась ко мне с любопытством. – Она правда ваша дочь? Как и двадцать три другие вёльвы? Просто… Люди верят, будто у вас лишь одни дети есть – волки лесные, вскормленные вашим грудным молоком.

– Правду люди говорят, – кивнула Госпожа. – Те, кого я дщерями зову, не дщери мне вовсе. Из земли и природы они появились, а не из меня. Хагалаз, которая так рассказывать о тебе любит, создана из леса, который вы Рубиновым ныне зовёте. А Дагаз… Ох, не следовало мне в болота жизнь вдыхать! Как привыкла она всё в себя затягивать, будучи трясиной, так в себя всё тянет и имея плоть. Иных детей у меня нет. Таков уж мой алог.

– Алог?

На Кристальном пике пахло зефиром, словно где-то горел огонь, над которым он плавился, и дикой мятой, что росла в горах Керидвена и какую торговцы везли пачками, ибо с ней не было чая душистее и вкуснее. Этот дивный аромат портил лишь мускус – не мягкий и не солодовый, как у Сола, а душный и животный, сидящий на шерсти животного. Таким же мускусом пахло и от самой Госпожи, погрузившей пальцы в густую шерсть своей волчицы, бредущей рядом. Они были расписаны хной на костяшках, как кольцами, а сами ногти оказались сточенными почти под корень, но с забившейся по краям травой, как если бы Госпожа растирала в руках живые травы, прежде чем снизойти до нас.

– Мои дети – волки лесные, вскормленные моим грудным молоком, – повторила она слово в слово, и в чаще снова мигнули десятки жёлтых глаз ей в подтверждение. – Но мало кто из смертных задумывается, откуда же взяться такому количеству молока. Чтобы оно появилось, дитя в чреве носить нужно… Носить и родить. Или потерять. – И, замолчав, Госпожа снова пропустила шерсть между пальцами. Я поняла слишком поздно: этот жест успокаивает её и не даёт звону, прорезающемуся в её голосе, обратиться плачем. – Алог – проклятие сида, наложенное другим сидом.

– Проклятие. Ваше наказание за помощь людям? – поняла я с ужасом. – А Совиный Принц, Кроличья Невеста, Медвежий Страж… Они что же… тоже прокляты?

Госпожа замолчала на какое-то время, видимо размышляя, стоит мне рассказывать или нет. В конце концов она махнула рукой – буквально, отпустив свою волчицу вперёд догонять Дагаз, вскарабкавшуюся куда-то на деревья, – и принялась перечислять:

– Мой алог – детей не иметь, щенками довольствоваться да смотреть, как другие женщины зачинают, чтобы только тоской изводиться. Алогом Невесты была вечная юность, повзрослеть она не могла, сколько веков бы ни минуло. Медвежий Страж обязан шкуру носить и пищу иную вкушать не может, кроме мяса сырого, потому и от последователей своих того же просит, справедливости ради. А Совиный Принц…

– А что он? Какой у него алог? – закусила нижнюю губу я.

– Язык не повернётся алогом это назвать, ибо ему что дар, что проклятие – он всему рад! Крыльями его наградили, потому что думали, что он уродства не вынесет. А дурень этот лишь сильнее возгордился! Никакие наказания ему нипочём. Все беды как с гуся вода. Вот что непомерная любовь к себе делает!

– А то, что он стихами извечно говорит? Это тоже часть алога?

– Нет, это потому что он выскочка хвастливый.

– А что же ваши маски?

Госпожа обратила на меня свой взор и, судя по звуку, ухмыльнулась.

– Тоже нет. Это семейные скрепы. Обещание единства.

Мне захотелось и об этом её расспросить, но я сдержалась, решив, что и так позволила себе слишком многое. Сразу начинать с чего-то вроде «Освободите моего возлюбленного от проклятия, пожалуйста» мне показалось неприличным, как и с «А вы случайно не знаете, как нам мир спасти?». Потому я решила действовать последовательно, но, кажется, всё-таки увлеклась.

– Кроличья Невеста. – Я резко остановилась на полушаге. Поступь остальных, плетущихся позади, была почти не слышна, настолько сильно мы оторвались от них. – Вы о ней в прошедшем времени сказали. Значит, знаете, что она умерла.

– Разумеется, знаю.

– Тогда почему же ничего не сделаете с тем, кто её убил?

Я не хотела, чтобы это прозвучало как упрёк, но именно он это и был. Ведь пока земля наша людская черствела и гибла, пока люди целыми семьями исчезали в тумане, только я и мой отец изводились в попытках всё исправить. Однако жители Круга молились о спасении вовсе не нам, а богам; богам, которые никогда не внимали им, а продолжали сажать тыквы и цветы в своих садах. Лишь Совиному Принцу было не всё равно, но даже он бездействовал, ограничиваясь размытыми подсказками и предсказаниями, но никогда не вмешиваясь в ход вещей лично. Я догадывалась – надеялась, – что у него есть на то свои причины и что неверно судить о божественном по-человечески. Но теперь, когда беды затронули самих богов, их бездействие точно было вздором.

Волчья Госпожа остановилась тоже, и мне показалось, что вместе с ней остановился ветер, несущий за нами по пятам золочёные листья.

– Сколько богов, по вашим поверьям, пришло на выручку людям, когда землёй правил Дикий? – спросила она, не оборачиваясь, и я почувствовала себя так, будто стояла под натянутой тетивой.

– Четверо.

– Четверо пришли, – сказала Госпожа. – Четверо ушли. И лишь четверо могут прийти вновь. Нас должно быть ровно столько, чтобы покинуть сид, ибо мы повязали Дикого, потому повязаны друг с другом. – И она постучала ногтем по резьбе своей маски, такой тонкой и искусной, что можно было пересчитать каждую шерстинку, изображённую на ней. – Вы, люди, считаете нас своими богами, но мы не боги – мы сиды. И у нас тоже есть закон. Однажды мы уже преступили его ради вас, но это не значит, что мы обязаны делать это снова. Думаете, построили нам неметоны, эти пустые хладные склепы из нефрита, отсыпали клубники в миски, как собакам, и можете когда угодно просить нас судьбу менять?

– Но вы же Матерь сейда… – прошептала я, и Госпожа дёрнула плечом.

– Не зови меня Матерью! И хватит так благоговеть передо мной! Ты хоть знаешь, что я сделала? Это ведь я не позволила Совиному Принцу остановить Рок Солнца! Это я отказалась покидать сид ради вас, а потому его не смогли покинуть остальные, и тебе пришлось делать всё самой. Пришлось умереть. Это я виновата в том, что пострадала Кроличья Невеста, бездне на корм пошла.

И, оттолкнувшись своим посохом о землю, Волчья Госпожа пошла вперёд, оставив меня, растерянную, позади. Тогда я окончательно убедилась, что на самом деле Госпожа вовсе не злится. То, что я приняла за злость, было её виной, признанием своего проступка и той тяжестью, с которой она встретила его последствия в моём лице. Может быть, люди и впрямь заслужили равнодушие богов после того, что те потеряли из-за нас?

«Мы не боги – мы сиды». Даже когда мы продолжили молча идти друг за дружкой, эти слова звенели у меня в ушах погребальным боем. Все мои надежды и чаяния развеяло тем самым ветром, что снова поднялся, всколыхнув белую шерсть волчицы и рыжие косы Госпожи вместе с дорожкой из золочёных листьев. Значит, я верно поступала, никогда не уповая на богов.

Сначала эта мысль откликнулась внутри досадой, даже ужасом, но затем всё улеглось. Ведь ничего от этого не изменилось. Люди не раз справлялись с бедствиями сами, а мы с Солярисом и вовсе были вместе лишь благодаря трагедиям. Сумели обойтись без божественной подмоги в первый раз – сумеем и во второй.

Поняв, что на этом мой разговор с Волчьей Госпожой полностью окончен, я замедлилась и наконец-то дождалась Соляриса вместе с остальными, вежливо идущими на двадцать, а то и тридцать шагов позади нас с Госпожой. К тому моменту мы, оказывается, почти полностью преодолели Кристальный пик, отчего уже через десять минут впереди донеслось:

– Открывай, господин совиный! Волчья Госпожа к тебе пришла! Ну же, открывай! Оглох, что ли?!

Верещание Дагаз наверняка слышал весь лес, поэтому маловероятно, что Принц мог её не заметить. Тем более что священная обитель его оказалась вовсе не такой громадной, как я себе представляла. Действительно совиный дом – и не замок, и не гнездо, но всё равно сказочное диво.

Дом стоял на самой вершине средь хрустальных деревьев, растущих полукругом, листья которых были не прозрачные, а золотые. Точь-в-точь такие, какие летели по ветру и выстилали Госпоже дорогу, а теперь собрались ковром у его порога. Ими же засыпало и крыльцо, сквозь которое проросла часть деревьев, поддерживая конструкцию дома подобно колоннам. Сам дом был очень – очень! – высокий, не ниже семи этажей. Причём стояли они друг на друге неровно, как ящики, неуклюже нагромождённые на морском причале: второй этаж съехал куда-то вправо, третий – влево, а четвёртый словно кренился назад, утягивая за собой остальные. Казалось, будто весь дом танцует и вот-вот рассыплется на части. Кверху он сужался, заканчиваясь острым шпилем, и маленькие треугольные башенки, хаотично разбросанные, торчали со всех его сторон, как и окна – разных форм и размеров. Обитель Принца словно вобрала в себя все его ипостаси сразу – мудрец, вдохновитель, поэт, покровитель убийц. Чёрное дерево, стекло и драгоценности.

– Открывай, пернатый господин!

Дагаз первой запрыгнула на овальное, как сплющенная монета, крыльцо и принялась барабанить по двери рогатым черепом на посохе, пока её ворон, усевшись на подоконник, постукивал клювом по витражу. Но ни через минуту, ни через пять, ни через десять, как они ни старались, никто нам так и не открыл.

– Это мы что, столько дней ползли в эту тараканью срань, чтобы Совиного Принца дома не застать?! – возмутился Кочевник, буквально сняв у меня с языка слова, которые я никогда бы не решилась произнести вслух.

Его выбритые виски блестели от пота, а тонкая косичка под шеей растеряла все бусины, которые Тесея старательно вплетала на последнем привале. Сама Тесея выглядела и того хуже – еле держалась на ногах от усталости, покачиваясь, как и Мелихор, усевшаяся прямо на землю в ворох позолоченных листьев. Лишь Солярис держался степенно, сложил руки на груди и притоптывал нетерпеливо. Однако тело тоже начинало его подводить: спина горбилась, губы потрескались, а золотые глаза потускнели и стали казаться красными из-за лиловых теней, пролёгших под ними.

– Хм. – Волчья Госпожа подошла к двери, и Дагаз тут же уступила ей место, склонив голову низко-низко. Вот только стучать Госпожа не стала: просто подтолкнула дверь своим посохом, и та тут же открылась нараспашку, впуская внутрь вихрь из листьев и выпуская спёртый воздух с запахом кожаных переплётов, чабрецового чая и сухой древесины. – Похоже, Принца и впрямь нет дома. Но, кажется, причина на то веская.

Госпожа скрылась внутри вместе со своей волчицей, едва протиснувшейся в двери, и мы тоже вошли по очереди. Так же по очереди каждый из нас и вздохнул, потрясённый тем погромом, что здесь царил. Стулья, обтянутые красным бархатом, лежали перевёрнутые, со сломанными ножками и погнутыми спинками. Обеденный стол и вовсе был расколот пополам, опрокинутый на бок в углу средь осколков глиняной посуды, с которых на деревянные половицы ещё капал остывший чай. Чуть дальше пол покрывал тонкий слой размазанного воска – кто-то разбросал горящие свечи с полок и держателей. Удивительно, как те ничего не подожгли. Зато верхние этажи беспорядок не затронул: нужно было лишь задрать голову, чтобы увидеть их все, ибо потолков в доме не было, как и деления на комнаты. Дом представлял собой единое пространство, словно огромный и высокий шкаф. Всюду стены подпирали книжные стеллажи, но нигде не было ни лестницы, ни даже маленькой табуретки, чтобы встать и дотянуться до них.

Впрочем, оно и понятно: зачем лестницы тому, у кого есть крылья?

– Так вот чего в сиде так пусто стало… – проговорила Госпожа, принявшись поднимать свечи одну за другой. – Вы тоже никого не повстречали на пути к Аметистовому саду, я права? – Мы все кивнули, и Госпожа застонала. – Значит, опять распоясался…

– О ком вы? – нахмурился Солярис, но Госпожа только покачала головой и поставила пару ветхих кресел на место, поддев их набалдашником посоха, словно те ничего для неё не весили.

– Не берите в голову. Не ваша то забота, – заверила она нас. – Принц скоро вернётся. Подождём его. Эй, хвостатая расхитительница грядок, – и Госпожа вдруг ткнула посохом в Мелихор. – Готовить умеешь? Там печка есть и мешок яблок с сахаром, которые Принц у меня в Малахитовой куще нарвал без спроса. Ты тоже целых три тыквы моих погрызла, я знаю, так что отрабатывать будешь за двоих!

Мелихор, так и не вытеревшая оранжевый рот, резко переменилась в лице. Но не её одну Госпожа припахала к работе: Кочевнику она повелела всю мебель по местам расставить, а Солу – раздуть огонь в камине, подле которого вытянулась её волчица, предварительно вытряхнув из шерсти золотые листочки. Тот покосился на животное с опаской – как косился на каждую встречную собаку в Столице, будь то хоть старая бродяга кузнеца, хоть подаренный мне щенок, – но перед Госпожой лицо всё же сохранил. Угли в камине ещё тлели – Солярис сообщил об этом, ткнув в них когтем, словно хотел обнадёжить меня, застывшую посреди дома, что Принц и впрямь всего лишь ненадолго отлучился.

И ради этого мы шли сюда? Ради этого я подвергла опасности всех своих друзей и оставила родной дом прозябать в войне и Увядании?

– Так и будешь столбом стоять? – обратилась ко мне Госпожа, выдернув из гнетущих мыслей. Она уже уселась в одно из кресел, которое немного пошатывалось, сломанное, но уцелело больше остальных. – Коль не нужен тебе отдых, поди и принеси, чем горло промочить можно. Вон там у Принца запасы есть… Самое время отомстить ему за мои яблочки!

Госпожа указала рукой куда-то влево, и, не смея возразить, я туда и пошла. Поскольку дом не имел отдельных комнат, перегородками здесь служили ширмы. За одной из них, расписанной на манер драконьих фресок (кажется, то был портрет самого Принца, парящего над лесом), оказался целый склад.

Если чего-то в доме Совиного Принца и было так же много, как различных фолиантов, так это вин. Какие только сосуды не хранились на его запылённых полках! И дорогие бутыли из зелёного стекла, которые могли позволить себе лишь короли да знать; древние глиняные кувшины, деревянные бочонки и даже самые простые ритоны, чьё горлышко было запаяно воском, – так в погребе хранили домашние вина крестьяне. Но к каждому сосуду крепилась похожая на брошь пластина из кованого металла с описанием: «Солнечное пламя» – облепиха и белый виноград; «Слёзы брошенной невесты» – гранат со сливой и черёмухой; «Полуденная смерть» – груша, горькая полынь и лимонная мелисса.

Последняя бутыль, несмотря на своё мрачное название, выглядела безобидно, наполненная весенне-жёлтым содержимым, которое слегка пузырилось у самого горлышка, будто успело забродить. Стоило мне задержать на нём взгляд, как Госпожа сказала:

– В последний раз мы пили его, когда праздновали победу над королевой Керидвен с этим её дурацким посохом Вечных Зим. Неси сюда!

Я кивнула и, привстав на носочки, осторожно сняла бутыль с верхней полки двумя руками.

Последнее время мы с Солярисом только и делали, что шли куда-то. Шли, шли, снова шли… Этот поход казался нескончаемым, ведь сколько бы шагов мы ни делали к нашей цели, ровно на такое же количество эта цель снова отдалялась от нас. С каждым днём она становилась всё более призрачной, неуловимой, словно флёр от можжевелового масла на коже высокородных господ. И если сначала во мне копились разочарование, отчаяние и ужас, что этому никогда не придёт конец, то теперь единственное, что я чувствовала, – это смирение. Потому я и села в кресло подле Волчьей Госпожи, когда Солярис по её просьбе раздобыл нам медные кубки, откупорил когтем бутыль и наполнил их. Сам он пить наотрез отказался, но мне мешать не стал. Нуждающаяся в забвении, я осушила свой кубок даже раньше Кочевника, подорвавшегося к нашему столу ещё при первом звоне бутылей. На вкус вино оказалось вовсе не таким горьким, как было сказано в описании. Скорее оно было… сложным. Травянистое и раскрывающееся постепенно – всё начиналось с разъедающей кислоты, а заканчивалось карамелью и сливками.

Ах, если бы у смерти и впрямь был такой вкус…

– Не пей много. Ты давно не ела, – предупредил меня Солярис с застеленного пледом подоконника, и забавы ради я демонстративно сделала ещё глоток под его раздражённое «Тц-ц!».

Уже через полчаса дом, чужой и беспорядочный, наполнился жизнью. Или же ожила я сама, быстро опьянев на голодный желудок, как и предупреждал Сол. Поблизости не нашлось постели, но зато обнаружился гамак из древесной коры, подвешенный у окна за ветви, торчащие прямо через стены. Я хотела забраться в него и уснуть мёртвым сном, но уступила Тесее, которая, сиганув в гамак с разбега, тут же засмеялась и, покачиваясь, раскинула руки, как крылья, пока брат её ворчал и всё ещё прибирал разгром. Солярис отправился на подмогу Мелихор, когда от печи, спрятанной за ширмой вместе с поставцом, потянуло гарью. Она утрамбовала яблоки в чугунок, вспорола их когтями, проделав лунки, и насыпала туда такую щедрую горсть сахара, что тот, плавясь, вытек на дно формы и быстро закипел.

Периодически из-за ширмы выглядывала жемчужная макушка: Сол совал голову в печку, чтобы проверить яблоки или сдобрить их перетёртыми в ступе специями, а затем выныривал обратно и потягивался, разминая спину. Это невольно напомнило мне, как я училась готовить для него черничные тарталетки и как он вздыхал, когда я приносила сырое тесто, которое ему приходилось самостоятельно допекать на кухне. Все часы, что мы проводили вместе, были полны улыбок и веселья. Минуло много лет, но я до сих пор была признательна Солярису за своё детство – лишь благодаря ему и Матти оно полнилось чем-то ещё, помимо одиночества, горевших крестьян и крови. Как же мне хотелось отплатить им обоим тем же…

Горький жжёный запах сменился сладкой карамелью. Точно так же моя нежность сменилась тоской, а гнев Волчьей Госпожи – милостью. Она сидела, молча потягивая вино из своего кубка, прямо через маску, в которой, очевидно, прятались тонкие прорези на уровне рта – иначе как она умудрялась пить, не роняя при этом ни капли на одежду? К тому времени огонь в камине уже согрел дом, и теперь её выделанный плащ висел на спинке кресла. Хангерок под ним оказался даже проще, чем я думала, – старый, с холщовыми шнурками и явно видавший лучшие дни, но чистый, без единого пятнышка.

Госпожа отставила кубок на подлокотник кресла и вдруг поманила меня, сидящую рядом, пальцем.

– Насквозь вижу, – сказала она. – Попросить о чём-то хочешь. Ещё там, в лесу, хотела. Говори, пока я готова слушать.

– Госпожа. – Я тихонько подобралась к ней, косясь на ширму, за которой Солярис спорил с сестрой о том, будет ли вкуснее, если посыпать яблоки в довесок ещё и солью. Только в такой момент, пока Сол не слышит, да ещё и одурманенная вином, я и могла решиться на заветную просьбу: – Хоть вы и говорите, что вы не божество, но всё-таки лишь вам под силу сейд чужой своим сейдом разбивать. Есть одно проклятие…

– Ах, так вот оно что! Помощь тебе моя надобна. Что же, такого рода просьбы не новы для меня. Вот только безвозмездно они не выполняются…

– Что вы хотите взамен? – тут же спросила я без обиняков.

– Ничего такого, о чём бы ты стала жалеть, – сказала Госпожа то же самое, что сказала однажды Хагалаз, соглашаясь снять с Соляриса ошейник. Очевидно, это было негласным принципом сейда. Жаль, что другие вёльвы следовали ему нечасто. – Вот откроет тебе Совиный Принц свои секреты, за коими ты пришла сюда, вот победишь эту хмарь ненасытную, вытащишь тем самым Кроличью Невесту из бездны у него внутри, исполнишь божественную волю, вот тогда и поговорим. Будет тебе это наградой. Исполню любую твою просьбу, будь то хоть снятие проклятия, хоть жизнь небесная, хоть корона из аметистовых цветов. Договорились?

Я откинулась на спинку кресла, обдумывая условия Госпожи. В них не было ничего, что я бы и так не собиралась сделать, а значит…

– Договорились. Вот только не мне эта награда нужна, – призналась я шёпотом. – Не меня проклятие тяготит. Другого.

Госпожа посмотрела на меня с интересом, и взгляд этот не смогла скрыть даже резьба её золотой маски. Затем запрокинула назад голову, развела в стороны усталые плечи и сказала так, будто я уже посвятила её в суть и она знает всё и обо всём:

– Разве? По-моему, это ты ко мне с просьбой обратилась, а не он. Но раз, говоришь, не твоя награда… Хорошо, я приду к нему, когда время настанет. Если оно настанет.

Радость зажглась в груди зыбкой, дрожащей искрой, и я шумно выдохнула, только тогда осознав, что до этого не дышала вовсе. После всех расстройств, испытаний и опасностей я уже и не надеялась услышать нечто хорошее. Потому не представляла, как сильно, оказывается, в этом нуждалась. Руки, озябшие и поцарапанные, налились силой, ноги вмиг перестали ныть, и прилив бодрости я испытала такой, что была готова прямо сейчас пересечь весь континент ещё раз.

Ради Соляриса. Я всё сделаю ради Соляриса!

– Дайте мне гейс, – потребовала не я, а выпитое мною вино, на что Волчья Госпожа впервые так звонко и открыто усмехнулась.

– Я? Гейс? Тебе? После всего, что ты содеяла? – Я уж больно открыла рот, чтобы настойчиво напомнить, что не отвечаю за проступки Дейрдре, которую во мне все почему-то видели и не любили, но Госпожа махнула рукавом, расшитым красной нитью. Тот всколыхнулся у меня перед лицом одновременно с огнём в камине, и я благоразумно промолчала. – Нет толку в гейсах нынче и не будет, пока человечью душу свою обратно не вернёшь.

– Что это значит?

– То, что в тебе сейчас душа драконья. – Госпожа ткнула меня пальцем прямо в шрам на сердце, и я содрогнулась от глубинной боли в нём, будто она пронзила меня этим пальцем и сказанным насквозь: – Половина драконьей души, если быть точной. Разве дщерь моя, Хагалаз, не объясняла? – Я затрясла головой, и Волчья Госпожа вздохнула тяжко. – «Как река впадает в море, как за счастьем неизбежно горе, так два становятся одним». Вас с Солярисом разбили, чтобы соединить друг с другом. Ты жива лишь благодаря тому, что вторую половину твоей души – человеческую половину – он хранит в себе, в то время как вторую украл Красный туман. Сейчас у тебя осталась лишь половина души Соляриса. Оттого и не держатся на тебе гейсы. Теперь ты больше дракон, чем человек. Полукровка, как и когда-то раньше.

Я более не стала ни о чём спрашивать, слишком потрясённая полученными ответами, чтобы захотеть узнать в ближайшее время ещё какие-либо. Вместо этого я села прямо, отвернулась и постаралась поверить, что Волчья Госпожа, как олицетворение материнского лика, не станет меня обманывать. В конце концов, ради этого я собиралась выполнить свои условия любой ценой.

Я освобожу Соляриса, даже если мне снова придётся умереть.

Эта мысль крутилась в голове всё время, что я грызла плохо пропечённые яблоки, торжественно внесённые Мелихор под громкое «Вкусно-ости!». Из-за соли, которую она всё же настояла добавить, те больше напоминали маринованные овощи, но это было всяко лучше, чем урчание в желудке и истощение наутро. Тем более что Солярис не отстал бы от меня, пока я не поела. Усевшись на полу рядом, он старательно выбирал когтями косточки, очищая яблочные дольки, чтобы затем отдать их мне.

– Фу, ну и вонь! – вдруг пожаловался Кочевник на другом конце комнаты.

– Тебе всё равно нельзя их есть! – ответила Мелихор обиженно.

– Да я не про твою стряпню, а про себя, – и он понюхал свою рубаху, на которую успел пролить вино, стащенное из запасов Принца втихаря. Видимо, в качестве компенсации за то, что остался без ужина: нигде в закромах не нашлось ни кусочка мяса или рыбы.

– Совиный дом не только вверх высоко уходит, но и вниз, – сообщила Госпожа и растянулась в кресле, точь-в-точь как её волчица на ковре. Иногда они двигались синхронно, а смотрели на друг друга так, будто общались без слов. Судя по тому, что волчица вдруг встала и принесла Госпоже в зубах вязаный плед, так оно и было. – Под нами пещеры есть, а в них – горячие источники, купальня Принца. Лаз в полу за книжным шкафом справа. Можете сходить помыться. К вони мне не привыкать, но вот Принц наш неженка, его встречать надо как положено.

– Не, мне и так нормально, – отмахнулся Кочевник и, заливая в горло вино, плюхнулся в гамак рядом с сестрой.

Я же, взглянув на свою потрёпанную тунику в пятнах пота и травы, воротить нос от предложения Госпожи не стала. От одной лишь мысли о ванне всё тело обуревал зуд, как от комариных укусов. Ту неделю, что мы держали путь до Дану, я могла лишь мечтать о ней – приходилось довольствоваться реками и мочалкой из лыка, которая сдирала грязь вместе с кожей. В замке Дайре же я уступила ванну Мелихор, но теперь больше уступать никому не собиралась. Потому вскочила без раздумий и, почтительно поклонившись Госпоже, двинулась к круглому лазу, на который она указала.

– Я с тобой пойду, – вызвался Солярис вдруг, откладывая блюдце в сторону.

Я остановилась. Щёки раскалились, словно к ним приложили кочергу, хотя от вина лицо и без того пылало.

– Куда? В купальню?

– Да.

– Уверен?

– Да.

Мелихор посмотрела на него тоже, затем на меня, пожавшую плечами, затем снова на него… И заухмылялась с набитыми щеками. Правда, тут же перестала, когда Солярис, проходя мимо, отвесил ей щелчок по лбу. Дольки непрожёванных яблок посыпались у неё изо рта.

Пока мы с Солом, сидя на корточках, искали, как отпереть проход и спуститься в недра совиного дома, Волчья Госпожа нашла себе новое занятие по душе.

– Давно ты прясть умеешь, девочка? Красиво! Мама тебя учила?

Из-за количества кресел и книжных шкафов, которыми полнился чертог Принца, да ещё и с корточек, было сложно разглядеть, что происходит в гостиной, которую мы покинули. Но заскрипели половицы, скрипнули верёвки гамака и лязгнули крепления над окнами. Несложно было догадаться, что Госпожа встала и прошла к Тесее, а Кочевник тут же загородил её собой, ведь следом она сказала:

– Кто из вас боится меня на самом деле? Он или ты?

Тесея замычала и, видимо, ткнула пальцем в Кочевника, потому как тот шикнул на неё.

– Эй, ничего я не боюсь! Мне просто не нравится, когда кто-то, даже если это божество, смотрит на мою сестру как на кролика, из которого варежки пошить можно. Я пути Медвежьего Стража следую, волки мне чужды, и Тесее они тоже не нужны…

– Сразу видно медвежьего сына, – хмыкнула Госпожа. – Тот тоже меня боялся, пока последние мозги в своих сражениях не выбил. И верно ведь делал! Но сестру я твою не трону. Лишь хочу поговорить с ней. Ни разу не слышала за всю дорогу, чтобы она хоть словом с кем обмолвилась. Скажи что-нибудь, дитя.

– Я с-с-с…

– Не может она говорить. Рождена такой, – ответил Кочевник вместо Тесеи.

Половицы скрипнули снова. Солярис молча потянул меня в лаз, наконец-то сумев тот открыть, и напоследок я привстала, вытянулась во весь рост, чтобы увидеть, как Волчья Госпожа становится перед Тесеей на колени.

– Ах, кто же так уста завязал тебе? Повитухи деревенские? Силы забоялись, что сокрыта? Ничего-ничего, поправимо… Только вещь сначала покажи, которую за пазухой прячешь, иначе ничего не получится.

– Эй, Рубин, пошли уже.

И Солярис протащил меня внутрь лаза и задвинул за нами круглую дверь, заглушая все прочие звуки, кроме журчания воды, раздающегося где-то внизу. Он крепко держал меня под руку, помогая шагать по крутым ступенькам, вырезанным прямо в пещерном камне. То был зелёный нефрит, такой ледяной, что холод пробирал ступни даже сквозь обувь и скрючивал пальцы. Однако чем глубже мы с Солярисом спускались, тем теплее становилось. Туника потяжелела и прилипла к телу, впитав в себя воздух, влажный, как после дождя в месяц зноя. Нигде не было ни единого источника света, но подобные пыли маленькие крупицы мерцали под высоким сводом, едва слышно жужжа. Лишь когда Сол задрал руку, пытаясь поймать их в клетку из когтей, стало ясно: это никакая не пыль, а светлячки. Они испуганно разлетелись в разные стороны и померкли, погрузив нас во мрак. Крошечные, размером с ноготок мизинца, но такие яркие, какие не водились даже на болотах близ Гриндилоу. Пришлось подождать несколько минут, пока они успокоятся и зажгутся вновь, чтобы можно было продолжать идти.

– Ты сегодня невероятно молчалив даже по твоим обычным меркам, – заговорила я первой, не дождавшись, когда это сделает Сол. Он по-прежнему вёл меня за собой по извилистому каналу с нефритовыми стенами, благо прямому и без развилок. Лишь журчание воды где-то вдалеке и воздух, всё более густой и матовый от пара, доказывали, что мы на верном пути.

– Кто я такой, чтобы с богами говорить? – ответил Солярис, оглянувшись. – Волчья Госпожа сама тебя выбрала, и это правильно. Но я здесь ради тебя, а не ради богов – они мне неинтересны. – Свет порхающих жёлтых огоньков мягко ложился на его бледные щёки, окрашивая фарфоровую кожу в золото. – Моё дело за здравием твоим следить и защищать, чтобы ты, спасая мир, не забыла спасти саму себя. И предупреждать твои падения, вот вроде этого.

– Ой!

Сол выставил передо мной руку и не дал совершить последний шаг, который неизбежно отправил бы меня в воду прямиком в одежде. Она обнаружилась неожиданно, прямо под резким обрывом, похожим на бортик лодки, и заполняла собою всю пещеру впереди. То была природная купальня, а не искусственная. Однако Совиный Принц явно приложил к ней руку: в рельефных скошенных стенах красовались бриллианты размером с куриное яйцо каждый. В них можно было смотреться, как в зеркала. Зато нигде не было ни ширмы, ни скамьи для одежды, ни хотя бы небольшого стола.

– Я отвернусь, – сказал Солярис, заметив мою нервозность после осмотра купальни, и неожиданно для себя я испытала разочарование.

«Ты действительно пришёл сюда со мной, чтобы отворачиваться?» – подумала я невольно, но тут же устыдилась собственных мыслей и молча взялась за край туники, когда Сол действительно отвернулся и подпёр плечом нефритовый жёлоб.

– Ты слышал, о чём я с Волчьей Госпожой говорила? – решила спросить я, пока развязывала пояс и стягивала нижнее одеяние через голову.

– Да, слышал, – ответил Солярис. Так вот почему молчит и вопросов не задаёт – ему попросту нечего спрашивать. И так всё знает. – И то, что ты Госпожу снять с нас проклятие просила, тоже слышал.

– И что думаешь об этом? – поинтересовалась я невозмутимо, будто не заметила отсутствия радости в его голосе. Разве не об этом должен мечтать дракон, привязанный к земле и смертной столько лет? Разве он не ждал, когда же я исполню своё обещание, которое давала столько раз? – Лишь вёльва, наложившая проклятие, способна его снять, а Виланда давно мертва, – напомнила я, не теряя надежды, что Солярис вот-вот очнётся и обрадуется. – Госпожа же – матерь сейда. Лишь ей помочь нам и под силу.

– Да, знаю, – равнодушно сказал он.

– А помнишь ту ночь в пещере у Цветочного озера? – Я улыбнулась своему отражению в одном из бриллиантов. – Я тогда сказала тебе, что доберусь до неё ради тебя, если потребуется. Как видишь, королева Круга никогда не бросает слов на ветер.

Солярис хмыкнул, и в пещере снова повисла тишина. Вода под нами бурлила благодаря источнику, бьющему из-под земли, и, отражая в себе нефритовый рельеф, имела цвет травянисто-изумрудный, напоминая море в моём родном краю, точащее скалы под замком Дейрдре. Мы с Матти редко купались в нём – уж слишком солёным оно было, да и крутой спуск к нему запросто мог обернуться переломом обеих ног, – предпочитая морю то самое Цветочное озеро. Плавала я обычно в нижнем одеянии, не осмеливаясь купаться совсем нагой. Но за этот год смелости во мне стало гораздо больше. Потому я разделась полностью: сложила тунику с платьем стопкой на краю, распустила косы, повыбирав из них заколки, и приблизилась к воде.

Я погрузила в горячую воду сначала одну лодыжку, затем вторую, а после опустилась в воду по колено, опираясь о бортик, под которым оказалась гладкая, как скамья, ступенька. Солярис не торопил меня, позволяя спокойно примеряться к глубине и температуре. Только прислушивался к плеску воды и моему дыханию, которое невольно участилось от захлестнувшего тело жара. Вода была горячей – не как кипяток, а как подогретое на печи молоко. От этого в голове стало ещё туманнее, чем прежде, зато изнурённые мышцы мгновенно расслабились. Волосы намокли и потяжелели. Я уже и не помнила, когда стригла их последний раз, потому они затянули собою почти всю поверхность купальни, похожие на тину. Не в силах противиться неге, я легла на спину, сомкнула веки и раскинула руки в стороны, позволяя воде мягко качать меня на слабых волнах.

– Зачем? – спросил Солярис после нескольких минут моего безмятежного покоя. Его выдержка треснула.

– А? – Я лениво приоткрыла один глаз.

– Зачем ты снова собой ради меня жертвуешь? Зачем согласилась волю божественную исполнять, лишь бы проклятие моё разбить? Я тебя просил об этом?

Его терпение, натянутое до предела весь минувший день, наконец-то треснуло.

Я вздохнула и подплыла ближе к бортику. Если в центре купальни вода доставала мне до ключиц, то под обрывом едва достигала талии. Потому я согнула в коленях ноги, чтобы оказаться прямо под Солом, но при этом не стоять перед ним голой и не мёрзнуть.

– Мы её и без того исполняем, причём оба и уже давно.

– Я не об этом спрашиваю.

– Ты чего же, свободы не хочешь?

– А сейчас у меня нет свободы? – ответил Солярис и, наверное, едва сдержался, чтобы не развернуться ко мне, по-прежнему стоя к купальне спиной. По одной лишь этой спине я уже могла сказать, что он злится. Только в такие моменты он и покрывался чешуёй на шее и лопатках. – Я могу идти куда пожелаю. Я могу пить и есть что пожелаю. Я могу обернуться собой, подставить тебе крыло и полететь туда, куда мы пожелаем.

– Мы, – подчеркнула я. – Вот именно.

– А быть частью «мы» означает несвободу? В таком случае и ты несвободна тоже, получается?

– Я тебя не понимаю… Я же не отказаться от тебя хочу, не в Сердце отослать и не изгнать из замка! Всего лишь даровать возможность самому решать, когда тебе подниматься в небо, а когда нет. Разве это плохо? Или ты… – Я осеклась, заметив, как Сол сгорбился от моих слов. – Ты боишься, что тогда я перестану быть тебе нужна?

Солярис обернулся. Из-за скопившегося пара поверхность воды стала матовой там, где я стояла, но он всё равно отвёл глаза, как только вспомнил, что я стою в воде полностью нагая. Однако это не помешало ему пройти до края купальни и, наклонившись, потянуться рукой к моей макушке.

– Рыбья ты кость… – вздохнул он надо мной.

– Хватит делать так! – вспыхнула я и отпрыгнула от него, шлёпнув по руке, когда он начал трепать меня по волосам. – Будто я дитя малое!

– Раньше ты не возражала, – растерянно произнёс он.

– Раньше я и была ребёнком, а не твоей ширен.

Сол склонил голову набок и всё же скользнул по мне взглядом, но каким-то рассеянным, беглым, будто смотрел не на меня, а сквозь. Затем он кивнул каким-то своим мыслям, разулся и, веля мне отойти чуть дальше, спрыгнул в воду по пояс, намочив и рубаху, и штаны.

– Ты чего в одежде в воду сиганул?! – воскликнула я, закрывшись рукой от брызг. – Совсем дурак?

Губы обожгло, но то была не вода, накатившая волной от прыжка Соляриса. Он присел и поцеловал меня без всякой осторожности, так свирепо и остервенело, будто думал, что я вот-вот начну брыкаться и пытаться от него отбиться. Ладони обхватили мою голову, сжали с двух сторон, бескомпромиссно притягивая ближе, из-за чего я едва не выпрямила ноги и не вынырнула из воды голышом. Кровь застучала в висках, когда по языку заскользил язык Соляриса. Я почувствовала раздвоенный кончик, как у змеи, какой появлялся лишь в те мгновения, когда Сол сдавался под напором своей первородной сути, а затем почувствовала и острые зубы. Он слегка прикусил мою нижнюю губу, словно в наказание за сказанное.

– Не хочу, чтобы я перестал быть тебе нужен, – прошептал он, опустив руки мне на плечи. – В тебе половина моей души, а во мне – половина твоей. Я твоя сокровищница. Лишь благодаря тому, что мы стали одним целым, ты до сих пор жива. Я благодарю Виланду каждый закат и каждый рассвет. – Агатовые когти запутались в моих волосах, перебирая их и укладывая, тяжёлые. – Вовсе не я был твоим подарком на день рождения, а ты моим. Так зачем мне его – тебя – лишаться?

Сердце Соляриса билось под моими ладонями так сильно, что казалось, будто оно лежит прямо на кончиках моих пальцев. Я смяла ворот его намокшей рубахи, провела по груди, на которой блестели прозрачные капли, и лишь затем нашла в себе силы сказать:

– Сними это с себя.

– Что именно?

– Всё.

И тогда я наконец-то выпрямилась, вынырнула из воды по пояс и, нависнув над Солом, предстала перед ним лицом к лицу. Ему не оставалось ничего, кроме как посмотреть на меня в упор. Волосы, длинные и потемневшие от воды, легли мне на грудь плащом, но этого было более чем достаточно, чтобы у меня загорелись от стыда щёки, а у Сола – уши. Я никогда не считала себя настолько же привлекательной, как Матти, даже более того – едва ли вписывалась в дейрдреанские каноны красоты. Не зря Солярис прозвал меня «рыбьей костью». Из-за сахарной болезни, не будь я принцессой, меня бы и местные наверняка дразнили тощей или худосочной. Слишком узкие бёдра, слишком костлявые колени и руки (левая так вообще буквально), слишком маленькая грудь. Шрамы только добивали любое очарование, которое могло во мне оставаться: бледные полосы под рёбрами, пунцовые отметины над самым сердцем. Однако, стоя напротив Сола во плоти и естестве своём сейчас, я совсем не переживала об этом, ибо, когда он смотрел на меня, золото в его глазах оборачивалось солнцем.

Агатовые когти медленно поддели распущенные локоны с моей груди, но не решились отодвинуть их и вернулись обратно к плечу.

– Так ты будешь раздеваться или нет? Не одним только людям нужно за чистотой следить, – сказала я, решив поиграть с Солом в его же игру и посмотреть, что будет. – Ты в пути тоже без бани обходился, да и одежду уже всё равно намочил. Помойся со мной.

Сол заморгал часто-часто, видимо решив, что неправильно трактовал мои действия, и тут же убрал с плеча ладонь. Скрепя сердце я позволила ему сделать это, но лишь для того, чтобы он, медленно развязав шнуровку на рубахе, наконец стянул её через голову и закинул к моей одежде, следом поступив так и со штанами. Больше всего времени потребовала броня: несмотря на то что Сол давно научился снимать и надевать её без каких-либо застёжек, ему не сразу удалось подцепить мокрую чешую и избавиться от неё тоже.

– Что это ещё такое?

Солярис вздрогнул, повёрнутый ко мне полубоком, когда я подплыла к нему ближе и притронулась пальцами к длинному шраму внизу плоского живота. Тот тянулся от косточки таза к рёбрам, но вовсе не с той стороны, с которой Сола ранила Мераксель. То был шрам более неровный, крестообразный, словно оставленный острым концом кочерги, и несвежий. Видимо, там, в замке Дану, во время перевязки, его скрыл высокий пояс штанов, но теперь же сквозь воду бордовый узор предстал на белой коже во всей красе. И ещё несколько таких же, опоясывающих торс…

– У тебя никогда не было шрамов раньше, кроме того, что на шее от чёрного серебра, – сказала я, и Сол мягко отвёл мою руку в сторону. – Откуда они? Поэтому ты стал плохо заживать, да? Что ты от меня скрываешь?

– Огонь мира сего, какая же ты болтливая!

Я демонстративно надула щёки, но Солярис не увидел этого, скрывшись под толщей воды с головой. Когда он вынырнул обратно, то жемчужные волосы полностью закрыли ему глаза, упав на лоб. Лишь потому он не увидел, как я тянусь к нему, чтобы снова поцеловать, и не успел отступить.

«Если не хочет рассказывать, пусть не рассказывает, – подумала я. – Нет нам покоя, нет нигде веры, что это и вправду скоро закончится, так пусть и не кончается. Это не важно, пока Солярис рядом. Я буду любить его, даже когда мир треснет пополам. Я буду любить его прямо сейчас».

Стон, вырвавшийся из горла Сола, был подобен музыке лура: низкий, гудящий. Я всего лишь поцеловала его в шею под челюстью, как он сразу начал таять и урчать в моих руках. Солярис – мрамор, небо и пламя: жёсткий, далёкий и обжигающий. Вот что первым приходило мне на ум, когда кто-то просил меня описать его. Однако здесь, со мной, Сол был совершенно другим. Он не был жёстким – он был мягким, как шёлк, охотно отзывался на любое моё прикосновение и щедро дарил прикосновения в ответ. Он не был далёким – он был совсем близко, кожа к коже, дыхание к дыханию, и суть моя продолжалась сутью его, как неразрывное целое. Он не был обжигающим – он согревал, источая первобытный жар, от которого вода шипела на его спине.

Интересно, как этот жар будет ощущаться не снаружи, а внутри меня?..

– Рубин. – Сол перехватил мои руки, блуждающие по его телу, одной своей. Не было больше фарфоровой бледности – был лишь клюквенный румянец, как будто он провёл на лютом морозе несколько часов кряду. Вода, разделяющая наши тела, закипела. – Ты что делаешь, а?

– А на что это похоже? – протянула я полушутливо, будто не замечая вымученного укора в его голосе, и отплыла немного назад, чтобы позволить нам обоим отдышаться. – Знаешь, какие слухи о тебе в Столице ходили раньше? До того, как мы туман Красный победили и тебя любить больше стали.

– Ну и какие же?

– Будто ты дев местных портишь, головы им морочишь, а затем тайком в их постели по ночам пробираешься. Утром несчастные матери простыни в реке отмывают, а девы слезами умываются от тоски и позора.

– Так ты о тех слухах, в которых я Сильтан? – уточнил Солярис не без издёвки, и я тихо рассмеялась.

– Вот-вот! Я так же всем отвечала. Сплетни это, да и только, ведь не было у тебя женщин никогда. Верно? Я права, Солярис?

Он изменился в лице, а моё осталось прежним, безмятежным и с улыбкой такой же наглой, как и мои слова. Только коленки под водой предательски дрожали. Подобная смелость, граничащая с той самой наглостью, была не свойственна мне по натуре, но титул королевы многое изменил. Или же то изменила моя смерть? Пройдя через такое однажды, перестаёшь искать отговорки и оправдания. Перестаёшь бояться.

– Это не лучшее место, чтобы обсуждать такие вещи, – пробурчал Сол, воровато озираясь, словно у стен пещеры вот-вот могли вырасти глаза и уши. Следы от моих губ и пальцев покрывали его напряжённые плечи. – И не лучшее время, чтобы такие вещи делать.

– Да у нас всегда «не лучшее время» и «не лучшее место». Что ж мне теперь, девицей помирать?

– А ты помирать собралась?

– Ну, знаешь, где один раз, там и второй…

– Не говори так.

– А зачем ты тогда пошёл со мной в купальню? – спросила я в лоб.

– Как то вино называлось, от которого ты шаталась, как рыбацкая ладья в непогоду, пока мы по лестнице спускались? – ответил Солярис вопросом на вопрос.

– «Полуденная смерть».

– Вот именно. Не хватало ещё, чтобы ты здесь, как та же ладья, и потонула. Ещё вопросы?

Я тяжко вздохнула, разводя круги пальцами по прозрачно-зелёной воде.

– А Матти думала, будто мы уже…

– Хм, Матти. – Солярис сощурил глаза, и я прикусила себе язык. Всё-таки я и впрямь жутко болтливая! – Теперь ясно.

Я покраснела пуще прежнего, но Солярис больше ничего не сказал и дразниться не стал тоже. Вместо этого он приблизился, осторожно подтолкнул меня к краю купальни, а затем взял за талию и одним ловким движением усадил на пещеристый бортик. Я почувствовала холодный камень под поясницей, но вскрикнула вовсе не поэтому.

– Скажи, если сделаю что-то не так.

– Чего ты… Ах!

Жемчужная чешуя неаккуратно царапнула колено, когда хвост Соляриса, появившись из-под воды, обвился вокруг моей левой ноги и отвёл её в сторону. Губы его, такие же горячие, как солнечное пламя, принялись обжигать меня дюйм за дюймом. Будь они настоящим пламенем, ожогами бы покрылась вся моя грудь, мои рёбра, живот и всё, что ниже, до самых щиколоток, удерживаемых хвостом в столь уязвимом положении. Солярис целовал меня везде, где хотел, и везде, где я хотела. Моя голова полностью опустела, откинулась назад, и лопатки прижались к нефритовому полу, спина вытянулась струной. Перламутровые волосы завились вокруг погружённых в них пальцев, сжимающих и оттягивающих от ощущений прежде невиданных, иссушающих. Там, где по телу шли губы Соляриса, следом шёл и его язык.

Серьга из латуни с изумрудным шариком прижалась к внутренней стороне моего бедра, и пещеру наполнили всхлипы, тонущие в тяжёлом дыхании и журчании воды.

– На сегодня достаточно, – прошептал Солярис мне на ухо после. – Обещаю, не помрёшь ты девицей.

У меня не осталось сил, чтобы спорить. И причин не осталось тоже. В конце концов, это было совсем не то, что я ожидала…

Это было лучше. Намного лучше.

* * *

Несмотря на то что яблоки с сахаром мы ели аж несколько часов назад, во рту засел сладкий привкус, когда я заснула на краю нефритовой пещеры. Пока высыхала одежда, постиранная и разложенная у выхода поближе к свежему воздуху, Солярис укрывал меня своим хвостом. Под ним, тяжёлым и тёплым, было ничуть не хуже, чем под одеялом из медвежьей шкуры. Мои волосы служили подушкой нам обоим. Пар кружился над водой, согревая тоже, а урчание Сола над ухом убаюкивало. Мы собирались немного вздремнуть в тишине перед тем, как вернуться к остальным, но дремота обернулась сном настолько красочным и крепким, что я никак не могла от него проснуться, даже когда мне снова явился он.

Светло-коричневый песок, раскалённый добела. В этом песке за спиной Селена утопали древние изваяния из белого камня, разрушенные до основания и оставленные после пришествия богов как напоминание о том, что бывает, если доверять Дикому. Там же росли глубокие каньоны, когда-то бывшие ещё одним морем, и виднелись золотые хребты необъятной Золотой Пустоши.

– Один торговец сказал, что в туате Ши прядут самый красивый в Круге шёлк, – произнёс Селен, покрытый песком с головы до ног, будто пересекал Пустошь пешком. Он скрипел даже на его зубах, когда тот говорил: – Тебе же нравится шёлк, госпожа? Я добуду тебе какие угодно одеяния! Уверен, ярлскона Ши тоже подсобит, когда я скажу, что хочу преподнести дар самой королеве. А может… сама к нам присоединишься? Выберешь, что тебе больше нравится, а? Ты ведь где-то здесь, рядом, я угадал?

Язык прилип к нёбу. Ясу не приходилась мне ни роднёй, ни молочной сестрой, ни мало-мальски близкой подругой, но общие беды и битвы связывали крепче крови. Ясу была моей подданной, доверенным лицом для охраны моих же земель. Её доброта и преданность, чем бы продиктованы они ни были, запомнились мне так же хорошо, как её копьё. Я должна была защитить её так же, как защищаю всех остальных своих людей. Защитить прямо сейчас.

Ведь я была совсем не в туате Ши, как считал Селен. Он бы не нашёл меня там, однако он бы нашёл других… И всех найденных ждал один неизбежный конец.

– Не смей трогать Ясу, – прошипела я. – Тронешь – и я перестану спать. Мы больше вообще не будем видеться!

Селен улыбнулся, и нечто изменилось всего за секунду до того, как я бы послала его к Дикому. Нечто неуловимое, как первый луч рассвета, но неотвратимое, как Рок Солнца. Что-то, что заставило меня попятиться от Селена, хотя он неподвижно стоял на одном месте. Будто я снова стала совершенно беззащитной и слабой перед ним. Будто у меня не было ничего, что можно ему противопоставить…

Будто я лишилась шерстяной нити Хагалаз.

– Её у тебя и нет больше, – сказал Селен, беспрепятственно прочитав мои мысли. – Обещаю, я не трону ярлскону Ясу, как ты того и хочешь. Я вообще уйду из Ши. Ведь теперь я знаю, где ты. Скоро мы воссоединимся, любовь моя.

Я посмотрела на свой мизинец и увидела, как нить из волчьей шерсти, блеснув напоследок ночным синим цветом, соскальзывает с фаланги и опадает вниз, развязанная.

Так было во сне. Так же было и наяву, когда я проснулась от собственного крика и смеха Дагаз, стоящей надо мной и Солом.

– Я передумала. Твоя черепушка будет смотреться на моём посохе лучше, чем черепушки твоих друзей или козлиная! Черепушка Бродяжки, выеденная туманом, – произнесла она, держа мою шерстяную нить в своих костлявых пальцах.

9

Полуденная смерть

«Полуденная смерть» в кубке всё ещё имела травянисто-горький вкус, но больше не опьяняла. Я сделала один глоток, второй, третий, однако реальность была слишком суровой и отрезвляющей, чтобы её умалило хоть какое-то вино. Кочевник, принявшийся с улыбкой полировать свой топор точильным камнем, который всегда носил в кармане, вызывал у меня зависть своей уверенностью. Мелихор тем временем преспокойно доедала остатки печёных яблок, сидя на подоконнике, откуда сквозило холодным осенним воздухом, а Тесея непонимающе выглядывала из гамака, как всегда заняв себя тем, что разматывала пряжу. Кажется, лишь я, Солярис и Волчья Госпожа понимали, чем вот-вот могут обернуться наши дружеские посиделки. Последняя не встала с кресла, услышав о проступке своей дщери, но приосанилась, надела шерстяной плащ обратно и, велев нам подлить ей ещё вина, усадила Дагаз напротив.

– Ты понимаешь, что наделала? – спросила она, но следом вздохнула шумно и покачала головой. Конечно же, эта безумная вёльва ничегошеньки не понимала! – Зачем, Дагаз?

Синяя нить из волчьей шерсти, растянутая и ныне бессильная, по-прежнему болталась на её скрюченном указательном пальце, как трофей. Моим первым порывом было отнять её, повязать обратно на мизинец и сделать вид, что ничего не произошло, но опыт подсказывал: сейд так не работает. Защита пала. И даже уговори я Волчью Госпожу повязать мне нить обратно, она бы не принесла никакого проку. Селен уже побывал в моей голове и знает, где я сейчас.

Стоило только подумать об этом, как дыхание опять спёрло. Я не помнила, что было там, в пещере, когда я пришла в себя; как я натянула ещё мокрую одежду на тело и вынеслась из купален наверх в совиный дом, несколько раз поскользнувшись на нефритовых ступеньках в душной темноте. Светлячки будто чуяли грядущую угрозу и спрятались кто куда, отказываясь растрачивать свой свет на моё безнадёжное существование. Синяки на локтях и коленях, оставленные угловатыми камнями, ныли, но не так сильно, как ныл шрам у сердца. До этого момента я даже не подозревала, насколько сильно боюсь его. Приходилось впиваться ногтями в подлокотники кресла, чтобы не дрожать.

– Госпожа… Вы всех своей благосклонностью одариваете, чужие чаяния исполняете, а сами даров никогда не просите. Вот я и решила сама сделать вам подарок, – пролепетала Дагаз благоговейным шёпотом, сидя у неё в ногах подле такой же преданной белой волчицы. Затем Дагаз сложила рядом посох, опустила голову и протянула Госпоже синюю нить на раскрытых ладонях. В чёрных глазницах отразилось её истлевающее сияние. – По памяти крови вы не можете Бродяжке и людям зло учинить, а я могу! Это ведь из-за них у вас дитя драгоценное отняли, право матерью быть, а не только считаться ею. Вы сами говорили, что презираете их, что век тех давно к концу подойти был должен… Так пусть людишки если не в огне сгорят, то в пасти Дикого! Пусть Красный туман заберёт себе Бродяжку, и человеческий мир исчезнет вместе с ней. Вы ведь этого хотели, Госпожа. Этого, да? Я правильно поступила, Госпожа? Вы рады? Знаю же, что рады!

Плечо Соляриса рядом с моим напряглось, стало твёрже и острее. Его одежда, как и моя, не высохла до конца, когда нам пришлось одеться, но драконий жар усилился от услышанного и быстро это исправил. В отличие от Сола я уже ничему не удивлялась. Мне хватило всего одного подвига – спасения своих земель от Рока Солнца, – чтобы убедиться в неблагодарности людей, ради которых я умерла. Стоило пыли улечься, как они приставили к моей груди копья и мечи, готовые разорвать мои земли на части. Что уж говорить о божестве, подарившем нам столько даров и чудес, но получившем взамен проклятие… Потому я тоже допускала мысль, что Волчья Госпожа и впрямь обрадуется поступку Дагаз если не открыто, то в глубине души.

– Ох, дщерь моя, – сказала Волчья Госпожа, однако. Её ладонь, окольцованная узорами тёмно-рыжей хны, легла Дагаз на щеку, и та зажмурилась, как от удара. – Твоя забота лестна, но презрение питать и гибели желать вовсе не одно и то же. Я не нуждалась в том, что ты содеяла, но дел назад не воротишь. Теперь эта нить иную службу нам сослужит, значит. Возьми её и принеси в дар кристальным древам на востоке, пусть пожнут и крепче станут, а то Увядание и в сид способно просочиться. Как жертву примут, собери мне семьдесят три листочка и лишь тогда иди обратно. Поняла?

– Конечно, Госпожа! Да будет так, Госпожа!

Дагаз подорвалась с места вместе со своим рогатым посохом и, похлопав себя по плечу, чтобы ворон спикировал на него с люстры, спешно засеменила в сторону двери. Та скрипнула, отворяясь на секунду раньше, чем Дагаз толкнула бы её ногой, и с таким же скрипом закрылась обратно. Но прежде Дагаз оглянулась на меня и оскалилась в ехидной улыбке, не понимая ни содеянного, ни того, что Волчья Госпожа попросту спровадила её куда подальше с самым бестолковым поручением. Зато гнев, от которого у меня пекло в груди, стал постепенно рассеиваться с её уходом.

– Вы что же, не проучите её?! – возмутилась Мелихор. Очередные яблочные дольки, на сей раз подгорелые, в застывшем сахаре, раскатились по полу, до того сильно она всплеснула руками. – Меня, значит, к печке поставили за одни только тыквы съеденные, а эту полоумную и словом не обругали за то, что на битву нас всех обрекла!

– А чего толку с хромого коня спрашивать, когда сам же его подковать и забыл, – ответила Волчья Госпожа, когда просидела в кресле с минуту в тишине, опираясь на посох двумя руками.

Несмотря на то что лик её по-прежнему скрывала маска, откуда-то я знала, что она хмурится. Кусает губы, дышит тяжелее обычного, просчитывает наперёд. Думает, как помочь нам выжить – точнее, помогать ли вообще. Ведь мы чужаки в сиде. Здесь нам не спрятаться, не укрыться, и Совиного Принца тоже, как назло, всё нет.

– Разве Селен сможет в сид попасть, если Эсбат уже закончился? – спросил Солярис, и я была крайне признательна ему и остальным за то, что они задавали важные вопросы вместо меня, покуда я, глушащая вино, как воду, всё ещё была на это не способна. – Нам для этого колодец сутки искать пришлось… А ему что же, все законы нипочём?

– Хоть туман и присвоил себе человеческое имя, но он всё ещё туман, – ответила Госпожа несколько раздражённо, будто объясняла вещи примитивные и очевидные. – Не человек, не сид и не дракон. Даже не дух. Он ничто. Не знаю, сколько времени у этой заразы уйдёт на то, чтобы просочиться сюда, но это точно ему по силам. Некогда нам птичьего господаря более ждать. Уходить отсюда нужно.

– Я никуда не уйду, пока с Принцем не встречусь! – заявила я и сама подивилась тому, что голос мой совсем не дрожит, в отличие от рук, всё ещё впивающихся в кресло до посинения костяшек. – Я не затем путь такой прошла, чтобы уйти без ответов. Но и вы, Волчья Госпожа, ждать здесь вместе с нами не обязаны. Вы уже и так сделали для нас больше, чем мы заслуживаем. – И, поднявшись, я поклонилась ей, слыша в повисшей тишине лишь звон точильного камня, которым продолжал собранно орудовать Кочевник. – Вам точно не следует встречаться с Селеном и подвергать себя риску. Пожалуйста, просто скажите нам, где Принц может быть, и мы сами его поищем…

– Поищете вы, как же! Ещё его растопчете, – фыркнула Госпожа, поднявшись следом, и между нами снова оказалось расстояние меньше вытянутой руки. Только спокойствия, исходящего от Госпожи, я больше не ощущала. – Искать Принца слишком долго. Но можно попробовать призвать…

– Призвать? – переспросила я и сразу же кивнула, не дожидаясь подробностей. – Хорошо. Что для этого надо сделать?

Я ожидала, что Госпожа попросит меня о жертве – дорогой сердцу вещи или же крови, как оно часто бывает при использовании сейда. Недаром ведь она сразу к призыву не прибегла и даже уходить собралась, только бы к нему не обращаться. Наверняка способ то был не из приятных, возможно, даже представлял опасность. Мои подозрения окрепли, когда Госпожа запричитала:

– Ох, не хотела я, видит Луна, не хотела… Надеюсь, простит и ничего не порушит здесь. А ты сядь на место. – И она указала мне посохом на кресло. – Ты делать ничего не должна, лучше и вовсе не показывайся. На ней вся работа в этот раз.

Кочевник с грохотом выронил точильный камень, когда посох Госпожи указал на Тесею, качающуюся в гамаке.

– Мою-то сестру и к требе Дикого привлечь? Ни за что! – отрезал Кочевник сразу. – Она дочь скорняжника и ткачихи, а не вёльвы! Нет в ней способностей к сейду, нет и не будет никогда!

– Да полно тебе. Медведь же, а скулишь как собака, – осекла его Госпожа, и Солярис усмехнулся у меня над ухом, прошептав нечто вроде: «Видишь, не я один называю его псом! Так что никакое это не оскорбление». – Работа твоей сестры лишь в одном заключаться будет, – продолжила Госпожа, заставив Кочевника каким-то неведомым образом присмиреть и усесться обратно на скамью. – Она должна надеть то, что и так носить желает, очарованием весны ведомая, потому что сама весну в себе таит.

Тесея отложила пряжу в сторону. Та вилась вокруг её тоненьких пальцев, как паутина, такая же голубая, как и её круглые оленьи глаза. В отличие от брата, который не боялся ничего на свете, кроме сейда и тех, кто его практикует, Тесея, кажется, не страшилась и этого. Всё то время, что мы сидели в совином доме, она смотрела на Волчью Госпожу неотрывно, из-за чего исколола себе все пальцы и несколько раз порвала недовязанную куклу. Я отлично помнила, как на вопрос, кого же она избрала своим покровителем, Тесея подставила к макушке ладони и протяжно взвыла. Уже в тот момент судьба Тесеи была предрешена. И теперь она, похоже, предрешила судьбы и наши тоже.

– Ну же, достань её, – сказала Волчья Госпожа мягко, так, как говорила разве что со своей дщерью Дагаз, но ни с кем из нас. – Никто не будет сердиться. Ты правильно поступила, что песнь кроличью послушала.

Госпожа наклонилась к гамаку, и Тесея съёжилась. Она стыдливо оглядела нас всех по очереди и полезла рукой себе за пазуху. Тесея шерудила по тканям долго, что-то отстёгивала и застёгивала, но я уже знала, что вот-вот покажется из-под них. Золото с искусной резьбой поблёскивало в свете кристальных листьев за окном и огня в камине, и длинные уши едва не порвали Тесее ворот, когда она вытаскивала их. Должно быть, они больно впивались ей под рёбра всё это время.

Тесея держала в руках маску Кроличьей Невесты.

– Тесея! – вскричал Кочевник. – Ты королеву обокрала?! В нашем роду никогда воров не было! Головорезы, каторжники, трэллы – да, были, но никак не воры!

Тесея виновато втянула голову в плечи, не осмеливаясь даже посмотреть на меня, подошедшую к её гамаку. Может быть, я и выглядела в тот момент сурово, сжимая зубы и пальцы в кулаки, но лишь потому, что боялась, а не злилась. Да и к тому же вовсе не за себя.

– Эй! – Подвинув в сторону Кочевника, надувшегося от гнева, я нежно потрепала Тесею по плечу. Маска лежала у неё на коленях. – Посмотри на меня, Тесея. Ты вытащила маску из моей походной сумки перед тем, как мы с Сильтаном пошли в лес колодец искать, да? – Она робко кивнула, с сомнением глядя на мою расцветшую улыбку. – Умно. Не возьми ты её, не было бы у нас шанса Принца позвать. Ты молодец. Но… Почему? Что тобой двигало? Ты правда слышишь Кроличью Невесту, как слышала вой Госпожи?

Тесея кивнула опять, но уже не стыдливо, а облегчённо. Значит, я права. Значит, и впрямь не люди избирают богов, а они избирают людей.

– Боги не умирают в привычном понимании этих слов, но жить перестают, – произнесла Волчья Госпожа то же, что сказала мне Хагалаз когда-то, и прошла к камину в дальней части комнаты. Остановившись возле мерно потрескивающего огня, Госпожа оперлась одной рукой на посох, а другую свесила вниз, к грудине подошедшей волчицы, так высоко задравшей к хозяйке голову, что они почти сравнялись в росте. – От людей после смерти кости остаются, а от сидов – лишь их вещи, которые вы, люди, называете реликвиями. Ещё давно мы вчетвером дали друг другу гейсы не являть свои лики людям, дабы не прельститься почестями, не возомнить о себе невесть что, а заодно подготовиться, если кого-то из нас не станет. Маски – продолжение наше, семена, способные дать новый росток. Однако не каждая почва подойдёт. Тесею влечёт сейд, но она ещё мала слишком, и потому ей сейчас ближе Кроличья Невеста, воплощение детства и добродетели, нежели я, зрелость и таинство. Она идеально подходит.

Кочевник демонстративно взвесил свой топор, явно собираясь поспорить с этим, но тут Госпожа вдруг погладила волчицу по морде и буквально сунула руку в её открывшуюся пасть. Волчица послушно укусила, потянула… И ткань порвалась с характерным треском. Из рукава Госпожи вылезли шерстяные нити, которые она начала наматывать на кулак, пока не смотала целый пучок добротной пряжи.

Вёльвы часто пели во время ткачества, даже когда не взывали к сейду. Однако песнь Волчьей Госпожи, которую она вдруг завела тихо-тихо, принявшись повязывать пряжу на навершие своего посоха, как на веретено, была особенной. Она рассказывала об охотнике, много лет выслеживающем чёрную лисицу, успевшую постареть вместе с ним до того, как ему всё-таки удалось загнать её в силок. И слова, и история казались совершенно обычными, но голос Госпожи зачаровывал. Он менялся от ноты к ноте, расщеплялся под маской на части и звучал эхом – казалось, будто её устами поют все вёльвы мира, и мёртвые и живые.

Затем Госпожа понесла свою песнь по углам комнаты, проходясь от одной части совиного дома к другой. Следом за ней тянулась нить. А пересекая центр комнаты, Госпожа будто нечаянно обронила нить на ковёр. Нить разрезала его на две равные половины и тем самым образовала невидимую границу. Тот самый капкан, в которую охотник загнал старую лису.

– Пусть Тесея наденет маску и сядет здесь, – велела Госпожа, притопнув ногой рядом с нитью по ту её сторону, что была ближе к очагу, а не к входной двери. – Все остальные должны отойти подальше и помалкивать. Стойте недвижно и не лезьте мне под руку.

– Вы что же, собрались сотворить новую Невесту из моей сестры?! – встрепенулся Кочевник, кажется, только сейчас осознав её замысел. До этого он внимал песне Госпожи с затаённым дыханием и широко распахнутыми глазами, как мы все, не устояв перед очарованием женского могущества, несмотря на все свои предрассудки.

– Лишь на несколько минут, – ответила Госпожа.

Тесея к тому времени уже выбралась из гамака и бесшумно выскользнула из-за спины брата. Когда он опомнился, она стояла посреди комнаты там, где велела стоять Госпожа, и лицо её послушно скрылось за кроличьей маской.

Кочевник воскликнул не то в ужасе, не то в гневе:

– Тесея, а ну сними!

Но она только плотнее прижала маску к лицу, а затем медленно опустила руки, показывая, что та сама приклеилась к её коже, будто была создана для неё. Несмотря на то что Тесея от этого ничуть не переменилась внешне, мне вдруг показалось, что в совиный дом пришла весна. Я почувствовала сладость полевых цветов, кожей ощутила дуновение тёплого ветра и услышала призрачное пение пастушьей флейты, зовущее прогуляться вдоль степей, где зреет первая морошка в месяц нектара. Солярис, на всякий случай держась поближе к возмущённому Кочевнику, тоже оглянулся по сторонам, ища источник музыки, а Мелихор повела по воздуху носом и облизнулась.

Тесея всё ещё не была божеством и никогда бы не смогла им стать, но она позволила отголоску Невесты проявиться, и маска её со стоячими ушами и миниатюрной мордочкой снова засверкала златом.

Однако ничего, кроме этого, не случилось.

– Что именно должно произойти? Совиный Принц явится, так? – уточнил Солярис, когда все простояли в тишине одну минуту, две, три, и Тесея уже начала переступать с ноги на ногу, порядком утомлённая.

Волчья Госпожа вздохнула. Всё это время она перебирала пряжу обеими руками, мыча что-то под маской на тот же песенный мотив, прежде чем ответить:

– Нет, не Принц.

Где-то вдалеке затряслись кристальные деревья, складываясь пополам с оглушительным звоном, с каким бьётся стекло.

– Что это? – навострилась Мелихор, сунувшись к окну и присев за его рамой, отчего напомнила мне маленького любопытного зверька, выглядывающего из норы. – Эй, кажется, там кто-то идёт… Кажется, то действительно не Принц. Разве совы бывают такими громкими и неуклюжими? Неужто это…

Оставалось лишь одно божество, которое могло нагрянуть в совиный дом, помимо его владельца. Божество это было слишком далёким для меня, чужим, а потому я даже представить не могла, на что будет похожа встреча с ним. Как и Принц, он сочетал в себе несочетаемое – войну и надежду, наказание и милосердие, кровь и мёд. Истинный предводитель всех хирдов земных. Защитник бедняков, юродивых и прокажённых. Прародитель воинской ярости и первый берсерк, одаривающий своим благословением всех, кто в этой ярости нуждается, но намерен использовать её во благо. Он жаждал видеть на своих алтарях сырое мясо, точно лесной зверь, и носил на голом теле шкуру одного из них.

– Медвежий Страж, – прошептал Кочевник, впервые поняв что-то раньше, чем поняли все остальные.

– Я же велела на месте стоять, глупец! – крикнула ему Госпожа, и Солярис подался вперёд, надеясь остановить Кочевника, но не успел.

– День, который должен был настать после моей смерти, настал при жизни! – загоготал он, очутившись на пороге в мгновение ока и вскинув над головой топор. – Отец мой духовный, наставник и господин! Я следовал его пути с пяти лет, когда впервые подбил воробья, кинув камень, и принёс матери ожерелье из перьев. Благодать медвежья и медвежье признание – это всё, о чём я мечтаю. О великий Страж, воин неустрашимый, неутомимый берсерк, я ждал те…

Кочевник потянулся к двери, чтобы встретить Стража лично, но вдруг та распахнулась сама и качнулась в обратную сторону с такой силой, что лишь чудом не слетела с петель. Зато ударила Кочевника так сильно, что он перелетел через стол и утащил его за собой вместе со всей утварью.

– Посторонись! – крикнула Волчья Госпожа.

Так вот что навело беспорядок в совином доме, когда мы пришли сюда, и почему мы не встретили в сиде ни одной души, кроме душ утопленников, которым было нечего терять. Ведь берсерка, впавшего в неистовство, одинаково боятся что живые, что мёртвые.

Почти на две головы выше Сола, Медвежий Страж едва не проломил собой дверной проём, когда втиснулся в дом полубоком. Из-под золотой маски в форме оскаленной медвежьей пасти выглядывала короткая рыжая борода, словно изо рта у него стекал огонь. На Страже и впрямь не было ни обуви, ни рубахи – ничего, кроме простых штанов, наручей с браслетами и бурой шкуры, колыщущейся сзади вместо плаща. У горла к ней, как брошь, был приколот засушенный цветок, кажется, вербены. Голый рельефный торс покрывали рунические шрамы: манназ, тейваз, турисаз, альгиз… Вместе они образовывали круг и складывались в став «шлем ужаса», призванный устрашать врагов. Хотя один внешний вид Стража и так справлялся с этим на славу.

«Помалкивайте и старайтесь не шевелиться», вспомнила я напутствие Госпожи, но едва сдержалась, завидев, как Страж надвигается на Тесею. Весь дом трясся под его тяжеловесными шагами, а скрип, который издавали половицы, напоминал стенания умирающих.

– Невеста, – произнёс Медвежий Страж. Голос у него оказался молодым и звонким, вовсе не таким устрашающим, как мускулистая фигура, которой он и впрямь походил на медведя, стоящего на задних лапах. – Мой вербеновый цветок, моя звезда… Ты вернулась!

Он мог одной ладонью раздавить Тесее голову, но отчего-то страх, который я испытала при его появлении, резко притупился. Быть может, потому, что Страж всё ещё оставался защитником слабых, или же потому, что между ним с Тесеей ползла шерстяная нить, невзрачная, тонкая, но точно непростая. А возможно, всё дело было в том, с какой нежностью он обращался к ней, приняв за ту, кем она не являлась. Отчаянно тянул к ней руки, просил объятий… До того, как он заключил Тесею в них, оставались считаные шаги.

– А ну стой, Великий! Я ждал этого дня не для того, чтобы ты меня как муху прихлопнул и даже не заметил!

Чудом оклемавшись после удара, Кочевник выбрался из-под обломков стола, настырно ухватился за край шкуры Стража и упёрся ногами в пол, из-за чего тот резко замер, не в силах сдвинуться с места. Крестообразный узор поплыл на гладко выбритых щеках, смешавшись с потом и кровью.

– Надо же, – протянула Волчья Госпожа удивлённо. – Тупой как пень, но до чего силён!

Она не спешила вмешиваться, но на то была причина. Я внимательно следила за её пальцами, татуированными хной; за тем, как меж них струятся нити, напитываясь древней силой, как водой. Казалось, они разбухают от неё, становятся толще и крепче, обращаются в верёвки. Наблюдая за борьбой Кочевника со Стражем, Волчья Госпожа не теряла времени даром и взывала к сейду, заговаривая расставленные ловушки. В конце концов, и в той песне, что она мычала, охотник не сразу поймал лису. Терпение – это трут, дающий искру.

– Невеста… – снова прошептал Медвежий Страж, и кончики его мозолистых пальцев почти дотронулись до лица остолбеневшей Тесеи. – Иди сюда.

Волчья Госпожа потянула за одну из нитей – самую короткую, торчащую из мотка, как мышиный хвостик, – и Тесея, прежде подозрительно неподвижная и не издающая ни звука, вдруг ожила, завизжала и сорвала с лица кроличью маску. Затем она шарахнулась назад и, споткнувшись о ковёр, опрокинулась на спину. Маска выпала у неё из рук и покатилась Стражу под ноги.

Он опустил к ней голову, и кулаки его сжались.

– Ты не она! Что ты сделала с моей Невестой?!

Медвежий Страж кинулся на Тесею с таким остервенением, что Кочевника, как бы он ни сдерживал божество, подбросило в воздух и опять перекинуло через обломки стола. Тесея же принялась ползти назад, перебирая локтями, и подол её платья порвался, застряв между половиц.

Солярис дёрнулся. Ещё бы немного, и он бы наплевал на завет Госпожи не вмешиваться и бросился бы к ней на помощь, но я вовремя вперила ладонь ему в живот, качая головой. Как бы я ни любила это в Солярисе – его готовность драться даже в заведомо проигрышном бою, чтобы защитить близких, – сейчас в этой защите на самом деле не было нужды.

Медвежий Страж уже ступил на протянутую по полу нить.

– Здесь лису охотник встретил, здесь лисица пленена, – пропела Госпожа и расправила нити, продетые между пальцев так, чтобы смотреть на Стража сквозь них, как сквозь решётку.

Нить внезапно пришла в движение и бросилась к Стражу змеёй. На первый взгляд она не была настолько длинной, чтобы обвить его с головы до ног, но, кажется, растягивалась на ходу. Секунда – и вот у Стража связаны лодыжки, руки и бёдра, а затем шея по самое горло. Он рухнул перед Тесеей на колени и остался стоять так, полностью обездвиженный. Вся его удаль, вся ярость, прославленная на два мира, сдались оковам женского сейда.

– А ну угомонись, окаянный! – гаркнула на него Госпожа. – Весь сид на уши поднял. И не стыдно тебе?! Благодать свою хвалёную позоришь! Стражник благочестивых и обездоленных, тоже мне, тьфу. Мороки с тобой больше, чем с дитём капризным! Нет твоей Невесты больше, мертва она, смирись и приди наконец в себя.

Страж завертелся, зарычал утробно, как рычала на него белая волчица из-за спины Госпожи, но путы разорвать не смог, словно то сталь закалённая была, а не шерсть. Со Стражем было покончено, но Тесея всё ползла и ползла от него на четвереньках, пока не пробралась через обломки стола и не добралась до Кочевника, зарытого под ними. Кроличья маска так и осталась валяться под задравшимся ковром, забытая.

– Б-братик!

Он закряхтел, лёжа под расколотой скамьёй, и Мелихор подбежала к нему тоже, помогая поднять её. Деревянные щепки усеивали пол вместе с осколками глиняных тарелок, и даже на лицо Кочевника осела древесная стружка. Тесея принялась оттирать её рукавом платья, но Кочевник сразу отмахнулся, как пришёл в себя, всё ещё сердитый за её непослушание. Его топор валялся в противоположном конце комнаты, как и добрая часть наших разломанных вещей.

– Что с ним такое? – спросил Солярис. Он по-прежнему отгораживал меня от Стража рукой и не давал продвинуться вперёд ни на дюйм, даже подойти к Тесее: та пусть и утешала Кочевника, но после такого явно нуждалась в утешении сама. – Почему он накинулся на нас? Что… Что произошло?

– Берсерк есть берсерк, – ответила Волчья Госпожа, медленно подступившись к Стражу. Его голова безвольно покачивалась из стороны в сторону, как у тряпичной куклы, а грузное сильное тело будто бы съёжилось, уменьшилось в размерах. Больше от Стража не исходили ни угроза, ни звериная мощь. Даже более того: он выглядел больным, измождённым… – Вы зовёте берсерками воинов крепких да бравых, но быть истинным берсерком – значит яриться, как бешеный пёс; боли от огня и копий не чувствовать, биться до тех пор, пока не умрёшь, без любых мыслей в голове. Это почти то же самое, что транс, в какой погружаются вёльвы, взывая ко мне. Далеко не все умеют входить в него, когда сами того хотят… А выйти и того сложнее. Когда Туман Невесту погубил и остался в Подлунном мире, недосягаемый, ярости Стража так много стало, что он перестал быть ей хозяином. Нет больше той, что побеждать её помогала и каждый раз возвращала его назад. Как медведь за кроликом следует, так и он следовал за Невестой всю жизнь, стоило ей вербеновый цветок однажды ему подарить. Странная то любовь. До сих пор её не понимаю. Но чистая, как снег в месяц воя.

– Невеста! – Стон, сорвавшийся с губ Стража от одного звука её имени, пробрал меня до мурашек. Из-под медвежьей морды потекли слёзы, собираясь на линии челюсти и капая вниз. – Невеста…

Волчья Госпожа похлопала Стража по затылку с неумелой ласковостью, прямо на стыке золота и рыжих кудрей, спускающихся по бокам от выбритого затылка. Он больше не дёргался и не рвался, но нить по-прежнему впивалась в загорелую кожу так сильно, что, будь Страж человеком, на нём бы остались кровоподтёки. Несмотря на то что он всего лишь прошёл через дом, погром от него остался такой, что прошлый беспорядок не шёл ни в какое сравнение. Если Медвежий Страж точно так же к Совиному Принцу заявился, то немудрено, что тот решил увести его подальше от родной обители; увести туда, где ничто – и никто – не пострадает.

– Ну-ну, тише… – продолжала утешать Госпожа. – Всё поправимо, всё обратить вспять можно, даже смерть. Вернётся милая твоя, вернётся!

Солярис поджал губы. Вместе с отблеском всколыхнувшихся свечей на его лице пролегла тень узнавания и сочувствия. Неужели он испытывал нечто подобное, когда я умерла? Мог ли он тоже сойти с ума, если бы я не вернулась? Злость, которую некуда выплеснуть, хуже безумия. Она тоже проедает в рассудке зияющие дыры, но не оставляет их пустыми, а заполняет тьмой.

– Ну и зачем вы помешали? Совсем чуть-чуть бы подождали. Едва Медведя усыпил, стихами разум поразил, как он опять разбушевался и за флейтой кроличьей погнался.￼

Свечи всколыхнулись не просто так: где-то между этажами, под самым шпилем совиного дома, настежь распахнулось витражное окно. Следовало догадаться, что тот, кто умеет летать, и в дом свой залетает, а не входит. Захлопали птичьи крылья, и ставни в башенках тоже загрохотали, застучали от ветра. Он промчался по дымоходу и, почти сровняв огонь в камине с углями, взъерошил страницы разбросанных книг. Все тут же задрали головы, высматривая скользящую по шкафам тень, маслянистую и широкую, но такую шуструю, что взгляд ни на секунду не успевал за неё уцепиться.

– Ждали мы тебя долго, да не дождались, вот и поторопить решили, – сказала Волчья Госпожа громко, тоже запрокинув голову к сквозным потолкам. – Я так и поняла, что за Стражем ты погнался, местных от беды спасать. Благое дело делаешь, конечно, что присматриваешь за ним, но нечего и жилище без присмотра оставлять, если ждёшь гостей. Нерадивый ты хозяин! Спускайся давай, а то шея затекает.

По воздуху полетели коричнево-рыжие перья, и повеяло клубникой с мятной прохладой, какая опускается на летний лес по ночам, когда пробуждаются совы и начинается их охота. Драгоценности, пришитые к котте и шальварам Принца, даже в сумерках Кристального леса сверкали, как под прямыми лучами солнца, и отбрасывали радужные блики на стены, мимо которых он пролетал. Будучи покровителем воров и убийц, Принц легко становился бесшумным, если сам того хотел. Ни одна половица не скрипнула под его весом, когда он сложил крылья и мягко приземлился перед нами.

– Так-так-так, – протянул Принц и пригладил бриллиантовыми перстнями растрёпанные волосы, такие золотые, что было непонятно, где начинаются они, а где – его маска. Затем он оглядел развалины своей мебели, от которых по комнате ещё витала пыль, и посмотрел на нас. – Ах, теперь понятно, почему вам не терпелось меня скорее увидать. Королева-госпожа на Кристальный пик пришла судьбу свою встречать!

Пока мы сидели в совином доме, ели печёные яблоки, пили вино и ждали Принца, я словно успела забыть, кто я и зачем пришла сюда. Оттого и растерялась так, вдруг оказавшись с божеством, которого искала половину года, лицом к лицу. Пришлось несколько раз глубоко вздохнуть и выдохнуть, чтобы успокоиться. Я медленно обошла Соляриса и мысленно отметила (не без удивления), сколь легко он пропустил меня. Подбородок его прижался к груди, спина согнулась, а рука легла на сердце. Солярис никогда и никого не встречал столь почтенным образом, но оно было понятно: Совиный Принц – тот, чью волю однажды исполнила Виланда, связав нас воедино. Тот, кому он обязан всем. И мной тоже.

– Господин мудрейший, – произнесла я, сглотнув нервозно. – Совиный Принц, я…

Крылья его, коричнево-рыжие, оказались мягкими и тёплыми на ощупь, как бархатный плащ, а руки – изящными и нежными, точно у девицы. Оказывается, он был выше меня всего на пару дюймов: я поняла это, когда Принц вдруг обнял меня, и я ударилась носом о золотую пластину маски на его щеке.

– Умница, Рубин, – прошептал он мне на ухо, впервые отринув рифму и всю свою помпезность. – Ты такая умница.

Следовало поклониться, обратиться к нему с почестями, высказать своё уважение хвалой, а ещё лучше дарами, но вместо этого я уткнулась в него носом, боясь, что вот-вот расплачусь. Сияние его драгоценных одежд и персиковой кожи казалось осязаемым, тёплым, как солнечный свет. Однако я не знала, что греет меня сильнее: Совиный Принц или же мысль, что он – последний, кто застал мою мать в живых. Когда-то она наверняка тоже касалась его рук или крыльев. Так, через Принца, и мы с ней впервые дотрагивались друг до друга, сквозь время и миры.

Хоть Совиный Принц и не был человеком, но сердце его билось вполне по-человечески. Я чувствовала его под своей ладонью, прижав руку к треугольным сапфирам, обрамляющим воротник котты. Пурпурно-оранжевая ткань, напоминающая зарево рассвета, источала запах вина и осени. Я успела надышаться им, прежде чем Совиный Принц вспомнил о приличиях и отпустил меня, проведя напоследок ладонью по моей макушке.

– А это что ещё такое?.. – Он зацокал языком. – Ох, и знамение дурное! Просил ведь: сторонись тумана. Коль встретишь – прочь беги, как от дурмана!

– Это случайно получилось, – пробормотала я, стыдливо пригладив рукой красную прядь волос, которую Совиный Принц намотал себе на палец. Та стала в два раза шире, чем была в нашу с ним последнюю встречу, и лишний раз напоминала о том, как близко подобралась беда.

– Хватит побратимства! – Волчья Госпожа легонько стукнула Принца посохом по хребту, и тот перекатился с пятки на носок и обратно. – Давай, выкладывай скорее, зачем звал к себе королеву.

– Гневишься, Госпожа Волков, что есть любимица у сов? – подразнил её Принц, нагло подтолкнув в ответ плечом. – А как же сытный ужин и вино? Гостей тут не было давно! Давай бутылочку откроем, Стража успокоим, порядок наведём, а уж потом к делам насущным перейдём…

– Нет у нас столько времени в запасе. – Госпожа дёрнула Принца, попытавшегося обойти её, за локоть. – Случилось нечто, ответственность за что полностью моя… Туман сюда идёт, он знает, где Рубин, и наверняка нагрянет в самый неподходящий для того момент. Надо их всех вместе спровадить обратно под Луну скорее…

– Туман идёт? – переспросил Совиный Принц, склонив голову набок и примяв золотые кудри к плечу. – Ну и не страшно, подождёт. Так что, налить вина? Или поедим сперва?

И он, вырвавшись, вальяжно двинулся к своему винному стеллажу, где сразу заметил пропажу нескольких бутылок и многозначительно закашлял. Его пальцы с аккуратными, коротко стриженными ногтями хаотично прошлись по нескольким бутылкам, будто Совиный Принц выбирал вино наугад, а не по описанию на металлических пластинах и цвету содержимого. В конце концов его рука замерла на изогнутом полукруглом кувшине, напоминающем змею, кусающую себя за хвост, и я увидела тёмно-гранатовые разводы на его стенках: судя по всему, вино было из переспелых гранатов и очень-очень крепкое.

Неужели он и впрямь собирается просто сидеть и пить?..

– Совиный Принц, господин, – решила обратиться к нему я. – Вы ведь помните, что сказали мне в нашу последнюю встречу? Когда я… умерла. Вы сказали…

– «Я буду ждать тебя на Кристальном пике, у Аметистовых садов, где гниёт любовь богов среди цветов», – повторил он слово в слово, доказывая, что я действительно сделала всё так, как он велел. – И вот ты здесь! Побед твоих уже не счесть. Что, пожалуй, заслужило особенную смесь…

И Совиный Принц, сунув изогнутый кувшин под мышку, взял другой рукой ещё один, запечатанный воском. Затем с обеими сосудами он прошёл до камина и, проверив, пуст ли стоящий рядом чугунный котелок, опорожнил туда обе бутылки, после чего подвесил его над огнём. Вино закипело быстрее, чем я успела прийти в себя, и через весь дом потянулся душистый аромат переспелой клубники с гранатом и специями.

– Может, его Медвежий Страж тоже приложить успел, как Кочевника? – услышала я за спиной шепоток Мелихор. Она нервно постукивала перламутровыми когтями по подоконнику, пока Совиный Принц самозабвенно размешивал горячее вино и разливал его по кубкам. – Или боги все такие? Зачем-то они ведь однажды стали людям помогать… Впрочем, вряд ли от большого ума. Так что, может…

– Мелихор, помолчи, – шикнул на неё Сол и вдруг шагнул вперёд, кашлем привлекая всеобщее внимание. Он никогда не умел общаться с высокородными господами, а с божествами и подавно, потому звучал весьма неловко и скомканно, когда попытался вежливо поторопить Принца: – Совиный господин, возможно, вы не поняли, но драгоценная госпожа Рубин проделала весь этот путь не для того, чтобы пить вино, а чтобы узнать, как уничтожить Красный туман так, чтобы он не вернулся больше. Вы ведь за этим её и позвали? Или нет?

«Или нет?»

Совиный Принц промолчал и прошёл мимо Соляриса, будто не заметил его. Он нёс два кубка в руках – один деревянный, другой железный. Оба дымились, и Принц несколько раз подул на бурлящее вино, прежде чем протянуть один из кубков Тесее, сидящей подле Кочевника, прикрывшего глаза, ресницы на которых слиплись от крови.

– Дай испить ему это, мой маленький друг. У медвежьих детей вино лечит недуг.

Тесея разрумянилась, взирая на Принца снизу вверх, и послушно забрала у него железный кубок. Стоило ей уронить на губы Кочевника всего пару клубнично-красных капель, как он действительно оживился и даже сумел приподняться на локтях, чтобы обхватить основание кубка исцарапанной рукой.

– И ты выпей тоже. Умирать от жажды вслед за возлюбленной негоже.

Совиный Принц опустился перед Медвежьим Стражем на корточки и подставил деревянный кубок ко рту его маски, но тот отвернулся, отказываясь. Все наблюдали за ними в полной тишине, и если я, Солярис и Мелихор молчали от изумления, то Волчья Госпожа терпела выходки Принца явно по другой причине. Её пальцы перебирали и затягивали пряжу вокруг навершия, и, когда пряжа кончилась, она вдруг подскочила к Принцу прыжком и схватила его за ворот. Их маски столкнулись со звоном, едва не высекая искры, и вино потекло из деревянного кубка, заливая им башмаки.

– Так ты не знаешь ничего?! – прошипела она. – Никакого секрета нет? Тогда на кой ляд позвал сюда королеву?

«Я буду ждать тебя на Кристальном пике, у Аметистовых садов, где гниёт любовь богов среди цветов». Я мысленно повторила эти слова несколько раз. Мне пришлось схватиться за край столешницы, чтобы устоять на ногах, и если бы не Сол, вовремя придержавший его с другого края, тот бы перевернулся вместе со мной и с пустыми кувшинами.

Всё это время я считала, будто Принц ждёт меня, чтобы поделиться сакральными знаниями; рассказать то, что не успел поведать в прошлый раз, когда оба мы стояли на берегу Тир-на-Ног, встретившись и тут же распрощавшись. Но ни тогда, ни сейчас он ни разу не обмолвился об этом. Сакральные знания – не более, чем моя собственная выдумка, оправдание этому путешествию, которое я выбрала сама, чтобы не терять надежду.

На самом деле Совиный Принц позвал меня на Кристальный пик вовсе не для того, чтобы поведать способ уничтожить Красный туман, а чтобы самому его постичь. Чтобы я привела сюда Селена.

Стоило мне понять это, как на меня обрушилось неестественное спокойствие. Будто кто-то прошептал на ухо: «Судьбу не обманешь. Судьбу не предотвратишь. Судьбе доверять нужно. Прямо сейчас, доверять-доверять, искренне и беззаветно». И Совиный Принц, никому прежде не отвечающий, повернул ко мне свою маску. Я была готова поклясться, что перьевая резьба на ней сложилась в улыбку, хотя улыбаться здесь было нечему.

– Госпожа, прошу, не обессудь. Я о Тумане расскажу, когда познаю его суть. Уж так оно заведено у богов вина и мудрости – какие только ради знания мы ни вытворяем дурости!

– Как это понимать? – вмешался Солярис, забыв от ужаса и гнева о своём нежелании говорить с богами и выступать от моего лица. – Вы не знаете, как победить Туман?!

– Мы что, зря сюда пришли? – подхватила Мелихор.

– Что ты задумал, идиот?! – продолжала наседать на него Волчья Госпожа.

Совиный Принц снова замолчал, и дом погрузился в хаос. Все кричали, ругались, спорили. Оттого я не сразу заметила, как Тесея, оставив Кочевника отдыхать рядом с опустевшим кубком, дёргает меня за край туники. После подземной водицы ткань отчего-то преобразилась в цвете, стала ярко-голубой, почти лазуритовой. На ней пальцы Тесеи в мелких отметинах от иголки казались совсем белыми. Подняв глаза, я обнаружила, что таким же белым у Тесеи было и лицо.

– С… С-ст… Ст-р…

От испуга она даже не смогла выговорить его имя. Благо Солярис среагировал и без этого. Он оттолкнул нас обеих в сторону, сгребя рукой, и закрыл спиной от Медвежьего Стража. Пока остальные ссорились, тот каким-то образом поднялся на ноги, расправил плечи и, рыча, стал тянуть шерстяную нить во все стороны. Она затрещала, разрываясь плеть за плетью.

– Невеста! – вскричал Страж. – Я слышу тебя!

А в следующую секунду её услышали все. Крылья Принца, сложенные за спиной, раскрылись и взъерошились, а Волчья Госпожа вскинула рябиновый посох, прячась за свою рычащую волчицу. Та встала на дыбы, скребясь о входную дверь, за которой кто-то пел звонким девичьим голосом, ему – я точно знала! – не принадлежащим.

– Век за веком я одна. Ночь моя без звёзд темна. За холмом, что ветер сплёл, за равниной, куда любимого увёл. Я лунный серп с небес возьму, перережу им косу. Из косы родится зверь – дитя всех моих потерь…

– Невеста! – отозвался Страж на её — его – пение и натянул нить ещё сильнее. На его мускулистых руках выступили жилы.

Если не знать, кто стоит по ту сторону двери и так бесподобно имитирует любые голоса и лики, то можно было решить, что Кроличья Невеста и впрямь воскресла. Даже золотая маска её, которая по-прежнему лежала на краю ковра, откликнулась на глас: по резьбе забродили странные блики, похожие на чернильные пятна. Маска словно говорила: это не моя хозяйка, это скверна, которая пытается отравить меня и вас.

Красный туман, Селен, пришёл.

Я невольно шагнула на его зов, но Солярис перехватил меня рукой. Сжал так крепко, что локоть пронзила боль, и подтащил к Совиному Принцу, задумчиво скребущему пальцем свою маску.

– Выход другой из дома есть?

– Нет, лишь окон здесь не счесть.

Солярис задрал голову вверх, оглядывая высокие этажи, образующие башню. Будь мы в своём мире, он бы ответил: «Чем окна не двери?» – обратился бы собою и проломил бы витражное стекло, но без труда выбрался бы отсюда. Однако сид сделал его больше человеком, чем драконом. Не было крыльев. Не было путей для отступления. И смысла в этом отступлении тоже не было. Я там, где должна быть – ни больше ни меньше.

– Дикий, да очнись же ты! Никакая не Невеста это! – воскликнула Волчья Госпожа, оторвав от другого рукава новый кусок ткани и принявшись вытягивать из него пряжу наспех, чтобы пленить Медвежьего Стража ещё раз.

Та нить, что сдерживала его до этих пор, лопнула.

Посыпались на пол обрывки шерсти, и никаких оков не стало. Медвежий Страж выпрямился во весь рост, и, будь здесь потолки, он бы наверняка пробил их головой. Никто, даже Волчья Госпожа и Совиный Принц, не осмелились выступить против него. Впрочем, они его и не интересовали.

– Век за веком я одна. Ночь моя без звёзд темна. Из косы родился зверь – я его навек теперь, – снова пропела с улицы Кроличья Невеста. – Это он всего тебя лишил. Зверь, дракон жемчужный, твою Невесту погубил.

Кочевник, найдя в себе силы только сесть на полу, но никак не встать, прохрипел, глядя на дверь:

– Что она только что сказала? «Дракон жемчужный»?..

Свинцовая тяжесть потекла по вискам, собираясь в затылке. Теперь, когда шерстяной нити не стало, как и защитных чар Хагалаз, Селен снова копошился в моём сознании. Я чувствовала его так же явственно, как чувствовала бы червя, заберись он ко мне в ухо. В своём желании соединиться со мной, стать моей частью, Селен тоже был паразитом. Только теперь он решил, что сожрать меня ему мало – он хочет сгрызть ещё и тех, кого я люблю.

«Сними это…»

«Что ж мне теперь, девицей помирать?..»

«Скажи, если я сделаю что-то не так…»

Селен был способен лишь на одержимую любовь, потому и ревность его, пробудившаяся от увиденного моими глазами, была одержимой. Немудрено, что он внушил Медвежьему Стражу убить Соляриса.

– Ма’рьят!

Мелихор взвизгнула, вовремя ощетинив чешую, покрывающую её спину и хвост, чтобы закрыть собой Тесею и Кочевника от града щепок, посыпавшихся сверху. Однако если им троим предназначались только опилки, то нам с Солом, стоящим в центре, достался целый обломок стола, который Страж вдруг подхватил с пола и швырнул через весь дом.

Совиный Принц схватил меня за локоть, распахнул левое крыло и взмахнул им с такой силой, что поток ветра буквально закружил нас и увёл в сторону, помогая уйти от столкновения. Лишь благодаря тому, что Принц вжал меня носом в свои перья, схватив за затылок другой рукой, ошмётки раскуроченного Стражем дерева не разодрали мне лицо. Сзади же послышался глухой стон: Солярис увернуться не успел, и брусок дерева ударил его в грудь. Встреченный перламутровой чешуёй, он раскололся надвое, но отбросил Соляриса назад.

Заскрипели книжные шкафы, падая, и зазвенели бутылки, разлетаясь по дому. Сол приземлился в лужу «Полуденной смерти», и волосы его тут же слиплись в приторно-горьком вине вместе с горячей кровью, зашипевшей на половицах, когда Страж обрушился на него с разбегу и приложил головой об пол.

Я не услышала свой крик лишь потому, что его заглушил крик Мелихор. Её хвост взвился вверх так высоко, что гребни на нём прочесали потолок и стены. Я отлично помнила, как она умудрялась держать одной рукой взрослого дракона и как сражалась с Сенджу, поплатившись за это всего-навсего сломанным крылом. Однако Стражу её жалящие укусы и порезы не причиняли вреда: как бы яростно Мелихор ни полосовала его когтями и как бы громко ни верещала о том, что Солярис не виновен, без возможности перевоплотиться целиком она была бессильна против бога. Кажется, Страж даже не замечал её, сидящую у него на спине. Только когда Сол наконец-то сумел вывернуться и перекатился в сторону по битому стеклу, Медвежий Страж схватил Мелихор за шкирку и скинул её с себя, как назойливое насекомое. Уже в следующее мгновение его жилистая рука снова оказалась у Сола на шее, и золотые глаза закатились.

– Эй, Страж Великий! Это я должен его убить, а не ты! А ну отошёл!

Пускай Кочевнику явно было мало одного кубка с вином, чтобы полностью оправиться, он всё-таки поднялся на ноги, хромой и побитый, как собака, которой Солярис часто его дразнил. В руке твёрдо лежал истёсанный топор, а с одного плеча свисал обломок пришитого кабаньего бивня. Каждый шаг заставлял Кочевника морщиться, держась свободной рукой за сломанные рёбра, но, завидев, что Мелихор снова вцепилась Стражу в спину, он тоже напал на него.

Раскалённая кочерга, торчащая из углей в камине, обожгла пальцы до волдырей, когда я в отчаянии за неё схватилась. У меня не было ни опеки сейда, ни чешуи, ни божественной благодати, но и сил смотреть, как Селен мстит Солярису чужими руками, не было тоже. Я пыталась защитить его, как умела, и даже Волчья Госпожа, вдруг возникшая у меня на пути, не могла мне помешать.

– Никому не выстоять против Стража, глупая ты Бродяжка! – рявкнула она, пытаясь отобрать у меня кочергу. В отличие от моих её пальцы даже не покраснели, когда она прикоснулась к ней. – Куда ты с кочерёжкой и на берсерка лезешь?!

– Он же убьёт Соляриса! – воскликнула я.

– Так он и тебя прибьёт, дурная! Вдвоём помрёте, и кто тогда волю божественную исполнит, Туман победит и мир вернёт к тому, что было?

– Да плевать мне, что с миром станет, если Сола не будет в нём! – призналась я, роняя кочергу от бессилия и боли. – В таком случае сама Туману сдамся, жизни себя лишу – и гори всё сущее, включая вас, в пламени Дикого!

– Ну, Госпожа, слыхала? Помоги ж ты наконец, пока Рубин не пострадала, – сказал Принц Госпоже усталым тоном.

– Да я и так помочь собиралась! Чего вы делаете из меня злодейку, – огрызнулась та в ответ. – А эта, ишь, смотри, какая языкастая! Ещё икра рыбья, а уже петь пытается, как кит!

И, проворчав что-то ещё о моём гоноре и своём добром сердце, Волчья Госпожа развернулась и, махнув рукой скалящейся волчице, кинулась вместе с ней на подмогу Солярису. Тот всё-таки ухитрился вырваться из захвата Стража и теперь уворачивался от его размашистых ударов шаткой поступью. Голова у Сола явно кружилась. Хоть Страж и атаковал его голыми кулаками, но кулаки те были опаснее чёрного серебра: от них на доспехе Сола уже пролегло несколько глубоких и длинных трещин в области груди. Даже драконья чешуя, будучи самой крепкой материей на свете, не выдерживала божественной мощи. Совиный дом тоже содрогался: с верхних этажей сыпались книги, части крыши, витражные стёкла, балки.

А голос Кроличьей Невесты всё продолжал петь и смеяться…

– Совиный Принц! Нам нужно…

Я обернулась и осеклась, не обнаружив его ни у себя за спиной, ни где-либо ещё. Неужели его «познание» Селена подразумевало то, что он должен держаться в стороне и смотреть? Выругавшись, я сама кинулась к Тесее. Она сидела на ковре, рыская под ним руками, несмотря на сыплющиеся сверху обломки, которые легко могли похоронить здесь нас, обычных смертных, заживо. Не мешкая, я схватила её под руку и выбила плечом и без того сломанную дверь. В лицо ударил резко похолодевший ветер, будто пытаясь загнать нас обратно в дом, и в волосах запутались золочёные листья.

– М-маска! – вскричала Тесея. – Я ещё н-не нашла м-м…

– Да Дикий с этой маской кроличьей! Не поможет уже она!

– Нет! Я-Я… М-могу…

– Тесея!

Её как подменили – словно и впрямь обратилась в вертлявого крольчонка. Она забрыкалась, пнулась несколько раз и в конце концов выскользнула у меня из рук, а затем юркнула назад в пучину, где шерстяные нити путались со сталью и драконьими когтями. Выругавшись, я собиралась кинуться туда же, но не успела. Верхние этажи дома заскрипели, накренились под тяжестью собственного веса и начали сдвигать друг друга, пока часть из них не рухнула вниз.

Я покатилась по сырой земле, успев отпрыгнуть в последний момент от обвала, и кубарем вылетела через крыльцо вместе с отломанными перилами. Щека загорелась, рассечённая о камни, торчащие из-под подстилки золотых листьев, и в уголке глаза скопилась кровь вместе со слезой. Сквозь них я по-прежнему видела вихрь из силуэтов по ту сторону надколотых витражей: обрушился лишь фасад дома, завалив собой проход, но оставив целыми торцы и заднюю его часть. Облегчение, проступившее сквозь боль, имело вкус, похожий на «Полуденную смерть».

– Не ушиблась, любовь моя?

Пение Кроличьей Невесты смолкло – вместо него послышался голос мужской, всё ещё до безобразия похожий на голос Сола. Я оперлась на локти, лёжа на земле животом, и медленно села, чтобы увидеть над собой Селена с протянутой рукой.

Поклявшись носить при мне лишь одно обличье, он честно эту клятву исполнял. Длинные прямые волосы стекали по худым плечам, словно водопад из крови. В миндалевидных глазах тоже плескался багрянец, такой густой и въедливый, что даже отражающееся в них свечение кристальных деревьев не делало взгляд менее отталкивающим. Дорожный плащ с капюшоном, который Селен надел поверх, придавал ему обманчиво человеческий вид. Словно передо мной стояло не чудовище, а странствующий господин из далёких краёв, где разве что зубы затачивают ножом, а сапоги не носят и предпочитают ходить босыми.

Ладонь его, изящная и белоснежная, слегка покачивалась у меня перед лицом. Её пересекали мелкие чёрточки и линии, точь-в-точь такие же, как у любого живого человека. Некоторые вёльвы говорили, будто по этим линиям можно прочесть судьбу, и мне вдруг стало интересно, что они сказали бы, доведись им читать ладонь Селена. Такая ли она, как у меня? Правда ли, что, как и душу, мы делим одну судьбу на двоих?

– Ну же, – мягко поторопил он меня, парализованную этим ночным кошмаром, сбывающимся наяву. – Вставай. На земле холодно сидеть. Ты же не хочешь заболеть, как одиннадцать лет назад, когда вы с Матти играли в снежки три часа напролёт и ты потом слегла с воспалением лёгких? Ты всегда была слишком слабой.

Селен знал всё обо мне. Он был мной. Однако, даже если бы я окончательно сошла с ума, забыла о проклятии, расползающемся красными прядями по моим волосам от каждого нашего соприкосновения, и действительно решила принять его руку, то не успела бы. Нечто коричнево-рыжее, стремительно просвистев в воздухе, ударило Селена по локтю и буквально оторвало ему конечность по самое плечо. Отброшенный, он прочертил пятками по траве кривую линию и оказался на другой стороне опушки. Его оторванная рука с ещё подрагивающими пальцами и лоскутами рубахи упала к моим ногам.

– Только поглядите, как смело рассуждает! А сам ведь лишь других бездумно отражает. Надколотое зеркало, что столько красоты напрасно исковеркало.

Совиный Принц, где бы он ни пропадал до сих пор, теперь стоял прямо передо мной. Очевидно, я ошиблась и он вовсе не собирался смотреть и изучать Селена с безопасного расстояния – он собирался повстречаться с ним лицом к лицу. Потому и возник между нами, закрыв меня от жадного взгляда кроваво-красных глаз крылом широким и надёжным, как стена.

– Так вот, значит, ты какой… – протянул Принц с неподдельным интересом. – Мор, нарушивший божественный покой.

– У меня есть имя. Я Селен, – сказал тот раздражённо, опустив кровоточащую культю. Растопыренные перья Принца скрыли её от меня, но, когда Селен вновь поднял из-за них руку, та снова выглядела целой и невредимой. Лишь рукав рубахи, короткий и рваный, да такая же мёртвая конечность, всё ещё лежащая у меня под ногами, доказывали, что мне не привиделось. Селен исцелялся гораздо быстрее, чем любой дракон. – А ты кто такой? Почему стоишь между мной и Рубин?

Совиный Принц рассмеялся, как рассмеялось бы любое божество, имеющее тысячи каменных домов по всему свету и впервые за столетия повстречавшее кого-то, кто ничего не ведает о нём. Вдоволь позабавленный этим, Принц двинулся Селену навстречу. То, как лениво он шёл к нему, как разглядывал, склонив голову набок, заставило меня задаться вопросом: если оружием Медвежьего Стража были кулаки, оружием Волчьей Госпожи – сейд, то каким же оружием владел Совиный Принц? Не мудрость ли то, умение видеть сквозь вещи и знать наперёд? Достаточно ли его мастерства, чтобы наконец-то понять, как покончить с Туманом раз и навсегда?

– Ты на сестрицу нашу обрушил свой злосчастный рок, – сказал Совиный Принц, разведя плечи вместе с коричнево-рыжими крыльями. – За это надо преподать тебе урок!

Ветер подхватил и подбросил в воздух золочёные листья. На секунду Совиный Принц полностью скрылся в их облаке, а затем раздался уже знакомый свист – он бросился вперёд, рассекая воздух, и точно так же рассёк Селену лицо вскинутым крылом, изгиб которого стал острым как бритва. Снова брызнула кровь, Селену не принадлежащая, бесчестно и жестоко отобранная. Совиный Принц завертелся на месте, и крови этой стало больше. Он буквально выпускал её из Селена, будто стремился опустошить его.

Я оказалась между двух огней – между домом, где смерть грозила моей любви, и Кристальным пиком, где смерть грозила всему миру. И ни там, ни здесь я опять не могла помочь. И после этого меня Бродяжкой кличут?! Думают, будто в прошлой жизни я действительно была Великой королевой Дейрдре? Да она бы никогда не стала отсиживаться за чужой спиной! Она бы никогда не сдалась. Поэтому…

Что я могу сделать?

Что я могу попытаться сделать, даже если не уверена, что получится?

Тяжело опустившись на единственную уцелевшую ступеньку, я подмяла под себя порванную тунику и растёрла большим пальцем свой мизинец, вспоминая ощущение тёплой волчьей шерсти, пульсирующей на нём. Всё это время нить оберегала меня, точно сами волчицы оберегают своих щенят. Повязав её на мне, Хагалаз сделала меня и мой разум недосягаемыми для Селена. А ведь прежде наша связь, оказывается, была обоюдной. Там, в хижине Рубинового леса, я тоже воспользовалась ею, проникнув туда, где шумел морской прибой и копился сумрак. Смогу ли я снова сделать это, но уже без Хагалаз? Смогу ли хоть как-то помочь Принцу? Пускай и в помощи этой он, похоже, не нуждался.

– Не поймал!

Совиный Принц перекувыркнулся через Селена, попытавшегося обхватить его руками, и тот, наверное, впервые в жизни познал вкус разочарования. Его уже зажившее лицо исказилось, белки глаз потемнели, и Селен стал атаковать Принца когтями и зубами в два раза усерднее, но всё ещё недостаточно быстро. Потеря крови сделала его медлительным, вялым и предсказуемым. Теперь, чтобы уходить от атаки Селена, Совиному Принцу даже не требовалось прилагать усилий. Он просто перепрыгивал с места на место, будто дразнил Селена и играл с ним в догонялки. Крылья лежали за его спиной, плотно сомкнутые, чтобы не мешать. Ловкость, с которой Принц маневрировал, была заключена не в них, а в его худощавом и вечно молодом теле. Он был гибким, как прут, и двигался на ногах, как в полёте. Каждый раз ускользал из-под носа Селена до того, как тот успевал до него дотронуться. Лишь единожды ему удалось ухватиться за клюв маски, но Принц тут же ударил ребром ладони по сгибу локтя Селена, и руку тому снова оторвало.

– Что такого особенного в ваших масках, что вы так боитесь без них остаться? – прошипел тот. – Неужто слишком слабы без них? Или уродливы?

Принц засмеялся.

– Я? Уродлив и ужасен? Ха-ха! Волчья Госпожа – быть может, но я, как звёзды и луна, прекрасен!

– Тогда сними её.

– Сниму. Когда всему здесь подведу черту. – И он снова растворился в воздухе прямо у Селена перед носом, когда тот кинулся на него. – Медленно. Слишко-ом медленно! Чего так неуверенно? Старайся лучше!

Совиный Принц перемещался так быстро, что я не сразу заметила, как он сам при этом умудряется до Селена дотрагиваться – поверхностно, скользяще… Грудь, затылок, лоб, шея, икры. Принц словно что-то искал в его теле, то и дело прикладывая к нему раскрытую ладонь, но никак не мог найти. Неужто тот самый секрет, ради которого мы все здесь? Если так, то чем медленнее будет двигаться Селен, тем проще будет Совиному Принцу его открыть.

Снова растерев основание мизинца, я сомкнула веки и глубоко вздохнула, успокаиваясь. Я не раз видела, как вёльвы взывают к сейду – они дышат в унисон с луной и солнцем, морями и океанами, цветами и землёй. Они дышат размеренно, глубоко, вместе с миром, и позволяют себе услышать его, чтобы он услышал их – и отозвался.

А проще всего сделать это, когда поёшь.

– Подведи коня к хомуту, подведи кота к миске с молоком, – пропела и я едва слышно. – Ах, я не могу заставить свою любовь сесть мне на колени и целовать её тайком!

Голод. Это было первое и единственное, что я почувствовала, когда потянулась к Селену и разумом, и уцелевшими крупицами своей души. Омерзительное сосание под ложечкой, отзывающееся урчанием в желудке; горькая слюна, разбавленная желчью; зуд в дёснах, боль в зубах, жаждущих вонзиться во что-то мягкое, разодрать, оторвать кусок. Сколько бы я ни искала в Селене иных чувств, продолжая петь, я ничего более не находила – только бесконечное желание питаться. Внутренняя пустота, которую он стремился заполнить чужим мясом.

«Что ты делаешь, Руби?»

– Пока осень лето сменяет, пока море соль сохраняет, пока старики носят гриву седую, я никогда не оставлю свою дорогую.

Морской прибой. Влажные стены, пещеры и туннели. Массивные колонны с каннелюрами и балкон, с которого видно сплошь синее небо. Где бы это место ни находилось, именно его Селен привык называть домом. Стараясь не терять найденную нить, протянувшуюся между мной и ним, я приоткрыла один глаз и взглянула на Селена через холм. Движения его стали ещё более неуклюжими, натужными, и теперь он не то что не поспевал за Совиным Принцем, а вообще вертелся на одном месте, открытый для ударов. Красные глаза смотрели на меня в упор.

«Ты мешаешь мне, Рубин. Перестань, пожалуйста».

Я криво улыбнулась и сомкнула веки снова, продолжая ворошить нашу связь безжалостно и бескомпромиссно, доставая из неё всё, что только могла достать, не обременяя себя при этом никакой осторожностью. Вот я увидела юношеский лик, который Селен забрал самым первым: смуглый, веснушчатый, ещё не целованный… Вот я увидела, как он пожирает заживо лошадь, вспоров ей брюхо заржавелым серпом и вытащив внутренности; вот он учится менять форму – мужчина, женщина, снова мужчина; вот он сидит на верхушке старого клёна и, любуясь звёздами, напевает ту самую песню о запретной любви, которую случайно подслушал в трактире, пока обгладывал в погребе кости его владельца.

«Ты вынуждаешь меня…»

– Век за веком я одна, – пропел вдруг Селен не своим голосом. То вновь был голос Кроличьей Невесты. – Ночь моя без звёзд темна. Иди ко мне, иди сюда.

Грохот, с которым посыпались остальные части совиного дома, заставил меня прерваться и вскочить с места. Щеку лизнул мех с засевшим на нём запахом можжевелового масла, браги и пряной хвои. Может, Медвежий Страж и был неповоротливым, но медленным его назвать не поворачивался язык: он с лёгкостью проломил собой завал, чем окончательно уничтожил дом, и пронёсся мимо меня к Селену.

– Рубин!

Солярис вместе со всеми остальными стоял на обломках того, что ещё некогда было прекрасной священной обителью. Замызганный кровью, грязью и обсыпанный блестящей крошкой от разбитых витражей, но, по крайней мере, живой. На его броне прибавилось ещё порядка десяти трещин, однако они медленно срастались на нём, обтянутые между чешуёй шерстяной тканью – серой, как волчья шкура. Не то благодаря ей, не то благодаря собственной способности исцеляться, но Солярис тоже хромал всё меньше и меньше по мере того, как приближался ко мне.

– Рубин, бежим! Скорее!

«Ты не заберёшь её! Она моя!»

Завыли волки. Засветилось множество золотых глаз в тёмной кристальной чаще. Призванные дети Волчьей Госпожи окружили Селена, но она застыла, не найдя в себе сил, чтобы велеть им вступить в схватку, ибо это означало отправить их всех на смерть. Ведь даже Медвежий Страж не справился с Туманом. Позванный им, глупый и наивный в своём безумии, Страж одним махом отбросил к деревьям Совиного Принца и добровольно встал перед Селеном на колени.

– Нет! – взвизгнула Волчья Госпожа, натягивая пряжу на посох, но было поздно.

Рука Селена пробила грудь Медвежьего Стража, погрузилась в него, как в воду, и великий берсерк завалился на бок под отчаянные крики без всякого сопротивления. Селен вытащил из него бьющееся сердце.

– Теперь мне лучше, – улыбнулся он, вкусив его. Сердце было гигантским, будто действительно медвежье. Оно едва умещалось в ладони и всё ещё пульсировало, отчего кровь струилась у него между пальцев. Селен жадно пил её, текущую по подбородку, и проталкивал мягкие куски себе в рот, закатывая глаза от удовольствия. – Как же хороша плоть богов, как хороша!

К горлу подступил тошнотворный ком. Волки завыли снова.

– Кажется, я понял всё, – сказал Совиный Принц, взирая на это с кромки кристального леса. – Вот оно – твоё ярмо.

Он справился с оцепенением раньше нас всех. Снова бросился на Селена сзади, надеясь успеть застать его врасплох и снова рассечь крылом снизу доверху, но окровавленные руки, выронив объедки сердца, впервые коснулись его раньше. Селен возымел чужую силу, украденную, и схватил Совиного Принца сразу за оба раскрытых крыла. Послышался оглушительный хруст, и хотя сам Принц не издал ни звука, стало ясно: пришёл конец ещё одному богу.

– Остановись!

На этот раз кричала я. Так громко, как кричала в своей жизни только раз – когда думала, что отец вот-вот казнит Соляриса в тронном зале у меня на глазах. Но даже тогда во мне теплилась надежда, что я могу всё исправить. Сейчас же никакой надежды не было. Я кинулась через холм к Селену, выдернув руку из когтистых пальцев Сола, схватившего меня и попытавшегося отволочь назад.

– Не делай этого, Селенит! Я приказываю тебе!

Я не верила, что моё слово действительно что-то значит для него, однако Селен замешкался. Рот, перепачканный в крови Стража, изогнулся уродливым серпом и приоткрылся, обнажая зубы острые, как гвозди. Казалось, время, которое и так текло в сиде иначе, окончательно замерло. Та половина души, что хранилась во мне, была готова разорваться ещё на тысячу частей при виде поверженных богов, павших по вине моего рождения. Неужели это была та судьба, за которой я сюда явилась? Неужели Совиный Принц этого и желал? Он не сопротивлялся тоже, как и Страж. Только откинулся назад Селену на руки. Молчал, но дрожал от боли, ломая ногти о землю.

– Любовь моя, они хотят нас разлучить, – произнёс Селен нарочито ласковым, снисходительным тоном. – Они не дадут нам быть вместе, ты же видишь.

– Отпусти. Его. Немедленно! – повторила я по словам, едва подчиняя себе срывающийся голос. – Я твоя, так ведь? Значит, и ты мой. Мы – единое целое. Ты сам сказал это однажды. Я не хочу, чтобы ты убивал Совиного Принца! Я хочу, чтобы Принц жил.

– Хорошо, – согласился Селен на странность быстро. – Я не стану убивать его. Просто проучу, как он хотел проучить меня, дурак. Если сможет жить без крыльев – пусть живёт.

– Стой, Селен!

И Селенит одним рывком вырвал Совиному Принцу крылья, потянув их на себя. Коричнево-рыжие перья, заляпанные кровью, взвились в воздух потоком ветра, и на землю упало то, что было и даром и проклятием. Следом, на живот, упал и сам Принц. Его котта мгновенно побагровела, прилипла к спине с торчащими на уровне лопаток костями и суставами, но Принц по-прежнему не плакал и не кричал. Он смеялся.

– Это стоило того, – прошептал он, перевернувшись и взглянув на обескураженного Селена снизу вверх. – Умереть, чтоб понять тебя и превратить в настоящее ничто.

Крылья, тяжело опустившиеся на землю, как два тканевых лоскута, вдруг снова раскрылись сами собой. Они поднялись, подхваченные тем самым ветром, и зажали Селена между собой, заточив его в клетку из перьев и нарушенного алога. Прямо посреди Кристального пика образовался кокон, неподвижный, как камень, и не пропускающий сквозь себя ни голос Селена, ни его червивое сознание, жаждущее снова соединиться с моим. План Совиного Принца – истинный план, приведший меня сюда, – был исполнен.

Оказывается, Волчья Госпожа говорила правду – никакие они не боги. Они сиды. И умирали они подобно сидам. Мои руки наполнились кровью Принца, такой же красной и тёплой, как у людей, и не было в тот момент никакой разницы между ним и мной, не считая острых кончиков ушей, выглядывающих из-под маски. Его пепельно-синие губы, потрескавшиеся от сухости, выглядывали из-под неё тоже. Маска словно отошла от его лица, крепления ослабли, и впервые сквозь прорези на меня смотрела не тьма, а обычные глаза. Зелёные с голубыми вкраплениями. Человеческие.

Ни слова не сорвалось с моих уст – только беззвучные рыдания. Я села рядом, склонила голову в раскаянии, и пальцы Принца, испачканные, запутались в моих распустившихся волосах, что укрыли его красно-медовым одеялом.

– То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним, – выдавил он, истекая последними каплями крови, расползающейся под ним бесформенным пятном до самой кромки леса. – Он от тебя неотделим. Чтоб раз и навсегда покончить с пустотой нутра, он должен…

Совиный Принц так и не договорил, сколько бы я ни сидела над ним, роняя слёзы на потускневшие драгоценности пурпурно-оранжевых одежд. Грудь его замерла, пальцы соскользнули с моих волос, а растёкшаяся кровь впиталась в корневища кристальных деревьев. Листья их тут же окрасились в красный, как листья Рубинового леса. Совиный Принц был юн и прекрасен, с прямым заострённым носом, большими глазами в обрамлении золотых, как волосы, ресниц и с очаровательными ямочками на округлых щеках. Волчья Госпожа сняла с него маску, и вместе с подошедшим Солярисом мы стали первыми и единственными на всём белом свете, кто узрел истинный лик бога мудрости, искусства и воров.

Затем тело его обратилось в драгоценную пыль, как тело Дейрдре в древних легендах, и уже трёх из четверых богов не стало.

– Заберите их маски, – сказала Волчья Госпожа, втолкнув в мои дрожащие руки сразу две золотые пластины: одну – с изображением медвежьей морды, которую она сняла с мёртвого Стража прежде, а другую – с изображением птичьей. Ещё одну маску, кроличью, держала Тесея, прижимая к груди и прячась за спиной Кочевника, не сводящего глаз и острия топора с перьевого кокона, висящего в воздухе посреди холма. – Пусть от масок будет хоть какая-то польза, раз от нас её не было. Главное, запомни вот что, Бродяжка: клетка Принца может продержаться и столетия, но коль позовёшь того, кто заточён в ней, так она…

– Я никогда не позову Селена. Никогда! Даже думать о нём не стану, – процедила я, дёрнувшись. Кровь Принца впиталась в мою тунику, и та казалась неподъёмной, как свинец, из-за чего я едва смогла подняться на ноги, когда Солярис подошёл ко мне и обнял, чтобы подвести к остальным.

– Уже раз позвала, сама того не ведая. А где один раз, там и второй, сама знаешь, – сказала Волчья Госпожа впервые мягко, без укора, несмотря на её ужасающее пророчество. – Забудь о нём полностью. Не вспоминай о его помощи. Избавь себя и людей своих от любой слабости. Красный туман тем крепче, чем больше ты в нём нуждаешься. Держись как можно дальше – и мыслями, и плотью. Ступайте на север через лес, ступайте быстро. – Госпожа махнула рукой в нужную сторону. – Время ваше и так сильно вперёд убежать успело. Вход в сид один, но выходов много. Увидите колодец, башню иль алтарь – туда путь и держите, пока сид не обернётся родными краями.

– А как же вы? – спросила Мелихор, ласково вычищая пальцами сгустки запёкшейся крови из шерсти волчицы, утратившей свою белизну. Та вышла к нам из-за обломков с одним порванным ухом и поджатой задней лапой, и даже Солярис посмотрел на неё с сочувствием и потрепал по холке в благодарность.

– За меня не беспокойтесь, одиночество всегда мне было любо, – ответила Госпожа спокойно, и в чаще леса за её спиной снова зажглись десятки жёлтых звериных глаз, безмолвных наблюдателей и детищ. – Ещё придёт то время, когда голоса вокруг смолкать не будут днями напролёт. Обязательно придёт…

Тесея вдруг повернулась к затихшей Волчьей Госпоже, опустившей голову, и сказала впервые в своей жизни громко и отчётливо, лишь немного запинаясь:

– Одной быть… грустно. Мне… остаться с вами?

– Ты что городишь?! – вспыхнул Кочевник, напрочь забыв о боли в сломанных костях и аж подпрыгнув. – В сиде остаться, где Туман заперт? Одной? Ты вроде характером в мать пошла, а умом будто в меня!

– Скажи мне, братик, сколько в… в нашей родной деревне ж-живёт человек? – вопросила она с уверенным видом, и Кочевник заморгал растерянно.

– Пятьсот, кажется, если за время нашего отсутствия Ивтида ещё кого не родила, хе.

– Они все умрут, вместе с-с Ив-втидой, – сказала Тесея горькую правду, и Кочевник скорчился пуще прежнего. – Увядание погубит посевы. Им буд-дет нечего есть уже к зиме. Если… Если я могу помочь…

– Она может. Пусть останется, коль хочет, – вмешалась Госпожа. – Ты медведь, а ей суждено волком стать. Сид бескраен, мы укроемся надёжно. Я уста ей развяжу, обучу ремеслу своему, заодно и ту хворь задержим, которая посевы ваши жрёт. Будем лечить людской мир снаружи, пока Кроличья Невеста не вернётся и не излечит его изнутри. Одной справиться и впрямь будет сложновато…

Волчья Госпожа старалась не смотреть на блестящую пыль, осевшую на траве за нашими спинами, но голос её хрипел, и из-под маски показались мокрые дорожки. Тем не менее препиралась она с Кочевником упорно, отстаивая право Тесеи остаться, пока Солярис в конце концов не рявкнул на них обоих, напоминая, что надо торопиться. Тогда Тесея надела кроличью маску, как свою собственную, и взяла Госпожу за руку, заставляя Кочевника смириться с её решением.

– Ты и впрямь не Дейрдре больше, но ты всё равно королева. Ты всегда делала что в голову взбредёт и никого не слушала, – сказала мне Волчья Госпожа перед уходом и, замолкнув на мгновение, добавила: – Продолжай.

Следуя её завету, мы неслись вперёд так быстро, что даже ни разу не обернулись на злополучный кокон из крыльев и чащу кристальных деревьев. Спустя час, два или три мы наконец-то увидели песчаную насыпь, похожую на те, какие строили в честь Стража воины вокруг битвенных полей, и миновали её на последнем издыхании. Тотчас же сид обернулся родным миром, как обещала Волчья Госпожа, и мы кубарем покатились по золотисто-коричневой равнине Золотой Пустоши.

10

Золотой песок, железный меч

Золотая Пустошь была сурова к чужакам. Здесь не выживали ни трава, ни растения, зато спокойно жили кочевые племена, поколениями выращивающие горбатых лошадей за каньонами и сумевшие приручить пустынных львов. В народе поговаривали, будто именно львы помогают им отыскивать подземные источники и оазисы и что с десяток таких львов неизменно содержится в самом Амрите, главном городе туата Ши, в качестве домашних питомцев. Их гаркающее рычание, похожее на смех, слышалось по ночам, и в песке под ногами хрустели кости мелких животных, ставших им добычей. А может статься, то были кости людей – таких же неудачливых путников, как мы.

Если бы мы знали, что та пирамидка из камней в сиде выбросит нас так далеко от дома и Дану, то предпочли бы пробежать ещё пару лиг по божественной обители, нежели оказаться здесь. Золотые барханы перекатывались от ветра, как волны, и оставалось загадкой, как в них не тонули и без того слабые, тощие деревья-гребенщики с мелкой восковой листвой, растущие прямо из безжизненных недр. В поисках заветной влаги корни их распространялись так далеко, что о них можно было случайно споткнуться и через несколько часов ходьбы, когда сами деревья остались далеко позади. Чистый, прозрачный воздух чем-то напоминал морской, будто нёс в себе память об океанах, которые когда-то давно заполняли крутые овраги. Тем не менее запах пустыни – запах совершенно особенный: сухой, как выжженный солнцем пергамент, и резкий, свербящий в носу, точно острые специи.

Мелкий песок кололся под одеждой, перемолотый жерновами бурь и неистовым пеклом в коричневую муку. От него горло покрывал болезненный налёт, жутко хотелось пить. Благо прошло меньше дня, прежде чем по рыхлым дюнам вдалеке заскользили причудливые тени караванов, и погонщик мулов, нагруженных бочками с гранатовым вином, поделился с нами своим бурдюком, а также сообщил, что до Амрита осталось меньше трёх лиг.

То, что Амрит, в отличие от большинства главных городов, располагается не в центре своего туата и даже не на побережье возле галоклина[43], где Изумрудное море встречается с Кипящим, а на самой границе Золотой Пустоши, я узнала ещё в детстве. Тогда мне показалось это глупым, ведь захвати главный город туата – захватишь его весь. Так зачем строить свою столицу так близко к чужим границам, когда можно расположить её дальше? Однажды я озвучила эту мысль отцу, на что он усмехнулся и заставил меня прозреть, объяснив: любое войско после пересечения целой пустыни не успеет оправиться от жажды, голода, жарких дней и ледяных ночей, как сразу же будет разбито вражеским хирдом. Неудивительно, что на покорение туата Ши у Оникса ушло два с половиной года.

При нас не было ни еды, ни воды, ни карты с вещами на случай ночлега, а Кочевник всё ещё истекал кровью, и даже Мелихор до сих пор хромала на обе ноги, исцеляясь медленнее Сола в силу возраста. Именно поэтому мы единодушно приняли решение сначала остановиться в Амрите, а уже затем, подготовившись и отдохнув, выдвинуться домой. Солярис всё порывался обратиться, дабы донести нас до города в кратчайший срок, однако это тоже показалось мне дурной затеей: шерстяная ткань, которой перевязывала его плечи и торс Волчья Госпожа, подлатала и избитое тело, и броню, но Сол всё равно шагал нетвёрдо, бледный, осунувшийся. Жемчужные волосы его были красными от крови, запёкшейся сгустками от жары. Настояв на том, что три лиги безопаснее будет преодолеть пешком за караваном погонщика, который как раз брёл обратно от кочевых поселений, я повела нас четверых к Амриту, надеясь, что ярлскона Ясу не станет слишком сердиться на незваных гостей.

«Амрит раскрывается навстречу пустыне, как львиная пасть. Двадцать молочных башен стоят на страже города снаружи и ещё двадцать стоят внутри, а замок Хару, окольцованный тремя реками, что мелеют от жары в месяц зноя, но наполняются до краёв в месяц жатвы, возвышается над ними всеми. Жители Амрита носят львиные шкуры и шёлк, и ни один странник не сыщет рис с куркумой сытнее и ароматнее, чем тот, что готовят на местном базаре», – так описывала город сама Дейрдре в «Памяти о пыли», и я помнила это описание наизусть, слово в слово. Даже невольно бормотала его под нос, когда перед нами отворились окованные железом врата первой крепостной стены и показались те самые молочные башни, действительно похожие на клыки зверя.

В Амрите было зелено и свежо: всюду распускались крупнолистные папоротники и журчали ручьи с фонтанами, вокруг которых выстраивались разноцветные дома из песчаника с плоскими крышами. Жалко, что я не успела рассмотреть остальное: нас тут же окружил ярловый хирд, разодетый в бронзово-оранжевые таблионы с секирами наперевес.

* * *

– Вещий стриж отправлен, драгоценная госпожа.

– Спасибо большое, Ясу.

– Не надо благодарностей, госпожа. Мой дом – ваш дом.

Тёплый чай, заваренный из розовых лепестков, козьего молока и корицы, утолял жажду даже лучше, чем вода. Немудрено, что Ясу вручила мне чашу с ним в первую очередь, едва я уселась на пёстром ковре её личных чертогов. Витые колонны обступали нас полукругом, всюду развивались воздушные шторы из тафты, похожие на облака. К чаю подали ореховую нугу и баранину на косточках, и пока я выслушивала почти подробный доклад Ясу, тоже сидящей на полу в необычной для остальных туатов Круга манере, Солярис успел до последней крошки смести первое, а Кочевник – второе.

– Эй, а мне оставить?! – возмутилась Мелихор, только вернувшаяся из купален после меня.

От её распаренной кожи исходил аромат дымных благовоний. Прямая чёлка и пепельные волосы вились на кончиках, и вся она наконец-то блистала свежестью и белизной. Даже одежда, одолженная Ясу, похожая на традиционную одежду Сердца, – туника из ткани полупрозрачной, как стрекозиные крылья, с оголёнными бёдрами и плечами, – пришлась ей впору. На мне сей наряд смотрелся бы просто нелепо и висел мешком, поэтому я попросила самое закрытое и скромное из того, что было в сундуке Ясу, – голубое платье-гандура, расшитое перламутром, какие носили в Амрите незамужние женщины, и обычные штаны под ним. Местная одежда, широкая и свободная, отлично пропускала воздух в жару и вдобавок оказалась невероятно удобной, как и деревянные сандалии, на которые я сменила стоптанные башмаки из кожи. Жаль, что такая обувь была совершенно непригодна для Дейрдре, где рыхлая и вязкая почва даже летом быстро затопит тебя по лодыжку.

Кочевник замычал с набитым ртом, когда Мелихор нагло отняла у него последнюю баранью корейку и плюхнулась на бархатные подушки. Он сам одежду так и не сменил, вдобавок от купален тоже отказался. Только позволил лекарке Ясу перевязать себя да умылся в принесённой кадке и побрился топором, благодаря чему уже стал выглядеть чуточку лучше. Только почему-то свой раскрас медвежий не нанёс: лицо осталось чистым, по-юношески округлым, с мягкими и нежными чертами. Они совершенно не сочетались с его низким голосом и бугристыми мышцами, из-за чего Мелихор пялилась на него минут пять, пока не привыкла. Расставание с Тесеей явно наложило на него отпечаток: даже ел Кочевник не с аппетитом, как обычно, облизывая пальцы и громко чавкая, а просто глотал мясо, не жуя, лишь бы поскорее восстановиться. Будто хоронил кого-то, а не трапезничал в ярловом замке.

– Вещий стриж доберётся до Столицы через четыре дня. В послании я указала, что вы в полном здравии и скоро прибудете в Столицу, но не стала уточнять, где именно вы находитесь, – сообщила Ясу, когда Мелихор с Кочевником успокоились и перестали делить еду. – Не хотелось бы, чтобы его перехватили по пути фергусовцы или немайнцы.

Вещими стрижами в Ши называли почтовых птиц, и то действительно были самые обычные стрижи размером с детский кулачок, а не вороны, коих использовали во всём остальном Круге. Ясу снисходительно объяснила мне, что стрижи – самые быстрые и выносливые птицы, способные преодолеть за сутки десятки лиг. Только им и было по силам перелететь через Золотую Пустошь.

– Разве стриж будет лететь через Фергус или Немайн? – нахмурилась я, отставляя чашу с недопитым чаем в сторону и поправляя платье, вырез которого спадал с ключиц и обнажал крестообразный шрам под ними. Иногда я замечала, что взгляд Ясу туда невольно падает. Каждый раз её глаза удивлённо расширялись. На её теле тоже было полно шрамов, но, похоже, ни один из них не располагался прямо на сердце, как у меня.

– Нет, Стрижи летают через Змеиный залив и Медб, – ответила она. – Но сейчас их войска повсюду. Лишняя осторожность не помешает.

– Что значит «повсюду»?

Корона из агатов, таких же чёрных, как глаза и волосы Ясу, отразила удивление на её лице.

– Вы не знаете, госпожа? Два месяца назад, когда вы покинули Столицу… – начала Ясу, и после этих слов я перестала слышать что-либо.

Два месяца. Столько времени прошло в реальном мире, пока в сиде минуло лишь два дня. Столько времени мой туат Дейрдре жил без королевы… и проигрывал в войне. Ясу рассказала обо всех людских делах, что мы пропустили, занятые делами божеств: о том, как мой советник Мидир всё-таки сдал немайнцам крепость Брикту и был вынужден отступить в Дейрдре, раненный в живот стрелой; как Увядание поразило Найси до той степени, что они сами сдались врагам, едва те подступили к их границам, и теперь пшеничные поля полыхали пламенем в придачу к гнили; как Талиесин отказался выступать Дейрдре на помощь, разорвав наш союз тоже, и как Медб последовал его примеру. Всё это произошло за считаные недели, но ещё долго не укладывалось у меня в голове.

Смерть за смертью, поражение за поражением – вот как теперь можно было описать историю моего правления. Она не будет воспета в балладах, как история Дейрдре, и записана в свитках. О ней никто не вспомнит, если я немедленно не вернусь в Столицу и всё не исправлю.

«У тебя есть время, – напомнила я себе, слушая доклад Ясу сквозь шум крови, стучащей в висках, от которого кружилась голова. – Селен пленён. Ты успеешь разобраться и с ульями на востоке, и с осами на западе. Как учил Мидир. Ты всё ещё королева Круга… Даже если он уменьшился в девять раз. Ты всё вернёшь. Отберёшь у них всё обратно. И даже больше! По-другому быть не может. Помни, кто ты. Не забывай. Не давай отчаянию поглотить тебя».

– Как это возможно? – спросил Солярис, вырвав меня из мыслей.

Он сидел рядом на отрезе шёлка, и его колено, отведённое в сторону в той же странной позе, в которой сидела Ясу, касалось моего. От крови Сол давно отмылся, но от синяков – ещё нет. Было тяжело смотреть на фиолетовые кольца под его челюстью и отпечатки в форме кулаков на фарфоровом животе, обнажённом вырезом рубахи, которая не имела ни шнурков, ни пуговиц и носилась местными мужчинами нараспашку. После ореховых лакомств и чая Сол порядком оживился и даже подобрел: разрешил Мелихор расчесать ему волосы, благодаря чему те наконец-то лежали с пробором, как положено, открывая выбритые виски и затылок.

– Как возможно то, что мы проигрываем? – повторил Солярис, со звоном отставляя свой чай на блюдце, и я удивилась тому, что его больше возмутило, как плохи наши дела, нежели то, сколько времени мы потеряли в сиде. – Как могли Немайн с Фергусом разбить альянс Дейрдре сразу на нескольких фронтах? Я лично знаком с Мидиром, советником драгоценной госпожи. Он воин удалый, каких поискать, во всём Круге не найти полководца умнее и упорнее. Это ведь именно Мидир возглавлял осаду Амрита, пока Оникс продвигался в глубь Ши, и разрушил одиннадцать из его башен, которые десять лет пришлось возводить заново. – Ясу поджала губы, но перебивать не стала. То, что было хвалой Мидиру, ей и её туату было позором, пощёчиной прошлого. Однако Солярис всегда говорил то, что думал, без утайки и прелюдий. Возможно, большая часть вины за то, что Сола не любили в Столице, лежала именно на этой черте его нрава, нежели на его драконьей сути. – Конечно, в природе людей стареть, терять память, скорость и выносливость… Но не силу духа. Я не верю, что Мидира, даже раненого, можно было заставить отдать Брикту после того, как он сам же её отвоевал. И в то, что мы проигрываем из-за золотых копий Фергуса и буйного нрава Немайна, не верю тоже.

– Сейд. – Ясу резко сошла на шёпот, словно боялась, что кто-то услышит её. О вёльвах во всех туатах Круга, кроме Дейрдре, говорили или с пренебрежением, или с опаской. Именно поэтому на мой дом, практически логово вёльв, никогда и не нападали. Но всему рано или поздно приходит конец. – Вот как Мидир потерпел поражение у Брикты и почему мы всё проигрываем. От хирдманов Дайре, выступивших на юг, ничего не осталось уже к началу месяца зноя. Я была там. Я собственными глазами видела, как их стало тошнить кровью и внутренностями. Мне пришлось приказать своим людям отступить, чтобы не потерять ещё и их.

– Но в Немайне не живут вёльвы, до завоеваний отца их там казнили целыми селениями. В Фергусе тоже сейда страшатся, – сказала я, вспоминая, как однажды посланец оттуда опрокинул на себя поднос с шипящим маслом, когда Виланда, прошлая королевская вёльва, всего-навсего попыталась подать ему щипцы для мяса. – Никто из них не стал бы прибегать к помощи вёльв, тем более в таких масштабах…

– Меняется каждый, кто доживает до следующего утра. Так Хазар, один из моих любимых братьев, говорит. Даже целый народ может пойти против своих старых убеждений, если уверит, будто это его спасёт, – пожала плечами Ясу и поднесла ко рту чашу. Ей пришлось столько всего поведать нам, что это был первый глоток чая, который она сделала за всё время. Он успел остыть и покрыться молочной плёнкой, но Ясу всё равно осушила чашу до дна.

– А ни-х-кто кроме Фегхгуса и Нехмайна не мох вмешаться? – спросила Мелихор, жуя виноград вместе с косточками, из-за чего я не сразу смогла разобрать, что она говорит. Но затем Солярис посмотрел на меня долго и выразительно, и следующий вопрос, адресованный Ясу, вырвался сам:

– Какова официальная позиция Керидвена? Он всё так же не участвует в войне? – Ясу кивнула, подтверждая наши общие подозрения, и вспомнила осторожно:

– Их воинов ни в одной армии не видно, но вот женщин… Некоторых женщин я помню. Без оружия и знамён, но в волчьих мехах и с чёрной краской на лицах…

Я вздохнула.

– Керидвенские вёльвы. Значит, я была права. Это Керидвен зачинщик и голова всего раздора. Он не послал ни одного воина против нас за все месяцы войны, но именно с него начался развал Круга… В то же время Керидвен – ближайший наш сосед, а посох Вечных Зим, которым королева Керидвен насылала пургу на урожаи других туатов, был не чем иным, как детищем сейда. Не унаследовала ли Омела, новая ярлскона, страсть прабабушки к вредительству исподтишка? Хм…

Ясу, не сведущая в таких вопросах, молчала. Её обязанностью было жертвовать собой и своими людьми во имя целостности Круга и моих прав на него, и она выполняла эту обязанность с доблестью. Этого было более чем достаточно. Мы все единогласно выбрали тактику «каждому по врагу». Ши сдерживает Немайн, Дану сдерживает Фергус. Значит, Дейрдре должен сдержать Керидвен.

Нет, не сдержать. Уничтожить.

– Значит, на Керидвен войной пойдём? Славно. Ненавижу керидвенцев! – выплюнул Кочевник вместе с обсосанными бараньими косточками. Те звонко приземлились на дно медного чана, учтиво подставленного смуглым мальчишкой-слугой. – Как-то раз на базаре под Хардвиком меня одна старая керидвенка вокруг пальца обвела. Я ей десять беличьих шкур принёс за бочку с мёдом, а она мне мёд и отдала. Самый обычный, пчелиный мёд из липы!

– И что в этом нечестного? – вскинул брови Солярис.

– Как что?! В бочке выпивка должна была быть!

– Так это ты тупой, а не керидвенцы подлые. Из чего, по-твоему, готовится твоё пойло, раз мёдом тоже зовётся? Уточнять надо было, о чём именно идёт речь, или внимательно смотреть, что берёшь…

– Для начала, прежде чем на Керидвен идти, хорошо бы до дома добраться, – прервала их Мелихор устало, заплетая ещё влажные волосы в косы, которые, как всегда, разваливались и распускались ещё до того, как она успевала затянуть их шнурком с бусинами. Я не стала уточнять, о каком именно доме она говорит – о Сердце или же о Столице, – но это её желание полностью разделяла. Если раньше я, принцесса-заложница собственного замка, находила в путешествиях отдушину, будь они хоть трижды опасными, то сейчас же понимала: нет ничего милее родных чертогов.

– Всем, что вам надобно в дорогу, Амрит с радостью вас снарядит. Лучше всего вылетать за несколько часов до рассвета, когда ночной холод пустыни уже не морозит, но всё ещё не жарко. Сейчас месяц зверя, поэтому в полдень солнце сильнее всего печёт. Его лучше пережидать в пещерах. Если будете лететь, как я говорю, то как раз успеете к… – Ясу замолчала на полуслове, наблюдая краем глаза за дверью, которую вдруг отворило несколько хускарлов перед взмыленным гонцом в оранжевых одеяниях. Гонцы считались неприкосновенными что в мире, что на войне, но мне на секунду подумалось, что Ясу вот-вот отберёт у Кочевника топор и рубанёт им гонца по голове, настолько исказилось в гневе её лицо, когда она прочитала переданную им записку. – Прошу извинить меня, госпожа. – Ясу встала, придержала корону рукой и поклонилась с зажатым под грудью кулаком, как кланялись обычно мужчины. – Как я и говорила, мой дом – ваш дом. Обращайтесь к моему сенешалю или прислуге с любыми просьбами. Я распоряжусь собрать для вас самый свежий провиант…

– А ты куда? Что-то стряслось?

Ясу замешкалась, и я всё поняла. Ни один ярл не захотел бы открыто рассказывать о проблемах туата, за который несёт ответ. Потому, когда я выразительно наклонила голову, давая понять, что ожидание моё затянулось, Ясу и сказала так робко:

– Война стучится в двери, госпожа. Мне доложили, что знамёна Немайна видели в Золотой Пустоши. Они перебили караваны и угнали в рабство несколько десятков бедуинов, а теперь надвигаются на Ши. Конечно, у них уйдёт уйма времени на то, чтобы достичь Амрита, так что вам беспокоиться не о чем. Я обо всём позабочусь, госпожа. Отдыхайте, пожалуйста, и возвращайтесь домой.

Придерживая полы кремового платья со сборками на бёдрах, в котором Ясу передвигалась до смешного неуклюже, слишком привыкнув к доспехам, она покинула чертог. За закрывшейся дверью раздался треск ткани и скрежет металла: кажется, Ясу переодевалась прямо в коридоре. Отец рассказывал мне, что туат Ши – единственный туат, который был основан простыми людьми, а не королями и королевами древности, выходцами из знати или тем более сида. Сюда сбегали от гонений и преследований, потому его долгое время и населяли такие же кочевые племена, какие теперь жили в Золотой Пустоши. Разобщённые, они терзали собственные земли, пытаясь урвать себе по лакомому куску, и потому по сей день наследники Ши постигали азы войны раньше, чем грамоту. Чтобы быть хорошим ярлом в Ши, нужно было сначала стать хорошим воином. Неудивительно, что Ясу чужда женственность.

После её ухода в чертоге воцарилась тишина. Слуги вереницей потянулись к нам с подносами, предлагая выбрать, что именно мы хотим взять с собой в дорогу. Солярис разбирался в полётах и подготовке к ним всяко лучше меня, потому и стал раздавать указания с умным видом, деловито пробуя на зуб то хлеб, то орехи, то сыр. Я же поднялась с пола, чтобы размять затёкшие ноги, и выглянула в окно. Ни стёкол, ни ставен не было – их здесь заменяли шторы из мелкой, но плотной вязи, не пропускающие песок. Оттого в чертоге пахло свежим сеном, пряностями и сдобой, которыми полнился городской рынок. Громкие торги, кудахтанье кур и заверения купцов, что у них «лучшее гранатовое вино в Круге, какое нигде не сыщешь», были слышны из спальни Ясу так же хорошо, как если бы я стояла посреди самого базара. Удивительно, что она поселилась именно здесь, в этой части замка с видом на разноцветные шатры и сверкающие прилавки, да ещё и так низко к земле – всего-то на втором этаже. Я бы на её месте давно сошла с ума, но она, похоже, этим наслаждалась. Держала свой город на виду и слушала его рассказы, изливающиеся в человеческих голосах, звоне из кузниц и музыке уда[44].

Что же станет со всем этим, когда сюда придёт война?

«То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним. Он от тебя неотделим. Чтоб раз и навсегда покончить с пустотой нутра, он должен…»

Что именно Селен должен сделать, чтобы навсегда угомониться? А что тогда мне нужно сделать с ним? Что хотел сказать Совиный Принц? Чем намеревался закончить свои стихи?

Стоило мне подумать о произошедшем и попытаться сосредоточиться на разгадке, как пробуждались воспоминания страшные, кровавые, и ум вместе с телом цепенел от ужаса. Юное лицо, утратившее краски, радость жизни и свет. Зелёно-голубые глаза, навечно застывшие. Драгоценная пыль, тленная память, унесённая ветром на все четыре стороны божественной обители. А затем… Кокон из перьев. Чудовище, оставленное позади, но непобеждённое и не забытое. Мы всего лишь сбежали от него – и столько потеряли…

Волчья Госпожа повелела мне покончить с туманом и вернуть Кроличью Невесту. Но если, сразив Селена, можно обратить вспять её смерть, то можно ли вернуть Принца? А Медвежьего Стража? Смогу ли я сделать это? Как? Какой ценой?

Чем больше я размышляла об этом, тем сильнее ныло в груди, как от удара под дых. На самом деле я чувствовала себя куда более измотанной и подавленной, чем смела показывать Ясу, Солу и остальным. Я будто разваливалась на части, еле ходила, думала и дышала. Но стоило немного постоять у окна и понаблюдать за размеренной жизнью других людей, которая не должна была прерваться, как стало чуть-чуть легче. Рутина, пусть и чужая, иллюзорная, успокаивала. Солнце плавно текло по безоблачному небу, раскаляя песок и дома, и вскоре даже подоконник из белого камня, на который я опиралась локтями, раскалился, словно печка. До заката, когда Ши остынет, оставался ещё целый день, а до вылета домой и того больше.

– Одна пойдёшь? – скептично приподнял левую бровь Солярис, когда я озвучила, что хотела бы прогуляться по Амриту, а не ворочаться в алькове, тщетно пытаясь уснуть после всего, что с нами случилось.

– Со мной пойдёт Кочевник, – решила я внезапно, посмотрев на него, понурого и не меньше моего нуждающегося в том, чтобы отвлечься. – Эй, Кочевник? Давай, вставай. Пойдём, прогуляемся.

– Нет, – ответил он сухо, пялясь на дно медного чана с обглоданными косточками, и даже не шевельнулся, когда я постучала пальцем по его плечу.

– Как там работает твой медвежий гейс? Чтобы восстановиться, тебе нужно мясо и пиво, верно? В городе этого добра навалом! Я даже разрешу тебе с кем-нибудь подраться… А может, и новенький топор украсть…

– Не хочу я никуда идти, сказал же. – Кочевник раздражённо махнул рукой, будто отгонял назойливую муху. – Оставь меня в покое!

– Не оставлю! Ты всё ещё хускарлом моим хочешь стать? Хочешь, чтобы Тесея гордилась тобой, когда вернётся? Хочешь дом для неё новый построить, украшения дарить, покупать золочёные прялки и лучшие ткани, какие только королевские мастерицы себе позволить могут? Тогда вставай и выполняй приказ своей госпожи! Сопровождай меня.

Скрежет сжавшейся челюсти Кочевника заставил меня попятиться и дважды подумать, не перегнула ли я палку. Однако если что-то могло и привести его в чувство, то только Тесея, из-за которой он в уныние и впал. Именно ради неё Кочевник и пошёл к весталке руны изучать, письму учиться, чтению. Будь его воля, он бы давно вернулся в Талиесин, в родную деревушку на отшибе мира, и продолжил промышлять охотой, скитаясь от леса к лесу. Но он знал, что Тесея заслуживает лучшей жизни. И, как заботливый старший брат, был готов на всё, чтобы обеспечить ей эту жизнь.

– Вот же коза упрямая! – вздохнул Кочевник, поднимаясь, и я, будучи королевой мудрой, тактично сделала вид, что не услышала. – Ладно, идём, куда тебе там приспичило. Только чур ты оплачиваешь пиво!

Он поднял с пола топор, а затем и рубаху, которую ему спешно протянула Мелихор, ибо всё это время он сидел перед нами с голым торсом, покрытым отметинами и тем, что Мелихор, морщась, брезгливо называла «мужской шерстью».

– Я тоже пойду, – вздохнул Солярис, откладывая мешковатую сумку и гору того, что натаскали ему слуги: ещё орехи, сливы, виноград. – Неспокойно мне, когда вы двое без присмотра. Мелихор, останешься? Могу я на тебя рассчитывать? Нужно лишь припасы собрать, смотреть, чтобы…

– П-ф, конечно, я справлюсь! Кто, по-твоему, в детстве на пикники корзину собирал, когда ты матушку на поверхность Сердца выбраться упрашивал?

– Это когда мы из корзины вместо фруктов вытащили яйца, которые кто-то сырыми додумался положить и все побил? Знаешь, я передумал. Пожалуй, останусь здесь…

– Иди-иди, проветри голову, а то вон как в сиде по ней настучали. – И Мелихор, растянувшись на коврах, пнула Соляриса пяткой под поясницу, выталкивая с подстилки. Затем она подмигнула мне и принялась с важным видом раздавать слугам указания вместо него, будто делала это не раз.

Солярис посмотрел на неё с сомнением, а затем повернулся ко мне. Я только пожала плечами и первой покинула чертог, на что услышала вслед странный удивлённый вздох. Лишь на спуске по мраморной лестнице я поняла, чем этот вздох был вызван: погруженная в траур по Совиному Принцу и хлопоты о войне, я даже не заметила, как Солярис подал мне руку, прошла мимо и не подождала его хотя бы у двери. Сделалось неловко, но ненадолго.

Стоило нам выйти из замка, как сверху обрушилась истинная духота Ши и выбила все прочие мысли из головы. Несомненно, Ясу дала дельный совет: в такой солнцепёк далеко не улетишь, свалишься по дороге, ведь на спине дракона укрыться негде. Благо улочки Амрита были узкими и извилистыми, а потому тени от жилых домов образовывали островки прохлады. По ним лениво брели люди, действительно разодетые кто в шелка, кто в львиный мех, несмотря на погоду. Мужчины в Ши заплетали косы длинные, почти как у меня, а женщины носили кольца в носу, как Ясу, и фибулы с матовыми чёрными камнями, похожими на древесный уголь. Те якобы отталкивали жару и не давали телу перегреться (по словам одного из торговцев, пытающегося продать их нам). Пожалуй, нигде простые крестьяне не могли позволить себе столь ярких тканей, как здесь: оранжевые, синие, зелёные, розовые. Чумазые дети гоняли по кругу желторотых цыплят, и на шее у каждого висели крохотные пучки из чайных листьев и птичьих перьев – обереги, какие сплетает в Ши каждая мать для своего дитяти, когда ещё носит его под сердцем.

– Все глазеют на тебя, – заметил Кочевник, шагая рядом. Несмотря на свой скромный рост, он был настолько широким в плечах и так переваливался с ноги на ногу, что люди спешно расступались перед нами, завидев издалека. – Тут вон какие все смуглые и чернявые… А ты белая, как мертвячка. Наверное, считаешься уродиной по их меркам.

Я закатила глаза, решив оставить это без ответа. Едва ли дело было в моём уродстве, как говорил Кочевник, – скорее в проклятии, которое разделило мои волосы почти на две половины, белокурую и красную. Многие амритцы действительно озирались и сочувственно цокали языком, словно понимали, что это значит. Правда, вскоре забывали обо мне, завидев идущего позади Сола. Пускай поверх он и накинул традиционный хафтан[45] с длинными рукавами и поясом, хорошо скрывающий броню, а штаны сменил на хлопковые шальвары, принять за местного его мог разве что слепой. Одно появление Сола заставляло бедняков шарахаться в сторону и молиться четырём богам, а богатых господ – хвататься за свои жемчуга и с разочарованием вздыхать над тем, какими тусклыми и неинтересными они смотрелись на фоне его чешуи, проступающей на ключицах.

В конце концов утомившись от многочисленных взглядов и охов, Солярис схватил меня под локоть, и мы свернули на улочку более оживлённую и громкую, где никого не занимали какие-то чужаки, покуда открыт базар. На деревянных помостах теснились купцы, и несколько из них явно прибыли издалека, как и мы: они тяжело дышали, вытирали со лба пот, не привыкшие к жаре, и говорили с разными акцентами – кто с дануийским, кто с дейрдреанским. Из-за этого жители Амрита смотрели на них недоверчиво и обходили стороной. Зато местные собирали вокруг себя сутолоки, невероятно сладкоречивые. Где-то в конце рынка жарили мясо на вертелах, гремя шампурами, и заваривали то, что называлось кавах сада, – напиток, похожий на кофе, который готовили в Сердце, только ещё горче на вкус и густой, как смола. Я осмелилась сделать всего глоточек и тут же подавилась.

– Как тебе?

Я вздрогнула – до того неожиданно Солярис появился рядом, прежде отлучившийся с Кочевником к соседним прилавкам с кузнечными молотками и брошами. На его раскрытых ладонях, однако, лежал вовсе не железный инструмент.

– Давай. Выбирай, – поторопил меня Сол, расправив два шёлковых платка перед носом: один – с бахромой, другой – без. – Какой из них?

– А там что? – спросила я, кивнув на холщовый мешок за его плечом, которого ещё полчаса назад не было.

– Припасы.

– Так Ясу же сказала, что снарядит нас всем необходимым в дорогу…

– «Всё необходимое» Мелихор сама собирать будет, помнишь? Готов поставить свой хвост на то, что из съедобного она возьмёт только булки.

– А платки на что?

– Это так… Подарок. Заодно пялиться на тебя не будут, а то некомфортно же, наверное. Я-то давно привык. – Солярис отвёл глаза, и от того, как мило покраснели кончики его ушей, не хихикать, а выбирать платок стало ещё сложнее. – Ну? Какой из них? Или сразу оба хочешь надеть?

Не считая этой самой бахромы, платки были абсолютно одинаковыми, карамельно-кремового цвета с белым, едва различимым орнаментом в виде цветов, в незаметности которого и таилась их красота. Я всегда любила такие нежные вещи, потому что дома титул обязывал меня выглядеть соответствующе – драгоценная госпожа не может не носить драгоценных нарядов. И Солярис знал обо мне даже это. Он знал абсолютно всё, но почему-то по-прежнему вручал подарки так, словно угрожал ими. Из-за этого я поспешила взять платок наобум, какой сам в руку полезет, и благодарно поцеловала Сола, как он того ждал, ненавязчиво наклонившись ко мне пониже. Обветренные и искусанные, его губы были на вкус как та самая ореховая нуга, которую мы ели вприкуску с чаем.

Затем Солярис сам повязал платок вокруг моей головы, аккуратно убрав под него красные волосы, и мы продолжили путь в чуть большем спокойствии, чем раньше.

Хоть Амрит и казался огромным, в два, а то и в три раза больше Столицы, мы обошли его всего за час. Целую треть города занимал рынок, и я не стала утруждать себя тем, чтобы запоминать названия его улиц, покуда везде всё продавалось невпопад: рядом с дорогими шелками – подковы и мечи, а рядом с лекарственными травами – ядрёные специи, мешки с которыми высыпались перед покупателями по первому зову. Я понюхала горсть таких, оранжево-красных, как пламенеющий закат, и принялась чихать во все стороны, затопив ладони соплями и слезами. Оказывается, то был призрачный перец, который собирают только тогда, когда хотя бы один варан, отведавший его, умрёт в агонии, сожжённый изнутри. Кочевник долго хохотал надо мной, но потом Солярис сказал, что, по традиции Ши, любой, кто сможет съесть хотя бы ложку этого перца, имеет право попросить у ярла любой дар, и Кочевник буквально нырнул в мешок со специями лицом. Тогда пришёл наш черёд смеяться.

И хотя то действительно был смех, мне всё ещё хотелось плакать. Золотые маски богов позвякивали у меня в наплечной сумке – более я никому не доверяла их, носила с собой, но не как трофеи, а как проклятые реликвии, память об утрате и чести, которой не был достоин никто из смертных, включая меня саму. Пальцы до сих пор покалывало от совиных перьев, и запах вина преследовал по пятам, заставляя порой оборачиваться и искать взглядом в толпе того, кого уже не было ни на этом свете, ни на том. Солярис видел, до чего мне скверно, и благородно молчал о Принце, сиде и Селене. Зато он много говорил о войне, о том, что надо сделать по возвращении в Столицу, и продолжал водить меня по Амриту, к которому на самом деле был абсолютно безразличен. Лишь потому, что прогулки по городу помогали мне, он делал вид, что они помогают и ему.

– Ах, так вот что такое куркума!

Жёлтый рис, который ворочали в бурлящем масле, я сначала пробовала с опаской, но затем быстро управилась с целой миской, купленной после долгого стояния в очереди. В голове проносились слова и тексты Дейрдре, посвящённые Амриту, и я искренне старалась думать о них, а не о богах и смерти, пытаясь дать себе необходимый отдых. Ела, пока елось, и мешала черпаком тот самый рис, который подавался вместе с порцией рубленой баранины и кинзой. Куркума оказалась сладко-пряной на вкус, и я, восторженная, даже купила с собой в дорогу небольшой её мешочек. А затем позволила себе разделить с Кочевником кувшин гранатового вина, чтобы протолкнуть съеденное.

Солярис воздержался от еды, назвав её слишком жирной и «неудобоваримой», и потому терпеливо сидел на краю стола, прибитого к красному шатру в конце улицы. Все блюда готовились на открытом огне. И потому обедали здесь тоже снаружи, под сенью плотных шерстяных навесов, а не внутри нагретых солнцем трактиров. Можно было лично следить за тем, как заказанного тобой цыплёнка маринуют в чане со скиром и травами, а затем при тебе же и жарят за каменной оградкой гостевого двора.

– Будешь доедать? – спросил у меня Кочевник, капая соусом себе на подбородок, и потянулся рукой к моей миске за последними кусочками баранины. Солярис вдруг подорвался с места и едва не перевернул за собой и без того шаткий стол, на что Кочевник испуганно одёрнул руку и захлопал округлившимися глазами. – Э-э, чего всполошился, ящер? Она же вроде не против. Ладно-ладно! Не трогаю я еду госпожи, не трогаю…

– Надень платок, – сказал Солярис, глядя на меня в упор.

– А?

Я облизнула губы, растягивая послевкусие выдержанного вина, и непонимающе скосила глаза на кремовый платок, который спустила с головы и развязала под шеей, чтобы не испачкать во время еды. Жаркий ветер развевал волосы, и перед самым носом вилась рубиново-красная прядь, но здесь на меня никто не смотрел – ни одна королева не могла тягаться с жарким из свинины и вином. Однако Солярис встревожился не на шутку. Вытянул шею и выглянул из-под навеса шатра на небо, где уже проступали первые сумерки. Нос у него задёргался, как у охотничьей гончей. Затем Сол оглянулся на толпу и стал всматриваться поверх человеческих голов в ближайшую к нам башню – молочную и зазубренную, сторожащую город по ту сторону стены.

– Солярис, что-то не так?

– Уходим, – сказал он коротко и дёрнул меня за рукав так резко, что я перевернула миску с остатками риса на землю. Другие посетители лениво повернулись на шум.

– Эй, постойте! Куда мы опять несёмся? – Кочевник разочарованно застонал, будто не успел к этому моменту выпить почти целую бочку вина в одного. При этом язык его даже не заплетался, а руки крепко держали тарелку, которую он жадно вылизывал, не наевшись. – Я ещё даже не подрался ни с кем! Шлялись по этому вашему рынку только, а ты всё причитал, того не бей, этого не бей…

– Солярис! – Я сжала его руку, заставляя замедлить шаг: уже спустя минуту мы неслись по базару, забыв на столе мешок со всем купленным, и я спотыкалась, едва поспевая. – Что происходит?! Куда мы?

Он не ответил, да это было уже и не нужно. Раздался бой городских колоколов, и та самая молочная башня, от которой мы стремительно удалялись, посыпалась на куски, разрушенная снарядом катапульт.

Смолкла музыка и песни, мелодия уда увязла в криках людей и детском плаче. Уличные повара и подавальщики бросились врассыпную, торговцы принялись судорожно сметать со своих прилавков всё ценное, и мимо промчался отряд хирда с щитами и копьями наперевес. Мы трое едва не потеряли друг друга в закипевшей вокруг суматохе, но Кочевник схватил меня за шкирку и выволок из столпотворения, когда я уже начала задыхаться и падать, задавленная обезумевшим потоком людей. Руки судорожно прижимали к груди сумку с золотыми масками, а сверху сыпались молочно-белые камни, и несколько человек раздавило у меня на глазах. Трехлетний малыш истошно плакал, ковыряя пальчиками обломки, из-под которых торчала неподвижная женская рука. Брызги крови и песок осели на новой одежде и кремовом платке, в который я уткнулась носом, сдерживая кашель и тошноту, пока Солярис тащил меня окольными путями обратно к замку, а Кочевник расталкивал людей, чтобы нас снова не зажали в тиски и не сбили с ног.

В воздухе запахло железом и огнём.

– Вы целы?! Целы? Сильва’ши старши! Я уже хотела лететь за вами. Там такое происходит! Воташа’на! Война! – затараторила Мелихор, путая общий язык с драконьим от волнения, и спикировала на нас с подоконника, едва мы втроём миновали три моста, идущие через три кольцевых реки вокруг замка, и оказались внутри его стен.

Ворота закрылись за нашими спинами, отделив от хаоса и боли, которыми стремительно полнился Амрит, а руки Мелихор принялись заботливо оттирать лицо Сола от грязи, заодно проверяя на наличие ран. Щёки его покрывал толстый слой пыли, волосы посерели от сажи, и хафтан, только-только подаренный Ясу, превратился в лохмотья, замасленный и порванный в толпе теми, кто тоже пытался спастись из давки и хватался за всех подряд.

Пытаясь отдышаться, я сделала несколько шагов по прохладному коридору и привалилась спиной к колонне, вибрирующей от ударов катапульт. Самобытный город, закалённый испепеляющим солнцем и прошлым, было почти невозможно взять измором, но вот разрушить… Отец рассказывал, что большая часть его осадных орудий утонула в песке, когда он покорял Ши, но орудия Немайна явно уцелели. За окнами всё ещё слышался бой колоколов, грохот обвалов и крики, и откуда-то неумолимо тянуло гарью – кажется, горели шатры базара.

Так вот, значит, как выглядит война. Вот каково это, когда она приходит в твой дом. Если бы существовал хоть один способ положить этому конец прямо сейчас… Если бы можно было предотвратить всё это, защитить людей и заставить врагов пожалеть о содеянном, как тогда в Свадебной Роще… «Нет, не думай об этом! – тут же одёрнула я себя. – Ты не хочешь возвращения Селена. Уж лучше война, чем прожорливая пустота. Мы сами справимся. Всегда справлялись».

Я стянула потемневший кремовый платок с головы, выпуская на свободу растрёпанные волосы, и снова проверила, на месте ли золотые маски богов.

– Драгоценная госпожа!

Голос Ясу не сразу прорезался за звоном фальшард её хускарлов, марширующих строем через внутренние помещения замка. Она возглавляла их, но остановилась, завидев нас четверых под мозаичным куполом главного зала. Расположенный в центральной башне, он напоминал раскрытый цветок лотоса, соединяя в себе девять коридоров. Все они вели в девять разных палат, таких просторных, что они умудрялись вмещать в себя всех родственников Ясу. А тех, по её собственным подсчётам, было порядка ста восьмидесяти человек. Когда мы покидали замок, в каждом углу пахло благовониями и суетились слуги с подносами засахаренных фруктов, но сейчас вся жизнь замерла, и даже в лютую жару месяца зверя стало холодно до мерзкого озноба.

В этот раз облачение Ясу было сплошь закрытым, выражая её готовность биться до конца. Всё тело от шеи до кончиков пальцев покрывали пластины из чёрного металла, из-за чего казалось, будто она сама сделана из железа. Только вокруг талии Ясу тянулся отрез оранжевого шёлка, как насмешка над войной – роскошь и смерть. За правым плечом, на ремнях, висело знакомое копьё, а за левым – лук и колчан, набитый стрелами с жёлтым оперением. Золотые монеты, нанизанные на цепочки, позвякивали в волосах Ясу, длинных спереди и коротких сзади.

– Немайн здесь, – произнесла Ясу как приговор. – Вы должны немедленно улетать, госпожа.

– Ты ведь говорила, Немайн только на середине Золотой Пустоши…

– Сейд, – напомнила Ясу, скривившись. От этого слова во рту действительно становилось кисло. – Они либо поймали стрижей и подменили письма, либо использовали нечто, что я не понимаю и не хочу понимать. Часть их войска уже у ворот. Другая часть обходит город с юга. У них баллисты и катапульты. Не удивлюсь, если они знают и о том, что вы здесь. Не будет королевы – не будет войны. Потому прошу: улетайте немедля!

Ясу выпрямилась, заставляя выпрямиться и меня, несмотря на слабость в подгибающихся ногах. Велев Кочевнику, всё ещё отплевывающемуся от песчаной пыли, не отставать, она повела нас всех к проходу в конце одного из девяти коридоров. Если в замке Дейрдре под потолком висели зеркала, дабы рассеять свет и сделать помещения светлее, то в Амрите, наоборот, старались всё и всюду затемнить, чтобы хоть где-то можно было укрыться от солнечных лучей. Потому окна здесь были узкими и короткими, в проходах реяли шторы, а самые важные места вроде тронного зала располагались в глубине. Там же располагалась и самая высокая башня, на вершину которой вела винтовая лестница. Даже запрокинув вверх голову, стоя между её пролётами, я не смогла увидеть, где именно она кончается.

– По этой лестнице вы поднимитесь на самую высокую точку в Амрите, – объяснила Ясу. – Летите так быстро и так высоко, как только можете. Баллисты не должны достать до вас.

– А что будешь делать ты? – спросила Мелихор наивно, и я поджала губы, ведь уже знала, каким будет её ответ.

– Я останусь здесь. Мой долг, как ярлсконы, защищать свой туат. Это же очевидно, что я его не брошу.

– Очевидно то, что ты умрёшь, – произнесла Мелихор без обиняков, шмыгнув носом. Судя по всему, Ясу успела понравиться ей. Скорее всего, потому что подарила тот шёлковый наряд с золотыми цепочками и ещё пару таких же, сумка с которыми уже висела у неё на плече. – Люди ведь слабые. Вы вечно умираете на войнах.

– Я берсерк. – Ясу улыбнулась ей снисходительно и кивнула на Кочевника, жадно глотающего гранатовое вино из своего бурдюка, которым он успел запастить на целую неделю вперёд. – Мой покровитель Медвежий Страж, и хотя его благословения у меня нет, это вовсе не значит, что я обделена силой.

– Ха! Как раз то и значит вообще-то, – хмыкнул Кочевник, и Ясу ехидно шепнула ему на ухо, пройдя мимо:

– Зато я могу есть овощи.

– Овощи всё равно мерзость! – взвился Кочевник тут же, аж подавившись не то от возмущения, не то от потаённой зависти.

– Идём, Рубин. – Солярис мягко подтолкнул меня в спину, когда и Мелихор, и Кочевник уже взобрались на ступеньки лестницы. Я же всё продолжала стоять, глядя уходящей Ясу вслед.

Город неизбежно катился в пасть к Дикому, и, будучи его ярлсконой, Ясу должна была пожертвовать своей жизнью, чтобы этому помешать. Однако отпустить её вот так всё равно казалось мне неправильным. В лёгких саднило от проглоченного песка и кашля, но возглас вырвался сам собой:

– Ясу, стой.

Она спешила к своим воинам, уже вовсю проливающим кровь во имя Амрита, но послушно замерла на полушаге и повернулась, не смея ослушаться.

– Рубин… – Солярис занервничал за моей спиной, но я упрямо отвела его руку, пытающуюся придержать меня, и шагнула к Ясу.

– Почему ты делаешь это? – спросила я у неё то, что хотела спросить ещё давно, в нашу первую встречу. – Почему не предашь меня, как все прочие? Почему к Керидвену, Немайну и Фергусу не перейдёшь? Сдать меня сейчас – верный путь сберечь свой туат. Разве не этого ты хочешь? Независимости, свободы, мира…

– А в предательстве можно мир сыскать, госпожа? – спросила Ясу, склонив голову набок. Глаза её, чёрные, отражали последние всполохи солнца, похожего на тот огонь, что прямо сейчас жёг шатры и прилавки города. – Это так странно нынче – преданным быть, своё слово держать? Сохранять достоинство и гордость? Каждое поколение людей хотя бы одну войну да застало. Разве нормально это? Разве хорошо? А ведь в том стремление к свободе виновато. Я видела ярлов, как маятник качающихся из праведности во зло. Я видела лицедеев, подливающих яд в драгоценные кубки. Никто из них мира так и не добился.

– Я тоже не добилась, – прошептала я пристыженно, и Ясу улыбнулась.

– Ну, не скажите. Со шрамом на сердце, едва не отданным за людей, отнюдь не каждый ходит, как и с сердцем вообще.

«Толку-то от моего сердца, когда людей моих режут и под камнями хоронят», – подумалось мне с тоской, и перед глазами снова возникли руки мертвецов, торчащие из-под обломков, и осиротевшие дети, хватающиеся за них. И они, и последовавший за тем вопрос Ясу окончательно подтолкнули меня к краю, на который мне давно нужно было встать, чтобы удержать Круг.

– Мой ответ удовлетворил вас, госпожа? Могу я теперь пойти и уничтожить врагов ваших?

– Можешь, – сказала я. – Убей всех, кто на госпожу твою и право её меч свой поднял.

Ясу кивнула, прижала кулак к груди и, поклонившись, устремилась к остальным воинам исполнять мой наказ. Я же наконец-то схватилась за протянутую руку Сола и начала взбираться вверх по лестнице, пока та не кончилась узкой крышей, возвышающейся над гудящим городом под небом, темнеющим в преддверии ночи. Однако стоило Мелихор перестать жалобно хлюпать носом, скинуть свои полюбившиеся одежды и превратиться на пару с Солом, как небо вдруг затянуло облаками, похожими формой на наковальни, и поднялся недобрый ветер. То были предвестники скорой бури. Всё вокруг словно подгоняло нас поскорее покинуть Ши. Так мы и поступили: Кочевник взобрался на спину к Мелихор, приноровившись летать в одиночку, а я – к Солу, и мы взмыли ввысь, оставив войну позади. По крайней мере, на время.

Немайнцы прибыли вместе с Фергусом – вот почему взрывов гремело так много. Чёрные точки мельтешили под нами, похожие на муравьёв, карабкающихся по белоснежным стенам и пытающихся просочиться внутрь. Внизу свистели снаряды, где-то приземлялись валуны, врезаясь в неприступные молочные башни, и горел заревом базар, откуда огонь наполнял жилые улицы, превращая их в горящие реки. Конечно, Амрит выстоит – из дерева здесь прилавки и мебель, но не дома, а песок тушит пламя не хуже, чем вода. Люди спрячутся в пещерах, которые, как рассказывала Ясу, простираются под всем городом подобно катакомбам Столицы, а сама она ни за что не сдастся и продержится до тех пор, пока хирды из остальных городов Ши не подоспеют на подмогу.

Именно это я повторяла себе, улетая, и продолжала повторять все шестнадцать часов, что мы летели над Золотой Пустошью в сторону Дейрдре, пока над головой гремела сухая гроза.

Её грохочущие пульсирующие вспышки резали облака, но вниз не пролилось ни капли. Так и с моего лица, вопреки разрывающей душу боли, больше не падали слёзы. Я глубоко вдыхала горячий, липнущий к коже воздух, не охладевающий даже на высоте, и обдумывала, что делать дальше, как исправить всё, что пошло не так. Кремовый платок, подаренный Солом и заколотый фибулой у меня под горлом, хорошо защищал от песка, когда мы спустились ниже, чтобы присмотреть себе место для привала. Ясу советовала останавливаться в тени скал, если таковые найдутся, а лучше внутри них, однако плотные тучи ещё закрывали солнце, даже когда наступил полдень. Это позволило нам разбить привал прямо посреди барханов, не страшась ожогов и перегрева.

Вид песков, гонимых ветром, усыплял. Положив голову Солярису на колени, я почти мгновенно провалилась в сон, невзирая на тягостные мысли. Когда же я проснулась, гроза успела рассеяться, а Мелихор с Кочевником – изрисовать весь песок вокруг нелепыми картинками на спор. Лишь Солярис сидел неподвижно, по-прежнему придерживая мою голову, и хотя спина его оставалась идеально прямой, глаза были закрыты – Сол уснул сидя, но мой сон при этом нарушить не посмел. Ладонь его так и осталась лежать у меня на затылке, а пальцы путались в волосах, которые он перебирал, пока я не уснула. Дыхание было мерным и глубоким. Я прижалась ухом к его вздымающемуся животу, чтобы немного послушать, как звучит покой.

Когда из-за туч вышло солнце, мы снова выдвинулись в путь. Золотая Пустошь занимала простор, соразмерный туату Найси, однако если тот можно было перелететь от края до края всего за двое суток, то с Золотой Пустошью так быстро не управиться. Жара и песок замедляли. Желая поскорее преодолеть надоедливую пустыню, мы нарушили завет Ясу и летели до самого вечера, отказавшись от остановок в полдень, из-за чего вскоре и поплатились: Кочевника первого настиг солнечный удар, и лишь поэтому он не успел сокрушить меня.

Вынужденные заночевать, мы спустились на землю вблизи руин древнего города, утонувшего в песке, но не осмелились войти в проклятую обитель, где когда-то поклонялись Дикому, пускай многие рундуки[46] и уцелели. Вместо этого мы отыскали пещеру в окружении голых обожжённых деревьев, неглубокую и круглую, где развели костёр, чтобы пожарить парочку варанов, подбитых Кочевником ещё на прошлом перевале. Жаренные на углях, они оказались на вкус как курица и были всяко лучше, чем пресные хлебные лепёшки, которые насобирала нам в дорогу Мелихор (Сол оказался прав – только их она и взяла). Я в одиночку умяла целого варана, раз Кочевник отказался от еды: когда его наконец-то перестало рвать, он завалился на подстилку и стал глушить пустое вино.

– Впервые я так рад, что ошибся, – сказал он внезапно, уставившись в потолок. На его лице по-прежнему не было краски, и потому юность, раскрашенная вместо этого тенями от костра, казалась невинной, чистой, почти такой, каким и был сам Кочевник в глубине своей полумедвежьей души. – Я так переживал за Тесею все эти дни, корил себя, что позволил ей остаться, что не утащил из сида силой… Стоило задремать, как мне снилось, будто я с родителями укрываю её полевыми цветами, вереском и незабудками, прежде чем сжечь. А Тесея-то оказалась всех умнее, действительно в мать пошла! Богов выбрала, а не людей. И правильно сделала. В сиде ей сейчас всяко безопаснее, чем в нашем мире. Там её, по крайней мере, никто не зарубит топором и не задавит камнями. Будь она здесь, с нами, я бы боялся гораздо сильнее.

– А ты мудреешь на глазах, – похвалил Солярис вполне серьёзно, и Кочевник так же серьёзно ответил:

– Ага. Спасибо. Наверное, это от перегрева. Вот искупаюсь в речке холодненькой, как только Золотую Пустошь пересечём, и мигом всё пройдёт, дай боги!

Мелихор и Солярис переглянулись, но промолчали, продолжив жевать изюм, из-за которого часом ранее снова и поругались. Я наблюдала за ними, спорящими о пользе сухофруктов, как за детьми, и страхи начинали рассеиваться. Помогало и гранатовое вино, которое мы распили на троих из бурдюка Кочевника, когда тот заснул, раскинув руки. От питья и усталости, накопленной за недели странствий, я теперь легко погружалась в сон что посреди песка, что в пещере, что прямо у Сола на спине. Именно поэтому вскоре и заснула снова. Костёр трещал, обугливая вараньи косточки, подброшенные к сухим поленьям, и в конце концов стал затухать. Примерно в то же время я почувствовала, как Солярис целует меня в лоб, и резко проснулась. Но не из-за него, а из-за холода, который за тем последовал и которого не должно быть, когда рядом лежит дракон.

￼

– Сол?

Я заёрзала на подстилке и похлопала рукой по другой её стороне – мятая и пустая. Приняв сидячее положение, я подождала, когда глаза привыкнут к темноте, прежде чем смогла разглядеть очертания Мелихор, свернувшейся у стены калачиком, и Кочевника на другой стороне от неё, храпящего так, что с потолка сыпалась сухая известь. В кострище тускло светились угли, покрытые оранжевыми прожилками, но мне всё равно пришлось передвигаться на ощупь, чтобы добрести до выхода из пещеры и встать на тропу лунного света, просачивающегося внутрь.

Звёзды в Золотой Пустоши горели необыкновенно ярко, и вместе с полной луной, низко висящей над горизонтом, небо напоминало дно королевского ларца, усеянное бриллиантами. В их сиянии песчаные дюны приобретали стальной оттенок, такой же морозный, как ночной воздух. От перепада температур трещала голова, а по коже ползли мурашки. Я обхватила себя руками, вглядываясь вдаль, где из-под песка выступали белые камни осквернённых руин, пока вслушивалась в ночную мелодию пустыни.

Если днём здесь стояла тишина такая же мёртвая и выжженная, как земля, то ночью Золотая Пустошь оживала. Где-то вдалеке раздавались завывания диких зверей, звуки тигриной охоты, шелест песка, гонимого ветром, и стук чего-то похожего на барабаны, будто у пустыни билось сердце. В этой музыке первобытных начал приглушённые голоса, доносящиеся из-за скрюченных деревьев, казались чужеродными. Я разобрала их не сразу, но затем разглядела и две непропорционально длинные тени, просвечивающиеся через каньонную трещину. Однако те голоса мигом затихли, стоило мне приблизиться к ним, а песку под ногами захрустеть.

– Ох, поглядите, кто проснулся!

– Сильтан?

Я растёрла рукой глаза, проверяя, не снится ли мне. Он сидел на высохшем срубе пня, который мы пустили на костёр, и раскачивался на одном месте, теребя новенькую серьгу в ухе – круглую, как монета, да ещё и с россыпью самоцветов по краям. Одежда на Сильтане была самой простой, зато на тонких пальцах с перламутровыми когтями красовалось минимум по десять перстней. Песок лип к его босым ногам, а волосы лежали в несвойственном ему беспорядке. Очевидно, он только-только прилетел, но оставался вопрос – как?

– Отрадно видеть, что мой брат не угробил тебя во второй раз, – ощерился Сильтан, помахав в ответ на мой удивлённый взгляд крошечным письмецом, свёрнутым трубочкой. Бледно-оранжевый пергамент с крошками разбитой печати и узором синих чернил выглядел знакомым. Именно на этом пергаменте Ясу написала известие о моём скором возвращении в Столицу, прежде чем привязать его к лапке стрижа и выпустить того из окна. – Я перехватил письмо на границе с Медб, где как раз расспрашивал про вас. Увидел печать Амрита и решил проверить. Кто бы подумал, что вас в такую глушь забросит? Изначально я надеялся, что вы вернётесь туда же, откуда исчезли, – то бишь в леса Дану, – но когда минула неделя, то понял, что ждать вас там бесполезно…

– А нечего было Рубин с Тесеей без присмотра оставлять! – подал голос Солярис, всё это время стоявший ко мне спиной и, кажется, не собирающийся поворачиваться. – Сам вызвался сопровождать их в поисках колодца и сам же бросил. Вот если бы исполнял свой долг, как положено, то попал бы в сид вместе с нами! И не пришлось бы по Кругу месяцами рассекать, людей допрашивать. Впрочем, о чём это я… Бешеной собаке и семь лиг не крюк.

– Собаке, может, и не крюк, а дракону очень даже. Я здорово утомился, знаешь ли, – пожаловался Сильтан нарочито ноющим, как у девицы, голосом. – Хотя не стану спорить, ваша участь куда более жестока. Все эти вёльвы полоумные, волчьи госпожи, принцы, туманы… Похоже, мне даже повезло, что я тогда потерялся. – Сильтан спрыгнул с пня, потянулся, разминая мышцы, и его руки с шеей начали золотиться, обрастая чешуёй. – Ладно, в дороге поболтаем. Втроём летим, значит? А сестрицу что, с тупоголовым оставим?

– Куда летим? – растерялась я, всё ещё сонная.

– Рубин не летит, – отрезал Солярис и наконец-то посмотрел на меня. Лунный свет запутался в его волосах, мерцая в них звёздами, и обточил хмурый профиль, делая Сола похожим на статую. – А ты возвращайся в пещеру и ложись спать, – сказал он уже мне. – Передай Мелихор, как проснётся, чтобы на север путь держала и по прибытии Медовый зал к периату подготовила. Она в курсе, что это значит.

– Зато я не в курсе. Солярис, объясни нормально, что здесь происходит! Ты собрался улетать куда-то? Без меня?

Сильтан притих, но не стал притворяться и делать вид, будто ему неинтересно. Наоборот: подался вперёд, снова усевшись на пень, и присвистнул, когда Сол, тяжко вздохнув, отвёл меня под руку в сторону. Глаза его горели золотом в темноте, рубашка была застёгнута до воротника, а пояс скреплён с небольшой кожаной сумкой на боку, куда могла поместиться максимум фляга воды и кусок хлеба. Во всём виде Сола читалась решимость немедленно отправляться в путь, а в выражении лица – непреклонность. Тем не менее он молчал, давая мне осознать всё самой, и в конце концов меня озарило: Солярис пытался сбежать, а я проснулась и помешала его планам. Вот что означал тот поцелуй в лоб, который я почувствовала сквозь сон, – прощание.

– Что ты собираешься делать? – спросила я.

– Выиграть для тебя войну, – прошептал Солярис, коснувшись агатовым когтем моей побелевшей щеки.

– Если Борей не убьёт тебя раньше, – усмехнулся Сильтан позади нас, и Сол метнул на него свирепый взгляд.

Мы с Солярисом всегда были связаны, и отнюдь не одним только проклятием. Живя бок о бок с кем-то столько лет, невольно учишься даже в его молчании слышать слова, а в движениях – мысли. Потому никаких объяснений мне больше не требовалось. Я в тот же миг поняла, что задумал Сол, ведь однажды думала о том же.

Призвать драконов на подмогу в войне против Керидвена, Фергуса и Немайна. Убедить их сражаться на моей стороне, как они сражались на стороне Оникса. Отправиться в Сердце и поставить на кон всё. Однако я не могла снова бросить дом, не говоря уже о том, что не верила в успех сей затеи. Потому Солярис решил сделать это за меня. И, зная, что я не одобрю такой план и не соглашусь отпускать его одного, он не стал спрашивать разрешения. Он просто поцеловал меня в лоб ещё раз, притянув к себе за подбородок, а затем махнул Сильтану и двинулся по песчаным барханам в обход деревьев.

Пока Сильтан превращался, у меня оставалось всего несколько минут, чтобы отговорить его. Чтобы, бросившись за Солом следом, заставить остаться со мной или, по крайней мере, взять с собой в Сердце. И хотя я знала, что упрямство Сола твёрже, чем все драгоценные камни в сокровищнице Столицы, я всё равно закричала:

– Я твоя драгоценная госпожа, и я никуда тебя не отпускала. Ты меня слышишь, Солярис?! Не смей улетать!

– Можешь казнить меня по прибытии, госпожа, но твою волю я не исполню. Я не твой слуга – я королевский зверь. А такова участь всех зверей – перегрызать врагам глотки. Довольно мне стоять рядом на привязи.

– Но Борей и впрямь убьёт тебя! – воскликнула я исступлённо, продолжая идти за Солярисом. – Во время нашего первого и последнего разговора он сказал мне, чтобы ты не смел больше появляться в Сердце. Теперь же он Старший. Если ты явишься к нему с просьбой вступить в людскую войну…

– Он всё ещё мой отец, – парировал Солярис, но в его голосе не слышалось уверенности. – И Борей не единственный Старший Сердца. Есть и другие. Дракон дракону не враг. Это Сенджу испортил их, извратил то, во что они верили, и настроил сородичей друг против друга. Теперь, когда его нет, всё вернулось на круги своя, иначе Вельгар бы не остался и не согласился стать хёном. Я верю не своему отцу, Рубин, а своим братьям. Вельгар и Сильтан не позволят, чтобы со мной что-то случилось. Я вернусь к тебе – либо один, либо с драконами, – но обязательно вернусь, обещаю. На свете нет ничего, что заставило бы меня оставить тебя.

Ещё один осколок моего и без того разбитого сердца осыпался крошкой. Я вцепилась пальцами в ладонь Соляриса, ухватив его в шаге от Сильтана, уже готового взлетать. Драконий хвост, усеянный золотом, нетерпеливо разгребал песок, выводя на барханах круги, а маленькие уши, спрятанные за рогами, наверняка снова подслушивали. Однако я не собиралась больше сдерживаться. Я прижалась к Солярису грудью, обняла его крепко-крепко, вдыхая запах мускуса и тепла, чтобы он поцеловал меня ещё раз, ещё и ещё; чтобы заверил, что справится. И что справлюсь я.

Раздался мелодичный перезвон. Я запрокинула голову вверх, и наши с Солярисом изумрудные серьги столкнулись, задрожали, вбирая в себя лунный свет. Все эти годы они вбирали в себя и каждую крупицу нашей с Солом истории; каждое чувство, будь то горе, страх, злость или нежность. Они были символом продолжения одного в другом.

Символом нашей вечности.

– Ты не сможешь уговорить сородичей выступить в войне под моими знамёнами, – прошептала я и добавила раньше, чем Сол, нахмурившись, успел возразить: – Но я смогу. Уговори их прибыть в Столицу, а дальше я сама всё сделаю. Вот твоя задача, королевский зверь. И, пожалуйста, береги собственную глотку, пока другим их перегрызать будешь.

– Да будет так, драгоценная госпожа.

Ощущение его поцелуя на моих губах не исчезло, даже когда исчез в небе он сам, взобравшись на спину Сильтану и заявив, что с его скоростью они прибудут в Столицу ненамного позднее, чем мы с Мелихор. После этого я долго смотрела на меркнущие звёзды, сидя посреди высокого бархана, и, когда луна погибла в зарождении утра, а ветер замёл следы Сола, оставленные на песке, я вернулась в пещеру.

Мы трое вылетели незамедлительно, даже не позавтракав, и уже через четверо суток, лишённых привалов и отдыха, достигли Столицы.

11

Королева Дейрдре

К середине последнего месяца лета поля и луга в Дейрдре успевали выцвести, выжженные солнцем до пшенично-жёлтых тонов. В эту пору Столица начинала неторопливо готовиться к осени и постепенно принаряжалась: кровля домов обрастала слоем новенькой глиняной черепицы, на окнах распускался красный плющ, а дети плели гирлянды из незрелых желудей, колосков пшеницы и первых увядших листьев. Священный тис тоже менял обличье: расписывался зелёной и красной краской, символизирующей переход из одного сезона в другой. А вокруг неизменно крутились проезжие торговцы, возвращающиеся на зиму в родные края, и потому продающие залежалый товар почти за бесценок.

В этот раз, однако, всё было несколько иначе. Жители обходили отравленный тис стороной, но Столица всё равно встретила нас яркими красками, музыкой тальхарпы и запахом браги, текущей из таверны. Какая бы кровопролитная война ни шла на одном конце мира, на другом его конце жизнь всегда будет идти своим чередом. Эта мысль утешала и пугала одновременно. Поэтому, приземлившись на крыше башни-донжона, я даже не подумала об отдыхе или ванне, а сразу бросилась на поиски советников, оставив измотанных Мелихор и Кочевника на попечение подоспевших слуг.

Военные походы длиной в несколько месяцев, а то и в год, вовсе не считались для правителей Круга чем-то необычным. Один из моих предков, Кварц Луноликий, и вовсе пробыл в странствии так долго, что жена умудрилась и зачать, и родить без него. Однако жители замка всё равно смотрели на меня как на вернувшуюся с того света. Хоть это и было отчасти верно – что есть сид, если не мир за миром? – но изумление в глазах служанок заставляло задуматься.

В коридорах было тихо и темно, как в Безмолвном павильоне: подвешенные к потолку зеркала кто-то зашторил, ряды хускарлов на постах заметно поредели, и никто из старых друзей даже не вышел меня встречать. Прачки, выглянувшие из купален, и вовсе бросились врассыпную, словно завидели лесного духа. Вероятно, виной тому оказались сплетни, часть которых обсуждали на кухне три сестры-поварихи, чей разговор я нечаянно подслушала, проходя мимо двери:

– Госпожа здесь?! Вернулась? Слава Кроличьей Невесте!

– Да брешет она! Флинн же сказал, что видел, как двое советников огромный мешок на горбах тащили. Ни в какой Дану к союзникам госпожа не улетала, а померла давно! Тело её в Изумрудное море скинули. А сейчас советники, небось, снова уловку какую придумали на пару с сейдманом, людей дурят, потому что панику поднимать не хотят в разгар войны и ещё не решили, кого на трон сажать…

– Дикий тебе на язык! Госпожа то была, говорю же. На башню приземлилась верхом на драконе, не жемчужном правда, а сером каком-то… Но целёхонькая, здоровее здоровых! Только в песке вся, грязная, как мельникова дочка. Но точно она. Жи-ва-я!

Я ускорила шаг, с содроганием представляя, что же обо мне говорят в Столице, раз даже замок полнится сплетнями. От этого сердце замирало на каждом повороте, при каждом звуке чужих голосов, доносящихся из-за угла. Для меня минуло всего две недели разлуки, но для всех остальных, кого я бросила на произвол судьбы, включая моих собственных друзей, я, возможно, и впрямь была уже мертва.

Обрадуются ли они, когда я разуверю их в этом? Обрадовалась бы я сама возвращению такой королевы?

Где-то с высоты дозорных башен запоздало протрубил горн, извещая о моём прибытии. Наконец-то в недрах замка послышалась закономерная суета, и при виде фигур, высыпавшихся в коридор из тронного зала, мои страхи рассеялись.

– Я же говорил, что наша маленькая госпожа вернётся!

Мидир расхохотался, едва меня завидев. Будучи куда менее сдержанным в проявлении своих чувств, чем мой отец, он бы наверняка отбросил все приличия в сторону и заключил меня в объятия, не будь его живот перевязан четырьмя слоями бинтов. Ясу говорила, что стрела пробила Мидира насквозь и что в силу возраста она быстро пустила по его жилам «дикость», как называли в Ши заражение крови. Он чудом дожил до возвращения на повозке в Дейрдре, где Ллеу, используя старые припарки Оникса, быстро поставил Мидира на ноги. И всё же такие раны не могли пройти для старого вояки бесследно: Мидир морщился при каждом шаге, и в рыжей бороде его прибавилось седых волос. Зато глаза остались такими же добрыми, какими я помню их ещё в моём детстве.

– Я вообще-то тоже нисколечко в нашей госпоже не сомневался! – Гвидион выступил из-за спины Мидира с видом оскорблённой добродетели и с подбородком ещё более круглым и рыхлым, чем тот был до моего отъезда.

– Правда? Тогда вам следует разобрать сундук, который вы набили дейрдреанскими сокровищами и спрятали под кроватью на случай, если придётся бежать из замка, – невозмутимо произнёс Ллеу и поклонился мне с хитрой лисьей улыбкой, по которой я, оказывается, успела соскучиться. Время, проведённое им на троне в качестве главенствующего наместника, явно сделало его ещё смелее. – С возвращением, драгоценная госпожа. Круг ждал вас.

– Ллеу, твои волосы…

Это было первое, на что я обратила внимание, ведь, сколько я знала Ллеу – а знала я его с рождения, – он всегда носил шевелюру пышную и длинную, как у Матти. Во многом именно из-за этого они, разнополые близнецы, и были по-настоящему неразличимы. Такой же женственный, как сестра, худой и изящный, Ллеу выбривал лишь одну сторону своей головы, которую покрывал хной и сигилами. Однако теперь он проделал почти то же самое и со второй: волосы едва доходили ему до ушной мочки. Он снял даже аметистовые бусины, которые вплетал в косы с тех пор, как стал сейдманом. Его глаза, серо-зелёные с кошачьим разрезом, всё ещё были и глазами Маттиолы тоже, но отныне спутать их было невозможно.

Явно удовлетворённый моей реакцией, Ллеу снова улыбнулся. Одеяние цвета китовой кости выгодно подчёркивало его благородную бледность, но вместе с тем выглядело неуместно. Слишком уж маркое для того, кто заживо сжигает людей в катакомбах и разделывает кроличьи туши во имя запретных богов.

– Мой внешний вид – отнюдь не все перемены, которые произошли в ваше отсутствие, – сказал он, и какой-то один из колокольчиков зазвенел на его запястье, когда он лично отворил передо мной двери в зал Совета. – Позвольте нам ввести вас в курс дела…

И каждый из советников принялся по очереди пересказывать всё, что считал важным из упущенного мной. Благо бóльшую часть, как оказалось, я уже успела узнать от Ясу. Однако если ярлскона попутно угощала меня сладостями, миндалём и чаем, придавая нашему разговору оттенок светской беседы, то в этот раз всё обернулось полноценным заседанием Руки Совета. Лишь спустя пять часов, что мы безвылазно провели в зале, сами того не заметив, кто-то из присутствующих вспомнил о пропущенном ужине (кажется, то был Гвидион) и велел слугам подать в зал самое свежее, что осталось на кухне с прошедшей трапезы. Так мне впервые довелось вкушать оленину и пить молоко прямо за картой Круга, вырезанной в камне. На ней, разбрызганные Мидиром, мерцали синяя и золотая краски там, где свои позиции заняли немайновские и фергусовские войска.

Гвидион тем временем перепроверял состояние казны, сверяясь с пергаментами и костяными счётами, а Ллеу делился теми же умозаключениями, к которым пришли мы с Солом и Ясу: враги наши и сами уже давно прибегли к сейду. Даже с вершины своего опыта Ллеу не смог сказать точно, сколько же вёльв должно быть у Керидвена, чтобы заставить целую армию плеваться кровью и внутренностями. Ему самому за всё время удалось заразить паучьей лихорадкой лишь одну десятую людей Немайна. Поняв, что выбора нет, я приняла решение созвать всех вёльв с окрестных городов Круга, ещё сохранивших верность Дейрдре, и таким стал мой первый указ.

Уже через полчаса указы эти посыпались, как перезрелые плоды с молодой яблони, и пять часов заседания плавно перетекли в десять. Я закончила раздавать распоряжения лишь тогда, когда у меня кончились украшения, которые я стягивала с пальцев и волос, чтобы передать их в руки советникам – так выглядело подписание всенародных указов: не кровью и не чернилами, а золотом, снятым с собственного тела. Затёкшую спину ломило, будто от удара молотком, и голова шла кругом от количества известий, новостей и вопросов, требующих моего внимания. Бесконечно сменяя друг друга, они устроили чехарду сомнений и сожалений, пока Гвидион наконец-то не вычеркнул все пункты из своего списка и не свернул его.

Но затем он развернул следующий.

– Довольно на сегодня! – вмешался Мидир, тем самым спасая меня от безумия. Он и сам еле держался, сидя в полусогнутом положении над картами и донесениями разведчиков, руны в которых были более не читаемы, плывя перед глазами вместе с очертаниями мебели и людей. – Драгоценной госпоже нужно отдохнуть. Да и мне, откровенно говоря, тоже…

– Одну минуту. – Гвидион остановил нас всех, поднимающихся со своих мест, взмахом очередного раскрытого свитка, но, по крайней мере, короткого, всего по локоть длиной (все прочие превосходили человеческий рост). – Остался один вопрос, который не терпит отлагательств…

– Про пятьдесят предыдущих ты так же говорил, – проворчал Мидир, придерживая повязку на животе рукой. Очевидно, рана беспокоила его не только при движении, но и в состоянии покоя тоже.

– Что мы будем делать с просьбой Хазара немедленно выступить на Немайн? Если согласимся, то рискуем потерять людей. Мы не можем сейчас так рисковать…

– Хазар? – переспросила я, откинувшись на резную спинку стула с подлокотниками такими широкими, что на них могло поместиться сразу три моих руки. Там же, под ними, находились странные отметины в форме серпов, будто кто-то вырезал ножом полумесяцы в древе. На ощупь они были шершавыми и оставляли занозы. – Хазар… Хазар… Где-то я уже слышала это имя. Кто это?

Сидеть во главе стола, где прежде сидел мой отец, всё ещё было странно. С его места открывался вид на весь зал Совета, холодный и неприступный, где не было иного убранства, кроме каменной карты, сундука с картами бумажными, факелов, тумбы для винного кувшина и двоих хускарлов, стоящих неподвижно, как часть незамысловатого интерьера. Отсюда я прекрасно видела каждого из советников, сидящих по обе стороны стола. Так я увидела и то, что они вдруг занервничали. Гвидион принялся ёрзать на стуле, прикладывая к вспотевшему лбу кружевной рукав, и Ллеу заметил со вздохом:

– Советник Гвидион, вы забыли рассказать госпоже про ярлскону Ясу.

– Я забыл?! Почему сразу я? Нас тут трое вообще-то! Да и драгоценная госпожа ведь сама прибыла из Ши, мне подумалось, что она в курсе… – Гвидион робко посмотрел на меня, когда я нетерпеливо подалась к нему через стол, немо требуя объяснений: – Драгоценная госпожа, Хазар – один из братьев ярлсконы Ясу, перенявший бразды правления накануне вашего возвращения…

– Что случилось с Ясу? – перебила я, вмиг охрипнув, словно вновь оказалась выброшенной посреди Золотой Пустоши без еды и питья. Во рту пересохло, полупустой желудок скрутило, и даже дышать стало невмоготу. – Когда я покидала Амрит, ярлскона Ясу возглавляла его оборону. Она шла во главе своего хирда давать врагам отпор…

– Вещий Стриж принёс весть вчера. Ясу захвачена в плен, – сообщил Мидир. – её брат Хазар считает, что Ясу находится в Немайне, но я бы не был так в этом уверен. Ясу – ценная пленница. Керидвен, как предводитель восстания, не доверил бы её содержание каким-то дикарям-рабовладельцам.

– Значит, Амрит пал? – прошептала я едва слышно.

– Да, но не туат Ши, – поспешил обнадёжить меня Мидир. – Пока жив хотя бы один потомок их главенствующего рода – а ныне старшим из них является Хазар, – Ши будет продолжать бороться. Когда-то мне уже доводилось иметь дело с их отцом… Вся их семья – гордецы, каких поискать, но сейчас это нам на руку. Недаром в Ши по сей день процветает кровная месть. Ни Хазар, ни остальные братья Ясу не оставят злодеев безнаказанными. Главное, чтобы они сгоряча не наломали дров…

Пёстрые шатры базара, охваченные пламенем. Детский плач, женские крики, лязг мечей и топоров. Молочно-белые камни грохочут, осыпаются и хоронят их всех заживо, а снаряды свистят над головой. Всё это было свежо в памяти настолько, что казалось, я по-прежнему чувствую запах специй и то, как он смешивается со смрадом крови в носу. Представляя, что эта кровь принадлежит и Ясу тоже, я хотела залезть под стол и спрятаться. Но на деле ни одна мышца не дрогнула на моём лице. Только пальцы заныли, впиваясь в подлокотники стула и оставляя в тех новые полумесяцы от ногтей.

Так вот откуда они здесь…

Ясу знала, на что шла. Она знала, чем порой заканчивается наместничество. Гейс ярлов зовётся «посмертным» отнюдь не без причины. Но если Кочевник силён, как Медвежий Страж, то Ясу, как Медвежий Страж, бесстрашна и храбра. Она наверняка не боялась, когда враги приставили меч к её горлу, и не боится даже сейчас, какой бы тесной и сырой ни оказалась та темница, куда немайнцы загнали её. Ясу продержится, пока я не закончу войну. Ясу пожертвовала собой не для того, чтобы я признала поражение и сдалась.

– Велите Хазару ждать, – сказала я, со скрипом отодвинув стул, чтобы выйти из-за стола, за которым больше не могла находиться. Следом за мной, блюдя условности, поднялись остальные советники. – Пусть соберёт всё свободное войско, без которого туат Ши сможет удерживать оборону, и направит его к границам Немайна, но никаких действий не предпринимает. То же самое распоряжение отправьте ярлу Дайре из Дану.

– Но… Госпожа… – Мидир зашипел от боли, когда попытался нагнать меня у дверей, и я остановилась лишь для того, чтобы придержать его под руку. – Одних наших людей не хватит, чтобы противостоять Фергусу! Если все наши союзники сосредоточат силы на Немайне, то нам больше не на кого будет рассчитывать. Направим всех людей на Фергус, как в игру может включиться Керидвен, и тогда…

– У нас есть ещё союзники. Вернее, скоро появятся, – сказала я мягко и похлопала Мидира по жилистой руке, испещрённой мелкими чёрточками шрамов и старыми мозолями от эфеса меча. Сколько же лет он держал этот меч ради моего отца? Сколько ещё продержит ради меня, если ничего не получится? – Эти союзники и займутся Фергусом. Мы же пойдём на Керидвен.

– Что? Госпожа, я не думаю…

– Остальное вверяю вам, Совет. И да, Гвидион, у нас ведь хватит средств на ещё один пир? Нужно много свежего мяса, фруктов и сладкой выпечки. Только, главное, никакого молока!

Тот захлопал глазами в ответ, и на его лысоватом лбу выступили новые градины пота.

– Пир? В такое время? Мы что-то празднуем, госпожа?

«Передай Мелихор, как проснётся, чтобы на север путь держала и по прибытии Медовый зал к периату подготовила. Она в курсе, что это значит», – сказал Солярис в пустыне тогда, прежде чем меня покинуть, и я послушно передала его напутствие Мелихор слово в слово, как только она проснулась. Тогда же, ещё сонная и потягивающаяся в раскаляющихся лучах солнца, она пояснила: «Периат означает пиршество, которое драконы устраивают для самых важных гостей и по самым важным поводам, например на свадебные смотрины или для примирения враждующих гнёзд. Словом, это выражение благосклонности и признания».

Несмотря на то что я прожила с таким же драконом бок о бок больше восемнадцати лет, да и вдобавок прожила несколько месяцев в Сердце, мне было невдомёк, как этот «периат» должен выглядеть. Поэтому, наказав Гвидиону не скупиться и накрыть Медовый зал столь же богато, сколь он был накрыт в моё Вознесение, я также попросила его отыскать Мелихор и советоваться с ней по всем вопросам вплоть до расположения столов и стульев. Конечно же, он тут же сморщил нос и обозвал её «несносной серой змеёй, которая попортила половину королевского погреба, проделывая в бочках дырки когтями и воруя оттуда солёные огурцы». Однако если с компанией Мелихор Гвидион ещё мог смириться, то новость, что точной даты пира нет и не будет и нам предстоит готовиться наугад, добила его окончательно. Пришлось молча выйти из зала, чтобы Гвидион наконец-то перестал плакать и взялся за дело.

– Госпожа, в чертогах вас ожидают, – сообщил мне Ллеу напоследок, и я ответила ему сдержанным кивком, уже догадываясь, о ком речь.

Совет отпустил меня, но гнетущие мысли и осознание, сколь многое стоит на кону, – нет. Пол словно затянуло липким болотным илом, настолько тяжело мне давался каждый шаг. Я долго бродила – нет, плутала – по коридорам родного замка в поисках чертогов, настолько пленённая тревогами, что несколько раз пропустила нужный поворот и была вынуждена сделать крюк. Четверо хускарлов шествовали за мной в покорном молчании, и лишь скрежет их доспехов разбивал тишину, которой мой некогда весёлый замок зарос, как паутиной. Всё казалось таким знакомым и чужим одновременно, будто я уже не была ему хозяйкой. Отцовское наследие катилось в бездну.

– Ох, драгоценная госпожа! Вы только с дороги, а советники сразу за стол собрания вас усадили?! Только посмотрите на себя! И вы разгуливали по замку в таком виде… Немыслимо! Я сейчас же наберу горячую ванну.

Хускарлы отворили передо мной двери, и я увидела, что спальня ничуть не изменилась за время моего отсутствия. Порядок здесь явно тщательно соблюдали, ежедневно протирали от пыли тумбы и шкафы, а окна открывали, проветривая. Всё лежало на своих местах ровно там же, где и до моего ухода: плащ с узором из кленовых листьев – на спинке кресла, книга с атласной закладкой – на каминной полке, подаренные Солом шахматы из моржовой и китовой кости – на столешнице. Пахло сладкой вишней, ваза с которой стояла у моей заправленной постели, и свежим вереском, чьи пучки, как всегда, лежали на алтаре Кроличьей Невесты, возведённом в западном углу. Там же догорало несколько толстых свечей, расставленных вокруг миниатюрной фигурки из молочного дерева с розовым кварцем вместо глаз. Казалось, глаза эти внимательно следят за женским силуэтом, двигающимся туда-сюда перед подоконником.

Меня приветствовала та же улыбка, какая встречала всегда на протяжении жизни. Только шрамы в уголках губ, стягивающие рот, делали её немного кривой.

– Маттиола, – выдохнула я и упала на колени там же, где стояла, даже не переступив порога комнаты.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы поверить: то действительно она. В нашу последнюю встречу Матти лежала без памяти и сознания, и лицо её кровоточило отовсюду разом, представляя собой сплошь открытую рану. Ллеу обещал, что позаботится о ней, и потому замок я покидала с почти спокойной душой, зная, что он непременно сдержит своё слово. Так оно и случилось: держась одной рукой за свежевыстиранные шторы, которые она развешивала, Маттиола стояла на ногах твёрдо, приветливая, сияющая и здоровая, какой и должна быть. Однако сейд есть сейд – даже он не мог вернуть ей того, что бессердечно отнял у неё Селен.

Не мог вернуть её былую красоту.

Прекрасное лицо с миловидными чертами покрывали тонкие шрамы, будто неаккуратные стежки на платье. Некоторые перечёркивали её брови и веки, а некоторые образовывали кресты, накладывались друг на друга и шли по диагонали. Все до последнего мелкие, не длиннее ноготка, но в таком количестве, что лица Матти было бы невозможно коснуться, не задев по крайней мере один из них. Лечебные мази из мирты и серебряной пыли сделали рубцы гладкими, почти сровняли их с персиковой кожей, но они всё равно блестели в солнечном свете, как шёлковые ленты, и лишали мимику былой подвижности, скукоживаясь. Это даже выглядело больно – и это было больно. Смотреть на Маттиолу и понимать, что я не смогла защитить её.

– Матти, Матти… – Я уронила голову к полу, склонилась перед ней, не находя сил на то, чтобы смотреть ей в глаза. Маленькие каблуки башмаков застучали по полу, но я лишь сильнее угнулась вниз, когда она подошла и обхватила меня руками. – Мне так жаль! Матти, прошу, прости меня. Прости… меня… Прости меня. Прости меня. Прости меня!..

– Рубин, хватит! Довольно! Поднимись, молю тебя. Не хватало ещё, чтобы кто-то увидел, как драгоценная госпожа в ногах у сенешаля ползает.

– Маттиола, прости… Прости! Селен сделал это с тобой из-за меня. Прости!

Я захлебнулась в слезах на миг раньше, чем договорила. Слова, скомканные, утонули в булькающем хрипе. Возможно, из-за этого Маттиола просто не услышала, что именно я сказала, потому что иначе она бы смотрела на меня с ненавистью, а не с той сестринской нежностью, которой на самом деле полнился её взор. Ибо я более не заслуживала ни этой нежности, ни самой Матти, чья сломанная судьба была на моей совести.

– Рубин. – Матти позвала меня тем самым тоном, каким звала когда-то раньше, очень и очень давно, когда я кувырком падала со слишком высоких лестничных пролётов. Хочешь не хочешь, но слёзы на щеках всегда высыхали от этого её тона сами собой. – Рубин, успокойся. Посмотри на меня. Что ты видишь?

Солярис говорил, чтобы я не смела жалеть тех, кто не просил об этом. Чтобы не брала на себя больше, чем уже несу, и чтобы не считала себя центром мира. Сейчас, наконец-то осмелившись посмотреть на Матти в упор, я вдруг поняла, что именно он имел в виду.

Когда-то Матти была прекраснее всех женщин Столицы, которых мне доводилось видеть. Высокородные дамы не жаловали её присутствия на пирах, поскольку в Медовом зале не находилось ни одного мужчины, не оглянувшегося бы ей вслед. Она всегда носила неброские закрытые платья, в которых её грудь казалась меньше, чем на самом деле, и забирала густые лоснящиеся волосы фибулой или гребнем, словно стыдилась того, как добра к ней оказалась природа. Однако в этот раз Матти не скромничала: волосы её, угольно-чёрные, свободно струились до самых лопаток, украшенные изумрудами, которые я всегда разрешала ей брать из моей шкатулки, как и любые другие украшения. В ложбинке под её шеей лежал сапфировый медальон, и свет, преломлённый его гранями, был таким же ослепительно-синим, как и то платье с цепочками вместо рукавов и разрезом на подоле, которое Матти теперь носила. Она словно только-только прибыла верхом на драконе из самого Сердца, где избавилась и от толстых слоёв одежд, и от страхов.

Да, когда-то Матти и впрямь была прекраснее всех женщин Столицы…

И оставалась самой прекрасной до сих пор.

– У меня было два месяца, чтобы обдумать случившееся, – сказала Матти и подогнула под себя ноги. Мы обе сидели на полу, не обращая внимания ни на холод, исходящий от него, ни на приличия. – Какое-то время я не могла понять, что чувствую. Вроде бы злилась. Или пыталась злиться. Горевала. Однако совсем не плакала. Не разбила ни одной посудины и не накричала ни на одного слугу… Это не та злость и не то горе, которые ты представляешь себе. Да, мне всё ещё тяжело смотреть на себя в зеркало по утрам, но вовсе не потому, что я скорблю о своей красоте, а потому, что не узнаю себя. Это другая Маттиола, и с ней мне только предстоит научиться жить. – Она выдержала паузу, от которой мне вконец поплохело, а затем вдруг сказала: – Но не ты создала её, Рубин. Всё, что я помню из того дня, – красноволосый юноша и непомерная боль, от которой даже не получилось закричать. Когда же я очнулась, то первое, о чём подумала: «В порядке ли Руби? За ней ли приходил этот человек? Где она сейчас?» И даже когда я узнала, почему он сделал то, что сделал, я ни разу не допустила мысли, что именно ты несёшь ответственность за это. Ведь ты бы никогда не пожелала мне зла, Рубин. Я точно знаю это. И продолжила бы так считать, даже если ты сама приставила к моему горлу меч.

Пока Матти говорила, я не дышала и уж тем более не смела перебивать её. Она бродила взглядом по своим пальцам, тоже покрытым шрамами, но на сей раз от бесконечного прядения и шитья; от тех дней, что заботилась обо мне, вязала нам игрушки и платьица для кукол, вынимала занозы из моих ног и цепляла их сама, когда падала с деревьев, куда я заставляла её забираться на спор. «Матти привыкла к шрамам», – подумалось мне. В жилах Маттиолы не текло ни капли высокородной крови, а в её семье не было никого зажиточнее обычного купца. Всего лишь дочь вёльвы, пусть и королевской, и хускарла из прибрежной деревеньки. Приставленная ко мне служанкой до конца наших дней, вряд ли она хоть когда-то уповала на то, что жизнь её будет сладкой и беспечной. Матти с детства была готова ко всему на свете.

Она вовсе не слабая. Она гораздо сильнее меня.

– Я люблю тебя, сестрёнка, – сказала Маттиола, улыбнувшись уголками губ, перечёркнутыми очередным шрамом. Ресницы её дрожали, отбрасывая тени на шершавые щёки. – Быть может, и меня кто-нибудь однажды полюбит… Даже вот такой… Но, если нет, это не страшно. Главное, чтобы ты, Гектор и Ллеу любили.

– Ох, Матти!

Я пододвинулась к ней и протянула руки. Вопреки моим опасениям, Матти не отстранилась, а подалась навстречу, позволяя обнять себя. Неизвестно, сколько мы сидели так, просто держась друг за друга. Затем её голова легла мне на плечо, и я почувствовала, как ткань потрёпанного платья тяжелеет, пропитываясь слезами. От Матти пахло розовым маслом и заварным кремом, который она иногда помогала готовить на кухне (единственное блюдо, которое у неё получалось), а от меня всё ещё пахло пустыней, диким простором и… грязью.

– Фу. – Матти резко отстранилась, надув мокрые щёки, и я невольно засмеялась, чувствуя, как от этого смеха разжимаются тиски сожаления на сердце. – Давай-ка всё же помоем тебя для начала, а потом будем обниматься и плакать, хорошо? Вставайте, госпожа, вам нужно срочно перестать вонять и рассказать мне обо всех ваших приключениях!

Быстро подтерев сопливый нос рукавом платья, Маттиола схватила под мышку полотенца, рывком поставила меня на занемевшие ноги и велела дожидаться её в купальне. Когда я, кивнув, послушно вошла туда, под потолком уже вился душистый травяной пар, а чугунная печь клокотала и трещала, гоня по воздуху влажное тепло. Избавиться от грязной гандуры было сродни пробуждению от кошмарного сна. Я испытала колоссальное облегчение, просто сбросив замасленную ткань на пол и погрузившись по плечи в воду. Маттиола наполнила ею ванну за считаные минуты, притащив несколько вёдер, и добавила туда немного лимонного сока с ежевичными листьями, чтобы осветлить посмуглевшую кожу. Решив более не обсуждать с ней пережитую трагедию, коль она сама этого не захочет, я молча вручила себя в её умелые руки, тут же взявшиеся за мочалку из жёсткого лыка.

Вместо разговоров о несчастьях мы стали разговаривать о победах, случайностях и нелепостях. Так, я поведала Матти о Сильтане с Мелихор, нагнавших нас у болот под Гриндилоу; о Дайре и скверном нраве Мераксель, напавшей на Сола вредности ради; и о колодце, который привёл нас на обратную сторону мира. Однако столько же, сколько я рассказала, пришлось и утаить. Умолчала я и о Селене, являющемся мне во снах, и об участи Совиного Принца с Медвежьим Стражем, воспоминания о которых всё ещё отзывались тупой болью в груди. Матти незачем было знать, что боги, которым она так усердно молится, мертвы. Ведь если даже они не смогли выстоять перед ликом Красной напасти, то что ждёт нас, простых людей? Ни Маттиола, ни остальные ни в коем случае не должны были потерять надежду.

– Да ладно?! – воскликнула Маттиола, стоило мне добраться до той части, где мы с Солярисом уединились в пещерах Принца. От услышанного она шлёпнула мочалкой по воде так сильно, что нас обеих обдало брызгами. – Прямо туда? Языком?!

– Тише ты, Матти! Не так громко!

– Ну а что там насчёт длины хвоста и мужской… г-хм… гордости? Правду говорят, что и то и другое одинаково велико?

– Не знаю. Я не разглядывала.

– Что значит не разглядывала?! А куда ты вообще смотрела в такой момент, скажи на милость?!

– Матти!

Она захихикала, разрумяненная от пара и моих историй, и в какой-то момент я вдруг поймала себя на мысли, что почти не замечаю шрамов, испещряющих её лицо. Будто они всегда там были. Или будто их не было вовсе. Маттиола смеялась звонко, как прежде, задорно шутила и всё так же пеклась обо мне. И к тому моменту, как я выбралась из ванны и она завернула меня в мягкое полотенце, всё окончательно вернулось на круги своя.

– Что ты сказала? В любой момент могут прибыть драконы?!

Я резко вскинула голову, осознав, что за девичьей болтовнёй совсем забыла предупредить Матти о грядущем и сообщила об этом лишь тогда, когда попросила её послать к портнихе за новым платьем. Маттиола тут же свернула полотенце, перестав вытирать меня, и застыла в негодовании. Ведь если вместе с Солярисом прибудет Борей и все Старшие драконы Сердца, то с ними наверняка прилетит и Вельгар…

– Ты ведь знаешь, что я прибыла в Столицу без Сола? – уточнила я осторожно, и Маттиола покачала головой. – Он отправился в Сердце. Хочет уговорить драконов выступить за нас в войне, должен привести их сюда для переговоров. Поэтому я и поручила Гвидиону подготовить замок к торжеству…

– Ты поручила подготовку пира Гвидиону?! А ничего, что твой сенешаль я?

– Извини! Я думала, тебе сейчас не до этого. Ты же… Мы… Это…

– Да уж, драгоценная госпожа. Если ты так же перед драконами блеять будешь, то не видать нам союза как своих ушей, – вздохнула Маттиола, вперив руки в бока, прежде чем молча удалиться за ширму, где нас ждал распахнутый шкаф с дюжиной нарядных платьев, ни одно из которых, однако, не подходило для такого важного события. Сгребя в руки разноцветные ткани, убранные в один из ящиков, Матти молча двинулась к портнихе, оставив меня гадать, что всё-таки расстроило её больше: то, что ей предстоит встретиться с Вельгаром, или то, что за пиршество несёт ответ кто-то другой.

Солярис обещал, что прибудет в Столицу с драконами ненамного позже, чем прибуду я, однако его возвращение затянулось. Минул один день, второй, третий… А горизонт, куда я вглядывалась каждый рассвет и каждый закат, всё оставался чистым. Наше расставание ещё никогда в жизни не длилось так долго. Да и случались ли разлуки вообще? Самое большое расстояние, на которое один удалялся от другого, не превышало и города. Лишь спустя восемнадцать зим Солярис впервые покинул меня по-настоящему, улетев за тысячу лиг, – и это оказалось ужасно. Всё свободное время, что выдавалось между заседаниями и приёмами высокородных господ Столицы с жалобами на Увядание – оказывается, оно успело расползтись по всему Кругу, где ступала нога Селена, ищущего меня, – я бесцельно скиталась по замку. Потерянная, словно лишилась чего-то важного и никак не могла это отыскать. Считала взглядом трещины в каменном полу, перечитывала петроглифы о сошествии Дейрдре из сида на стенах, перелистывала «Память о пыли», сидя средь хлама в заброшенной башне, лишённой очагов и алтарей. Без Сола всё в ней выглядело одиноким и запустевшим, в том числе я сама.

Потому, когда спустя ещё четыре дня Совет наконец-то получил известие от дозорных с юга, что в небе над Медб видели «облака причудливых размеров и форм, перемещающихся со скоростью ветра и направляющихся к Столице», я не сдержалась от детского возгласа. Тех облаков насчитывалось по меньшей мере несколько десятков. Неужели у Соляриса действительно получилось призвать сородичей? Неужели у нас есть шанс?

Ко дню, когда они, по подсчётам Ллеу, должны были явиться, я как следует отоспалась за все недели странствий – Селен больше не присваивал себе мои сны, не вторгался в них и не превращал в пытку. Я также расписала на пергаменте все свои решения, приколов к нему несколько золотых фибул в качестве печати, и надела платье, только-только пошитое портнихой. Вкус Маттиолы был неизменно хорош: она выбрала для меня дымчато-серый дамаст и велела обшить плечи и грудь серебряными пластинами, похожими на гарды воинских мечей. Полупрозрачные рукава добавляли наряду женственной лёгкости, но он всё равно напоминал воинский доспех, только с осколками шпинели вместо застёжек под узким горлом. Стоило Маттиоле в довесок заплести мне косы – включая ту часть волос, что была красной, как кровь, которую я более не собиралась прятать, – как я наконец-то почувствовала себя королевой Дейрдре и Хозяйкой Круга, которой всё ещё являлась. Даже вид костяной руки вдруг преисполнил меня гордости и стал казаться не чем иным, как знаком отличия, одним из первых моих увечий, полученных в странствиях. Я украсила пальцы обилием колец, готовая к тому, чтобы на неё – на меня – смотрели.

– Мы готовы встречать драконов, госпожа!

Гектор стоял на входе в Медовый зал, где, отпросившись в кузнице, помогал Матти и Гвидиону укреплять скамьи, рискующие проломиться под весом существ, телосложением далёких от людей. Он также помог прибить цветочные гирлянды из рябины к потолочным плинтусам: мне подумалось, что они произведут впечатление на тех, кто привык видеть золото каждый день, но отвык от богатой зелени континента и северных растений. Я также повелела снять все гобелены, где хотя бы отдалённо угадывался мотив ратных походов и завоеваний Оникса, оставив лишь нейтральные орнаменты.

Никаких флагов и знамён, булав и мечей, хирдманов и хускарлов на каждом посту. Драконы должны были чувствовать себя в Столице в такой же безопасности, в какой я чувствовала себя в Сердце. Смешение привычного и нового, любопытного и знакомого. На помосте, где обычно возвышался королевский стол, в этот раз расположились барды с лирой, тальхарпами и лурами, а моё собственное место перекочевало на её край – всего лишь одно резное кресло с маленьким геридоном. Всё ещё во главе, но уже рядом со всеми, а не над ним.

Всюду стояли миски и блюда, полные той еды, которую было тяжело достать в Сердце: оленина в клюквенной глазури, жаркое из кабана и древесных грибов, утки, фаршированные тыквой и пшеном. Отдельный стол предназначался для одних лишь сладостей, к которым драконы питали особую слабость: черничные тарталетки, приготовленные специально для Сола, да пирожки с яблочным курдом и ягодный зефир. В Медовый зал уже вкатили порядка десяти бочек с местным вином и ещё пять бочек с клубничным компотом на тот случай, если драконы побоятся туманить рассудок в присутствии людей. На каждой мало-мальски свободной поверхности лежал свежеиспечённый хлеб и соленья, которые Мелихор уже нетерпеливо таскала с тарелок, раздавая Гвидиону указания, а Кочевнику – подзатыльники за то, что путается под ногами и смущает Гектора неприличными шутками, которых нахватался на рынке в Ши.

Убедившись, что шторы сняли и в зал проникает достаточно солнечного света, так любимого драконами, я ещё раз обошла его вдоль и поперёк, проверяя каждую мелочь, и остановилась возле Гектора, торопливо складывающего в ящичек гвозди и молотки. Мне всё ещё было неловко смотреть ему в глаза после того, как Матти пострадала из-за меня, и с тяжёлым сердцем я замечала, что Гектор и сам почти на меня не смотрит. Он всё реже произносил моё имя, ещё менее часто попадался на глаза и даже перестал интересоваться, не изнашивается ли мой наруч, который я неизменно носила на правой руке даже под платьем.

– Драгоценная госпожа… – позвал Гектор, и я отмела тяжёлые мысли, решив, что разберусь с этим как-нибудь потом.

– Да?

– Солярис случаем ничего не просил передать мне? – спросил он. – Скажем, какой-нибудь кусочек…

Последнее, чего я ожидала, так это то, что Гектор заговорит о Солярисе. Раньше их не связывало ничего, кроме взаимной неприязни. Сол в принципе заговаривал с Гектором только тогда, когда ему становилось жизненно необходимо отпустить очередное колкое замечание о его мальчишеских усиках или щенячьем взгляде, устремлённом мне вслед. Потому я даже побоялась представлять, что общего у них вдруг могло найтись сейчас, и медленно приблизилась к Гектору, подозрительно щурясь.

– Кусочек?.. Кусочек чего, например?

– А… Да так… Не важно. Значит, не просил. – Гектор покачал головой и попятился, возвращая фартук с ремнями для многочисленных киянок и щипцов себе на пояс. – Вернусь-ка я к своему мастеру. Драконы и их изобретения, несомненно, всё ещё восхищают, но после того, что сделал Сенджу, находиться рядом с ними мне как-то не по себе. Госпожа. – Он поклонился, отчего киянки едва не вывалились у него из петель, и быстро зашагал в сторону выхода.

Я кивнула, отпуская его, хотя тот, кажется, ушёл бы в любом случае. Сейчас было неподходящее время, чтобы разбираться ещё и с этими ребяческими загадками, потому я тряхнула головой, едва не рассыпав заплетённую причёску, и вернулась к работе. Впрочем, единственной моей работой сейчас было не терять дипломатический настрой и уговорить Матти наконец-то взять перерыв, чтобы та тоже успела прихорошиться. Она порхала над праздничным убранством без отдыха и сна, верховодя одновременно и кухонными мастерами, и подавальщиками, и бардами с филидами, и даже Мелихор с Кочевником, снова сцепившимися из-за свиной рульки.

Ллеу не отходил далеко, и это был первый раз, когда он участвовал в приготовлениях. Всё ради того, чтобы время от времени подходить к Матти, осторожно дёргать её за рукав, осведомляясь тихим, вкрадчивым голосом, не считает ли она нужным присесть ненадолго, а заодно нанести на лицо очередной слой мази, баночку с которой он теперь всегда носил в кармане. Иногда Матти терпеливо кивала, а иногда отмахивалась, и Ллеу кривил губы, но послушно отходил в сторону. Недаром говорят, что «не было бы счастья, да несчастье помогло»: похоже, их былые конфликты разрешились если не полностью, то хотя бы наполовину.

– Драконы приближаются! Драконы здесь!

Колокол Столицы бил только по праздникам, бедствиям или похоронам. Однако сейчас звон его тоже катился по улицам, оповещая о явлении, не виданном последним поколением людей. Разрезая облака, затмевая небо и солнце, над Столицей парила вереница великолепных созданий, чья чешуя отражала свет и расписывала чудесными красками город, застывший в благоговении и страхе. Драконов насчитывалось по меньшей мере четыре дюжины, и пускай я знала, что это даже не одна сотая жителей Сердца, их одних уже бы хватило, чтобы сжечь весь туат Немайн дотла. Или туат Дейрдре.

Выбежав в коридор, я припала лбом к окну. Старшие летели впереди выше всех. Не признать их было невозможно, покуда каждый Старший превосходил размером любые замки и корабли. Сердце пропускало удары при виде мощного размаха их крыльев, а затем и вовсе остановилось, когда драконы вдруг стали снижаться. Среди них я заметила подозрительно знакомую драконицу с фиалковой чешуёй и самого Соляриса. Он сидел на спине золотого Сильтана между драконом из металла, Бореем, и драконом чёрным как дёготь – Вельгаром. Держался Сол при этом ровно, а значит, был невредим. От этого на душе стало легче, но ненамного. Ведь Солярису хоть и удалось привести Старших в Столицу, но это ещё нельзя назвать победой.

– Гости дорогие, проходите, присаживайтесь! Занимайте любые места, какие нравятся. Э-э, каминная полка не то чтобы предназначена для этого, но… Если вам там удобно… Угощайтесь! Это честь для нас, великая честь…

Стоило дверям открыться, как Гвидион засуетился по Медовому залу, тараторя вежливости невпопад. Хотя все присутствующие были заранее проинструктированы, как вести себя и чего ожидать, я всё равно почувствовала их напряжение. Мидир, стоящий рядом с моим креслом, по привычке схватился за пустые ножны – благо, вопреки уговорам, я велела всем хускарлам сдать мечи. А Кочевник и вовсе предпочёл сгрести со стола побольше мяса и сбежать через бадстову. Даже барды забыли о музыке, пока Маттиола не шикнула на них из-за колонны, но даже тогда заиграла одна лишь свирель – тихая и надрывная. От этого громоздкие шаги драконов, быстро заполняющих зал, гремели эхом. Они будто принесли с собой месяц зноя: стоило войти первым из них, как воздух раскалился, платье стало липнуть к спине, а окна – запотевать.

Ровно половина женщин и половина мужчин. Половина взрослых и половина юных. В Столицу прибыли потомки всех древних кланов: жемчужные и соляные, травяные и каменные, штормовые и металлические, закатные… У некоторых волосы вились колечками и были такого же пурпурного цвета, как вишнёвое повидло, которое вытекало из булочек. Чешуйчатые хвосты задевали тарелки, несмотря на свободное пространство между столами, о котором позаботилась Мелихор. Все были одеты в такие же откровенные и полупрозрачные наряды, какие носили в Сердце, а несколько даже пришли абсолютно голыми, пока слуги, жмурясь, учтиво не подали им покрывала.

В таком обличье сложно было понять, кто именно из них является Старшим, – драконы всегда юны ликом, даже когда стары душой. Зато я узнала Шэрая, легендарного путешественника-исследователя, который чуть не раздавил меня однажды в Сердце, – и поняла, что в Столицу прибыли не только Старшие и их хёны, но и те драконы, которые пользовались особым уважением у сородичей. Те, к чьему мнению они прислушаются, каким бы оно ни было. Только благодаря их присутствию моя надежда на союз не умерла в зародыше, когда Борей, прошествовав до центрального стола, возле которого сидела я, резко развернулся и демонстративно перешёл на самый дальний его край. После этого он молча закурил трубку и принялся выдыхать в воздух горчично-медовый дым почти такого же цвета, как его глаза, изучающие убранство зала с унизительным снисхождением.

Я по-прежнему не понимала, чем именно продиктована его неприязнь ко мне и к собственному сыну, кроме врождённого ханжества, но зато прекрасно понимала другое: на его благосклонность я могу не рассчитывать. Повезло, что Солярис унаследовал от отца только самое лучшее: глаза, конечно же, безупречно правильные черты лица да перламутр волос. В остальном же яблоко упало от яблони очень далеко.

Вспомнив о Соле, я нетерпеливо поднялась из-за стола, всматриваясь в наполняющую зал толпу. Мимо прошествовало двое юношей, полностью идентичных друг другу и при этом похожих на Соляриса не меньше, чем Вельгар или Сильтан. Они тоже посмотрели на меня и, перешёптываясь о чём-то, заулыбались сразу четырьмя рядами острых зубов, идущими друг за другом, как у акул.

– Рубин.

Солярис тронул меня за плечо, каким-то образом оказавшись за спиной, и в тот же миг я почувствовала, как снова собираюсь по частям в единое целое. Сол выглядел так, будто никуда не уходил, – чистый и опрятный, несмотря на долгое путешествие, в подпоясанной тёмно-синей рубахе, ткань которой я мяла в пальцах ещё этим утром, когда снова заглядывала к нему в башню и, открыв шкаф, тоскливо перебирала там его вещи. Он успел не только переодеться, но и привести в порядок волосы, уложив их так, как обычно укладываю ему я. Единственным подтверждением нашей разлуки был запах – слишком свежий для дейрдреанского лета и слишком морской. На коже Сола всё ещё сидели капли Кипящего моря, которое он перелетел ради того, чтобы вернуться ко мне.

– Я же велел не ходить без спроса в мою башню. – Солярис зацокал языком, и я даже не стала спрашивать, откуда он знает. Пальцы его сжимались и разжимались, сопротивляясь тому, чтобы опуститься мне на талию и обнять. – Ну-ка, скажи, что ты там делала?

– Искала доказательства.

– Доказательства чего?

– Что ты большая и глупая ящерица, которая вечно опаздывает! Почему так долго? Я уже начала волноваться…

– Прошу прощения, что заставил ждать, драгоценная госпожа. Мама категорически отказывалась отпускать меня, пока я не доем всё её жаркое.

Губы Соляриса тронула слабая улыбка, и на моём лице отразилась точно такая же. Его золотые глаза светились ярче утреннего солнца, а обветренные губы горели таким клюквенно-красным цветом, что нестерпимо хотелось разнежить их своим поцелуем. Однако, стоя посреди Медового зала напротив сотни таких же светящихся нечеловеческих глаз, я могла лишь обменяться с Солом кивками, незаметно притронувшись к его мизинцу, и снова вернуться в своё кресло.

Солярис встал с правой его стороны, как мой защитник, в то время как Мидир стоял с левой, а Гвидион и Ллеу – под платформой внизу. Все драконы к тому моменту уже расселись, и Медовый зал, ставший неожиданно тесным для такого небольшого количества гостей, резко замолк. Несмотря на то что столы ломились от изысканных блюд, копчёностей и сахарных десертов, никто не притрагивался ни к ним, ни к питью. Все драконы сидели недвижно и отчуждённо, подозрительно косились по сторонам, словно в скамьях под ними могли быть спрятаны ловушки, а в кувшинах с соком – яд.

В воздухе повис недобрый запах огня и шторма.

Давая себе время привыкнуть к присутствующим, а им – время привыкнуть ко мне, я покосилась на Сола. Не то он был настолько уверен в моих политических навыках, не то уже успел смириться с любым исходом, но лицо его оставалось абсолютно расслабленным, будто ещё чуть-чуть – и он даже улыбнётся. Но взгляд тем не менее сохранял остроту; пронзительный, сторожащий, как у настоящего королевского зверя. По одним губам его я прочла: «Делай что должно».

Настал тот момент, которого ждали поколения драконов и людей. Тот момент, когда я могу превзойти королеву Дейрдре… или окончательно опорочить её.

– Да будет долог и славен ваш век, драгоценная госпожа Рубин!

Я собралась с мыслями, глубоко вздохнула, чтобы заговорить и поприветствовать собравшихся, но Шэрай опередил меня. Массивный широкоплечий дракон с длинными чёрными волосами и ветвистыми рогами поднялся из-за стола и едва не опрокинул его, пока протискивался мимо сородичей к моему помосту. Он что-то тащил за собой в одной руке – нечто огромное, как хозяйственная телега, и невероятно тяжёлое, судя по грохоту, с которым Шэрай поставил это на пол. То оказался сундук из железа и золотых пластин, который сам по себе стоил больше, чем все украшения Медового зала. Однако внутри он оказался и того дороже, доверху набитый драгоценными камнями. Гвидион восторженно заахал, и Ллеу пришлось схватить его за пояс, чтобы не дать тому прыгнуть на сундук с разбегу.

– Чистейшие самоцветы из глубин Сердца. По одному камню от каждого сородича, – произнёс Шэрай, разведя руками над открытым сундуком, нутро которого сияло так, что запросто могло осветить собою целый зал, погрузись он прямо сейчас в кромешную темноту. – Драконы никогда не заявляются в чужие владения с пустыми руками, тем более когда их зовёт королева людей и когда они хотят извиниться.

– Извиниться?..

– Драконы умеют признавать свои ошибки, и мы ошиблись, когда попытались принести вас, драгоценная госпожа, в жертву Великому Солнцу по воле Сенджу. Вы должны знать, что Детоубийца, Ядовитый и Заклеймённый – отныне это все титулы, которыми он известен. Наши сердца больше не бьются ради него, но они всё ещё бьются в память о детёнышах, коих он погубил, и о вас, королеве, оказавшейся в шаге от той же погибели. Позор нам и нашим предкам…

– Не надо. – Я прервала кланяющегося Шэрая, встала с места и шагнула к нему на самый край платформы. – Вы вовсе не опозорены. Этот позор лежит на Сенджу и моём дяде, принце Обероне. Они оба совершили непростительную мерзость по меркам обоих народов. Как Хозяйка Круга, я тоже раскаиваюсь за всю учинённую ими боль. Простите, если сможете. От имени всех людей, что были, есть и будут после.

Я склонилась перед драконами и была готова поклясться, что слышу, как ропочет на меня всё человечество в этот момент. В Круге ходила поговорка: «Склонись перед врагом один раз, и тебе придётся кланяться перед ним всю жизнь». Однако драконы не были моими врагами. Никто, ни один человек прежде не извинялся перед ними за всё, чего они натерпелись. Значит, я должна была стать первой. Ибо если история – стрела, то королева – рука, её выпускающая: только от неё зависит, как сильно натянется тетива и куда именно стрела полетит.

– Твои извинения не вернут нам детёнышей, королева! – выкрикнул кто-то с дальних столов, кого я не смогла разглядеть из-за количества разноцветных голов и рогов, торчащих из них. – Хватит ходить вокруг да около, Шэрай сие’ше. Эта вежливость излишня и заставляет всех думать, что мы с людьми теперь в мире.

– Да, верно! – подхватила незнакомая драконица, говорящая с таким сильным шипящим акцентом, что я едва могла разобрать её слова. Ростом под два метра и с раздвоенным хвостом, заплетённым косой, как и её изумрудные волосы, она устремила на меня лентовидные зрачки и проурчала: – Мы прилетели сюда лиш-шь потому, что об этом просил Рождённый в Рок Солнца. Он сказал, королева Рубин нуждается в наш-шей помощ-щи…

– Так и есть, – признала я.

– Очень зря. Король Оникс уже просил нас о помощ-ши раньш-ше, – сказала она то, что я и так ожидала услышать. – И чем это обернулось? Молочный Мор, гонения, охота… Даже в лучш-шие времена мы оставались для людей дикими животными, хоть и жили среди них годами. Нас отлавливали, разделывали по частям и продавали на чёрном рынке. Люди никогда не воспринимали нас как равных – сначала мы для вас оружие, а потом добыча. Зачем нам начинать этот цикл заново? Потому что люди богато украш-шенный стул поделить не могут?

– Ха-ха! Точно сказала.

– Именно-именно! Иваанар!

Прежде мне казалось, что нужно заручиться поддержкой если не всех драконов, то хотя бы половины из них… Однако теперь, глядя на всеобщие волнения, в которые даже Шэрай не решался вмешиваться, я прозрела. Нет, поддержки половины мне мало. Если я хочу не просто выиграть войну, а навсегда покончить с ней во всех её формах и проявлениях, мне нужны они все. Мне нужно доверие. Мне нужна жертва.

Откуда-то сквозь рокот до меня неожиданно долетело:

– А мне нравится королева людей… У неё такая рука смешная, похожа на куриное крылышко!

Я откашлялась, невольно прижав костяную руку к подолу юбки, и произнесла громко, чтобы заставить всех драконов притихнуть хотя бы на несколько минут:

– Союз, который вы заключили с моим отцом, не мог принести вам ничего, кроме новых разочарований в людях, потому что на самом деле моему отцу было плевать на драконов. Он предложил вам мир, но не предложил условий для его обеспечения. Он даже не собирался делать вас частью нашего мира. Чтобы вы могли жить вольно и процветать и чтобы люди вас приняли, а два народа наконец-то объединились, нужно гораздо больше, чем просто слова и дома по соседству. Нужно что-то общее. Что-то… постоянное.

Я оглянулась на Соляриса, инстинктивно ища подспорье, и одного его кивка, хладнокровного и сосредоточенного, хватило, чтобы сердце перестало так сильно биться о рёбра. Он ничего не ведал о моих планах, но верил в них беспрекословно – пожалуй, даже больше, чем я сама, и уж точно больше, чем Мидир, Гвидион и Ллеу, беспокойно переступающие с ноги на ногу. Никому из них я так и не сообщила о своём решении.

Я собиралась разломить Круг.

И собрать его заново.

– После моей победы в войне, независимо от того, поможете вы мне одержать её или нет, туаты Керидвен, Фергус и Немайн до скончания веков отойдут во владение драконам, – объявила я.

Воцарилась гробовая тишина, но всего на миг. Затем она лопнула, как мыльный пузырь, и драконы повскакивали со своих мест, опрокидывая скамьи и посуду, перекрикиваясь на своём языке, смысл чего доносился до меня лишь обрывками. «Мы что, похожи на идиотов?», «Она лжёт», «Как королева представляет себе это?», «Что, если она не шутит?». Кто-то начал истерично смеяться, кто-то выругался, обвиняя меня в лицемерии и хитрости, а кто-то радостно захлопал в ладоши, тут же принявшись подбивать остальных согласиться с предложением. Так мне наконец-то стало видно, кто из них Старший, а кто всего лишь хён или верный спутник: только Старшие ни с кем не переглядывались, а смотрели строго перед собой не моргая, и лица их казались неживыми, словно покрытые каменной скорлупой. Сол рассказывал, что пятеро из Старших всегда должны находиться на грани окаменения: только будучи лишённым всех эмоций, ты можешь смотреть на мир и его события непредвзято. А вот двоих в Старшие всегда выбирали помоложе да пободрее, дабы всё-таки не забывать о зове сердца. Одним из этих двоих и был Борей, а второй оказалась та самая зеленовласая драконица с раздвоенным хвостом и шипящим акцентом, которая тотчас же воскликнула:

– Как вы представляете себе это?!

– Будучи Хозяйкой Круга, я продолжу являться их королевой, однако больше не будет наместников-людей – наместниками станут драконы, – принялась методично объяснять я, сцепив пальцы замком на животе, чтобы перестать нервно заламывать их. – Вы сможете сами выбрать того сородича, который займёт место ярла, будь этот сородич Старшим или юным, мужчиной или женщиной. Поселившись на земле Круга, вы будете обязаны соблюдать всеобщие законы, но на местах сможете вводить собственные, если те не противоречат им.

– И вы не боитесь ещ-ще одной войны, что последует за этим? Остальные ярлы не поддержат вас, что уж говорить о простом люде…

– Ага, так люди нас и приняли! – выкрикнул кто-то следом.

– Да они даже видеть нас не захотят, не то что слушаться! – поддержал другой.

Я тяжело вздохнула и, превозмогая начинающуюся головную боль, решила сосредоточить своё внимание на Старших. Пока только выбор Борея был очевиден: запрокинув назад голову, он лениво выдыхал в воздух струйку янтарного дыма и совсем не слушал Вельгара, возвышающегося у него за спиной между столами. Тот что-то шептал отцу на ухо, всё такой же широкоплечий и крепкий, с квадратным подбородком и высокими скулами, о которые можно порезать палец, но с совершенно потерянным выражением на лице.

– Насчёт ярлов не вам следует беспокоиться. В двоих из них я уверена: ярл Дайре из Дану воспитан драконицей Мераксель, а ярлскона Ясу из Ши уже доказала мне свою преданность, – ответила я, тактично умолчав, что последнюю ещё предстоит вернуть из плена. – Ярлу Талиесина же вряд ли есть дело, что творится на землях соседей. Если бы вы видели его, то поняли, о чём я говорю. Ярл Медб заинтересован лишь в денежной выгоде, а союз с драконами был выгоден для честных торговцев испокон веков. Что же касается простого люда… Да, он не смирится с вашим правлением так просто, но всё изменится, когда вы принесёте им свои блага.

– Речь о наших драгоценностях? – тут же ощетинился незнакомый мне дракон, вскочив на скамью, и я покачала головой.

– Нет, речь о вас самих, ваших нравах и обычаях. Немайн – туат трэллов, подневольных, многие из которых годами не видели света в подвалах своих хозяев. Вы сможете научить немайнцев свободе, миру, уважению, чтобы искоренить порок рабства, коль этого не удалось сделать мне. Фергус же – туат златоносный, живущий и за счёт своих шахт с рудниками, и ради них. А кто знает о драгоценностях и золоте больше, чем жители Сердца? Что насчёт Керидвена… – Я замолчала, пытаясь подобрать слова помягче и поделикатнее, чем те, которые крутились у меня на языке. – Керидвен – родина моей матери, покойной королевы Неры, которой люди обязаны всем. Если я вручу Керидвен драконам, то навек буду спокойна за его будущее. Сейчас туат прозябает в вечных морозах за горами Мела, и не растёт там иной пищи, кроме кореньев и мха. Возможно, своим теплом вы растопите и его землю, и сердца его людей. Конечно же, я дам вам время обо всём подумать.

Я возвратилась к своему креслу и наконец-то перевела дух, незаметно растерев рукой грудную клетку, где собралось жжение от нехватки воздуха. Время нужно было не только драконам, чтобы посовещаться за своими столами, но и мне, чтобы подготовиться к их возможному отказу и переговорить с советниками, для которых моё заявление стало потрясением. Краем глаза я уже видела, что Гвидиону поплохело: он отошёл за колонну, сел там на бочку и припал ртом к бурдюку Ллеу, впервые не страшась, что тот подсунет ему отраву.

– Мне не нужно ничего обдумывать. Я голосую против. Ты говоришь так, будто знаешь нас, но ты не дракон. Ты даже не королева людей больше.

Я резко обернулась, преисполненная желанием узреть, кто осмелился бросить мне такое в спину, и удовлетворённо хмыкнула, убедившись, что это Борей. Он встал с места, оттолкнул Вельгара мускулистой рукой, покрытой чешуёй, как стальным доспехом, и опустил вниз свою курительную трубку. Из той посыпался недокуренный табак. По-прежнему ли им руководила ненависть ко мне, или же он правда верил в то, что говорит, но решительность Борея не пошатнул даже вопрос Мидира, заданный достаточно громко, чтобы эхо разнесло его по залу:

– Не тот ли это дракон, драгоценная госпожа, который был заодно с предателем Сенджу? Почему он избран Старшим, а не заклеймён тоже?

– Потому что я был всего лишь хёном Сенджу, а не его совестью или голосом рассудка, – ответил Борей бесстрастно, без труда выдержав оценивающий взгляд Мидира, которым тот сверлил его из-за моего плеча. – Долг каждого хёна – защищать своего Старшего и исполнять его волю, и я прекрасно исполнил этот долг, раз даже люди наслышаны о моей верности. Теперь же моя обязанность – хранить верность всем сородичам. Я голосую против участия драконов в войне и жизни среди людей не потому, что питаю личную неприязнь к Рубин, а потому, что за две тысячи лет давно успел изучить людей. История не раз доказывала, что нам не место среди вас. Никто не предаёт так жестоко, как люди…

– Да что ты говоришь, Борей Фэхья Тиссолин.

«Фэхья» означало «металл», а «Тиссолин» – «коронованный». Если Сильтан учил меня в основном ругательствам на драконьем, то вот от Мелихор я нахваталась много полезного. Той, кто обратился к Борею столь почтительным образом, но таким непочтительным тоном, оказалась Мераксель. Значит, я не ошиблась, когда заметила дракона с фиалковой чешуёй в небе. Но что она делает здесь? Почему не осталась вместе с Дайре в Дану и, главное, зачем помогает мне сейчас? Впрочем, возможно, это нельзя было назвать помощью, покуда каждое слово её заставляло Борея клацать челюстью:

– Мы оба поддерживали Сенджу в его стремлениях и оба остались крайними, когда он исчез, – продолжила Мераксель. Даже среди сородичей, от внутреннего жара которых нагревались стены, она куталась в свою лазурную шаль, будто всё время мёрзла. – Я ненавижу человечество точно так же, как ты, ибо моё тело не принадлежало мне целых двадцать лет, пока был жив прошлый ярл Дану. Тем не менее есть люди, близкие моему сердцу. Хорошие люди. Мой сын Дайре – один из таких. И королева Рубин тоже. Ибо не станет плохой человек отдавать свою жизнь за то, чтобы жили другие…

– То, что она «хорошая королева», не гарантирует нам, что она сдержит свои обещания и не поступит как её отец. К тому же нет ни одного доказательства того, что королева Рубин и впрямь умирала, кроме сплетен, которые принесли в Сердце мои импульсивные детёныши, – парировал Борей резко. – Люди, как известно, не возвращаются к жизни. Скорее всего, то лишь очередная красивая легенда об очередном человеческом правителе, пытающемся произвести на нас впечатление.

– Вы можете подвергать сомнениям слова нашей королевы, но не её подвиг! – воскликнул Мидир, и я немо обрадовалась, что повелела хускарлам не брать с собой оружие, иначе, увидев своего командующего в такой ярости, они бы тут же схватились за него. – Королева Рубин принесла себя в жертву именно из-за вашего высокомерия! Её пронзили прямо в грудь на крыше этого замка, на глазах у десяти хускарлов и вашего треклятого Сенджу! Она двенадцать дней пребывала на грани жизни и смерти, месяц носила повязки и теперь носит глубокие шрамы. А вы…

– Всё в порядке, Мидир, – сказала я мягко, приложив руку к его наплечному доспеху. Даже тот был тёплым на ощупь, впитав в себя не то злость Мидира, не то драконий жар вокруг. – Раз уж зашла речь, мне несложно показать им.

Я действительно была готова к этому – готова доказывать чистоту своих помыслов столько раз, сколько потребуется, чтобы наконец-то заслужить уважение; готова нарушить заветы покойного отца, сокрушить людские устои и изменить ход истории ради того, чтобы моим потомкам никогда не пришлось делать того же. И открыть миру своё сердце, даже буквально, – не такое уж смелое деяние после всех прошлых.

Охваченная волной удушливого отчаяния, граничащего с гневом от беспочвенных обвинений, я дёрнула фибулы своего платья, скрепляющие вырез под горлом и декольте. Они не предназначались для того, чтобы расстёгивать их, и потому мне пришлось приложить силу, чтобы оторвать иглы от ткани и заставить ту разойтись, обнажить сначала мою шею, а затем верх груди, где её пересекал безобразный рубец от драконьих когтей.

– Рубин, не надо.

Ладонь подошедшего Соляриса легла мне на грудь, закрывая распахнутый вырез платья и скрепляя фибулы обратно. Меня будто осветило тёплое весеннее солнце, хоть за окном то уже зашло, – таким был взгляд Соляриса, несмотря на то, как плотно сжимались его губы и зубы.

– Королева Рубин не обязана ничего вам доказывать. Это я должен. Ведь это я убил её.

– Солярис…

Он не стал слушать меня. Мягко отодвинул себе за спину рукой и сам подступился к краю платформы, к сородичам, глядящим на него с чуть бо`льшим доверием, чем на меня, но всё так же насторожённо и растерянно.

– Как ваш сородич, я ручаюсь за то, что королева Рубин не лжёт и всегда сдерживает своё слово.

– Конечно, ручаеш-шься, как же ещ-щё? Она ведь твоя ш-ширен, – перебила его двухвостая драконица, указав на меня неестественно длинной рукой. – Тебе нет ещё и ста, ты совсем детёныш-ш. Детёныш-ш должен повзрослеть, прежде чем выбирать себе ш-ширен, но я не буду отрицать зрелость твоей души. Твоё право на королеву Рубин свято. Она часть гнезда, но она не сородич. Любовь драконов не то же самое, что любовь людей. Знай, Солярис, в Рок Солнца рождённый: твоя ш-ширен может любить тебя лишь потому, что у тебя есть чешуя.

– Может, – кивнул Солярис. – Но я знаю, что это не так.

– Фашари, – прошипела драконица, и глаза Соляриса распахнулись шире. – Фашари ине раш.

Она сказала что-то ещё на драконьем, но Сол ответил ей на людском:

– Вы видите шрам на моей шее, почтенная Акивилла? – И он немного отклонил назад голову, подставляя взгляду двухвостой драконице неровную линию шириной с палец, опоясывающую её. Шероховатая, бугристая и светло-розовая, она напоминала мне о днях, когда я была абсолютно беспомощна в силу возраста и положения. Даже сейчас я не выносила её вида и отвела глаза, преисполненная сожалением. – Драконы никогда не рассказывают, откуда эти шрамы, потому что они – свидетельство страшного унижения, пережитого ими. На шеях некоторых присутствующих здесь есть такие же. Например, у Мераксель под шалью. Всё это шрамы от ошейников из чёрного серебра, который куют для драконов вёльвы на пару с оружейниками. Для меня же ошейник изготовил сам король Оникс, дабы я не мог обращаться, когда сам того хочу. Я носил его несколько лет…

– Какой кошмар! – послышалось из зала.

– И после этого ты хочешь, чтобы мы помогали дочери тирана?!

– Лучше бы не рассказывал…

Но Сол упрямо продолжил, не сбиваясь:

– Рубин только исполнилось пять, когда она сняла его с меня. Даже по нашим меркам дракон в этом возрасте считается михе – детёныш среди детёнышей. Однако уже тогда Рубин была доброй, храброй и упорной. С тех пор я носил ошейник из чёрного серебра лишь дважды, снова по вине короля Оникса, и каждый раз Рубин снова снимала его с меня. Поэтому только ради неё я и готов надеть его ещё раз. Вот настолько я верю ей.

– Что?

В последний раз я видела проклятый ошейник в тот день, когда умер мой отец. Ллеу, выковав новые при помощи сейда, заковал в них Сола на пару с Сильтаном, а затем сам же их и снял. Спустя несколько дней эти ошейники канули в небытие, уничтоженные по моему приказу у меня же и на глазах. Потому я никак не ожидала увидеть в руках Сола ещё один обруч, такой тесный, что в нём было почти невозможно дышать, и напрочь лишённый блеска, словно серебро слишком долго пролежало в шкатулке и окислилось. Я даже не заметила, как Солярис вынул его из-под пояса рубахи, и потому не успела помешать ему застегнуть этот обруч у себя на шее одним быстрым, стремительным движением.

Щёлк!

В тот момент я окончательно перестала слышать Медовый зал. Что бы драконы ни думали обо мне, что бы ни говорили и ни делали, это больше не имело значения. Я могла лишь судорожно крутить головой, ища ключ от ненавистных оков, чтобы успеть снять их до того, как чёрное серебро сделает шрам ещё глубже, шире и темнее.

– Ты с ума сошёл?! Сними сейчас же! – взмолилась я, хватаясь пальцами за серебряный обруч, впившийся в шею Сола и заставивший кожу под ним шипеть, покрываться новыми влажными ранами. – Сними, во имя Совиного Принца, Солярис! Ты никогда больше не должен носить его. Никогда! Тем более ради меня!

Он смотрел на меня внимательно, со смесью снисхождения и любопытства, а затем поднял к моему лицу раскрытую ладонь, на которой лежал витой ключ. Пальцы предательски дрожали, но с третьей попытки мне удалось нащупать им скважину у Сола под волосами. Замок щёлкнул снова, и я тут же сорвала ошейник и отшвырнула тот в сторону, как можно дальше и от нас, и от всех остальных драконов, дабы он затерялся где-то под винными бочками и остался там навсегда.

– Сколько раз ты ударился головой, пока летел сюда?! – закричала я.

– Что теперь скажете, Вие Тиссолин Акивилла? – улыбнулся Сол. Обращался он к драконам, но по-прежнему смотрел на меня. – Вот почему королева Рубин – моя королева.

Я повернулась к залу, недоумевая, и обнаружила, что все присутствующие немо наблюдают за нами двумя. На чьём-то лице по-прежнему было написано недоверие, на чьем-то – удивление, граничащее с восторгом, а на чьём-то, включая ту самую двухвостую Акивиллу, – облегчение и такая же улыбка, как на разжавшихся губах Соляриса. Ярче всех, однако, улыбался Сильтан, сидящий на самом далёком краю стола и кивающий головой чему-то, что я не понимала.

Борей резко поднялся с места, бросил свою курительную трубку на стол и молча направился прочь. Никто не последовал за ним, даже Вельгар, который смотрел куда-то левее платформы, где Маттиола рыскала под винными бочками рукой, ища брошенный ошейник. Когда глаза их встретились, рот Вельгара приоткрылся, но сам он остался недвижим. Матти же резко побелела, закрыла ладонью лицо и бросилась обратно в бадстову для слуг, откуда выносили свежие закуски. Кажется, Вельгар последовал за ней – я потеряла его из виду за спинами драконов, которые вдруг поднялись со своих мест.

– Драгоценная госпожа, Старшие приняли решение, – объявил Шэрай спустя минуту после того, как внимательно выслушал целый зал, гудящий на своём языке. – Пятеро из семи Старших желают жить вместе с людьми, а значит, того желает весь наш род. Отныне Фергус, Немайн и Керидвен – земли драконов, и драконы не позволят врагам отнять у них дом. Таков уговор. Таков новый гейс королевы Дейрдре!

Барды, ждущие своего часа на дальнем конце платформы, заиграли на лютнях и тальхарпе раньше, чем я успела ответить Шэраю или хотя бы осознать услышанное. Всё случилось так быстро, что напоминало сон. На переговорах люди всегда внемлют логике, выгоде и обещаниям – и я в своих речах тоже обращалась к первому, второму и третьему. В итоге я совсем позабыла, что драконы – не люди. Они внемлют чувствам, единству и интуиции. Поэтому мне оставалось только принять произошедшее как должное и смотреть на вдруг развеселившихся драконов, засмеявшихся и набросившихся на еду и кувшины с вином.

– Как ты это сделал, Солярис? – спросила я только.

– Это не я сделал, а мы, – поправил он, и я почувствовала нежное прикосновение острых когтей к своей дрожащей ладони. – Мы только что положили конец старой войне. И скоро положим конец ещё одной.

12

Высшее проявление

Отец говорил, что в потомках Дейрдре течёт кровь сидов, и потому мир не заслуживает ни одной её капли. Он сурово наказывал всех, кто допускал малейшие царапины на моей коже, не говоря уже о чём-то большем. Так, моя первая весталка оказалась на улице в месяц воя лишь за то, что поранила меня ножницами, когда стригла; ребёнок кого-то из слуг, которого я уговорила поиграть со мной в салки, получил десять ударов плетью, когда я споткнулась на лестнице и упала; и даже Маттиола однажды осталась на сутки без воды и хлеба за то, что не отговорила меня лезть на злополучную яблоню, о чей ствол я ободрала локти. После этого мне прочитали с десяток нотаций, мол, я слишком хрупкая из-за сахарной болезни, хилая и нежная, как весенний цветок, чтобы предаваться подобным забавам. Лишь когда я доказала отцу, что цветы не могут летать на драконах, а я – могу, он ослабил тиски своей заботы и перестал беречь меня так, как не смог сберечь маму.

Возможно, именно поэтому я до сих пор чувствовала себя так странно, когда брала в руки меч. Будто нарушала древний запрет, занималась чем-то постыдным и непристойным, не позволяя себе быть слабой, а защищаясь сама. От этого каждый раз сердце стучало у меня в ушах, на лице растягивалась ребяческая улыбка, и приходилось прикладывать двойные усилия, чтобы не дать дыханию сбиться. Я больше не испытывала ужаса, глядя, как стекает моя кровь на дейрдреанскую землю, и не спешила забинтовывать синяки, чтобы скрыть их от взгляда караулящих поле хускарлов. Пережив смерть, путешествие в сид, встречу с вечно голодным зверем, я больше не имела права называться хрупкой. Отныне моя кровь принадлежала лишь мне одной, и я могла делать с ней всё, что пожелаю, даже проливать.

– Наручи, – напомнил Солярис, когда хвост его, усеянный костяными гребнями, рассёк воздух в нескольких дюймах от моего лица. – Зачем ты носишь наручи, если не используешь их? По комплекции ты меньше любого воина, так компенсируй силу скоростью и ловкостью, коль не ищешь смерти. Вот сейчас. Давай, попробуй!

Я стёрла пот со лба, сделала ровно два шага вперёд и выбросила перед собой обоюдоострый меч с навершием из пяти лепестков и узорами черни, но всё равно не смогла даже приблизиться к Солу, настолько быстро он уходил с линии атаки. Тогда я сделала так, как он велел: резко развернулась на пятках, ударила наручем по колену, заставляя вставки-опалы щёлкнуть, и взмахнула рукой.

Чирк!

Кожа Соляриса, рассечённая на плече, срослась раньше, чем я успела поверить, что у меня получилось. Не дав мне толком возрадоваться победе, Сол тут же замахнулся в ответ, и когти его столкнулись с костями на моей полупрозрачной ладони, которой я закрылась вместо щита. Мысль, что я могу защищаться ею в бою, пришла мне недавно, после встречи с волчицей Госпожи. Раздался ужасающий скрежет, и даже Солярис скривился от этого звука.

– Тебе не больно? – спросил Сол, и хотя голос его звучал обыденно-вежливо, в ломаной линии губ читалось откровенное беспокойство. Вопреки правилам боя, которые он сам же и установил, Сол подошёл ко мне вплотную и перехватил за левую руку в области запястья, где и попытался рассечь её драконьими когтями. Однако в память об этих когтях не осталось ни единого следа: спустя несколько месяцев после снятия гелиоса кожа окончательно затвердела, превратившись в камень. То действительно больше была не плоть и даже не кости, а нечто противоестественное, жуткое… Но полезное.

– Так, значит, Акивилла хотела проверить меня? А если бы я растерялась и просто продолжила пялиться на тебя в ошейнике, то она бы что, приказала всем расходиться по домам?

Солярис выпустил мою руку, осознав, что я снова сделала это – нарушила обещание не отвлекаться, – цокнул языком и отступил назад, возвращая между нами дистанцию.

– Сосредоточься, Рубин, – повторил он устало, но я просто не могла выбросить из головы тот пир, поэтому продолжала выпытывать у него:

– А вдруг я бы знала язык драконов и подыграла тебе, чтобы провести Акивиллу? Мы ведь оба могли обмануть её…

– Не могли. – Солярис раздражённо вильнул хвостом, которым тоже парировал мои атаки, и чешуя, покрывающая его руки под закатанными рукавами рубашки, ощетинилась. – Ни одному человеку не под силу выучить драконий.

– Почему это? – оскорбилась я. – Я ведь понимаю, что вы говорите в первородном обличье…

– Первородное обличье – это другое. То истинный язык, сплетение мыслей и инстинктов, которыми мы обмениваемся друг с другом так же, как птицы обмениваются щебетом. Ты понимаешь его либо из-за древнего гейса королевы Дейрдре, либо из-за того, что повязана со мной, но никак не потому, что запоминаешь звуки и умеешь их различать. А вот тот язык, на котором мы говорим людскими устами, не является языком вовсе. По крайней мере, в привычном понимании этого слова. Это искажение общего, где нет ни правил, ни конструкций. Мы просто вторим звучанию, стараясь подражать вам, и иногда снова коверкаем то, что уже было исковеркано до нас. Акивиллу, например, даже я не всегда с первого раза понимаю. Так что мы скорее догадываемся, что хочет сказать сородич, нежели действительно знаем перевод. То, чему тебя иногда учат Сильтан или Мелихор, лишь отдельные словоформы. Чтобы выучить их все, нужно прожить в Сердце несколько людских жизней.

Солярис пояснял методично и терпеливо, и в это время его упрямое лицо ласкали лучи солнца, только-только поднявшегося из-за горизонта на смену полумесяцу. В них его фарфоровые щёки приобретали почти человеческий румянец, длинные белоснежные ресницы отбрасывали тени на высокие скулы, и казалось, что Солярис весь светится, как резная фигурка из жемчуга. Прохладный ветер, несущий в себе первые ноты приближающейся осени, трепал широкий ворот его рубахи, растянутый до ключиц, в волосах Сола снова запутались одуванчиковые семена, оторванные от стеблей вихрем нашего сражения. Там, где мы тренировались каждое утро, цветы успели промяться, а трава осесть, но кругом всё ещё колосились красные маки, напоминая зарево пожара. Всё вместе это являло собой до того прекрасное зрелище, что я, залюбовавшись, едва не забыла, о чём мы говорим.

«Фашари, – сказала Акивилла Солярису тогда в Медовом зале, когда на кону стоял не просто союз драконов и людей, а наше будущее, – Фашари ине раш».

«Покажи. Покажи мне, что это так». Вот что это значило. Я узнала правду лишь после того, как пир окончился, и Мелихор заключила меня в объятия, вереща, что теперь сможет жить среди «человеков» на постоянной основе. Она же и рассказала мне, что Акивилла, будучи Вие Тиссолин — Коронованной Травами, – и за всеми живыми существами следит, словно за растениями в своём саду. Внимательно наблюдает, как они растут, чтобы вовремя распознать, какое из растений губительный сорняк, и успеть вырвать его с корнем. Поэтому именно Акивилла из Старших отвечала за то, чтобы проверить меня на ложь. То, что Солярис сделал тогда на помосте, надев на себя ошейник, было моим испытанием, о котором они трое – идея, оказывается, принадлежала Сильтану – условились ещё в Сердце втайне от остальных.

– Акивилла хотела узреть не то, что ты сделаешь, а то, что почувствуешь, – попытался объяснить Солярис снова, опустив хвост вместе с когтями и запрокинув голову к лимонно-розовому небу. Разморённый ползущим по земле теплом, он позволил себе расслабиться куда больше, чем разрешал на поле боя мне. Впрочем, «полем боя» это считалось исключительно для меня одной. Солярис не воспринимал меня всерьёз, как противника, хоть и подходил к нашим тренировкам со всей ответственностью, особенно сейчас, когда оставалось всего две недели до военного похода на Керидвен. – Драконов сложно обмануть, тем более травяных. Любые слова мгновенно впитываются в них, как вода в землю, и если та вода отравлена, они это поймут. Акивилла хотела увидеть твоё отчаяние и любовь – и она увидела. Как и я.

Солярис улыбнулся мне уголком губ, и я почувствовала жар на щеках, но вовсе не оттого, что меня тоже согрело солнце. Затем он направился в мою сторону, медленно, размеренно, будто бы растягивал момент, и…

Прошёл мимо.

– Эй, постой! Куда ты?

– Хватит на сегодня, – бросил он мне через плечо, и я уронила к земле тяжёлый меч, внезапно обнаружив, что всё это время держала его на весу. Мышцы окрепли, но всё ещё ныли. Мы тренировались больше часа, не взяв ни одной передышки, однако, зная Соляриса, я не верила, что он закончил из-за этого. – Попрактикуйся с манекеном. Или Кочевником. У тебя всё ещё хромает баланс, а у него хорошо получается сбивать противников с ног. Я вернусь к полудню и проверю.

– Хорошо, – согласилась я, но решила убедиться напоследок: – Кстати, пока не забыла. Про тебя тут Гектор спрашивал. Говорил, ты обещал передать ему что-то… Какой-то там кусочек…

Солярис остановился на полушаге, но не повернулся. Он всегда старался спрятать от меня лицо, когда опасался, что оно его выдаст. Именно поэтому он и носил на нём бо`льшую часть времени докучливое бесстрастное выражение, которое Кочевник между нами называл «похоронно-девственным». Обычно я мирилась с тайнами Сола, но в этот раз взволновалась. Угрюмый дракон, привыкший действовать, а не ждать, и мальчишка с золотыми руками и с таким же золотым сердцем – что могло скрываться за их тандемом, кроме новых неприятностей?

– Ты ничего не хочешь мне рассказать? – спросила я в лоб, не выдержав, на что Сол пожал плечами.

– Нет.

Я тяжко вздохнула, но тем не менее не стала его задерживать, окликать или устраивать допрос. Всё равно бесполезно. Коль уж Солярис захотел что-то от меня утаить, то приложит для этого все усилия. Возможно, я бы даже закрыла глаза на очередные его секреты и пустила всё на самотёк – в конце концов, не переворот же они с Гектором готовят. Но дурные мысли никак не шли из головы. Масла в огонь подливали и длинные незнакомые тени, шныряющие по ту сторону замковых окон, количество которых за последнее время увеличилось вдвое.

Пир закончился ещё два дня назад, но воспоминания о нём оставались свежи.

Когда мне начинало казаться, что я понимаю драконов, случалось что-то, что доказывало мне – это вовсе не так. Ибо не поддавались логике и здравому смыслу те дикие пляски, в которые пустились все присутствующие Старшие и их хёны сразу после заключения мира. Словно не было многолетней вражды и их ненависти к людям, долгих уговоров и ростков сомнений, пустивших корни. Драконы прощали легко, быстро забывали обиды, и если хотя бы одного из них вдруг охватывало веселье или отчаяние, то его тут же подхватывали и другие, словно простуду. Именно поэтому, как объяснила мне позже Мелихор, не было ничего удивительного в том, что тем же вечером даже самый медлительный и хмурый дракон с каменными наростами на шее пил из одной с Мидиром кружки, хотя именно он был вторым после Борея, кто проголосовал против мира.

Уже спустя час всю еду смели подчистую, и даже пятнадцати бочек с вином не хватило, из-за чего Гвидиону в срочном порядке пришлось бежать к торговцам из Столицы и сулить им несметные богатства, если те посреди ночи раздобудут ещё. Какое-то время я даже не решалась сойти с платформы, боясь, что меня попросту сметут или задавят. Драконы галдели, звенели кувшинами, иногда спорили и бранились словами, которым учил меня Сильтан и которые я бы ни за что не осмелилась повторить вслух. Несколько раз ко мне подходили женщины и мужчины с волосами разных оттенков, от пурпура до звёздной синевы, кланялись и осыпали благословениями нараспев, будто читали молитвенные тексты. Я улыбалась каждому, кивала и пила клубничное вино, чтобы не давать горлу пересыхать от бесчисленных разговоров и духоты. Даже когда драконы сидели на скамьях и бездействовали, воздух вокруг раскалялся, точно в Золотой Пустоши. Когда же они танцевали, он трещал, и от жара на пирожных плавилась глазурь.

В тот вечер я впервые пробыла на пиру до самого рассвета, о чём ничуть не пожалела, потому что это был последний праздник в Дейрдре, который мы все могли застать. Драконы, как и люди, знали, что следующий их пир состоится лишь после того, как состоится наша победа в войне, потому и отводили душу. Первый же солнечный луч выжег шумную праздность. Драконы тотчас отрезвели, музыка затихла, и так началась наша подготовка к тому, чтобы собрать все части Круга воедино.

Конечно, что такое две недели сборов для армии целого туата? Но теперь основной моей армией были драконы – и всё, что им было нужно, это дождаться остальных сородичей, достаточно зрелых и согласных по доброй воле сражаться с нами бок о бок. Один из Старших пообещал по меньшей мере две тысячи таких, кто прибудет уже к концу месяца зверя, но Акивилла тактично предупредила, что это в лучшем случае – скорее всего, присоединится максимум тысяча. После завоеваний Оникса драконы желали забыть о войне как о страшном сне, и не в правилах Старших было принуждать их силой или уговорами. Драконы могли прибыть в Дейрдре лишь потому, что сами этого хотели.

Я решила не питать ложных надежд и посвятила оставшееся время тому, чтобы проработать вместе с советниками все возможные исходы, пути и решения. Зал Совета буквально стал мне вторым чертогом – в своём первом я появлялась лишь затем, чтобы переодеться и вздремнуть пару часов, прежде чем снова отправиться на заседание, тренировку или в казармы, разбитые на границе Столицы для сбора лейдунга – народного ополчения. Видеть, как к шатрам для записи выстраивается очередь из седовласых крестьян и несовершеннолетних мальчишек из-за того, что каждой семье, отправившей на войну хотя бы двоих мужчин, полагалось строительство нового дома по завершении войны, было тяжко. Они кланялись мне, улыбались и целовали руки. Но за что? За то, что я обрекала их на смерть?

Стянув с пальцев ленты из телячьей кожи, пропитанные потом и кровью, я решила, что могу сегодня позволить себе заняться делами не только королевскими, но и личными, – и устремилась на поиски Матти. Она наверняка не меньше моего хотела бы узнать о делах Сола и Гектора. Тем более что я не видела её с самого пира, занятую наведением порядка и заботой о наших достопочтенных чешуйчатых гостях. Пускай большинство драконов и изъявили желание поселиться в можжевеловых лесах или в Столице, где можно было охотиться или торговать драгоценностями с местными, в замке их всё равно оставалось больше, чем людей. Кажется, Маттиола даже ночью не покидала бадстовы, и мне хотелось думать, что это вовсе не потому, что она прячется от Вельгара. Тот бесшумно шнырял по замку с утра до вечера, и один раз мы даже поздоровались и обсудили свежесть пшеничных булочек, которые подавали на завтрак, прежде чем разойтись. Больше он ни с кем не разговаривал, кажется, даже с братьями. Потому, пересекая южное крыло и вдруг заслышав его голос, я и застыла, поражённая. А когда к нему добавился голос искомой мной Маттиолы…

– Пожалуйста, перестань. Думаешь, я совсем глупая, раз прислуга?! Думаешь, мужчин за жизнь не видывала и откровенной лести не слыхала? Я прекрасно вижу себя в зеркале и сама знаю, чего стою, а чего нет. Не нужно меня добрым словом приголубливать, хочешь – забирай свой медальон, и дело с концом. Я с тебя обещаний не брала!

Там, за поворотом коридора с мягкими альковами, где ещё недавно Матти писала Вельгару письма, раздался металлический звон, словно кто-то неистово дёргал за ювелирную цепочку на шее, но та никак не хотела сниматься.

– Нет, всё-таки ты очень глупая, – донеслось до меня следом вместе с усталым вздохом. – Только не потому, что прислуга, а потому, что не слушаешь, что тебе говорят! Хорошо, я понял… Не хочешь слушать, тогда смотри. Не на меня смотри, а вот сюда, Матти.

Шелест пергамента и ещё один вздох, на этот раз прерывистый и удивлённый. Прижавшись спиной к каменной кладке, где пролегал петроглиф о сошествии Дейрдре с Меловых гор под руку с духом северного ветра, я сжала пальцы в кулак, борясь с нестерпимым желанием выглянуть, и вся обратилась в слух.

– Что это? – спросила Матти спустя минуту после того, как шелест прекратился.

– Твой портрет.

– Нет, это не… Когда ты успел?

– Не я сам, конечно. Живописец из меня паршивый. Зато один из моих братьев, Осилиал, имеет то, что люди называют талантом. Ему даже необязательно показывать, что нарисовать нужно, – достаточно описать. Вот я и пошёл к нему после пира, решил тебе подарок сделать. Ты только с холстом поосторожнее, а то краска ещё не высохла.

– Но на этом портрете я… не такая… другая…

– Разве?

– То есть я имела в виду… Здесь шрамы не такие уродливые.

– Они и в жизни вовсе не уродливые, Маттиола.

– На картине я выгляжу лучше.

– Нет. На ней ты такая же, как везде. Такая же, какой я тебя вижу, когда смотрю. Ты красивая, Маттиола. Всегда красивая.

То, как нежно он произносил её имя, заставляло меня сомневаться, точно ли именно Вельгар находится за этим углом. Что-то неуловимо менялось в нём рядом с Матти; возможно, то же самое, что менялось в Соле рядом со мной, над чем Мелихор часто хихикала и подшучивала, удивляясь, как я не заметила этого ещё несколько лет назад. Что человеческие мужчины, что драконьи – все они одинаково теряли себя в женщинах, в которых влюблялись, а потом заново находили в них себя, уже настоящих.

– Могу я прикоснуться к тебе?

– Можешь.

– А поцеловать?

– Тоже.

– И…

– Хватит спрашивать, Вельгар! Всё ты можешь. Только действуй уже наконец. Знаешь, сколько я ждала этого?

Он издал нервный смешок, но затем коридор поглотила тишина, и лишь выглянув из-за угла, можно было увидеть, насколько близко Вельгар и Матти стоят друг к другу. Руки к рукам, плечи к плечам, грудь к груди… Уста их соприкасались тоже. Тонкие руки Маттиолы лежали на широких мужских плечах, путаясь в длинных волосах лунного цвета. Вельгар наклонился к ней ещё ниже, и те скрыли их от меня завесой. Слышалось лишь прерывистое дыхание и звуки поцелуев, тихие и влажные, которые никто не имел права слышать. Они заставили меня устыдиться и вспомнить, зачем я вернулась в замок на самом деле.

Решив, что отвлекать Маттиолу в такой момент будет верхом кощунства, я отправилась искать Гектора самостоятельно. Первую половину дня он обычно проводил в конюшне за подковыванием лошадей, а вторую – за изготовлением оружия. Сейчас же он, должно быть, и вовсе не вылезал из-за наковальни: заказы на выплавку копий и мечей сыпались от Мидира сотнями, и ещё вчера на рассвете я случайно повстречала Гектора в коридоре: он сказал, что только возвращается из кузницы, чтобы немного вздремнуть перед тем, как отправиться туда вновь. «Трудолюбивый, работает на благо своего туата денно и нощно, прямо как сестра и брат», – подумала я тогда.

Но, похоже, мальчишка наконец-то научился сносно врать.

– Нет мальца здесь. Как ушёл прошлым вечером, так и не приходил ещё. Отсыпается, наверное, – ответил кузнечный мастер, и за звонкими ударами его молота, высекающего искры из раскалённой добела стали, я едва расслышала, что именно он сказал. Всё в кузнице дышало жаром, и стоило мне пробыть там всего с минуту, как по спине уже стекал солёный пот. – А, может, в город наконец-то поехал за огнедержцами. Он ведь все наши перебил, дурак криворукий! Уволить бы его к собакам за такое, чтоб неповадно было, но талантливый же мальчишка, зараза, упорный…

– Простите, вы сказали «огнедержцы»? – переспросила я и принялась обмахиваться рукой, сместившись поближе к раскрытым воротам.

– Да, госпожа, это мы, кузнецы, так закалённые вёльвами склянки называем, в которых драконий огонь храниться может. Раньше мы их не использовали, но теперь, когда столько оружия выковать надо, только с драконьим огнём успеть и можно. У нас целый ящик огнедержцев был, пока Гектор не уронил его прямо под копыта нашему рабочему мерину. Видно, как с кузницы вечером выходит, так по девкам идёт гулять. Возраст-то самое оно. Вот и не высыпается, а днём щёлкает клювом.

– Значит, ночи он не в кузнице проводит, хм… А насчёт огнедержцев, это вы своими глазами видели? В смысле, как он их разбил, – спросила я, но, заметив, как кузнец смотрит на меня из-под сведённых бровей, осеклась. Не хватало ещё посеять в нём подозрение, будто Гектор на самом деле вор! Даже если это и впрямь так. – Впрочем, неважно. Продолжайте работу. Я попрошу драконов лично помочь вам с выплавкой. Так никакие склянки не понадобятся. И быстрее будет, и безопаснее.

– Спасибо, госпожа! Да будет славен ваш век, госпожа!

В отличие от ленивых высокородных господ вечно занятые рабочие не славились красноречием и длинным языком. Поэтому, довольная уже тем, что кузнечный мастер вообще решился поведать мне об инциденте с Гектором, я решила более не пытать человека и спешно покинула кузнецу. Голова кружилась от духоты, но, вопреки надеждам, от глотка свежего воздуха легче не стало. Я успела взмокнуть до нитки, пока дошла до замка, погружённая в мысли одна страшнее другой.

Драконий огонь недаром звали солнечным – горячее пламени нельзя было ни высечь, ни раздобыть. Его хранили бережно, а коль разливали, то не могли оправиться от ожогов не один год, ибо даже камни плавились в этом огне, как глина. Единственное, для чего драконье пламя использовалось в мирные дни, – это для согрева в месяц воя, когда самый лютый мороз тушил и очаги, и жизни. Даже кузнецы избегали его, настолько сложно было обращаться с ним, чтобы не превратить и себя, и оружие в жидкое месиво. Но если уж удавалось закалить в драконьем пламени меч, то не стоило сомневаться: он будет верно служить поколениям людей и сможет рассечь даже мрамор, сколько лет в ножнах не пролежит. А ещё только солнечное пламя могло расплавить то, что не брали ни молоты, ни стрелы, – драконью чешую.

Я покружила по замку ещё немного, но, как и Гектора, Сола нигде не было, и никто его не видел. Тогда мне пришлось возвратиться к маковому полю и выполнить учительский наказ, взяв в руки меч. Тренировка затянулась до самого заката: из-за дурных мыслей, лезущих в голову, я никак не могла сосредоточиться, из-за чего рубящие удары меча очень скоро превратились в обыкновенное размахивание палкой. Мышцы болели, а косы, заплетённые Матти этим утром, растрепались. Красные пряди в них даже не блестели на солнце, а словно поглощали свет. Я невольно вспомнила о Селене, расчёсывая их гребнем после окончания тренировки и купания, но сразу тряхнула головой, решив лишний раз не тревожить улей, пока тот тих.

– Одна хочешь спать? С чего бы это? – нахмурился Сол, когда я улеглась в свою постель вместо того, чтобы пойти следом за ним в башню, как делала это каждый день. Урчание и тепло дракона слишком убаюкивали, чтобы я смогла проснуться посреди ночи, а Солярис слишком наблюдателен: поймёт, что притворяюсь и не сплю. Рисковать было нельзя.

– Мы с Матти давно не устраивали посиделки. Хотим погадать на углях.

– Разве девицы не накануне Эсбатов гадают?

– Именно так, но напомнить тебе, где мы были во время летнего Эсбата? Надо наверстать упущенное.

– Понял, – кивнул Сол. В конце концов, гадания были излюбленной нашей забавой, ради которой я и раньше не раз выпроваживала его за дверь. – Да уж. Драконам с девицами, гадающими на суженого, и впрямь не по пути. Пойду лучше «Память о пыли» почитаю. До сияющего утра, драгоценная госпожа.

Я зарылась лицом в простыни, когда Солярис запечатлел целомудренный поцелуй на моём лбу, прежде чем уйти, и закрыла глаза. Конечно же, никакая Маттиола не пришла ко мне в ту ночь – ещё во время купаний я велела ей остаться сегодня в своих покоях и провести время с братом или даже с Вельгаром, если она того желает, но только не ходить ко мне. Потому что на положенном месте она бы всё равно меня не застала.

Чем меньше дней оставалось до военного похода на Керидвен, тем хуже замок спал. Даже после полуночи под его башнями маршировали и тренировались солдаты, а через ворота проезжали телеги с провизией и новобранцами. Я вслушивалась в шёпот слуг, от бессонницы сплетничающих в своих каморках, и в цокот посыльных воронов по крыше, пока брела по коридорам в утеплённой накидке, наброшенной поверх ночного платья. Как я и думала, Гектор ушёл из кузницы не позже положенного – хускарлы сразу же доложили мне об этом и также сообщили, что до своей комнаты он не дошёл, пропал где-то на лестничных пролётах. Значит, у меня наконец-то появился шанс поймать их с Солом с поличным.

Я старалась идти медленно, чтобы не издавать лишних звуков, но когда впереди показались затухшие факелы и шторы из паутины, знаменующие собой начало драконьей обители, я позволила себе ускориться. В заброшенной башне Соляриса меня и впрямь ждали двое, но отнюдь не те, кого я рассчитывала там застать.

– Посмотри-ка… А наш братец-то не промах, раз к нему драгоценная госпожа по ночам шастает! Вот же повезло!

Под стрельчатым окном, где мы с Солярисом обычно играли в шахматы, сидел юноша лет двадцати пяти на вид. Лишь по озорной улыбке в четыре ряда острых зубов-гвоздей я признала в нём одного из тех драконов, которых видела ещё в Медовом зале на заключении мира. Только тогда, помнится, он был не один, а вместе с…

– Осилиал, гляди! Сестрица правду сказала, у них даже серьги одинаковые. Это дейрдреанская традиция? Или уже драконья? Мы так давно не бывали на континенте…

Кто-то тронул меня за правое ухо, и я непроизвольно отскочила в сторону. Когти на протянутой ко мне руке были иссиня-лиловые, точно у покойника, а запястье окольцовывала серо-голубая чешуя. Спустя секунду из-за двери показался весь юноша целиком – один в один тот же, что сидел на подоконнике. Близнецы. Оба были не только идентичны друг другу вплоть до изумрудных одеяний с эмалевыми поясами, но и подозрительно напоминали хорошо знакомое мне семейство. Только глаза не янтарь, а скорее лавандовые лепестки, словно те, которыми была набита моя подушка. Волосы у обоих шли прямой линией на уровне подбородка, подстриженные в идеальной симметрии; светлые, как у Сола, но с прохладным морским оттенком, словно кто-то сбрызнул их лютиковой настойкой. На лицах у близнецов читалось хитрое, опасное выражение, и, придирчиво осмотрев их обоих, я убедилась в своих выводах окончательно.

Велиал и Осилиал. Старшие братья Соляриса.

– Эй, Велиал, кажется, мы напугали её, – хихикнул тот дракон, который вышел из-за двери. Второй, спрыгнув с подоконника, прильнул к брату боком. Оба нависли надо мной нос к носу, позволяя рассмотреть даже жёлтые прожилки в хризолитах, которые раскачивались у них в ушах.

– Не мы напугали, а ты. В зеркало свою рожу видел?

– А ничего, что они у нас одинаковые?

– Враньё. Мы с тобой совсем не похожи!

Они принялись ссориться и толкаться, как дети, издеваясь не то друг над другом, не то надо мной. Судя по тому, как оба то и дело косились на меня, только моих рукоплесканий они и ждали. Поэтому, не желая оправдывать их ожидания, я продолжила стоять молча и только выразительно сложила руки на груди.

– Смотри, она даже не улыбнулась…

– Какая суровая! Будешь так много хмуриться, состаришься ещё быстрее. Люди так мало живут…

– Вы закончили? – спросила я, выдержав паузу, когда они наконец-то перестали обмениваться шутками и затихли, утомлённые моим безразличием. – Боюсь, мы не знакомы. Велиал и Осилиал, верно? Солярис рассказывал о вас…

– Надеюсь, только хорошее, – перебил тот, кто, если я не перепутала, являлся Осилиалом. Велиал тут же подхватил, обходя меня по кругу, как кобылу на ярмарке:

– А то было бы очень печально разочаровать такую хорошенькую принцессу…

– Я не принцесса. Я королева.

– А есть разница? – спросили они хором.

В башне распустился душный жар с запахом ландышей и штормового бриза. Будто бы на Дейрдре шли грозовые облака – точно так же и близнецы собрались вокруг меня, заслонив собою горящие на столах свечи. Я глубоко вздохнула, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть румянец и раздражение. Их двоих можно было отличить друг от друга только по ожерельям, звенящим на шее: на полуобнажённой груди Велиала лежали бусы из переплавленных золотых монет, а на груди Осилиала – из серебряных.

Солярис рассказывал, что они оба вот уже как десять лет не покидали Диких Земель, где занимали должность дэхья – нечто между разведчиками и стражами – и были обязаны следить за порядком среди одичавших сородичей, а также уговаривать вернуться домой всех, кто хочет к ним присоединиться. Как человеку, далёкому от мышления бессмертных, я не могла понять род деятельности дэхья в полной мере. Однако всё это время мне упрямо казалось, что все они – воплощение благородства. Иначе зачем ещё выполнять столь неблагодарную работу вдали от родных, там, где бродят люди в одежде из людей и ходят другие жуткие легенды? Однако, глядя на Велиала и Осилиала сейчас, я сомневалась, что за их выбором действительно стоит благородство. Скорее жажда свободы и одиночества, синонимами которых Дикие Земли и были.

– Вы ведь знаете, что это личные покои Соляриса? – осведомилась я вежливо, и близнецы кивнули так же синхронно.

– Он сам разрешил нам приходить сюда.

– Так уж и разрешил?

– Ну, не запрещал, – улыбнулся Велиал, и от одного вида его зубов по спине у меня побежали мурашки.

– А где он сам, вы случайно не знаете? – спросила я, окинув взглядом убранство комнаты и заметив, что постель прилежно заправлена, а вещи не разбросаны, как обычно. Похоже, Солярис здесь даже не появлялся.

– Не знаем, но догадываемся, – ответил Осилиал и, заломив за спиной руки, нагнулся ко мне нарочито низко, будто демонстрируя своё превосходство. Тем не менее увиливать он, как я боялась, не стал, а ответил прямо: – Видели, как он с человеческим мальчишкой, потным и грязным, нёс какие-то ящики и ругался, что вечно тот не может подготовить «место» заранее. А мальчишка ответил, что это потому, что место ему не принадлежит и сейдман вопить начнёт, если заметит, что здесь был кто-то кроме него…

Осилиал сказал что-то ещё, но я не расслышала, что именно, покуда, побледнев от очередного подтверждения своей страшной догадки, тут же бросилась к двери.

Почти по всем окнам в башне Соляриса шли мелкие трещины – стёкла попросту не выдерживали, когда зимой мороз по ту сторону сталкивался с драконьим жаром по эту. Там же, между трещинами, тянулись замасленные следы от человеческих рук. Я часто прислонялась к окну, когда ждала, пока Солярис сделает следующий ход и подставит под моего коня свою пешку, так и не одержав надо мной за все годы ни одной победы. Вот и сейчас я коснулась окна, перекрыла старый след от своей руки новым, когда Велиал вдруг схватил меня за запястье и нагло протащил назад от двери до подоконника.

– Постой, драгоценная госпожа, не уходи! Останься с нами. У нас столько вопросов насчёт нашего братца. Мы с ним давно не виделись, а из него и клещами не вытянешь честного слова.

– Прошу прощения, но уже поздно, я хотела бы лечь спать…

– Потому и явилась сюда в такой час? Ага-ага, конечно. Ну же, всего пять минуточек!

– Отпусти меня, далибишье рушье!

– Ого! – ощерился Велиал. – Ты и ругаться по-нашему умеешь? Как здорово! А ещё какие-нибудь слова знаешь? Хочешь, научу? Далибишье миррит…

– Велиал, полегче! – воскликнул Осилиал, когда я споткнулась под натиском его брата, столкнулась с подоконником поясницей и ойкнула от боли. – Велиал!

Хватка у Велиала была такой жёсткой и тяжёлой, словно мне на запястья надели чугунные оковы. Кажется, он попросту не знал, как стоит обращаться с людьми, и не чувствовал меры в том, как тянул, толкал или удерживал. Велиал крутил меня, как свою новую игрушку, и под ложечкой тревожно засосало. Однако не потому, что я не могла противиться сокрытой в нём звериной силе, а потому, что прямо сейчас я теряла драгоценное время, которое было на вес золота.

– Ах, так вот вы где, две бестолочи! Поделом вас в Дикие Земли сослали. Ничего не умеете, кроме как смуту наводить и драконий род перед людьми позорить!

Лиловые когти мигом разжались и отпустили меня, оставив после себя бледно-красные и ноющие полосы. Я тут же выпрямилась, вскочила с подоконника, всем видом демонстрируя то же недовольство, что и Сильтан, остановившийся в дверях, и быстро просеменила к нему поближе, а от близнецов – подальше.

– Вот возьму и расскажу матушке, чем вы на самом деле в Диких Землях занимаетесь, – протянул Сильтан, вперив в бока руки. Он был на голову ниже братьев, но те вдруг так сгорбились, что стали визуально меньше. – Уверен, если она прознает, больше никуда вы с Сердца не улетите, до самого окаменения будете со скрепами на крыльях ходить.

– Да ладно тебе, братец! – засмеялся Осилиал, похлопав того по спине. – Мы же ничего злого не сделали.

– Тебе что, сорок лет, чтобы бежать к матушке на нас ябедничать? – фыркнул Велиал. Стёкла за ним уже успели запотеть, пока он вместе со мной облокачивался на подоконник спиной. – Уже и с людьми поговорить нельзя, всех собак сразу на нас спускаешь!

Сильтан не повёл и бровью на ответные обвинения. Только сказал коротко:

– Брысь.

И близнецы неожиданно послушались. Ещё несколько минут после них в воздухе висел запах дождя и цветов, а у меня в груди свербело странное чувство, будто меня подвесили над пропастью за пятки и как следует встряхнули. Казалось, я давно привыкла что к драконам, что к родне Соляриса, но, судя по смеху Сильтана, которым он разразился, посмотрев на моё вытянутое лицо, это было далеко не так.

– Первое правило нашего гнезда гласит: что бы близнецы тебе ни сказали, никогда не воспринимай это всерьёз, – махнул рукой он. – На самом деле они безобидные. А Осилиал вообще милейшее создание, в детстве только с куклами Мелихор и возился пуще неё самой. Это Велиал вечно подначивает его, покоя не знает, то тут кому-нибудь под кожу залезет, то там… Вот и выперли их двоих из Сердца в Дикие Земли, чтобы научить уму-разуму. Но, видно, разума там с мышиный хвостик. Будь здесь матушка, она бы живо им крылья надрала за такое обращение с женщиной!

– Но… Разве близнецы не старше тебя? – невольно спросила я, всё ещё поражённая тем, как ловко Сильтан выпроводил их. В то же время я, королева Круга, и слова поперёк им вставить не смогла. С ярлами сладила, со Старшими – тоже, а с братьями Сола – нет. Ну не стыдоба ли?

– Так и есть, – кивнул Сильтан. Его золотые волосы лежали неаккуратно, а воротник обнажал шею, выцелованную клубничными отпечатками женских губ. Очевидно, он весело проводил время с кем-то из моей прислуги, прежде чем заявился сюда. – Однако мы с ними родились в одно десятилетие, так что разница незначительна. К тому же не поверишь, но я мамин любимчик. Если случается такое, что в гнезде ссора и все врут наперебой, то я всегда первый, кому она поверит.

Я только хмыкнула, решив оставить саркастичные замечания на сей счёт при себе, и вдруг заметила, что утеплённая накидка давно упала с плеч. Лишь когда Сильтан учтиво поднял её и надел на меня обратно, я вдруг вспомнила, зачем пришла сюда и что собиралась делать. Сумбурно поблагодарив Сильтана за помощь и пообещав в обмен новую серьгу красивее прежних, если тот и впредь не будет давать своим братьям спуску, я наконец-то покинула башню и отправилась туда, куда надеялась больше никогда в жизни не заходить.

Расстояние до винтовой лестницы, спрятанной среди каменных выступов, я преодолела одним махом, даже не выдыхая. Меня тут же поглотила тьма – в спешке я забыла взять с собой факел. Пришлось, выставив руки, идти на ощупь, скользя пальцами по стене, отшлифованной поколениями вёльв, что пользовались этой лестницей до меня. Там, внизу, меня ждал ещё один спуск, а ещё дальше – сосредоточие сейда и бренные кости тех, кто стал ему пищей.

Вмурованные в фундамент человеческие черепа смотрели мне вслед пустыми глазницами, когда я спустилась к самым корням своего замка под скрежет драконьего механизма и очутилась глубоко под землёй. Бальзамический запах мгновенно ударил в нос, заставляя уткнуться в воротник плаща, чтобы не стошнило. В катакомбах было так же холодно, сыро и темно, как и тогда, когда я спускалась сюда в последний раз, чтобы выслушать отчёт Ллеу о вскрытии фергусовского воина. Боги, как же давно это, казалось, было…

Впервые Безмолвный павильон пустовал, тихий, словно действительно онемел: не было ни накрытых алтарей, ни горящей костровой чаши, ни самого Ллеу. Зато посреди круглого зала, проеденного пятью коридорами, возвышался всё тот же жертвенник из цельного белого камня, пошедший грязно-бордовыми пятнами от въевшейся крови. Между потёками расплавленного чёрного воска лежали инструменты: острые ножи с щипцами, при одном взгляде на которые становилось дурно. Но куда хуже мне стало при виде Соляриса, распростёртого между ними.

– Брат убьёт меня, если узнает, что мы бываем здесь! – бормотал Гектор, суетясь вокруг него с медным чаном в руках.

– Хватит талдычить одно и то же. Кузница не подходит, сам сказал. Слишком много хирдманов. Да и здесь мы всяко быстрее управимся, не вскакивая и прячась, чуть какой шорох звучит. Не тяни дракона за рога, приступай! У нас осталось две недели, чтобы закончить.

Гектор наконец-то нашёл, на какой столик приткнуть медный чан, и послушно склонился над Солом. Руки его по локти были облачены в перчатки – в них же Гектор ковал оружие, дабы не обжечься. Отрезы из толстой сыромятной кожи закрывали даже шею. Когда же Гектор вдруг натянул ещё один отрез на подбородок и принялся перебирать ножи, разложенные рядом, я вдруг поняла, кого он напоминает мне в этом наряде. Мясника.

– Хм…

– Что такое?

– Заживает плохо. Боюсь, если возьмёмся за то же место, шрама не избежать. Может, сегодня лучше спину?

– Давай спину. Но сначала всё-таки живот.

– Сначала?.. Ты хочешь содрать оба участка зараз?

– Я же сказал, Гектор. У нас мало времени.

Гектор завис в оцепенении. Будь он более решительным, я бы не смогла услышать так много, прежде чем миновать огороженную колоннами часть павильона и оказаться возле жертвенника.

Солярис медленно повернул ко мне голову.

Прежде он всегда слышал меня за лигу. Всегда знал, где я нахожусь, – если не по запаху, то просто потому, что давно выучил меня как облупленную. Однако впервые мне таки удалось застать его врасплох. Возможно, он просто был слишком занят тем, что готовился к боли, которая вот-вот обрушится на него. Даже завидев меня, Сол не подорвался с места, не вздрогнул, как Гектор. Он остался лежать на жертвеннике, голый по пояс, прижимаясь лопатками к холодному камню, и всё. Взгляд его, мельком брошенный из-под опущенных белых ресниц, ощущался так же, как если бы меня небрежно потрепали по щеке и обозвали глупышкой. Словно то, за чем я застала их здесь, было всего лишь детской забавой, ребячеством, а не пыткой, отголоски которой до сих пор являлись и мне, и Солу в кошмарах.

Однажды, много лет назад, он уже прошёл через неё, чтобы достойно нести свою службу и по праву зваться королевским зверем. Прямо сейчас он собирался сделать это ещё раз.

– Как ты посмел? – спросила я, и мой голос сорвался. Как много я упустила? Как много не замечала? По ободу медного чана, что стоял на столе, шли такие же пятна засохшей крови, как и по жертвеннику; как по ножу из чёрного серебра, который Гектор спрятал за спину, пятясь. Они уже делали это раньше. Они уже наполняли этот чан. Много раз. Постоянно. – Как ты посмел пойти на такое, не спросив меня?! Я твоя госпожа!

– Ты моя госпожа, – повторил Солярис эхом. Его волосы переливались в свете факелов, расставленных по периметру зала, раскиданные по жертвеннику и запутавшиеся в изумрудной серьге. – И тебе нужна защита. Тебе нужно нечто большее, чем я. Больше, чем всё, что могут дать люди. Мы идём на войну, Рубин. Что, если я не успею закрыть тебя от меча? Что, если ты умрёшь? Моя же чешуя прочнее любых доспехов.

Броня. Такая же жемчужная, как сам Солярис, такая же прочная, как наши узы. Я бы никогда не попросила его изготовить для меня нечто подобное, ведь делал он такую броню из самого себя. Из своей истинной кожи, которую отрывал по кускам, чтобы затем сплавить вместе в солнечном огне и создать одеяние, которое прослужит сто – нет, тысячу! – лет. Для этого там же, где стоял чан, лежали матовые склянки разных форм и размеров, закалённые сейдом, – украденные из кузницы огнедержцы. Вороху небесно-голубой ткани, усеянной сапфирами и сложенной рядом, я даже не удивилась. То было одно из моих платьев, которое отец подарил мне на прошлый зимний Эсбат и которое Гектор тут же заслонил собой, такой же бледный, как во время острого приступа сахарной болезни.

– Н-нам… нужны были… твои мерки, – проблеял он, запинаясь на каждом слове. – И мы… мы решили, что ты не заметишь пропажу одного из платьев, у тебя же… много их… Я его не повредил, клянусь! Я осторожно! Так я точно не ошибся бы с размером… И… Выплавить… Совиный Принц! – Гектор выругался, хлопнул себя по лбу и взвыл, забыв о металлической бляшке на перчатке. – Я же говорил, что она разозлится! Говорил, что так оно и будет! Вот зачем я тебя послушал?! Зачем согласился на это? Теперь меня выгонят из подмастерьев! Нет, из замка. Нет, из туата. У-у!

Я поджала губы и снова повернулась к Солярису, позволив Гектору самому наказывать себя. В конце концов, он всего лишь выполнял просьбу Сола, а тот умел просить так, что проще было отвертеться от воинской повинности, чем от него. Только лень и неприязнь к самой природе интриг, которую Сол считал исключительно людской прерогативой, когда-то помешали ему занять достойное положение в замке. Пожелай он того, давно бы возвысился средь людей, и даже мой отец не стал бы ему помехой. Солярис прекрасно умел убеждать, но ещё лучше запугивал.

Я снова посмотрела на скомканное платье и на Гектора, чей нос порозовел от слёз, как у поросёнка. Так вот, значит, почему он всё это время избегал меня. Вовсе не потому, что винил в увечье Матти, а потому, что винил самого себя за помощь Солу.

– Как давно? – спросила я требовательно. Солярис так ни разу и не пошевелился, даже не соизволил привстать. Всюду в аккуратном порядке Ллеу хранил сложенные пергаменты, связки сушёных трав и стеклянные ларцы с засушенными частями тел лесных и домашних животных, которые он приносил в дар своему тайному пятому божеству. Средь всего этого раскинутый на жертвеннике Солярис выглядел абсолютно неправильно. – Как давно вы занимаетесь этим? Сколько уже чешуи успели снять? Насколько готова эта броня? Не молчи. Отвечай мне, Солярис!

Грудь его, покрытая островками мелких перламутровых чешуек, тяжело вздымалась. Он скрестил руки на плоском животе, где через весь его бок, прямо поперёк рёбер, тянулся бледно-розовый шрам. Несмотря на то, как равнодушно Сол выглядел, всё его тело было напряжено до кончиков пальцев: желваки и плечевые мышцы ходили туда-сюда, агатовые когти позвякивали. Он оставил ими неаккуратные борозды на столе, когда всё-таки опёрся на локти, и сел, чтобы наши лица оказались друг напротив друга.

– Давно, – ответил Сол, и я прокляла себя, боль своей утраты, туат Дейрдре, войну с Керидвеном и все те прочие дела, которые не позволили мне уличить его деяния сразу. – Примерно половину Колеса назад. Наверное, почти сразу же, как ты умерла, я пошёл к Гектору и попросил его сделать для тебя такую же броню, какую сделал прошлый мастер для меня. Не волнуйся, мы не торопились. Снимали чешую понемногу, поэтому я почти не чувствовал последствий. Но со дня сейма… Когда началась война… Нам с Гектором пришлось торопиться.

– Так, значит, из-за этого ты так плохо заживал в последнее время… Когда отправился в Рубиновый лес с перевязанной рукой и когда не смог сразу оправиться после нападения Мераксель… Выходит, это всё из-за чёрного серебра и истязаний Гектора?

– Да. – Не было ничего хуже в этот момент, чем серьёзный кивок Соляриса и прикосновение его пальцев, взявших меня за подбородок. – Броня почти готова. Если я буду давать свою чешую каждый день, то мы как раз успеем зак…

– Каждый день?!

Я с яростью оттолкнула от себя его руку. Броня, состоящая из кольчужной рубахи, штанов и наручей, которую носил Солярис и которая позволяла ему принимать любую из своих личин, не обременяя себя заботой об одежде, считалась венцом кузнечного искусства. У прошлого королевского мастера ушло больше двух лет методичной работы, чтобы претворить в жизнь тот чертёж, который Солярис однажды вывел на клочке пергамента углём. То, что теперь они с Гектором планировали повторить сей шедевр без надзора опытного коваля и всего за половину года, звучало как нелепая шутка. Особенно когда Солярис добавил, полный решимости:

– Мы закончим твою броню к сроку, Рубин, и в ней ты сразишь Омелу, ярлскону Керидвена, а затем вернёшь себе все восставшие туаты. Будет или так, или никак, ибо я не отступлюсь. Прими мой дар, как всё это время принимала мою любовь, ибо эта броня станет высшим её проявлением. Вот настолько ты дорога мне. Вот насколько я хочу, чтобы ты жила.

Солярис опустился обратно на жертвенник и вытянул руки вдоль тела, словно призывал меня саму занести над ним нож. Но мне бы ни за что не хватило духа на подобное. Мне не хватило его даже на то, чтобы действительно помешать Солу, ведь я знала: запрещу Гектору помогать, и он обратится к Ллеу. А если запрещу Ллеу, он найдёт кузнеца из Столицы. А если запрещу и им всем, издам указ, то Солярис сделает всё сам и оттого навредит себе лишь больше. Даже будучи королевой, прозванной хозяйкой королевскому зверю, я не имела над Солом реальной власти.

Таково было его искупление. То, что он сделал со мной однажды на крыше башни-донжона, он делал теперь с собой. Приносил себя в жертву за то, что однажды принёс в жертву меня.

Броня, совершенная и прекрасная, как сам Солярис. Смогу ли я принять такой его подарок? Смогу ли не возненавидеть себя после, когда надену его?

– Ты уверена? – спросил Гектор изумлённо, когда я вложила ему в руку страшный инструмент – иглу чёрную и матовую, как покрытое копотью веретено. – Рубин, ты точно хочешь, чтобы я сделал это?

– Конечно, я не хочу! – ответила я раздражённо, и жертвенник за моей спиной заскрежетал. Солярис снова клацнул по нему когтями. – Поэтому я буду помогать тебе, чтобы вы закончили как можно скорее.

– Что? – захлопал глазами Гектор.

– Рубин, это плохая идея… – начал Солярис.

– Как и всё это, – огрызнулась я в ответ, обведя жертвенник рукой, и сняла с себя накидку, чтобы затем сложить её на выступе одной из колонн, где уже лежала сложенная одежда Сола. Бархатные рукава были слишком длинными и широкими, чтобы не запачкаться, а молочно-белая ткань – слишком маркой. Ночное платье всяко легче будет отстирать. – Что мне нужно делать, Гектор?

Он засуетился, заозирался по сторонам, будто сам не знал, с чего начать. Затем взглянул на терпеливо ждущего Сола и жестом подозвал меня к другой стороне стола. Мы встали где положено, и сердце моё забилось где-то в горле, когда Гектор протянул мне комок чистой хлопковой ткани.

– Кровь, – сказал он. – Обычно главной проблемой является кровь. Она заливает чешую, и я не вижу, куда веду иглу. Поэтому, если ты сможешь вытирать её… будет славно.

Я собранно кивнула, не выдавая ужаса. В желудке от него забурлило, руки потяжелели, как если бы комок ткани обернулся чугуном. Сол смотрел куда угодно, но только не на меня, а затем и вовсе закрыл глаза, когда Гектор, закатав рукава и ненавязчиво посоветовав мне сделать то же самое, наконец-то взялся за иглу. Правда, не за ту, что я всучила ему. Он выбрал иглу потоньше и подлиннее, похожую на стрелу – с широким наконечником, но расплющенным. Твёрдо зажал её между пальцев и наклонил под углом, вмиг лишившись своей мальчишеской робости. Движения стали резкими и отточенными.

– Готов? – спросил Гектор.

По рёбрам Соляриса поползла чешуя, и уже спустя секунду весь его бок мерцал перламутром. Она была острой и твёрдой, как камень, – я отлично помнила это, ведь столько раз очерчивала её пальцами. На моей памяти ни копья, ни мечи не могли пробить её. Однако Гектор вдруг направил иглу Солярису между рёбер и заставил его чешую раскрыться, ощетиниться. Игла с трудом протиснулась прямо между пластами. Раздался треск, и я вдруг поняла, почему именно Гектору, а не его новому мастеру или Ллеу Солярис доверил ковать для меня броню, – здесь нужны были не только талант, но и физическая сила. Челюсти Гектора сжались, на предплечьях выступили жилы – до того сильно ему пришлось налегать на иглу, чтобы протолкнуть её дальше и отделить одну чешуйку от другой. Треск повторился, и тогда они наконец-то стали сниматься с плоти небольшими пластами размером с половину ладони. Вот на что было способно чёрное серебро – лишнее доказательство того, сколь омерзителен и опасен бывает сейд.

Солярис дёрнулся, но не закричал. Когти его снова лязгнули, входя в белый мрамор, как в топлёное масло, и горячая драконья кровь зашипела, окропляя его. Она потекла из-под матовой иглы не каплями, а струёй, и я, потрясённая, не сразу вспомнила, что должна приносить пользу и стирать её, а не стоять с открытым ртом. Тут же приложив к краю свежей раны тканевый лоскут, я почувствовала, как тот разбухает и тяжелеет в пальцах, напитываясь драконьей кровью. Гектор не соврал – её было много. Слишком много.

– Гектор… – выдавила я, чувствуя слабость в ногах и жар от ожогов, которые оставляла кровь Сола на моих пальцах. Ночное платье было уже не спасти: хоть я и старалась держать лоскут на расстоянии вытянутой руки, но чем дальше Гектор вёл иглу, тем дальше и сильнее бежала кровь. В какой-то момент я и вовсе обнаружила, что не вижу за ней собственных рук – те утонули в багровом потоке. – Гектор!

– Всё в порядке, – процедил Солярис, крепче вжимаясь спиной в жертвенник. – Не отвлекай его, Рубин.

Я не понимала, как он до сих пор не подорвался с места и не сбежал, повинуясь инстинктам, которые даже во мне трубили громче горна. Не было ни ремней, ни креплений – одна лишь сила воли удерживала Сола на месте. Он почти не дёргался, чтобы не мешать Гектору выполнять его работу, но мелко дрожал, крутил головой и царапал стол. Иногда он всё-таки не выдерживал и изгибался дугой, однако тут же заставлял себя выпрямиться и ложился обратно. Рычал, стенал, но и то не в голос, а сдавленно и приглушённо, как если бы кто-то пережимал ему горло рукой. На белых-белых щеках блестели пот и слёзы, и глаза, прежде золотые, пылали, как огонь. Солярис превращался лишь там, где Гектору было удобно снимать с него чешую, пока всё-таки не утратил самоконтроль и случайно не отпустил вместе со вторым боком хвост. Пришлось отскочить в сторону и спрятаться у Гектора за плечом, чтобы тот, усеянный костяными гребнями, не снёс меня следом за поставцом.

– Совиный Принц…

Я выронила бесполезный моток хлопка на пол, узрев вблизи то, во что превращалась плоть Сола нашими стараниями. Там, где Гектору удалось снять с него несколько пластов чешуи, осталось сплошь сырое мясо. Отравленный чёрным серебром и ослабленный таким количеством увечий, Солярис попросту не успевал исцеляться, даже будучи молодым, крепким и здоровым.

Я ошиблась. То, что требовало от него создание новой брони, было гораздо ужаснее любой пытки.

«Я не могу, не могу!» Эти слова осели на языке кислым привкусом желчи, но дальше него не ушли. Отступать было слишком поздно, а бросать здесь Соляриса одного – слишком жестоко. Только не после всего, что я увидела и на что сама же дала согласие. Это не должно быть лишь его искуплением, ибо два давно стало одним, как завещали сами боги. Может, я и не могла умалить страданий Сола, но я, по крайней мере, могла разделить их с ним.

Сундуки Ллеу полнились ритуальными клинками со змеиными лезвиями и звериными косточками, но снотворные отвары в них тоже были. Маковое молоко одинаково хорошо усыпляло что младенцев, что стариков, но только не драконов. Однако, бросив попытки остановить кровь и решив остановить хотя бы боль, я всё равно решила попробовать. Молоко потекло на раскрытые губы, но тщетно. Едва веки Сола успевали потяжелеть, как он тут же вновь открывал остекленевшие глаза и смотрел на меня, но, кажется, не видел. Белоснежные ресницы дрожали. В какой-то момент мне, держащей его за плечи и шепчущей бессвязные утешения в слипшиеся от крови волосы, стало казаться, что это никогда не закончится.

– На сегодня всё. – Гектор тяжело склонился над медным чаном, куда аккуратно складывал пласты драконьей чешуи, очистив их от ошмётков кожи и липких сгустков. – Этого должно хватить, чтобы закончить рукава. Насчёт остального пока не знаю…

Несмотря на то что пласты чешуи забили медный чан доверху, этого всё ещё было недостаточно. Заслышав об этом, я заплакала – уже не беззвучно, как плакала всё то время, пока вытирала Сола от крови, а навзрыд. Благо он не услышал этого, наконец-то забывшись в бессознательном маковом сне на залитом кровью жертвеннике. Его раны, однако, не стянулись даже после того, как я промыла их настоем из дубовой коры с календулой и туго перетянула смоченными в них же повязками.

Когда мы поднялись из катакомб, оказалось, что на улице уже рассвело. Гектор отнёс медный чан в кузницу на выплавку, а затем вернулся и, взвалив Сола себе на плечи, помог мне дотащить его до башни. В тот день я так и не уснула, проклиная Сола за его упрямство, а себя за слабость.

А уже в следующую ночь всё повторилось сначала.

* * *

– Хм… А она вроде справляется. Молодец.

Несмотря на войну, в Столице было так же оживлённо, как и раньше. Босоногие дети, бегающие друг за другом с воздушными змеями, тешили разбитые сердца своей беспечностью. А беременные женщины, заботливо прядущие шерсть для детских башмачков на крыльцах своих домов, вместе с нитями пряли для мира надежду. В воздухе танцевали оранжевые листья, как вестники месяца жатвы, до которого примстав отсчитывал всего несколько дней. Крестьяне, должно быть, уже вовсю делали заготовки к зиме: сворачивали скирды соломы для лошадей и скотины, стригли овец и коз, засаливали и закатывали в бочки оставшиеся с лета овощи, а ягоды и фрукты топили в сахарном сиропе или спирте. Над хижинами с двускатными крышами и резными коньками, похожими на ладьи, вились клубы чёрного дыма, а таверны, полные постояльцев, гудели и ходили ходуном из-за прибывших из соседних городов лидов. В глазах рябило от реющих знамён, и я, спускаясь по вечерам в Столицу после очередного ужасного дня, спешила поскорее пройти мимо, чтобы обрести долгожданный покой.

Этот покой ждал меня там, где росло священное древо. В поисках него туда приходил и Кочевник. С бурдюком пенного эля, порядком помятый после очередных склок с пьяными фардренгами[47], он каждый раз сидел под тисом и разговаривал сам с собой. Иногда собеседником ему становилась призрачная Тесея. Он больше не произносил её имя вслух, словно не хотел им делиться, но в такие моменты его голос всегда становился тише и ласковее. Лишь когда я присоединялась к нему под ветвями мёртвого дерева, Кочевник снова начинал веселеть.

– Смотри, – сказал он мне в один из таких вечеров. – Ещё вчера здесь этого не было.

Кочевник приложил мозолистую ладонь к посеревшему стволу и дотянулся до нижней ветви, где на самом кончике набухало несколько бледно-зелёных почек.

– Думаешь, это Тесея? – спросила я, пряча замёрзшие руки под пазуху подальше от колючего ветра.

– А кто же ещё. – Кочевник улыбнулся, будто знал это наверняка, и предложил мне свой бурдюк, прежде чем снова приложился к нему сам. – Она ведь Волчьей Госпоже осталась помогать, исполнять долг Кроличьей Невесты. Моя сестрица умная, старательная. Уж если берётся за дело, то всегда выполняет его сполна. Ты вот знала, что это Невеста каждый раз возвращает наш мир к жизни после того, как его сжигает Рок Солнца? Иначе как, думаешь, деревья и посевы восстанавливаются всего за год? А ещё это Невеста деревья от зимы пробуждает. Молодых оленят вскармливает, если те остаются без матери. Потому я никогда не охочусь там, где растёт вербена, ибо в тех краях, значит, охотники и так постарались на славу. Кроличья Невеста благоволит нам, но нельзя злоупотреблять её добротой. Если охотники меры не знают, зверьё уходит; а если земле не давать отдохнуть, то посевы не прорастают и люди гибнут от собственной жадности. Как красный цвет – цвет проклятия и Дикого, так зелёный – цвет благодати божественной. И это, – Кочевник покачнулся, ткнув мозолистым пальцем в почки на мёртвом тисе, – высшее её проявление.

Он снова отхлебнул из своего бурдюка, в содержимом которого и крылась причина его внезапного красноречия, и опёрся о древо. Волосы его, забранные в хвост на затылке, слегка отросли, но лицо оставалось чистым и гладким – ни щетины, ни раскраса. Со своим богом, Медвежьим Стражем, Кочевник будто похоронил и себя как берсерка. Не тренировался с остальными хускарлами, в число которых некогда собирался войти, не точил оружия и не говорил о войне. Только обнимал священный тис, как ушедшую сестру, и верил, что зелёные почки, распустившиеся на нём, – её послание. Быть может, так оно и было, но Кочевнику была нужна более крепкая и надёжная опора.

– Возьми. Я хочу, чтобы она была у тебя.

Кочевник растерянно заморгал, когда я вложила ему в руки золотую маску с резьбой в виде клочков шерсти и вытянутой медвежьей мордой. Эта маска была и больше, и тяжелее всех прочих – я едва вместила её под накидку, чтобы принести сюда из замка. На лице Кочевника маска тем не менее смотрелась хорошо, будто ему всегда и принадлежала. Он задумчиво примерил её и демонстративно вытянулся во весь рост, но до нижней ветви тиса даже макушкой всё равно не достал.

– Пф-ф, – засмеялся Кочевник спустя минуту, снимая маску. – Какой из меня Медвежий Страж, издеваешься?

– Я не прошу тебя стать им. Это просто подарок. Используй как талисман или доспех. Там, куда мы скоро отправимся, защита не будет лишней…

– Да понял я. Возьму, ладно. Всё равно надоело лбом стрелы ловить, так хоть головную боль не заработаю.

Отдать Кочевнику маску Первого берсерка казалось мне таким же правильным, как быть ему верным другом после всего, через что он прошёл ради меня, Сола и нашего мира. Вернувшись в замок вместе с ним, порядком пьяным и продолжающим сыпать охотничьими байками, я долго думала, кому же отдать маску Совиного Принца, но так и не смогла решить. Вернее, не смогла признаться себе, что вовсе не хочу её никому отдавать.

– Гектор сказал, что к завтрашнему утру всё будет готово.

– Завтрашнему? – переспросила я рассеянно, вырванная из мыслей.

Солярис вздохнул, стойко терпя все мои прикосновения к его старым ранам – благо новые не появлялись на нём вот уже четвёртый день. Сначала, как и обычно, я промыла их настоем из диких трав, дабы размягчить жёсткую корку, которой те покрылись, и дать дегтярному бальзаму, нанесённому после, как следует пропитать изувеченную плоть. Затем я сшила серебряной иглой края тех разрезов, которые всё ещё не стянулись, – опытным путём мы выяснили, что так Солярис исцеляется быстрее. Благо шить его плотную кожу оказалось не сложнее, чем штопать гобелены вместе с весталкой в детстве. Оттого там, где ещё позавчера я продевала тонкую нить, сегодня уже ничего не осталось, кроме тёмно-лилового следа, похожего на синяк. Может, уже завтра Солярис действительно будет в полном порядке, как и обещал мне…

– Ты ведь помнишь, какой завтра день, Рубин? – спросил он осторожно.

– Ах, Солярис… Хотела бы я забыть.

Я промыла руки в кувшине, развязала хангерок за ширмой и, переодевшись, забралась к Солярису в постель. Впервые он остался ночевать в моих покоях, а не я в его башне, ибо именно сюда должен был нагрянуть Мидир в сопровождении хускарлов, когда всё начнётся. В окне, над угасшим алтарём Кроличьей Невесты, парили драконы. Их маслянистые тени проскальзывали внутрь комнаты, заслоняя свет от солнца, склоняющегося к верхушкам рубиновых деревьев вдалеке. Казалось, кто-то разлил по коврам чернила. То драконы летели на юг к землям Фергус, чтобы уже к завтрашнему полудню утопить предателей в их крови и расплавленном золоте.

Минули те две недели, что были даны хирдам на подготовку к войне, а мне – к встрече со своей судьбой. Ведь сразить Керидвен – лишь половина дела. Ни ярлскона, ни её вёльвы, которых, по доносам разведчиков, насчитывалось порядка тысячи, не пугали меня. Пугала лишь пустота, что могла прийти за всеми нами.

«Клетка Принца продержится и столетия, но коль позовёшь того, кто заточён в ней…»

Я поклялась Волчьей Госпоже, что не бывать этому, и честно гнала все мысли о Селене прочь, чтобы поддерживать крепость замков на той клетке. Я не вспоминала бездушные глаза и холодные фарфоровые руки, привлекающие меня к себе так, будто он имел на это хоть какое-то право. Не питала надежд, что эта проклятая древняя сила, в которой я против воли находила отклик своей, поможет мне сберечь отцовское наследие. Не говорила о нём и не произносила его имени. Пленённый, Селен должен был пленником и оставаться. «Сначала смерть врагов, затем – смерть пустоты. Одно не должно ни мешать, ни помогать другому», – повторяла я себе каждый раз, когда в сердце закрадывались сомнения.

Сначала смерть врагов, затем – смерть пустоты. Одно не должно ни мешать, ни помогать другому.

Не должно…

– Руби.

Лицо Сола выглядело измождённым, а золото глаз не таким ярким, как прежде, но он всё равно привстал на локтях и навис надо мной, когда я не отозвалась с первого раза. Руки Сола вдруг оказались по обе стороны от моей головы, вминая когти в бархатные подушки, и сердце, гулко бьющееся в правой части его обнажённой груди, ударилось о грудь мою, когда он опустился сверху.

Тяжёлый. Сильный. Красивый. Сквозь смятый хлопок ночной рубашки – единственного, что разделяло наши тела, – Солярис казался ещё твёрже и горячее. Я запустила пальцы ему в волосы, которые сама же и расчесала перед тем, как мы улеглись. Запах огня и мятного чая осел у меня на губах вместе с его дыханием.

– Обещаю, не умрёшь ты юнцом, – прошептала я с усмешкой, мягко толкнув Соляриса на соседнюю подушку, чтобы он перестал удерживать вес на согнутых локтях и опустился обратно на постель. Кончики ушей его тут же порозовели, а сам он, неуклюже завалившись, забормотал что-то невнятное о том, что не мыслил ничего дурного и всего лишь хотел поцеловать меня перед сном, не больше.

Я хихикнула, качая головой. Как бы мне ни хотелось провести с ним эту ночь ближе, чем мы проводили все предыдущие, но сон был ему нужнее. Я перевернула Сола на другой бок, как ворчливого ребёнка, а сама прильнула к его спине под выделкой из овчины, стараясь лишний раз не касаться бинтов. Несмотря на то что в замке уже поселился осенний холод, а камин оставался тёмным, весь чертог быстро затопили уют и тепло. Словно всё было как раньше, как обычно: я снова прибежала к Солу в башню погреться, пока Матти искала кресало, а на печке внизу грелось молоко.

Скрепив пальцы замком у него под рёбрами, я поцеловала Соляриса в голое плечо и закрыла глаза.

– Если Гектор вдруг неправильно снял мерки… – пробормотал он полусонно сквозь баюкающее урчание, которым заходился каждый раз, стоило мне прильнуть к нему поближе ночью. – Если ошибётся с размером… Откушу ему лицо.

Я промолчала, мысленно признав, что определённо позволю ему сделать это, если такое и впрямь случится. Очень скоро урчание Соляриса стихло, а дыхание стало глубоким и размеренным. Вслушиваясь в него, как в ещё одну колыбельную, сама я заснула лишь к полуночи, а на рассвете в Столице протрубил громогласный горн, извещая о начале новой войны.

13

Омела, увядающая на северном ветру

Единственная вещь на свете, которая никогда не меняется, – это война.

На самом деле она началась задолго до горна, но именно в миг, когда тот прозвучал, война наконец-то заговорила со мной в полный голос, как говорила с моим отцом. Голосом этим был лязг мечей и доспехов, надеваемых в спешке; цокот конницы, пересекающей тракт, и рычание драконов, кружащих в небе; молитвенные песнопения вёльв в городских неметонах, не ведающих, что почти все, в честь кого их отстроили, мертвы. Война была громкой, оглушительной, и прикосновения её обжигали всех без разбора. Эти ожоги надолго останутся на жёнах хирдманов, половина которых обернётся вдовами уже к следующему утру, а на их детях не заживут вовсе.

Когда-то и мне доводилось отправлять отца на войну. Правда, стоя на носочках и крепко обнимая его напоследок, я и не думала, что он может с неё не вернуться, – уже тогда я боялась, что с неё не вернутся другие. Нашей семье было неведомо поражение, ибо Оникс побеждал во всём и везде. По крайней мере, пока был здоров и молод. Интересно, будь отец жив и поныне, по-прежнему бы я хранила уверенность в том? Или тоже заливалась бы слезами, держась за нижний край его кольчуги, как дочери Мидира, окружившие того на пути к тронному залу?

– Папочка, папочка!

– Тебя уже ранили один раз. Что, если ранят второй?!

– Попроси госпожу оставить тебя дома, папочка, пожалуйста!

– Мама не переживёт… Мама весь день плачет…

Все четверо и сами плакали навзрыд. Похожие, точно близняшки, и сплошь рыжие, как сам Мидир, будто всю его семью расцеловало дикое пламя. Они были хорошо знакомы мне и чужды одновременно. Пока Мидир не забрал семью из Альвилля, он каждый месяц посылал им мошны с золотом и подарки, многие из которых мы выбирали вместе. Некоторые я тайком отправляла сама, делясь лишними платьями и костяными гребнями, которые Мидир не мог позволить себе в таком количестве даже на королевское жалованье. В конце концов, четыре дочери – четыре сундука, которые нужно успеть наполнить доверху раньше, чем они решат выйти замуж.

Чем дольше я смотрела на них сейчас, дожидаясь Мидира у трона, тем больше удивлялась тому, что он принял в свою семью и меня. Пускай и негласно, пускай и не кровно, но благодаря ему даже после смерти Оникса я чувствовала себя так, будто у меня по-прежнему есть отец. Такая преданность заслуживала соразмерной платы.

Решив не торопить Мидира, я молча сложила за спиной руки и отвернулась. Летом и осенью в тронном зале было больше света, чем в любой другой точке замка. Стеклянные колонны отражали лучи и разносили их так далеко, что обычные стены из кремовых плит превращались в золотые, а длинные узкие окна, выложенные витражом, светились. После гибели отца тронный зал не использовался по назначению: здесь хранили ветхие гобелены о прошлом, устаревшие письма и портреты моих предков, которые отец попрятал по катакомбам после смерти Неры и которые я повелела найти сразу же, как заняла его место. Они пылились, сложенные в сундуках там, где всего один поворот Колеса назад выстраивались ярлы и летописцы. Отныне лишь нефритовая статуя Дейрдре в бриллиантовой короне и я были этому залу гостями.

В такие моменты, когда я приходила сюда предаться воспоминаниям и полюбоваться на отцовский трон из чёрного гранита, вместо которого уже давно должен был стоять трон мой, мы с нефритовой Дейрдре подолгу смотрели друг на друга. Она – воплощение триумфа, а я – воплощение потерь. Если Дагаз, та безумная старуха, не врала, то передо мной действительно стояла я сама. От этого становилось вдвойне печальнее: должно быть, «Память о пыли» о многом умалчивает, ибо как же Дейрдре должна была нагрешить, чтобы переродиться мной?

– Драгоценная госпожа!

В это утро, лишённое сытного завтрака с парным молоком и сладкой дрёмы в постели, мне подумалось, что именно с тронного зала должен начаться мой военный поход. Он стал отправной точкой, местом встречи и сбора. Правда, Ллеу не был приглашён.

– Драгоценная госпожа, – снова позвал меня он тем не менее и прошёл через зал между колоннами. Его поступь в кожаных башмаках была мягкой, как у кошки, и ничего бы не выдало его присутствия, не заговори он со мной первым: – Ах, госпожа… До чего же искусная работа!

Я растерянно проследила за его взглядом, полным мальчишеского обожания, и опустила голову вниз. Несмотря на то что Гвидион обзывал Ллеу чванливым гордецом, он вовсе не был заложником своего высокомерия, как многие советники и сейдманы до него. Ллеу умел признавать и свои ошибки, и чужое превосходство, особенно когда это превосходство демонстрировал его собственный младший брат.

Броня из перламутровой чешуи, будто скреплённая из морских раковин, сидела так близко к коже, что буквально срасталась с нею. Чешуйка к чешуйке, она облегала всё тело от шеи до лодыжек, но, в отличие от кожи настоящей, была твёрдой и абсолютно неэластичной, из-за чего в районе груди пережимала так, что слишком глубокий вздох вызывал под рёбрами ноющую боль. В отличие от брони Соляриса, где не было ни единого крепления и застёжки, моя броня имела свыше четырёх десятков таких. Там, где сплавить пласты не удалось даже при помощи солнечного огня, Гектор соединил их аграфами[48] из белого золота. Ему пришлось самому застёгивать их, ибо надеть эту броню в одиночку было попросту невозможно, как и снять. На это у нас ушло порядка часа.

Зато я никогда не забуду то благоговение, которое испытала, явившись в кузницу после звучания горна и увидев броню воочию на одном из манекенов. Не менее запоминающимся было и облегчение, когда она мне подошла. Гектор не ошибся с мерками ни на дюйм, вдобавок управился точно в срок, как было обещано, и явил миру ещё один венец кузнечного искусства. Когда я уходила, на его руках насчитывалось по меньшей мере с дюжину бинтов, прячущих мокрые волдыри от огнедержцев, лопнувших во время работы, и порезы от слишком твёрдых пластов чешуи, от которых даже отскакивал молоток.

– Уверен, когда керидвенцы узрят вас, они решат, что к ним сошло пятое божество. Я бы записал вас в летописях как Рубин Светозарную, – улыбнулся Ллеу, как всегда гораздый на лесть, и я вздохнула, покосившись на своё отражение в зеркальных колоннах. На прямом свету броня сияла до того ярко, что превращало меня в размытое лучистое пятно.

– Благодарю, Ллеу. А почему ты сам так одет?

Он по-прежнему любовался моим одеянием, сложив ладони под подбородком и согнувшись пополам, чтобы рассмотреть сплавленные чешуйки поближе. Оттого, кажется, Ллеу совсем позабыл, что нагрянул ко мне накануне сражения с определённой целью. Цель эта стала очевидна мне сразу же, как я рассмотрела его в ответ. Знакомое парадное одеяние из светлой телячьей кожи и замши, которое совсем не годилось для того кровавого сейда, основанного на жертвоприношениях, который он практиковал… Теперь к нему прибавились части доспеха: серебряные пластины с искусной резьбой, в которой я сразу узнала руку Гектора, полукруглая вставка на груди, похожая на умбон[49] щита, и связка клинков вокруг талии вместо пояса. Среди них были не только ритуальные скин ду – способные, согласно преданиям, заставить из древесины течь молоко, – но и боевые, охотничьи, хотя я сомневалась, что Ллеу умеет обращаться с ними. Главным его оружием всегда было слово – остальное предназначалось лишь для того, чтобы донести его до богов. Для этого на левом плече Ллеу висела сумка, откуда веяло запахом горьких трав. Там же наверняка лежало кресало и волчьи кости, которые запрещалось использовать в сейде, но которые я частенько видела у Ллеу в катакомбах.

– Позвольте мне полететь с вами, драгоценная госпожа. Обещаю, я буду полезен.

Ллеу не был воином. Несмотря на то что отец его служил при Ониксе хускарлом, он пал слишком рано, чтобы передать своему сыну хоть что-то помимо имени. Ллеу был таким же худым и обделённым физически, как я. Невысокий, изящный, почти женственный по фигуре и лицу. Вся внешность Ллеу располагала исключительно к тому, чтобы, даже враждуя с ним, максимум плести интриги, а не драться. Даже Мидир однажды сказал, что хватка у того слабая, точно у его младшей дочери, – и вряд ли соврал.

– Вы знаете, что ждёт нас в Керидвене, госпожа, – сказал Ллеу, и серо-зелёные глаза его потемнели. – Вы знаете, что я вам нужен.

Полторы тысячи женщин – ровно столько призвала ярлскона Омела со всех краёв своего туата и обратила в сейд. Известие об этом ворон принёс лишь позавчера. Раньше таким количеством вёльв мог похвастаться только Дейрдре, но даже они не были способны заставить врагов плеваться кусочками лёгких и кишок сквозь любые расстояния, ибо они никогда не собирались вместе, не были одним целым и не служили мне беспрекословно. Это потребовало бы от них – и от меня – непомерной платы. Вёльвы Керидвена же действовали синхронно, как объяснил Ллеу: достаточно было отправить в битву одну, чтобы на врагов обрушилась ярость всех. Каждая вплетала свой узел в общую пряжу, образуя паутину. Если бы Ллеу не придумал поить армию медовухой с лошадиной кровью для защиты от подобных хитростей, мы бы давно растеряли её всю.

По той же причине мы разделили тысячу примкнувших к нам драконов на две половины – одна ещё прошлой ночью с наступлением темноты выдвинулась на Фергус, а вторая всё ещё ждала под сводами замка; ждала, когда хирдманы взберутся на них, чтобы полететь на север. Так часть моих воинов стала всадниками, а ещё часть уже перебралась через Меловые горы и прямо сейчас уничтожала прибрежные города, призванная отвлечь, пока мы не ударим в центр. Мидир сказал, что сделать так, застигнув врасплох массированной атакой на Морфран, главный город Керидвена, – наш единственный шанс. Пока Дану и Ши разбираются с Немайном, а другие драконы – с Фергусом, мы наконец-то вырвем сорняк, схватившись за самый его корень. Вот только…

«Потерь будет много, – предупредил Мидир также. – Половина умрёт если не от мечей Керидвена, то от их сейда».

– Что ты можешь сделать? – спросила я Ллеу прямо. – Один сейдман против такого количества вёльв… Сам сказал на последнем Совете, что они все выйдут к нам сражаться лицом к лицу, как только поймут, что мы идём на Морфран. Никакие жертвенные лошади больше не помогут.

– Стал бы я так опрометчиво рисковать жизнью, если бы не был в себе уверен, госпожа? Вы ведь знаете, я не благодетель и не мученик. – Он улыбнулся, и по тронному залу побежал перезвон колокольчика на его плетёном браслете – всего одного, матового и чёрного. Остальные четыре снова не звенели. – Я помню ваш с Мидиром план. Вы не собираетесь участвовать в сражении, а планируете лишь смотреть с неба и направлять, но это всё равно опасно. Рядом с вами должен быть хотя бы один человек, владеющий сейдом, ибо там, где им пропитана сама земля, никакая броня не защитит.

Я поджала губы и бегло осмотрела себя ещё раз. Меч с кованым навершием в повязанных ножнах, заговорённый компас в поясной сумке, наручи, надетые поверх чешуи, и даже костяная рука – всё это и впрямь бесполезно против тайных практик. А если мне всё-таки доведётся спуститься на землю и повстречать вёльв лицом к лицу…

– Маттиола знает? – спросила я, и Ллеу кивнул.

– Конечно.

– Тогда решено. Ты летишь со мной.

Он поклонился в благодарность, прижав ладонь к груди в традиционном жесте, и один его рукав пополз вверх, обнажая свежую повязку вокруг запястья. Очевидно, Ллеу специально порезал себя накануне, чтобы на поле боя было достаточно всего лишь надавить на рану, дабы пошла кровь. В отличие от вёльв он не использовал веретено, да и плёл сейд вовсе не из пряжи. Он вытягивал силу из чужих костей, но, если придётся, мог вытягивать её и из своих.

– Пора отправляться, драгоценная госпожа.

Мидир, успокоивший плачущих дочерей и строго приказавший им разойтись по комнатам, уже ждал нас с Ллеу у дверей. Он не стал спрашивать, почему тот идёт со мной бок о бок на крышу башни, а я не стала рассказывать. Только оглянулась через плечо на отцовский трон и мысленно попрощалась с ним, ибо больше мне не было суждено его увидеть – либо я одержу победу, и вместо него наконец-то возведут трон из драгоценностей и стекла, либо попросту не вернусь домой.

В замке поселилась неестественная тишина: все молились, прятались или спешили к своим семьям, чтобы быть рядом, если что-то пойдёт не так. Зато на улице стоял гомон, какого Столица не слышала даже в Эсбаты: драконы и люди впервые за двадцать лет воевали бок о бок, а не друг с другом, и неистовый рёв, звучащий с тальхарпой в унисон, ласкал слух, как песня. Вид, открывшийся мне с края башни, был не менее прекрасным: хирды один за другим бесстрашно седлали драконов, а те подставляли им крылья, помогая забраться. Пятьсот драконов и в пять раз больше людей. Половина уже парила вместе в небесах, дожидаясь прочих. Кого-то, судя по звукам, тошнило, а кто-то потерял сознание, но большинство гудело в предвкушении битвы. Оторванная от простого люда, я едва не забыла, каковы дейрдреанцы, когда дело доходит до битвы – весёлые, точно талиесинцы на пирах.

«Не снижайтесь ни в коем случае и не садитесь на землю, пока не достигнем стен Морфрана. Не рискуйте своими жизнями ради людей. Ваша задача доставить хирды в целостности, но выжить самим. Помните, что вы семья. Прикрывайте друг друга».

«Да, отец».

На крыше донжона было слишком тесно, чтобы здесь поместилось больше двух драконов, поэтому третий, самый огромный и будто выкованный из железа, висел над ними в воздухе. Размах его крыльев достигал такой ширины, что они могли накрыть собою всю башню, и каждое их движение поднимало ветер. Мне пришлось приставить ладонь ко лбу козырьком, дабы разглядеть в том драконе Борея. В последний раз я видела его в Медовом зале, злого и растерянного, когда ему не удалось отговорить Старших от присоединения к войне. Тогда же мне думалось, что Борей немедленно вернётся к жене в Сердце или, по крайней мере, полетит на Фергус. Но, похоже, Борей оказался менее упрям, чем я считала, и больше привязан к семье, чем могло казаться окружающим: он сам вызвался возглавлять отряд в Керидвен и сопровождать своих детей, Мелихор и Сильтана. Прямо сейчас те толкались на крыше в первородном обличье, ожидая новых указаний.

«Солярис, тебя это тоже касается».

Солярис держался поодаль, всё ещё будучи человеком, и угрюмо смотрел на город, погружённый в свои мысли… Пока не появилась я. Прежде занятый сборами драконов, он увидел меня в броне впервые. Однако всё равно повёл себя так, будто я надевала её уже не раз: молча похлопал рукой по спине и боку, проверяя, так же ли плотно она прилегает к телу, как у него. Затем Сол удовлетворённо кивнул и, проронив нечто вроде «Годится», снова отвернулся к городу, словно тот был для него куда интереснее. Лишь по тому, как дрожали при этом его пальцы, лежащие на мерлоне, и как он дотронулся ими до пальцев моих, я поняла, что Сол чувствует на самом деле.

Облегчение. Радость. Спокойствие. Я сделала так, как он просил, – приняла его дар. Драконья суть всегда познавалась в жертвенности: нет для дракона большего признания в любви, чем отдать всего себя, даже собственную кожу.

«Солярис, ты меня слышишь? Я к тебе обращаюсь».

Мы оба вздрогнули, осознав это: Борей говорит с ним, да ещё и тем самым назидательным тоном, каким всегда говорят лишь отцы со своими детьми. Солярис тут же встрепенулся и задрал голову к металлическому дракону, пышущему жаром, который был в два, а то и в три раза больше половины драконов под моим замком.

«Ну и что я сейчас сказал?»

– Чтобы мы не рисковали, – ответил Сол растерянно, на что Борей нервно повёл крылом. Меня снова пошатнуло в сторону от поднятого им ветра. – Я всё понял, отец.

«Не думай, что если ты пережил Сенджу, то ты уже всё знаешь и умеешь. В эпоху Завоеваний керидвенцы орудовали баллистами так же ловко, как мечами, и тоже продавали нас по частям вместе с нейманцами на чёрном рынке. Летай высоко, Солярис, иначе смерть и тебе, и твоей королеве».

– Да, отец, – снова ответил Сол. Не то изумление столь непривычной заботе было причиной его безропотности, не то страх навлечь на себя гнев ещё одного Старшего, но он даже поклонился отцу, когда тот издал низкий гортанный звук, похожий на ворчание.

Затем Борей развернулся и устремился ввысь к остальным драконам. Все до последнего уже поднялись с земли в воздух с воинами на спинах и плечах. Теперь они ждали только нас пятерых, чтобы я повела их на север, и от этого осознания у меня заледенели руки и сердце.

По-прежнему держа мои пальцы в своих, Солярис прекрасно почувствовал это. Посмотрел на меня снисходительно, на что я вымученно кивнула, зная, что бесполезно ждать от самой себя уверенности – она не придёт. Можно готовиться к войне сколько угодно, но ты никогда не будешь готов к ней до конца, как и к любым трагедиям в своей жизни.

– Полетели! Я готов вспарывать керидвенцам задницы и животы!

Впрочем, нет, кто-то был готов к войне всегда и везде. Кочевник выскочил на крышу из люка, поправляя новенькие ламеллярные доспехи[50], которые выплавил для него кузнец специально по моему заказу. С дейрдреанским таблионом красного цвета Кочевник и впрямь походил на хускарла, которым должен был стать. Правда, та схожесть была обманчивой: на шее его позвякивало ожерелье из кабаньих зубов, в собранных волосах на затылке вилась синяя лента с талиесинским орнаментом, а на поясе висел старый деревенский топор. Даже сейчас Кочевник оставался охотником, воплощением дикого леса, где от человека оставался лишь след на влажной земле. Золотая маска медведя, закрывающая его лицо, выступала связующей цепью между этим звериным неистовством и благородным порядком. В ней первобытная сила Кочевника будто переставала хлестать через край и обретала долгожданное равновесие – так метель превращается в град. Даже двигался Кочевник теперь ровнее и грациознее, держал спину прямой, а подбородок – вздёрнутым вверх…

Пока не запнулся о выступ на крыше и не упал.

– Дикий! – выругался он, хватаясь за свою маску, когда со звоном ударился ею об пол. – Как Медвежий Страж вообще её носил? Эти щёлки для глаз даже у`же, чем те, через которые я в детстве за девками в бане подглядывал!

– Так, может, ты снимешь маску, пока мы в Керидвен не прибудем? – предложил Сол резонно, на что услышал:

– Нет! В ней я, по крайней мере, не вижу твою кислую рожу. Ради этого и упасть разок-другой не жалко.

Мелихор заурчала, смеясь, и повернулась к отряхивающемуся Кочевнику боком, прежде чем подобрать его хвостом за пояс и посадить к себе на спину. Уже порядком привыкший к полётам и самой Мелихор, он тут же прижался к ней животом и прижал маску плотнее к лицу, чтобы та не свалилась.

– Я лечу с вами на Солярисе, госпожа, или на его брате?

В силу возраста и достаточно скромных размеров Солярису для превращения требовалось не больше минуты. Он раскрывал крылья так же легко, как я раскрывала руки, и за считаные секунды позвоночник его вытягивался, обрастал острыми гребнями, как и рот, обращаясь клыкастой пастью. Когда Мелихор и Сильтан наконец-то оттолкнулись от башни-донжона и взлетели, он уже стоял передо мной во всём своём естестве и преклонял крыло, чтобы я могла забраться.

Мидир учтиво ждал в стороне, но, когда я так и не ответила на его вопрос, почуял неладное.

– Госпожа?..

– Ты остаёшься, – сказала я то, что должна была сказать ещё две недели назад, но не решалась.

Поверхность боевого облачения Мидира была усеяна множеством царапин и щербин. Это облачение прошло с ним через множество битв – в том числе через Эпоху Завоеваний. Каждый год кузнец латал доспехи, ибо Мидир отказывался менять их, считая своим талисманом, как и детские амулеты из китовых костей, подаренные дочерями и вплетённые в рыжие косы. Смотря на его покорёженный нагрудник со вмятиной поперёк, я могла лишь гадать, насколько покорёженным за эти годы стало тело. С Мидира уже давно было достаточно.

– Госпожа, я не понимаю…

– Я назначаю тебя регентом. В моё отсутствие ты исполняешь обязанности короны. Если со мной что-то случится – тоже… Приказ об этом уже ждёт тебя в зале Совета.

– Но я вовсе не король!

– Ты мой советник. Здесь ты нужнее.

– Я генерал, и я не могу быть нигде нужнее, чем на поле битвы. – Мидир сжал кулак на рукояти меча, потянул за него, будто собирался вынуть из ножен, но застыл, не отрывая локтя от груди. Лицо его, заросшее и морщинистое, застыло тоже. – Кто поведёт ваше войско, если не я?

– Я сама поведу. Старший Борей поведёт. И хвёдрунги, которых ты лично отобрал и назначил. Все они знают, что делать со своими хирдами. Ты сам знаешь, что слишком стар для этого, Мидир, и близишься к немощи, как воин, но я ценю твой опыт…

– Не бывать такому, чтобы дочь Оникса на войну отправлялась, а я просто стоял и смотрел! Я не позволю!

– И что ты сделаешь? – спросила я, спокойно выдержав его взгляд. То был взгляд разъярённого медведя, в чью берлогу вторглись, но никак не человека. – Ты слышал, что я сказала. Ты склонишь голову и исполнишь мою волю, ибо таков твой долг как генерала и советника. Ты останешься в Дейрдре, Мидир.

– Я… – Мидир зарычал. Берсерк, которого я пробудила столь непочтительным образом, хоть и ради его же блага, рвался наружу. Ведь отказать воину в войне было сродни тому, чтобы отобрать у пьющего мёд. Предательство. Кощунство. Тем не менее у Мидира действительно не было выбора – и он это знал. Потому и опустил голову, уронил взгляд к мечу, рука с которого тоже соскользнула вниз, и повторил слово в слово, пусть и сквозь зубы: – Я останусь в Дейрдре, госпожа.

– Хорошо. – И, уцепившись за гребни на спине Сола, я подтянулась вверх, ловко перелезая через них и усаживаясь. – Присмотри за моим туатом, чтобы он встретил меня золотом осени и моих гобеленов, когда я вернусь.

«Ллеу летит с нами?» – осведомился голос Соляриса в моей голове, когда тот осторожно обошёл Мидира и кое-как взобрался за мной следом. Куда более ловко, чем я ожидала, надо признать.

– Да, – ответила я, пристёгивая кольцами сначала себя, а затем Ллеу, обхватившего меня за пояс крепко-крепко. – Взлетай.

Солярис не стал возражать или спрашивать. Он окинул Мидира сочувствующим взглядом, забрался на мерлон всеми лапами и, кроша его когтями, взмыл ввысь. Крылья его резали воздух так громко, что я не сразу расслышала, как кто-то кричит нам с крыши башни:

– Рубин! Ллеу! Ллеу!

Внизу стояла Матти: вся растрёпанная от бега, с красными щеками и в домотканом саржевом платье, в котором она обычно нагревала для меня купальню. Даже издалека в её круглых глазах, обрамлённых чёрными ресницами, слезами и шрамами, читался ужас. Проводив накануне Вельгара, назначенного в Фергус, теперь она провожала на войну и молочную сестру, и кровного брата.

– Всё будет хорошо, Матти! Ничего не трогай в Безмолвном павильоне до моего возвращения, – крикнул Ллеу ей напоследок, и я поняла: он соврал мне.

Маттиола не знала, что Ллеу тоже уходит.

Стая драконов, затмевающих облака, выдвинулась на север. Небо переполнилось разноцветным блеском, величием и красотой, какую не доводилось видеть ни одному поколению людей. Солярис летел сразу за Бореем, бок о бок с Мелихор, Сильтаном и ещё несколькими Старшими. Мы решили не подниматься слишком высоко, ибо воины, седлающие их, вряд ли бы вынесли те перепады воздуха и давления, что приучилась выносить я. Оттого мне выпала возможность почти вблизи полюбоваться на родные земли, прежде чем попрощаться с ними.

Знойное лето оставило после себя выжженные поля и бронзовые листья задолго до того, как наступила осень. Поэтому смена сезонов ощущалась лишь в холоде, которым веяло с Изумрудного моря, и в запахе гниющей листвы. Мы пролетели над Цветочным озером – красно-белые цветы на его берегах, образующие пёструю кромку, уже увяли, – в котором так ни разу и не искупались в этом году, и миновали кленовые леса, утопленные в дикой чернике и клюкве. Расстояние от Столицы до Меловых гор занимало не больше пары часов полёта. Названные в честь единокровного брата Дейрдре, согласно легенде превратившего в эти горы древних китов, они насаживали небеса на свои заснеженные пики, как на когти. Некоторым драконам, особо крупным и неповоротливым, предстояло облетать их с моря, дабы не удариться и где-нибудь не застрять.

Как нерушимая стена, возведённая самими богами, Меловые горы отделяли туат Дейрдре от туата Керидвен. Тот занимал собою половину побережья Изумрудного моря и прозябал в вечных морозах от края до края. Великий в прошлом, он считался бедным и скудным в настоящем, непригодный ни для земледелия, ни для сытой жизни. Прежде мне не доводилось бывать здесь, однако стоило горным пикам остаться позади, как я убедилась: молва о Керидвене не врёт.

Несмотря на то что месяц жатвы только вступил в свои права, в Керидвене всё уже было белым-бело. Зелень проглядывала лишь в низинах, но даже там цветам и растениям приходилось пробиваться сквозь мёрзлый налёт и бороться за солнечный свет, который едва проникал сквозь тучи. Пышные ели украшал иней, как если бы здесь царил вечный зимний Эсбат. Однако в воздухе вовсе не пахло праздником. Пахло сухим морозом и дымом.

«Неужели…»

«Они все мертвы?!»

Я услышала голоса Сильтана и Мелихор, крики хирдманов позади и потому уже знала, что увижу, когда свешусь с Соляриса вниз. Дейрдреанцы разбили лагерь прямо у подножия Меловых гор, там, где начинались первые деревни, промышляющие шкуроделанием и охотой на рысей. Они должны были захватить их, вернуть мне мои земли кусочек за кусочком и тем самым собрать вокруг себя всю армию Омелы, чтобы освободить для нашего удара Морфран, отвлечь их на себя… Но никаких деревень не было и в помине. Не было, впрочем, и лагерей королевских хирдов. Не было тех, кого мы послали сюда первыми ещё неделю назад. Был только огонь.

В нём сгорали военные шатры, красные знамёна с древками оружий и даже керидвенские хижины. Искры летели высоко, будто пытались достать до нас, и голодное пламя выжигало и без того пустую землю, окончательно умертвляя её. Но то был вовсе не пожар – то были ритуальные костры. Они горели в абсолютно всех частях Керидвена, да в таком количестве, что казалось, будто полыхает весь туат. Дым от них исходит сумеречно-фиолетовый, горький и на запах, и на вкус, что оседал на языке. Даже в вышине от него становилось трудно дышать и першило в горле. Лишь приглядевшись к кострам, можно было увидеть, что все они расположены симметрично, образовывают прямые линии и фигуры – кресты, треугольники… Руны.

– Столько пламени, словно вас призывают, а не Волчью Госпожу. Ещё бы немного, и у меня могли бы появиться друзья.

Я не поняла, к кому обращается Ллеу и о чём он говорит. Звякнул чёрный колокольчик на его браслете и затих. Он цокнул языком, явно узнав в кострах знакомый почерк сейда – когда-то он точно так же поймал Сола, чтобы затем поймать меня и доставить к отцу, – и прислонился подбородком к моему плечу.

– Здесь ровно сто костров, – сообщил он. – Но вёльвы не тут. Они ждут дальше.

– Знаю, – ответила я. – Они все уже собрались вокруг Морфрана, ибо, очевидно, каким-то образом прознали о наших планах. Омела подготовилась. Слухи о драконьей армии наверняка тоже уже до неё дошли… Нас ждёт долгая осада. Либо придётся утопить весь Морфран в таком же огне, какой полыхает здесь. Не хотелось бы… Там больше двадцати тысяч невинных жителей…

– Не оплакивайте их раньше времени, госпожа. Я ведь говорил, что буду полезен. Лучше посмотрите вон туда. – Я направила взор туда, куда Ллеу указывал пальцем, и проследила взглядом за тонким лиловым шлейфом, что, отделяясь от скопления дыма над верхушками деревьев, тёк по воздуху совершенно в другом направлении. – Дым ведёт себя очень странно, не находите?

– Верно. Это похоже на тропу…

– Это она и есть. Невозможно обучить такое количество женщин сейду сносно за столь короткий срок. У Омелы наверняка тоже королевская вёльва или сейдман имеется, которая других направляет и находится рядом с ней. В этом же дыме опийный мак – вот почему он так горчит. Пока вёльвы дышат им, они слышат и друг друга, и нас. Потому дым отсюда незаметно к замку Омелы идёт, через весь Керидвен – туда, где весь сейд берёт начало…

– Ближе к сути, Ллеу, – поторопила его я, заметив, что костры редеют, но дыма при этом вокруг становится всё больше. Пришлось уткнуться носом в свой наруч, чтобы дышать. – Что именно ты предлагаешь?

– Пусть хирды город осаждают, с керидвенцами бьются, как вы то и планировали, а вы меня тем временем в сам замок пронесите. Там высадите, госпожа. Там я должен быть. Всё закончится, как только вырвем паука из его паутины.

– Ты хочешь убить королевскую вёльву?

«Он себя кем, новой Дейрдре возомнил? Впрочем, если хочет умереть, пускай, отнесём его куда надобно без вопросов. Если что, у Маттиолы всё равно есть запасной брат».

В тот момент я порадовалась, что Ллеу не разбирает речи Сола. Впрочем, это бы всё равно вряд ли умалило его уверенность. Взирая на будущее поле битвы сверху вниз, Ллеу держался степенно, как если бы убивал королевских вёльв уже не раз. Хотя Ллеу и впрямь уже видел людские смерти – и даже собственноручно обрекал на них… Об этом не стоило забывать, как и о том, что сейдманы считаются слабее вёльв, а потому, встречаясь с ними в схватке, проявляют особую жестокость. Ради того, чтобы превзойти последовательниц Волчьей Госпожи, некоторые наверняка даже готовы сойти с её пути… И пойти путями иными, тёмными и опасными, как полуночные прогулки в терновой роще.

– Давно хотела спросить тебя, Ллеу…

– Да, госпожа?

– Ты, чай, не Волчьей Госпоже служишь, верно?

Мы перелетели костры, поднялись выше и воспарили над завесой дыма. Ллеу снова опустил подбородок мне на плечо. В его шёпоте мне померещилась знакомая лисья ухмылка:

– Я никому не служу, кроме вас, драгоценная госпожа.

– Кто же тогда тот, в честь кого поёт чёрный колокольчик на твоём браслете?

– Помощник.

– И не страшишься ты «помощника» этого?

– Зачем мне его страшиться?

– Он людские жертвы требует, не животные, как Волчья Госпожа. Просит много крови, в том числе твоей…

– И результаты даёт соразмерные. Подсказывает, говорит, направляет, а не только отдаёт и забирает, как другие боги. Так что это Волчья Госпожа должна его страшиться. Когда другие поймут, что сейд её слишком слаб и что она зовётся его матерью лишь потому, что первой разнесла о нём весть, тогда-то всё в мире станет по-другому.

«Вы что, говорите о Диком? – уточнил Солярис, невольно подслушав. – Разве это не детская сказка, которая помогает объяснить детям, почему кто-то богат и счастлив, а кто-то болеет и умирает?»

– Если эта сказка поможет нам победить Омелу и её вёльв, то пусть будет так, – прошептала я, прильнув грудью к шее Сола, и забралась рукой в поясную сумку. В конце концов, у меня тоже была своя сказка, в которую я отчаянно хотела верить.

От опийного дыма голова отяжелела, но холод червонного золота отрезвил. Я прижала совиную маску к лицу и почувствовала, как она прилипает к коже; так прочно, так плотно, что ни буйный ветер, ни самый яростный враг не смогли бы сорвать её с меня, пока я сама того не захочу. Это было похоже на долгожданное воссоединение. Тепло, как от медового эля, разлилось по венам, и тело стало лёгким, как пёрышко. Кочевник, правда, не соврал: прорези для глаз были слишком узкими, а мне часть обзора и вовсе загораживал золотой клюв. Однако чем больше я смотрела на мир через маску, тем дальше, казалось, видела.

Сквозь фиолетовый дым я узрела впереди городские стены из камня светлого и полупрозрачного, похожего на хрусталь; высокие, словно вторые Меловые горы. Морфран был не просто центром Керидвена – он был единственным его городом в принципе, ибо Керидвен состоял сплошь из охотничьих угодий и деревень. Даже не верилось, что моя нежная, кроткая и благовоспитанная мама, королева Нера, происходила отсюда родом. Здесь водилось больше волков, чем во всём остальном Круге, и жители Керидвена были как эти волки – одиночки по натуре, гордые и преданные лишь себе подобным. Неудивительно, что они снова вознамерились обрести независимость – в своей стае всегда лучше, чем в чужой. Гостей они не любили, могли укусить даже кормящую руку, а уж тех, кто пытался их приручить, кусали и подавно – сразу в горло. Предпочитали жить небольшими группами и держались особняком от соседей, но, если требовалось, легко объединялись между собой. Прямо как сейчас.

– Эй, мальчонок, ты там живой вообще? Чего язык проглотил? Покраснел и вспотел, как девица, впервые чресла мужа увидавшая. Не по нраву тебе здешние виды, а? Ха-ха!

Воины и знаменосцы, летящие на спинах соседних драконов, быстро вошли во вкус и стали обмениваться шутками да хвалами, перекрикивая свист ветра. Я инстинктивно повернулась вправо, будто знала, куда именно смотреть, и тут же нашла взглядом малахитового дракона, чьи размеры превосходили с десяток торговых повозок. На его спине умещался почти целый хирд – больше дюжины воинов, держащихся за гребни и свои копья. Юноша с копной русых волос, сидящий у самого хвоста, почти не выделялся среди них. На нём были стандартные таблионы и железные пластины, под которыми виднелись натренированные мускулы. Тело принадлежало взрослому мужчине, но вот лицо – ребёнку; с веснушками и сажей, которую он не успел как следует вычистить после кузницы.

Нет, нет, нет…

– Солярис, – прошептала я. – Ты видел Гектора сегодня? Перед тем, как мы улетели. Где он был?

«Я похож на его весталку? Наверное, уснул где-нибудь на сеновале сразу после того, как всучил тебе броню. Ты же знаешь, сколько суток кряду он работал…»

Я не осмелилась поделиться своими наблюдениями вслух – за моей спиной всё ещё сидел Ллеу, для которого Гектор, как и для Матти, был вторым сердцем. Пальцы в перчатках заледенели. Я крепче сжала ими крепления ремня и постаралась убедить себя, что в королевский хирд нынче вступило множество добровольцев – и русоволосых юношей среди них наверняка не счесть.

А в следующую секунду совиная маска вдруг потяжелела на моём лице.

– Поднимись выше, – велела я.

«Ты ведь не хотела, чтобы хирды задохнулись. Да и до Морфрана уже совсем близко. Скоро нужно снижаться, если мы хотим…»

– Выше, Солярис!

Фиолетовый дым снова раскрылся передо мной. Я видела через него не зрением, а маской – видела женщин, стоящих за мёрзлой листвой, и нити пряжи, которые они растягивали между пальцев, погружённые в транс. Так и на драконах затянулись тугие узлы, вынуждая лететь медленнее, бороться с воздухом за каждый взмах крыльями и выбиваться из клина. Однако страшно было не это – страшно было то, сколь уязвимыми замедленные драконы становились перед баллистами, которыми, как и предупреждал Борей, керидвенцы владели не хуже, чем сейдом.

Выпущенный снаряд – длинная стрела из чёрного серебра, похожая на копьё, чей наконечник был размером с мужскую руку, – просвистел под животом Соляриса. Тот успел подняться вверх, как я велела, и потому снаряд вонзился в крыло малахитовому дракону, несущему позади нас целый хирд. Дракон с рёвом запрокинулся вбок, рассыпая воинов, и рухнул вслед за ними камнем, когда второе копьё вонзилось ему прямо в грудь.

Кровь разлетелась по воздуху, и облака обагрилась. Где-то в её пучине мелькнули русые волосы и лик с веснушками.

«Не нарушать строй!» – проревел Борей, и драконы взметнулись, оскалили пасти, пытаясь лавировать и уворачиваться, но всё равно падая один за другим.

«Ма’рьят!»

То, в чём обычные люди слышали звериный рык, я слышала слова и голос. У каждого дракона он был свой, как у каждого человека. Борей звучал почти как Оникс – низкий гудящий тембр с железными нотами, который было тяжело ослушаться. Солярис же напоминал потрескивание костра, мягкий и урчащий. Похожий голос был у Мелихор, но он сорвался на режущий визг, когда на шеренгу драконов, что опрометчиво сбавили высоту, обрушился новый град снарядов. Один из них угодил ей в живот.

– Солярис, осторожно!

Перед лицом тут же промчались золотые искры – то Сильтан спикировал вниз, пытаясь поймать сестру, обмякшую в воздухе. Солярис инстинктивно последовал за ним, совсем забыв о наказе отца, и кто-то, облетая снаряды, врезался нам в бок. Мир вокруг завертелся. Нас закружило в воздухе, а затем и вовсе перевернуло верх ногами, из-за чего даже невозмутимый Ллеу вскрикнул, оказавшись подвешенным над пропастью за одни лишь железные кольца. Где-то рядом продолжали свистеть снаряды. Мелькнул силуэт из стали, сбивающий их, и Солярис взревел, когда Борей вцепился когтями ему в крыло, раздирая до крови, чтобы помочь выпрямиться.

«Смотри, куда летишь! И не барахтайся, ты не рыба. Вздохни. Ты должен всегда хранить покой, что бы ни случилось».

«Прости, отец».

Затем Борей отпустил нас и нырнул вниз за дочерью и сыном. Вернув себе равновесие и усадив обратно Ллеу, я успела увидеть, как силуэт серебристо-лунной Мелихор утопает в фиолетовом дыме, а вместе с ней – очертания Кочевника, из последних сил держащегося за гребни на её спине. Оба они растворились в керидвенском мареве, и стало ясно: план наступления провален окончательно. Придётся действовать как всегда – всё или ничего.

– Садимся сейчас, – сказала я.

«Вниз!» – Солярис громко повторил мой приказ и нырнул к земле сквозь удушливую завесу, ведя за собой остальных.

Живя тысячи лет, драконы никогда и ничего не забывали. Как драться с вёльвами и хирдманами, использующими чёрное серебро, они не забыли тоже. Потому от паники, похоже, задыхалась лишь я одна и Сол, бормочущий о сестре, отце и брате, которым не мог помочь. Друг за другом, вопреки суматохе, погибели и рёву, раздающемуся со всех сторон, драконы стали спускаться на землю и ссаживать армию пускай не у стен Морфрана, но посреди Поющего Перевала. Тот являлся последним рубежом перед городом, и потому там нас уже ждала армия Керидвена, которую так или иначе предстояло разбить.

Музыка войны, что разбудила меня на рассвете, стала в десять раз громче. Два народа схлестнулись – и столкнулись их мечи, высекая боль и искры. Вскоре небо опустело, и Поющий Перевал обуял огонь, но уже солнечный: ссадив хирды, драконы первым делом взялись жечь баллисты. Их огонь плавил камни, плавил песнопения сейда, текущие вместе с фиолетовой дымкой, и плавил чёрные щиты с гобеленами Керидвена.

Сколько бы вёльв Омела ни призвала, сколько бы воинов ни взрастила, им было не справиться с нами. Через день, через неделю, через месяц или год, но Керидвен вернётся ко мне. Возможно, залитый кровью. Возможно, сожжённый дотла. Но я была готова заплатить эту цену, чтобы сохранить наследие отца. Однако…

Была ли готова к этому Альта, мать Соляриса, рискующая потерять сразу всех детей? А Маттиола, не ведающая, что проводила на войну сразу двоих братьев? А сам Солярис, вынужденный смотреть, как все они погибают, и не вмешиваться?

– Нам тоже нужно сесть.

«Что?»

Сердце Сола стучало, как молот по наковальне, – я чувствовала его бой под своим коленом. Должно быть, он проклинал тот миг, когда стал моим королевским зверем, ведь именно из-за меня не мог устремиться сейчас следом за семьёй. Тех нигде не было видно, и невозможно было сказать, к худу это или к добру. Я обещала отнести Ллеу к замку, а Солярису – не подставляться, но и Маттиоле я давала обещание тоже.

Я обещала ей, что она больше никогда не будет плакать. Никогда.

Если мне не показалось… Если там, на малахитовом драконе, действительно был он…

– Опусти меня на землю. Дай мне слезть! – крикнула я Солу, перегнувшись к его морде. – Скорее же!

«Умом тронулась?! Нет! Внизу идёт война!»

– Она везде идёт, Солярис!

«Ты помнишь план? Мы должны выжидать, пока твоя армия не…»

– К Дикому план! К Дикому Морфран и Омелу! Там Кочевник и твоя сестра…

«За ними есть кому присмотреть»

– Там Гектор!

«Гектор?!»

– Делай, как я говорю, Солярис!

Ллеу за моей спиной дёрнулся при упоминании брата, но промолчал. Только пальцы его наверняка бы оставили синяки на моих боках, если бы не броня, – до того сильно он сжал меня, когда Солярис рыкнул, точно выругавшись, и резко нырнул к земле. Посадка получилась жёсткой: я едва не напоролась на костяные гребни, когда Сол рухнул посреди поля на задние лапы. Из его запрокинутой пасти взвился огонь, отгоняя вёльв: те стояли неподвижно в тени деревьев, как одна закутанные в плащи, и наблюдали за битвой словно бы безучастно; за тем, как мужи в доспехах из чёрного серебра рубят мужей в серебряных. Вот только губы их двигались, пусть и беззвучно, а дейрдреанцы подчас цепенели, спотыкались и сами насаживались на чужие острия. Драконы тоже метались, будто спасались от невидимого осиного роя. В этой мешанине было легко потеряться и ещё легче умереть.

– Всё будет хорошо, – сказала я не то Солярису, опустившему морду мне на макушку, не то самой себе. Мы были с ним одного цвета, одной кожи, почти одной души, и ни на кого я не могла рассчитывать так, как на него. Потому и знала, что он послушает и послушается. – Я пойду искать Гектора, Мелихор и Кочевника, а ты отыщи Сильтана или того, кому доверяешь, и передай ему Ллеу. Кто-то всё ещё должен отнести его к замку. Скажи, чтобы…

«Я сам отнесу Ллеу».

– Сам? Как? Ты ведь не можешь летать без меня.

Солярис фыркнул в ответ на очевидное.

«А как я пробрался в склеп Тысячи Потерь? Или отыскал тебя, похищенную, в неметоне Столицы? Я всё ещё дракон, Рубин, и я могу бегать, ходить и карабкаться».

– Хорошо. Тогда сопроводи Ллеу, куда он укажет, и возвращайся ко мне.

«То-то же. – И, немного помедлив, он добавил: – Я вернусь быстрее, чем северный ветер приносит первые лепестки анемоний с вершин Меловых гор. Не забывай пользоваться наручами».

Его слова поцеловали меня, словно пересохшие губы. Утешительный жар согрел ладонь, прижавшуюся к драконьей шее, и исчез, когда Солярис сложил крылья за спиной и рванул к Морфрану. Уже спустя несколько секунд они с Ллеу скрылись из виду. Последний только успел кивнуть мне напоследок – то был кивок благодарности за то, что я собиралась сделать.

Остаться одной посреди битвы оказалось так же страшно, как проснуться посреди Кипящего моря на деревянном плоту. Вокруг всё ещё полыхал огонь, за которым танцевали и скрещивали оружия зыбкие тени. Многие из хирдманов уже лежали на земле со вспоротыми животами, сожжённые заживо или раздавленные. То были мои люди. То были люди Омелы. Чёрно-красные таблионы и знамёна перемешались, как их кровь на промёрзлой земле. Гибли и страдали все без исключения.

Сняв с лица маску, чтобы лучше видеть, и обнажив меч, тяжесть которого приободряла и угнетала одновременно, я бросилась к хвойному лесу. Там лежали поломанные деревья, выдернутые с корнем, а значит, где-то между ними лежали и поверженные драконы. Места их падений всегда было легко отыскать – воронки, похожие на свежевырытые могилы. Рядом, где виднелись они, неизбежно виднелись и их жертвы.

Я прильнула спиной к уцелевшей ели и крепко прижала меч к груди, дожидаясь, пока мимо не промчится хирд Керидвена, наставляя копья на хирд Дейрдре с боевым кличем. Солярис верно говорил: я неровня и половине противников здесь. Бой один на один подарит мне шанс, но участие в массовом столкновении точно погребёт заживо под чужими телами. Было лишь вопросом времени, когда меня заметят и втянут в одно из них. Когда признают во мне если не королеву, то дейрдреанку, и решат отрубить мне голову вместе с растрепавшейся косой. Потому я и шла на цыпочках, не отходя далеко от пышного заслона зелени, а по опушкам перемещалась исключительно короткими перебежками. Лавировала между вёльвами, сосредоточенно плетущими сейд, и останавливалась только для того, чтобы перевернуть очередной труп, лежащий лицом вниз, и с облегчением выдохнуть, когда труп тот оказывался мне незнаком. Керидвенский лес из хвои и берёз, скрюченных от холода, казался просто гигантским, но страх, что я найду Гектора мёртвым – или не найду его вовсе, – был и того больше.

– Поберегись! – закричал кто-то из воинов.

С неба падал ещё один дракон. Огромное могучее существо в переливающейся чешуе, что в свете разожжённого им же огня сияла, как звёзды. Дракон был уже мёртв: из его шеи с двух сторон торчало копьё, а крылья, вывернутые наизнанку сейдом, даже не трепыхались. Он падал стремительно, закрыв собой горизонт, и когда верхушка первого древа проломилась под его весом в двадцати шагах от места, где я стояла, меня озарило, что нужно бежать.

– Ну же!

Чумазый дейрдреанец с пустыми ножнами толкнул меня в спину, и я последовала его совету. Уже спустя мгновение за спиной волнами поднялась вскопанная рогами земля, взорвались деревья, разлетаясь в щепки. Нас осыпало ими, и лишь бронзовый наруч, которым я прикрыла лицо, не позволил этим щепкам выколоть мне глаза.

Дейрдреанец, бегущий впереди, резко замер. На миг я решила, что часть щепок ранила и его тоже, но нет: щепки уж точно не смогли бы так легко отделить голову от тела. А голова дейрдреанца упала, покатилась к моим ногам и осталась лежать там с разинутым ртом и широко распахнутыми глазами, когда я в изумлении остановилась тоже.

Прямо напротив, в конце лесной тропы, заросшей крапивой и кустарниками, возвышался истинный керидвенский берсерк – не человек, а гора мышц в звериных мехах со звериным же оскалом. На его выбритых висках красовался традиционный орнамент туата, нарисованный пеплом, и целых десять красных точек шли вдоль всей его щеки. «Столько дейрдреанцев он убил сегодня», – поняла я, когда берсерк сунул палец в шею обезглавленного трупа и поставил на щеке ещё одну кровавую метку.

Опустив с плеча секиру, он ухмыльнулся, вскинул её повыше и двинулся на меня.

Я сняла с пояса совиную маску и прижала её к лицу.

Поворот. Выпад.

– Не поймал! Ме-едленно, слишком медленно. Чего так неуверенно? Старайся лучше!

Перед глазами, смотрящими в узкие прорези, только золотой клюв и зелёные листья, припорошённые снегом, но в голове – прошлое, настоящее и будущее. Все движения того, кого я даже не знала, уже были предсказаны. За спиной – ощущение птичьих крыльев, на языке – его сладкие речи. Маска пахла полевыми травами и клубничным вином с внутренней стороны, будто вдыхала воздух я, а выдыхал Совиный Принц. Тело снова наполнилось неестественной лёгкостью. Я знала, что крыльям вырасти неоткуда, но будто всё равно могла летать: бессознательно оттолкнулась от земли, подпрыгнула и уже оказалась у берсерка за спиной. Кости словно стали подвижными и полыми, как у птицы.

Ловкость, скорость, провидение – таковы были дары Совиного Принца любому, кто осмелится оставить свой след внутри его следа. Маска действительно хранила память и силу, благодаря которой Совиный Принц продолжал жить и оберегать.

Берсерк закрутился на месте волчком, не понимая, куда я делась. Снова взмахнул секирой, но не успел – я взмахнула мечом раньше. Его лезвие вошло воину в затылок прямо под выбритым сигилом воинской ярости, и он упал замертво.

В любой другой момент меня бы затошнило, но сейчас на это не было времени. Стоило мне выдернуть меч обратно, как над ухом пронеслись снаряды пращи – свинцовые шарики, усеянные гвоздями. Стреляли откуда-то с верхушек елей. Кажется, то был охотник – такими же снарядами подбивают диких кабанов и зайцев, чтобы размозжить им черепа, но не повредить шкуры. Теперь черепа мозжили моим воинам. Я сосчитала около двадцати мёртвых дейрдреанцев по пути, пока наконец-то не нашла того, кто это сделал и пытался сделать то же самое со мной. Мужской силуэт притаился средь острой хвои, сидя на ветке. Когда я добралась до него, он как раз закручивал петлю со следующим камнем.

– Я здесь!

Керидвенец ахнул и едва не свалился с дерева, резко обернувшись. Ветка прогнулась под нашим весом. Забраться на ель оказалось проще, чем я думала, но вряд ли причиной тому была моя природная гибкость. Птичья лёгкость в теле легко поднимала и опускала, глаза смотрели дальше, чем видели, а руки и меч опережали даже мои собственные мысли. Знать, кто и что сделает в следующий миг, было приятно, как и побеждать.

– Что такое? Так быстро сбила с тебя спесь?

Запах клубничного вина заполнил лёгкие.

Охотник натянул пращу, целясь мне в голову, но тут ветка хрустнула, обрубленная моим мечом. Он рухнул вниз, распластался на земле и остался недвижим. Под его затылком, встретившимся с камнем под опавшей хвоей и листьями, растеклась красная лужа.

Я хмыкнула, балансируя на сучке в несколько дюймов шириной, на котором могли уместиться разве что воробьи или Совиный Принц. На дереве оказалось спокойно, почти уютно вдали от проклятых песнопений, звенящей стали и криков умирающих. Я вдруг поймала себя на том, что не хочу спускаться отсюда вовсе, хочу смотреть на горящее поле издалека и не вмешиваться, как не вмешивались боги в ход человеческой истории. Устыдившись и испугавшись подобных мыслей, я тут же потянулась к маске. И прозрела вновь…

Там, на другом конце леса, светловолосый мальчишка тащил на себе раненого хускарла без ног и без рук. Тот был обречён умереть – это понял бы любой, лишь взглянув на его серое, безжизненное лицо и то количество крови, размазанной по земле, что тянулась за ними тропой. Но мальчишка не привык сдаваться – на то он и мальчишка. Наконец-то отпустить полумёртвого хускарла его вынудил лишь переступивший кольцо огня керидвенец с копьём наперевес, присматривающий себе очередную жертву из числа воинов Дейрдре.

Мальчишка выпрямился и сжал кузнечный топор перепачканными пальцами.

– За королеву Рубин! – воскликнул тот так глупо, готовый не менее глупо умереть.

Гектор.

Я оставила маску на лице и сиганула с дерева вниз, но не разбилась, даже не споткнулась. Маска позволяла быстро восстанавливать силы и так же быстро бежать. Я пересекла лес на одном дыхании, повинуясь первобытному зову, хотя ум мой не разбирал дороги, сильно отставая от совиного духа. Хвоя и серое небо, темнеющее не то от дыма, не то в преддверии ночи, – сколько часов уже длилась битва? – слились воедино. К тому моменту, когда я достигла края полей, где остатки не перешедших к осаде города дейрдреанцев добивали врагов, Гектор уже получил что хотел – войну.

Его топор торчал из грудной клетки бездыханно лежащего воина по самую рукоять.

– Рубин? Почему ты…

Да, это и вправду был Гектор, только русые кудри теперь покрывал коричневый налёт, а лицо – слой грязи, за которым веснушек было уже не разглядеть. Если бы не круглые глаза, зелёные, точно трава в месяц зверя, я бы, возможно, даже не признала его.

Он сделал ко мне навстречу несколько неуклюжих шагов, покачиваясь от усталости и тошноты, а уже в следующую секунду я схватила его за шкирку и швырнула на землю из тех последних сил, что не принадлежали мне. В то место, где прежде стоял Гектор, вонзилось копьё, увитое кованым узором. Я рассмотрела каждую царапину на нём, каждый лист из бронзы, когда один из раненых, но не сломленных керидвенцев поднялся на ноги и снова бросился в атаку.

Запах клубничного вина вдруг ослаб и улетучился. На тело обрушилась тяжесть, усталость людская, отнюдь не божественная. Маска вдруг перестала помогать мне, истощившись, как любое живое существо, но спасли тренировки Сола. Лишь благодаря им следующий взмах копья встретил мою костяную ладонь, а не грудь. Пальцы издали затяжной скрежет, словно железо ударилось о железо, и копьё отскочило, оставив ошарашенного воина ни с чем.

Шаг. Взмах. Выпад.

Я никогда не думала, что буду убивать людей. Я верила, что буду спасать их, вести за собой, оберегать. «Покажи мне короля, который никогда не лишал жизни подданного, и я скажу тебе: то теперь ярл, а не король», – сказал отец как-то Мидиру, смеясь, и сейчас в этом было больше истины, чем во всём, что я знала прежде. Ещё одно тело упало к моим ногам с рассечённым горлом, и по тонкому лезвию меча лентой побежала кровь. Её брызги испортили прекрасную маску, и медный вкус, солёный, как вода Изумрудного моря, осел на языке.

Я вытерла меч о штанину, прежде чем убрать его в ножны, и сняла с лица золотую маску. Гектор смотрел на меня снизу вверх, развалившись на земле, хотя не был ранен. В отличие от стонущих кругом хирдманов – и своих и чужих – он был в полном порядке. Кажется, даже больше, чем я.

– Рубин… Послушай… – проблеял Гектор. Он оперся о свой топор, принял сидячее положение и вытер с лица слёзы и кровь. – Я тебя люблю. Ты ведь всегда знала об этом, верно? С самого детства. Думаешь, выковать для тебя броню было идеей Соляриса?! Думаешь, я не могу защищать тебя так же, как он? Я мужчина, а это долг каждого мужчины – сражаться за то, что ему дорого. Поэтому я сражаюсь не только за тебя, но и за свою сестру, и за брата тоже, чтобы мы все могли и дальше праздновать вместе Эсбаты. Чтобы это была последняя война во всём мире, во всей истории! Я отправился сюда по своей воле, Рубин. Я…

– Ты взял с собой сыворотку? – перебила я, не дрогнув от услышанного ни снаружи, ни внутри.

Гектор шмыгнул носом, растерянно заморгал от моего вопроса и похлопал рукой по карманам штанов, но вытащил из них лишь битые осколки. Ткань пропиталась лекарством, и запахло горькими травами, спиртом и чем-то едким, маслянистым, что раз за разом спасало Гектору жизнь и убирало с его лица этот холодный пот, которым он уже начинал покрываться у меня на глазах.

– Ничего страшного! Я чувствую себя отлично, – воскликнул он, будто и впрямь не замечал, что слишком тяжело и часто дышит, а пальцы рук его мелко дрожат, предупреждая о грядущей судороге. – Я взял сыворотку просто на всякий случай. Сахарная болезнь давно меня не беспокоит. Сама знаешь, так бывает…

– Ты не мужчина, – прошептала я. – Ты безмозглый ребёнок. Будь ты действительно мужчиной, не оставил бы сестру на одних лишь богов. Прямо сейчас она небось молится им о том, чтобы не остаться последней из своего рода. Ты ведь знал, что Ллеу тоже решил полететь, не так ли? Но всё равно вызвался добровольцем. Уверена, тебе даже отказали: ты болен, юн и слишком ценен в кузнице, чтобы тебя приняли в ряды лейдунга. Значит, ты проник туда без спроса. Значит, ты предатель. Скажи, стоит ли мне бросить тебя в темницу по возвращении? Может быть, мне заодно наказать тебя и за то, что ты за моей спиной сговорился с Солярисом и подверг его опасности? Может быть, ты, как мужчина, и за свои поступки ответить хочешь, а?

Гектор отвёл глаза, сжал кулаки и ударил ими по земле, поднимая облако листвы и снега. Поле битвы было не самым лучшим местом, чтобы читать нотации, но я не сомневалась, что, если оставлю Гектора без них, он снова схватится за топор, как только я отвернусь. Впрочем, едва ли будет достаточно и этого. Потому я стала озираться по сторонам, ища, куда бы пристроить его и снять с себя хотя бы одну ответственность.

– Где Мелихор? – спросила я. – Ты видел её? Она цела? А что Кочевник и Сильтан?

– Они все там.

Гектор указал вялым жестом на лес с другой стороны поля, где на кромке собрались павшие, но выжившие драконы, нуждающиеся в целительном для них времени и покое. Они все сложили крылья, улеглись на земле шеренгой, свернувшись в клубки, как змеи, и рубили хвостами да перекусывали пополам керидвенцев, если тем хватало ума приблизиться. Мелихор пряталась за спину Сильтана, как луна за солнце – серебро и золото. На пару с Бореем он тоже отгонял всех, кто приближался к его раненым сородичам.

«Я всех подвела, папа? Ты сердишься?» – услыхала я плач Мелихор, когда схватила Гектора за руку, подняла на ноги и потащила его к драконам в укрытие.

«Нет, я ничуть не зол. Всё хорошо, дочка, – успокаивал её Борей, зализывая у той на животе рану, что осталась от выдернутого снаряда баллисты, валяющегося рядом. Он будто умывал своего детёныша, а не взрослого дракона: подмял Мелихор под себя, накрыл собой и очищал длинным языком не только от ран, но и от грязи. – Главное, ты донесла этого медведя в целостности. Посмотри, скольких врагов он уже поверг… Всё благодаря тебе, моя ящерка».

Нестерпимо хотелось подойти к Мелихор, обнять за переломанное в падении крыло и попросить прощения за то, что из-за меня она вынуждена проходить через всё это, но я знала: на войне должна быть только война. Я и так отвлеклась, а Мелихор с Сильтаном нечего тревожиться ещё и обо мне с Солом. Потому я остановилась и толкнула Гектора в спину, чтобы он дошёл до них сам.

– Слушай меня! – прокричала я, когда он обернулся, и ткнула пальцем на проломленные деревья, образующие навес как раз рядом с исцеляющимися драконами. – Немедленно иди туда и избегай сражения. Чтобы ни на шаг от Мелихор и Сильтана не отходил! Защищай только себя одного. Ты меня понял, Гектор? Скажи, что понял!

– Я понял, драгоценная госпожа, – процедил Гектор, понурив голову, припорошённую пеплом, который вдруг посыпался с небес.

В груди болело так, будто копьё керидвенца всё же достигло своей цели. Коса расплелась, волосы лезли в лицо, и даже от них пахло кровью. Оглянувшись, я с облегчением заметила: большинство вокруг носит красные таблионы, а не чёрные. Мои хирды уже почти разбили керидвенцев на Поющем перевале и постепенно двигались дальше, расчищая путь к стенам Морфрана. Один из мужей, перепачканный в крови настолько, что было не разобрать, к какому туату он принадлежит, метался по полю, словно одержимый, и сносил любого, кто попадался ему на пути – кажется, даже своих. Низкий, широкий и коренастый. Казалось, будто на поле случайно забрёл медведь.

Не о нём ли говорил Борей? Но это же…

– Напролом!

Мне и прежде доводилось видеть, как Кочевник сражается, однако никогда прежде он не смеялся так безумно, пока размахивал топором. Его заливистый хохот ознаменовал для врагов приближение смерти: керидвенцы пятились, заслышав его, а уже спустя секунду держали в руках свои головы. Кочевник рубил их всех на бегу, орудуя сразу двумя топорами – одним талиесинским, его собственным, а другим керидвенским, очевидно присвоенным как трофей. На его шее по-прежнему раскачивалось ожерелье из кабаньих зубов, но дорогие ламеллярные доспехи, которые обошлись моей казне в свиток серебра, исчезли. Кочевник снял абсолютно всё металлическое и тяжёлое, что стесняло его в движениях. Кажется, он избавился даже от обуви – бежал босиком, и тропу ему выстилали зелёные стебли вербены и земляники. Они росли там, куда он ступал, и там, куда только должен был наступить. Некоторые керидвенцы замирали, обвитые ими же, и не успевали выпутаться, как уже оказывались мертвы.

То, как стремительно Кочевник валил одного врага за другим, определённо было даром Медвежьего Стража, чья маска сверкала на его лице. Но природа, выступающая на его стороне, была даром иного божества. Оно поддерживало Кочевника и оберегало, точно родного брата, ибо не существует уз крепче, чем узы семьи. Даже находясь в чужом мире, Тесея защищала Кочевника, меняя и управляя миром нашим.

– Я же говорил, то моя сестрица! Лучше Кроличьей Невесты. Лучше всех богов! – вскричал Кочевник, выдёргивая из себя стрелы, как занозы, прежде чем снести с ног лучника и разрубить его пополам.

Я избавилась от второго такого, стреляющего из чащи: надела маску, достала меч и чиркнула им по руке, держащей лук, до того, как керидвенец снова выстрелил в кого-то из моих людей. Маска будто бы отдохнула за то время, что я не притрагивалась к ней, и снова давала мне больше, чем я смела просить. Аромат полевых трав и вина. Шорох невидимых крыльев. Я находила воинов Керидвена, отказывающихся сдаваться, и заставляла их падать на землю. Не думая. Не сожалея. Не мешкая. Как если бы Мидир был на моём месте. Как если бы на моём месте был отец.

– Королева здесь! Королева тоже сражается! – послышалось за спиной, и я обернулась, не сразу заметив, что многие дейрдреанцы наблюдают за мной.

– За королеву Рубин!

– За Дейрдре!

– За Круг!

Где-то на краю поля загудела тальхарпа. Песнопения вёльв, охотящихся на драконов в небе, заглушило пение моих хирдов, добивающих их. То была баллада о королеве Дейрдре, объявившей войну королеве Керидвен, когда та вознамерилась изморить весь Круг голодом и морозами, вырезав проклятый посох из белого дуба. Все дети Круга знали, чем закончилась та история. Все дейрдреанцы знали, что так она закончится и сейчас.

«Рубин!»

Дрогнула земля, и хрустнули поломанные вражеские мечи под когтистыми лапами. Солярис выпрыгнул передо мной так резко, что я едва не упала. Жемчужная чешуя его была сплошь красной, от морды с горящими золотыми глазами до кончика острого хвоста.

– Чья это кровь? – спросила я тут же.

«Не моя».

Чувство неправильной гордости согрело кончики пальцев. Я схватилась руками за гребни Сола между лопаток и подтянулась вверх, заботливо подталкиваемая снизу раскрытым крылом. Казалось, прошла целая вечность, как мы с ним спустились на землю. Моя броня так же успела испачкаться – и то, слава богам, тоже была не моя кровь. Солярис хорошо различал её по запаху, потому и не стал спрашивать, в порядке ли я. Ни одна царапина не укрылась бы от его взгляда. Он осмотрел меня, ещё пока я усаживалась у него на спине, и коротко заурчал, когда я прижалась к его шее щекой. Горячий и невредимый, хоть и потрёпанный, как и я. Это уже было величайшей победой за сегодня – снова его обнять.

Небо всегда служило мне вторым домом, но теперь стало и убежищем. Как и тогда в лесу, где меня упрашивала остаться совиная маска, здесь не проливалась кровь, не гремели мечи и не кричали умирающие. Здесь было спокойно и тихо. Лишь вдали над городом кружились драконы, уже перейдя к осаде Морфрана, но не к открытым действиям: я наказывала не трогать ни мирных жителей, ни их жилища. Потому замок Омелы возвышался нетронутым над алеющим горизонтом, похожим на кровоточащую рану. Отсюда он напоминал волчий клык, с заострёнными кверху башнями и окнами янтарно-жёлтыми, как глаза диких животных.

– Где Ллеу? – спросила я, наклонившись к уху Соляриса, в котором на ветру дребезжала изумрудная серьга. – У вас получилось?

«Получилось, – ответил Сол. – Я вскарабкался с тыла и высадил его прямо в бойницу, но примчались дозорные. Пришлось срочно уходить».

Я выпрямила спину и снова спрятала искусанное ветром лицо за совиную маску. Мы тоже приближались к Морфрану.

– А ещё раз проникнуть в город сможешь?

«Само собой, кого ты спрашиваешь!»

– Дракона, который почти сумел убить меня в колыбели? Да, точно, не подумала.

«Цыц, это был риторический вопрос! Нашла что вспомнить. Маска дурно на тебя влияет».

Я усмехнулась, изрядно повеселев не то от нехватки воздуха на набранной высоте, не то действительно из-за маски, бывший владелец которой являлся весельем во плоти. Затем я свесилась со спины Соляриса вниз. Под его крыльями мелькали поля, а за ними шли развилки речного истока. Названная Трезубцем в их честь, река окрасилась в пурпур: мои хирды уже вовсю бились с хирдами Керидвена на речном берегу недалеко от первых дозорных башен города, окончательно разбив армию Омелы на Поющем перевале. Теперь, когда сражение подошло так близко к замку, назвать это контратакой не поворачивался язык. Омела отчаянно оборонялась, и исход наверняка был очевиден нам обеим. Сколько бы вёльвы ни пели, сколько бы пряжи ни сплели и сколько бы баллист бы ни подкатили к бойницам, нас, дейрдреанцев, всё равно было больше.

– Кажется, мы побеждаем, – осмелилась произнести я, сама полностью в это не веря.

«Кажется, что так. Но торжествовать рано. Как ты и предвидела, предстоит долгая осада… Или пожар, который сожжёт весь Морфран дотла. Если только Ллеу не сделает, что обещал. Так что соберись, Рубин. Пока мы можем…»

– Ты думаешь, что ты сильнее всех? Думаешь, твоя победа в огне и мечах? Это пламя выдыхаешь не ты. И мечи держат за тебя другие. С самих времён Дейрдре никто из вашего рода не был настоящим победителем, и вот теперь он закончится на тебе. А вместе с тем закончится и история твоего туата, верно? Мой народ наконец-то освободится.

Голос. Его принёс ко мне керидвенский ветер, та кровь, в которой я была испачкана, и золотая маска, раскалившаяся прямо на лице. Все прочие звуки исчезли – остался лишь незнакомый женский глас и биение моего сердца, эхом стучащее в ушах. Кажется, Солярис звал меня. Кажется, снаряды баллист снова летели в нашу сторону. Но я видела лишь замок, похожий на волчий клык, и видела ту, что сидела в самом его основании – так близко к плачущим людям, так близко к смерти, что текла прямо с её рук, израненных витражными стёклами.

На ней был традиционный для Керидвена кафтан с чёрным кружевом и волчьим мехом, диадема из червлёного серебра и длинная юбка со шлейфом, какие надевают на свадьбу, не на войну. Белокурые волосы, забранные в две длинные косы по бокам, и голубые глаза в обрамлении таких же светлых ресниц. Кровь распускалась на её рукавах, как цветы, капая с кончиков вспоротых пальцев. Она была ярлсконой – и служила королевской вёльвой самой себе. А теперь провозглашала себя ещё и королевой Керидвена.

– Ты прямо как твой отец… Кем бы ты стала, останься на троне? Как хорошо, что Круг этого не узнает.

Кап-кап-кап. Кровь снова льётся. Она порезала и без того свежую рану ещё раз, глубже, яростнее. Огонь, распускающий фиолетовый дым по заднему двору ледяного замка, слизал её и обратил в порчу.

– Королева Рубин и дракон Солярис. Спасибо, что убивали моих людей, – сказала Омела, глядя мне в глаза через десятки лиг, которые разделяли нас, но вдруг перестали быть помехой. – На вас их кровь, а значит, на вас кровь моя. Вы помечены Керидвеном. Так познайте же его вьюгу!

То, что вдруг ударило меня в грудь, вовсе не было обычной вьюгой. То был сейд, и исходил он не издалека, а буквально от меня самой: следы крови, собранной меж чешуйками брони, ожили, и кровь эта потяжелела, сдавила со всех сторон, норовя сломать и выкрутить кости. Сейд распространялся по телу вместе с ней, шипя и обретая форму. Так захлопнулась ловушка. Солярис чувствовал то же самое, потому и задрожал, заметался в воздухе и разразился таким душераздирающим криком, что мне самой захотелось кричать.

Грудную клетку пережало. Прорези в маске подёрнуло красной пеленой, и я вцепилась в них ногтями, пытаясь счистить ползущую по лицу керидвенскую кровь.

«Река… Река!» – прохрипел Солярис, с трудом развернув корпус к берегу.

Это была наша единственная надежда – искупаться в воде и смыть с себя ядовитую вражескую кровь вместе с сейдом. Но до реки было слишком далеко, а крови – слишком много. Крылья Соляриса двигались вяло и порывисто, и тело накренилось вбок. Похоже, он, как и я, даже не видел, куда именно мы летим. Каждый дюйм кожи пылал и болел так, будто меня поливали горящим воском, и, оставив надежды спасти себя, я принялась спасать Соляриса: тереть рукавами его бока и голову, счищать кровь, раздирая пальцы. Пока голос Омелы не сказал:

– Вот и всё.

Кровь потекла по одежде вниз и собралась на поясе, удерживающем меня на сгорбившейся спине Сола. Звенья колец надломились под её силой, а затем разлетелись в воздухе. Пояс отстегнулся, и я упала вниз.

«РУБИН!»

Солярис не мог летать без меня, а значит, падал тоже. Однако я не видела его за круговоротом зелени, снега и облаков. Керидвенская кровь наконец-то ушла с глаз и тоже разлетелась по ветру, оставив мою броню и меня саму в покое. Сейд был Омеле больше не нужен – не он принесёт мне смерть, а удар об землю.

Вот, значит, какова моя судьба – уцелеть, упав с дракона целых четыре раза, но умереть в пятый. Погибнуть бесславно, не в бою, а от того, что было для меня родной стихией и величайшей отрадой. Не дождаться победы иль поражения, не узнать, соединятся ли судьбы драконов и людей. Не оплакать погибших и не воздать почести живым.

Омела была права: армии не станет, как только я умру – и Дейрдре не станет тоже. Мидир, Гвидион и Ллеу – если последний выживет – будут пытаться сдержать его, но распад неизбежен, как сожжение моего тела на погребальном драккаре. Дейрдре отойдёт Керидвену, Немайну или, того хуже, превратится в ещё одни Дикие земли, придя в запустение. Моё наследие канет в небытие, и там, в сиде, когда отец встретит меня в Тир-на-Ног, он спросит: «Почему ты не удержала его, когда могла? Почему не сберегла то, что я тебе доверил?»

Где-то протрубил горн. Всё кружилось, земля оказывалась то внизу, то сверху, но каким-то образом взгляд всё равно нашёл небо. Серые облака разошлись, пепел смешался с мокрым снегом, и догорающий закат, к которому уже склонился этот страшный день, окрасил мир в цвет вина и золото моих будущих саванов. Казалось, лёгкие лопнут раньше, чем я успею достичь земли. Холодный воздух в очередной раз наполнил их до отказа, когда я вдруг вспомнила о деревне Лофорт к югу моего туата, где тоже падала бесконечно и бесконечно вниз. Там же я впервые повстречала Красный туман. Почему-то я хорошо помнила его нежные объятия, которые спасли меня от неминуемой гибели, и всего несколько царапин да синяков, которыми отделалась по итогу.

Красный туман защитил меня тогда – и он мог защитить сейчас.

«Почему ты не удержала моё наследие, когда могла? – снова спросил меня отец. – Почему не сберегла то, что я тебе доверил? Почему не сберегла себя?»

Если я умру, то всё и для всех закончится. Если я выживу, будет то же самое, но у меня, по крайней мере, появится время это исправить.

– Селен, – прошептала я, глотая режущий горло воздух и собственный крик. – Селен! Помоги мне. Спаси меня, Селенит!

Но ничего не произошло. Моё сознание цеплялось за фрагменты прошлого, в которых мелькали его красные глаза, красные волосы, урчащий голос, запах крови или имя, которое он выбрал себе сам. Я взвывала к нему всем своим естеством – к той своей половине души, что была заточена на обратной стороне мира, – и повторяла его имя снова и снова, как молитву богам, которых он убил.

Селен. Селен. Селен.

Приди. Приди. Приди!

– Ты наконец-то позвала меня, Рубин.

В тот миг, когда надежда почти оставила меня, мир наконец-то перестал кружиться и остановился. Небо очутилось сверху, а земля – снизу, как положено, и всего в нескольких дюймах от моих висящих ног. Что-то крепко держало меня под поясницу и колени, избавив от страха и отчаяния. Меня обнимали, гладили по спине и плечам, словно баюкали перед отходом ко сну. В фарфорово-белых руках Селена было так комфортно и безопасно, что казалось, будто нет ничего более естественного, чем находиться в них.

– Госпожа, – прошептал он, наклонившись ко мне. – Я теперь с тобой.

Его алые ресницы трепетали вокруг таких же алых глаз, а волосы стекали по плечам кровавым дождём. Он носил всё ту же рубашку с цветочной вышивкой и дорожный плащ, в которых был, ещё когда совиные крылья заключили его в клетку. Несколько коричнево-рыжих перьев ещё торчали из-под его воротника, как напоминание о том, что же я натворила.

– Госпожа, – повторил Селен, смакуя каждый звук моего имени, и аккуратно поставил меня на землю. Ноги подкашивались, не слушались, как и всё остальное тело. Дрожащими пальцами я по-прежнему хваталась за шею Селенита, не в силах поверить, что всё ещё жива и стою посреди Керидвена на старом поле битвы. Похоже, я упала с Сола на краю Поющего перевала, недалеко оттуда, где он меня и подобрал. Видимо, и впрямь полетел не в ту сторону, когда искал реку. Случайно полетел обратно… Но где же он сам тогда? – Эй, госпожа, я здесь. Посмотри на меня. Не бойся. Скажи, чего ты хочешь? Просто попроси.

Селен наклонился ещё ниже, привлекая моё внимание, и его длинные волосы лизнули мои щёки, как огонь. От него ничем не пахло – абсолютно ничем. Вездесущая пустота, которой он являлся, хоть и нежная ко мне, как шёлк. Руки у Селена были шёлковыми тоже: он погладил меня по золотой маске, стирая с неё слёзы, просочившиеся сквозь прорези для глаз, и терпеливо ждал ответа. Падение перемешало в голове все мысли, стёрло все слова, предупреждения и клятвы.

Я уже призвала проклятие – да будет оно проклинать.

– Тебе нужно в Морфран, верно? Хочешь, я убью всех, кто будет стоять на твоём пути? – спросил Селенит, снова деля со мной и мысли, и чувства. – Всех врагов твоих. Хочешь, Рубин? Хочешь?

– Хочу, – ответила я.

Селен улыбнулся. Он был таким красивым, искрящимся в лучах заходящего солнца, что было очень легко потерять, где заканчивается он и начинаются другие люди, черты которых он присвоил. Легко забыть, что его лик не принадлежит ему вовсе.

Селенит обхватил моё лицо ладонями и поцеловал маску, прижавшись к острому совиному клюву бледно-серыми губами.

– Я убью всех, кто помышляет зло о тебе, госпожа. Всех, кто может тебе навредить. Как тогда в Свадебной роще. Я проложу путь к твоей мечте. А затем мы наконец-то отправимся домой.

И он растаял раньше, чем я успела прийти в себя и пожалеть о сказанном.

К тому времени огонь в Керидвене утих. Снег растаял, и на земле наконец-то показались цветы – растоптанные хирдами камелии с многослойными лепестками, похожими на женские юбки. Я сорвала один из них, уцелевший на вид, но уже спустя секунду тот раскрошился у меня в пальцах: иней берёг их красоту, в то время как сами цветы были давно мертвы. Их останки застилали всё поле, как и человеческие трупы, которых становилось всё больше прямо у меня на глазах. Керидвенские воины-одиночки, избежавшие плена и атакующие таких же одиночек-дейрдреанцев, отставших от своих хирдов, падали плашмя, а вёльвы, пришедшие им на помощь, – роняли прялки с шерстяными нитями. Одна из них едва успела запеть и намотать на кулак пряжу, заметив меня, как руки её разлетелись в разные стороны, вырванные у основания плеча. Брызнула кровь на мёртвые цветы.

Шаг. Ещё одна вёльва упала рядом.

Шаг. Вёльва. Шаг. Вёльва.

Там, где я ступала, падали и умирали люди.

Красный туман больше не был туманом в привычном понимании этих слов, но всё ещё оставался неуязвимым и почти неосязаемым. Селен двигался так быстро и хаотично, что мои глаза не могли уловить его силуэт. Я знала, где он, лишь по тому, что там хирдманы вмиг разлетались на куски; лишались рук, ног, лица или сразу головы. Он не обременял себя ни милосердием, ни осторожностью, а ещё, оказывается, плохо отличал врагов от друзей – дейрдреанцы, потерявшие или порвавшие красные таблионы, гибли заодно с чёрными. Словно колесо с гвоздями катилось по полю – и вот я стою посреди него совсем одна. Селен расчистил поле и проложил для меня тропу из расчленённых тел, как и обещал.

Однако вместо того, чтобы пойти по ней, я бросилась на поиски Соляриса. Зная, сколь ревностно Селен относится ко мне, я искала молча, там, где, как мне казалось, Сол должен был упасть. Брела медленно, иногда проходила по одному и тому же месту несколько раз, прочёсывая все поля от Поющего перевала до берегов Трезубца. Однако никаких поломанных деревьев, никаких воронок и свежих драконьих следов поблизости не было. В какой-то момент я остановилась и сняла с лица маску, дабы вдохнуть свежий воздух, но первый же его глоток подтолкнул к горлу желчь, и меня вырвало. Мир утратил реалистичность, стал слишком зыбким и неправдоподобным. Оттого казалось, что бреду я во сне, а не наяву, и всё происходящее не более чем та лихорадка, которую я с трудом переживала в детстве, заболев после снежных игр с Гектором и Матти.

Быть может, я не там ищу? Быть может, Солярис не упал вовсе? Мог ли он погибнуть? Нет, конечно нет… Я бы почувствовала это, ведь жива лишь благодаря тому, что во мне половина его души, а в нём – половина моей. Должно быть, он где-то спрятался и зализывает раны или же ждёт меня дальше, ведь мы оба знаем, чем должен закончиться этот день.

Небо темнело. Стараясь держаться подальше от скопления трупов, я двинулась к Морфрану, где уже должна была начаться осада. Перешагнула через мужчину с рыжими косами и грудной клеткой, распахнутой настежь, как ворот рубахи, а затем переступила и женщину без половины туловища. В отражении их замызганных кровью щитов на меня смотрела некогда молодая женщина, постаревшая за один день: грязно-серые волосы, как у потрёпанной куклы-мотанки, осунувшееся лицо. Даже в глазах не осталось цвета, никаких больше васильков – только пепел, словно на радужке мечом высекли ужасы войны. Где-то поблизости вскрикивали от ужаса, но быстро затихали.

Когда спустя час ходьбы я наконец-то приблизилась к Морфрану, ко мне стали подбегать мои же хускарлы, чтобы защитить «от Дикого, призванного керидвенскими вёльвами, но восставшего против них». Глупые, они не ведали, что этот Дикий принадлежит мне, и потому защищать нужно от меня. Приходилось спешно прогонять хускарлов, пока Селен не принял их за очередных врагов. Никто из тех, кого я успевала спросить, тоже не видел Сола.

Как я и думала, королевские хирды уже обосновались перед вратами города. Когда я дошла до них, преодолев пешком несколько десятков лиг, грязная и опустошённая, нигде больше, кроме самого Морфрана, не осталось врагов. Селен расчистил весь Керидвен, и дейрдреанцы распевали бардит[51] в его честь под барабанный бой змееносцев. Устрашающий шёпот медленно разгонялся до леденящего крика, а затем стихал обратно. То была песнь войны и торжества.

Отказавшись от еды и питья, от отдыха и установки военных шатров, я встала перед вратами тоже и снова надела совиную маску.

– Ты пыталась убить меня. Из-за тебя я не могу найти своего ширен. Из-за тебя я призвала то, что клялась не призывать самим богам. Поэтому никакой осады не будет. Я сровняю Морфран с землёй, – прошептала я в червонное золото, зная, что меня услышат. Мои воины тушили все ритуальные костры по пути, но в черте города всё ещё вился фиолетовый смог. Уцелевшие драконы летали над ним, разгоняя плотное марево крыльями и хвостами, а на вершинах стен неподвижно стояла стража с арбалетами наперевес. Последний рубеж Омелы выглядел жалко. Боеспособных вёльв у Морфрана, по-видимому, не осталось, как и баллист: из бойниц торчало лишь несколько таких орудий. Зато гигантские врата выглядели внушительно: облицованные отражающим свет металлом, они походили на кайму фарфоровой чаши и превосходили в высоту любой лес в десять, а то и в двадцать раз. Однако я не лгала Омеле. Теперь, когда меня переполняло отчаяние и не осталось уже ничего, чем ещё я могла бы пожертвовать во имя победы, уничтожение Морфрана было неизбежно.

– Приходи. – Голос Омелы снова прорезал расстояние. В нём слышалось и смирение, и надежда. Она прекрасно понимала своё безвыходное положение, поэтому и сказала: – Проходи, Рубин из рода Дейрдре. У меня есть то, что тебе нужно.

Я дрогнула внутри, но не снаружи, когда ворота приоткрылись совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы мог протиснуться ребёнок или очень худая женщина.

Значит, я была права. Солярис всё-таки не упал – он у Омелы.

– Драгоценная госпожа, вам нельзя туда одной! – воскликнул кто-то из хускарлов мне вслед, когда я приказала армии разбить лагерь и ждать либо моего возвращения, либо ударов морфранского колокола.

Я вошла в город молча, не оборачиваясь и не страшась, зная, что если и умру сегодня, то не здесь, – холодок от присутствия Селена, которому я мысленно велела не вмешиваться, плотно сидел на коже. Я двинулась спокойно прямо к замку, похожему на волчий клык, и, когда ворота закрылись за моей спиной, с удивлением обнаружила, что хускарлов у Омелы тоже почти не осталось – только те, что сторожили крепостные стены. Улицы были пусты, наполненные косыми хижинами из сосновых срубов с вальмовыми крышами, и нигде, несмотря на поздний вечер, не горело ни свечи, ни очага. Однако безмолвие Морфрана было обманчивым, как и его кротость: сквозь дверные щели мне в спину летели обрывки нидов и проклятия, желающие сгореть в пасти Дикого. Если бы я остановилась, то заметила, как в пробоинах ставней мелькают человеческие глаза, желающие видеть, как я иду прямо ему навстречу.

Омела ждала меня там же, где мне её показала совиная маска, – в низине своего замка посреди господского двора, окружённого вёльвами, как ещё одной стеной. Их здесь было по меньшей мере с сотню – все молодые и разодетые в волчьи меха, хотя жар от трёх костров, что горели вокруг, раскалял воздух, как в месяц зноя. Ллеу не ошибся: фиолетовый дым, идущий от них, женские ряды, словно нити, которые они растягивали между пальцев с закрытыми глазами. Их круг безропотно пропустил меня к самому замку, прямо к фигуре в кружевном одеянии, стоящей на ступенях крыльца. Я остановилась в двадцати шагах от неё и сняла маску. Ни Соляриса, ни Ллеу поблизости не было – сплошь одни женщины. Двое из них перевязывали неподвижно стоящей Омеле руки – льняные повязки мокли на запястьях от свежих ран, которые она нанесла себе сама, дабы пленить и погубить меня. Принося в дар сейду свою кровь, вёльва всегда приносила вместе с ней и свою жизненную силу. От такого даже можно было умереть, но Омела стояла на ногах твёрдо и даже не побледнела.

– Знаешь ли ты, чем керидвенские волки отличаются от всех прочих волков? – спросила она, одёрнув широкие рукава своей накидки, чтобы спрятать окровавленные повязки. Строение господского двора в форме подковы разносило её и без того гулкий глас так далеко, что казалось, будто она говорит мне на самое ухо. – Они образуют самые крупные стаи, больше сорока особей на одно логово. И все слушаются самку, не самца. Следуют за ней, как за вожаком, до последнего воя.

– Я драгоценная госпожа Рубин, – ответила я так же громко, положив ладонь на эфес своего меча. – И я не волк. Я от крови сидов, дочь короля Оникса Завоевателя и истинная Хозяйка Круга. Я твоя королева. И моим словом ты, Омела из рода Керидвен, более не являешься ярлсконой сего туата. Верни то, что забрала, прикажи своим людям отступить, вверь мне город, и, быть может, тогда больше никто не умрёт сегодня.

Она улыбнулась, и улыбка эта отозвалась у меня тупой болью в подреберье, настолько Омела напомнила мне меня. Несмотря на несколько колен между нашими семьями, мы были похожи больше, чем кузины. В нас обеих текла кровь Неры, кровь севера, волков и вьюг. И от того, что мне предстояло её пролить, я чувствовала себя так, будто оскверняю память о матери. Увы, Омела вряд ли чувствовала то же самое.

Не поворачивая головы, она подняла одну перевязанную руку, откинула подол плаща, и молоденькая вёльва лет шестнадцати, которая прижимала к груди комок чистой хлопковой ткани, поспешила взобраться по ступенькам в замок. Уже спустя две минуты она вышла оттуда вместе с ещё двумя вёльвами и человеком в грязном, порванном плаще, надетом на голое тело, чей шаг сопровождался звоном цепей. Там, где он ступал, на плитах от босых ног оставался багровый след, и горло у меня сжалось.

Но то был не Солярис. То была Ясу.

– Слышала, королева Рубин не имеет ни братьев, ни сестёр, потому и ищет тех в своих ярлах. Ближе всего её сердцу ярл Дайре из Дану и ярлскона Ясу из Ши. Это правда? Мы с соратниками смогли угадать? – поинтересовалась Омела, сорвав капюшон с Ясу, избитой и исхудавшей, но смотрящей всё тем же диким и непокорным зверем, каким её взрастила пустыня. Пустыня же окрасила её кожу в цвет ореховой скорлупы и песка, которой темница придала нездоровый желтушный оттенок и наделила множеством мокрых язв, похожих на крысиные укусы. Трещины, покрывающие её сухие губы, зияли глубже, чем пропасти каньонов. Сама челюсть тоже выглядела странно, будто сломанная: рот Ясу был постоянно разинут и смотрел немного вкось. Очевидно, Омела презирала род королевы Дейрдре точно так же, как и её законы, требующие благородных условий содержания для благородных же господ. – Мы с немайнцами долго спорили, кому достанется ярлскона. Отец поговаривал, будто все жители Ши произошли от песчаных львов… Я решила проверить. Видимо, то правда: Ясу дважды сбегала из темницы и убила дюжину моих хускарлов, пытающихся её остановить, хоть и не имела при себе оружия. Держать её в своём замке – великая честь. Редко ведь можно встретить волка, что обуздает льва, не так ли?

Ясу не пошевелилась от услышанного – не было сил, – но бросила взгляд, чёрный, как её глаза. Я же глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями и не обращать внимания на то, как Омела улыбается мне, преисполненная самодовольством. Она упивалась моим оцепенением, не ведая, что оно от шока, а не от ужаса.

Если Ясу – это и есть то, зачем она звала меня, где же тогда Солярис?

– Госпожа!

Я обернулась на визг, забыв, что в Керидвене госпожой зовут не меня. Вёльвы, стоящие по периметру двора, заметались, когда от них вдруг отделился силуэт в такой же накидке, но с ритуальным ножом в руке, приставленным к горлу той самой молоденькой девочки с хлопковой тканью в рукаве. Ллеу держал её за волосы, собранные в кулак на затылке, но подталкивал вперёд аккуратно – ему была чужда мужская грубость, даже когда он грозился убить. Ллеу подвёл девочку ближе к лестнице, на которой стояла Омела, и мы с ним оказались на одной линии, в пяти шагах друг от друга. Затем он выпрямился, повёл плечом и смахнул с себя волчью накидку, обнажая белоснежную замшу дейрдреанских одежд.

– Да будет долог и славен ваш век, ярлскона Омела, – поприветствовал её он, не изменяя своей манерности. Юная девочка, младше Матти, дрожала и плакала на кончике его ножа. – Имя мне Ллеу. Я сейдман королевы Рубин, её советник…

– Сейдман? – перебила Омела. Несмотря на то что круг из её вёльв шумел, нервничал и бурлил, сама она оставалась невозмутима, даже насмешлива. Одна тонкая бровь выгнулась вверх. – Затесался среди моих вёльв? Это даже смешно. Впрочем, ликом ты и впрямь похож на женщину, но точно не сейдом. Наверняка ты и сам понимаешь это, потому и взял в руки нож, а не веретено. Угрожаешь той из нас, что ещё совсем дитя… Как это по-мужски. Знай же, сейдман: мои вёльвы уничтожат тебя, если с головы их сестры упадёт хоть один волосок. Сама Волчья Госпожа не простит тебя, ибо если ты практикуешь сейд, то эта девочка и твоя сестра тоже.

– Волчья Госпожа не матерь моему сейду, – ответил Ллеу. – А значит, и вы мне не сёстры. У моего сейда есть только отец.

Омела, прежде смотрящая на Ллеу из-под опущенных ресниц, вдруг распахнула глаза шире, чем когда-либо прежде.

– Что ты имеешь в виду, сейдман?

– Не будь вёльвы такими высокомерными и свято верящими в своё неприкосновенное сестринство, они бы дважды подумали, прежде чем разводить опийный дым, вдыхать его и связывать свои умы друг с другом, – сказал Ллеу. – Ведь достаточно лишь одного жалкого, но сведущего в ритуальных дымах мужчины, чтобы подбросить в их опорный костёр белену и связать в придачу к умам и тела…

Омела побелела, перестав дышать.

Я не владела сейдом настолько, чтобы понять, на что способен пучок засушенных трав, сгоревший не в том огне. Однако и мне, далёкой от него, было ясно: даже самый искусный сейд не позволил бы Ллеу одолеть в одиночку целую сотню вёльв. Его предел – одна; самая слабая, самая уязвимая. Хитрый, как лис, он по-лисьи же кусался. Наконец-то перестал прятать звериный оскал под пушистым хвостом и явил всего себя, чиркнув рукой с ножом по девичьему горлу.

Юная вёльва захлебнулась кровью, обмякла и завалилась вбок. Так следом за ней рухнули и все остальные вёльвы. По очереди, по цепочке, как шахматные фигурки, по которым щёлкнули ногтем.

Омела взревела. Она успела выбросить в самый близкий к ней костёр щепотку чёрной соли, которая тут же погасила дымящие поленья, и выдернула из волос то, что ещё мгновение назад казалось мне заколкой, – веретено. Повязки опали с её изрезанных рук. Как и Ллеу, вместо пряжи она использовала свою кровь: вспорола острым концом вену под сгибом локтя и заплела новые кровавые нити пальцами. Быстрее, чем Ллеу, задравший рукава и делающий то же самое. Яростнее, чем кто-либо из умерших и по сей день живущих. Такую ярость было не обогнать.

– Из Матти получится хорошая королевская вёльва, госпожа, – улыбнулся он обагрённым ртом, прежде чем упасть замертво под прощальный звон своего чёрного колокольчика.

Ясу, прежде вялая и безучастная, способная бороться лишь с собственной слабостью, вдруг встрепенулась. Неизвестно, что именно придало ей сил: веретено в руках рыдающей Омелы, которое она направила на меня, или же Ясу всё это время притворялась и выжидала подходящего момента, чтобы лев вновь одолел волка. Она толкнула Омелу так сильно, что сбила с ног и её, и затушенную костровую чашу, стоящую на лестничном выступе. Вместе они покатились по ступенькам, и Ясу очутилась на голой земле, разбив себе не только связанные руки, но и лицо.

Я тут же подорвалась к ней, с трудом оторвав себя от тела Ллеу, которого обнимала, надеясь исправить неисправимое. В отличие от него Ясу всё ещё была жива. Я оттащила её подальше от лестницы и поднимающейся Омелы, ищущей своё веретено, которое Ясу незаметно подобрала и теперь крепко прижимала вместе с цепями к груди.

– Омела, – позвала я, выпрямившись среди лежащих тел тех, кого клялась защищать. – Омела… Остановись.

Она продолжала ползать по лестнице в поисках веретена, копошиться израненными руками в высыпавшейся золе и углях под перевёрнутой чашей. Красно-молочную кожу быстро покрыла копоть, белый кафтан почернел, как кружево на подоле и рукавах. Вся Омела словно начала таять, уменьшаться у меня на глазах, лишённая своих вёльв, своего оружия и чести. Мне даже было не нужно обнажать меч, чтобы окончательно победить её. Достаточно было стоять, смотреть и слушать.

– Я пожертвовала всем ради своего туата! – кричала она. – Я пожертвовала отцом, братьями, сёстрами. Собой! – Омела встряхнула руками, усеянными сотнями старых и новых порезов, зарубцевавшихся и безобразных, которые прежде скрывали её широкие рукава. – Волчья Госпожа сама избрала меня! Она явилась ко мне во сне, пообещала конец заморозкам и лишениям, если я сожгу свою семью, если наберусь смелости самой возглавить свой народ. Ибо я такой же потомок Керидвен, как ты потомок Дейрдре. Я тоже королевской крови. Я заслуживаю того, чтобы самой создавать свою историю!

– Может быть, заслуживаешь, – ответила я. – Однако ты умрёшь раньше, чем твоя история запомнится кому-либо, если не остановишься прямо сейчас. Керидвену никогда не быть независимым туатом. Он часть Круга – часть моих владений. А я его – твоя – королева. Условия те же. Верни то, что моё по праву, и я сохраню тебе жизнь.

– Я тебе не верю! – вскричала Омела, и зазвеневшие слёзы разбили её голос на части. – Твой отец то же самое тем ярлам говорил, чьи семьи в конце концов предал огню и мечу! Вы, дейрдреанцы, только это и умеете. Оскверняете Керидвен снова и снова, рвёте его на части, как дворовые псы… Присваиваете себе наши легенды, нашу славу, наши мечты…

Я поджала губы, терпеливо внимая её истерике. Которой не было бы конца и края, узнай Омела, что её туат отныне станет принадлежать драконам. Сообщать об этом, ворошить прошлое в ответ, предаваться взаимным оскорблениям или стыдить Омелу за то, что содеяли её предки, я не собиралась. Не видела смысла. Его не было и в тех распрях, что она учинила. Всё, чего я хотела сейчас, – это поскорее закончить их и вернуться домой. Потому и сказала только:

– Всё кончено, Омела. Оглянись.

И она оглянулась. Бросила попытки найти утерянное веретено, обвела взглядом круг из мёртвых вёльв, в который была заключена, и посмотрела на сидящую за моей спиной Ясу, уже расправившуюся с цепями и освободившуюся. Затем Омела медленно встала на ноги, подошла к краю лестницы с сжатыми кулаками и испачканными лентами, сползающими с них…

И снова упала на колени, рыдая в голос, как дитя.

– Керидвен сдаётся, – выдавила она сквозь сотрясающий её плач. Две белокурые косы развевались на поднявшемся ветру. Тот словно пытался переубедить её, но Омела всё равно договорила: – Я сдаюсь на милость Дейрдре.

Боги, мёртвые и живые, услышали её слова. И драконы, кружащие над городом, тоже. Где-то забил колокол, треснули каменные ворота. Растерев грязными пальцами лицо, я двинулась к Омеле, чтобы её пленить.

– Ты правда оставишь меня в живых? – спросила она хрипло, когда между нами оставалось не больше семи шагов.

– Правда. Ты будешь жить.

Омела вытянулась и встретилась со мною взглядом. По её порозовевшим щекам ещё бежали слёзы, пухлые губы были слегка приоткрыты. Это невинное выражение, вызывающее жалость, навеки застыло на её лице, когда голова Омелы вдруг сорвалась с плеч и запрыгала по ступенькам к моим ногам.

– Прости, госпожа, – повинился Селен. – Но она с такой злостью смотрела на тебя! С такой злостью, ах! Я не смог этого вынести.

Он стоял позади её обезглавленного туловища в свадебном облачении, застывшего в смиренной позе, прежде чем это туловище завалилось и хлеставшая из шеи кровь побежала рекой. Голова Омелы остановилась в нескольких дюймах от носков моих сапог. Белокурые косы растянулись на лестнице, и голубые глаза застыли напротив моих, не моргая.

– Что ты наделал, Селен? – прошептала я, не в силах перестать смотреть в них и видеть своё нарушенное обещание.

Я сказала ей, что она будет жить. Я соврала.

В тот момент мне стало ясно, почему Селен не появлялся до сего момента. Вовсе не потому, что послушался меня и позволял самой со всем разобраться, а потому что питался. Я осознала это, взглянув на него: подбородок тонул в крови, измазав острые зубы и нос, а синяя рубаха под плащом превратилась в тряпку, изрезанная мечами, топорами и стрелами. Но прорехи на ткани не переходили в прорехи на коже: Селен был цел и невредим, и сквозь разорванные швы виднелся лишь его худой подтянутый живот.

– Назад, госпожа!

Судя по тому, как легко веретено Омелы, воткнутое бросившейся вперёд Ясу, вошло ему в живот и как легко вышло обратно, вытолкнутое самой плотью, наелся Селен досыта.

– Не тронь моих ярлов, Селенит! Они нужны мне.

Он замер с пальцами, почти сомкнувшимися на горле кряхтящей Ясу. Ещё бы чуть-чуть – и её голова покатилась бы следом за головой Омелы. Но сколь неуправляемым, прожорливым и бездумным Селен ни оставался, мои слова не были для него пустым звуком. Они всё ещё находили в нём отклик, как монета, упавшая на дно пустого колодца, – эхо, да и только. Потому Селен замер, подвесив Ясу над землёй и заставляя ту дрыгать ногами от нехватки воздуха. Он озадаченно взглянул на меня через её плечо.

– Хорошо, – неохотно сказал Селенит в конце концов и швырнул Ясу через дальнюю костровую чашу так, что, приложившись головой о её медный край, она уже не смогла подняться. – Тогда, раз мне больше некого убивать ради тебя, предлагаю…

Что-то просвистело у меня над ухом, всколыхнув волосы, и Селен замолчал на полуслове, а затем неуклюже пошатнулся от удара копья, пробившего ему грудь. То, брошенное с силой берсерка, пролетело мимо так стремительно, что он даже не успел увернуться, а я – заметить, как кто-то подкрался сзади. С традиционным кованым узором Керидвена, копьё воткнулось Селену куда ровнее, чем веретено Ясу, – прямо в сердце.

– Попал! Дельная вещица, и впрямь куда удобнее топора, ха-ха.

Я повернулась. Кочевник стоял на краю господского двора у двух мраморных столпов, через которые я вошла и которые вместе с кругом убитых вёльв отделяли замок от остального города. Чумазый и растрёпанный, аж с тремя топорами-трофеями на поясе, не считая своего собственного, Кочевник даже с дюжиной колотых ран выглядел бодрым и довольным жизнью. За его спиной Морфран уже вовсю заполоняли хускарлы, ворвавшиеся в город и теперь стремительно подчиняющие его себе. Там же мелькала разноцветная чешуя приземлившихся драконов. Жемчужная была среди них. Человеческий силуэт, облачённый в неё, протиснулся через те же мраморные столбы и отпихнул Кочевника с дороги.

– Рубин! – воскликнул Солярис.

С его волос капала вода. Похоже, он всё-таки сумел добраться до реки и отмыться от керидвенской крови и сейда раньше, чем те задушили бы его. Отряхнувшись, Сол сделал ко мне несколько размашистых шагов, но остановился, завидев того, кто возвышается сзади. Так я оказалась ровно посередине между своим даром и своим проклятием, а когда наконец-то подалась всем корпусом к первому, собираясь бежать, вдруг услышала:

– Действительно хороший бросок. – Селен обхватил копьё двумя руками и беспрепятственно вытянул его из своей груди, будто бы плоть его и впрямь была зыбкой и мягкой, как необожжённая глина. – Жаль, что бессмысленный. Моё сердце находится не здесь. Оно стоит прямо перед тобой. – И он обвёл меня нежнейшим взглядом, прежде чем развернуть копьё наконечником вперёд и перехватить его поудобнее. – А где твоё сердце? Ах да, точно… Там же, где у всех людей.

И Селен метнул его обратно.

Крик, который вырвался у меня из горла, мало напоминал человеческий. Единственное, что я видела в тот момент, хотя передо мной открывался вид на весь господский двор, – это застывшее лицо Сола и пар, поднимающийся от его кожи. Его охватила нечеловеческая ярость, а меня – ужас, когда у нас на глазах копьё поразило Кочевника туда же, куда недавно поразило Селена.

В самое сердце.

Уже во второй раз за день я смотрела, как мой друг захлёбывается кровью и падает на землю плашмя. Ростки вербены и земляники, выстилающие ему путь, дёрнулись, точно живые, и мгновенно сгнили.

– Я больше никуда не отпущу тебя, Рубин, – произнёс Селен, и его шёпот погнал холод по моей шее, в которую он уткнулся носом, за секунду очутившись прямо у меня за спиной. – Теперь ты навек моя. Пойдём же, я отведу тебя домой. В том доме, что Сенджу для нас возвёл, никто нас не найдёт.

Ткань плаща порвалась с оглушительным треском под натиском разложившихся крыльев. То были крылья уродливые и костлявые, перепончатые, как у летучей мыши. Всё остальное тело Селенита начало меняться тоже – выросло, нагрелось… Мужские руки, схватившие меня за талию, обернулись когтистыми лапами, покрытыми багровой чешуёй.

«Это был дракон, – сказал мне Ллеу после того, как Свадебную рощу усеяли обезображенные хирдманы и я принесла ему одного из них, чтобы узнать, кто сделал это со всеми ними. – Тот немайнский воин умер от драконьих зубов и когтей».

Не имея собственного облика, Селен мог повторить облик чужой. И драконий тоже.

Ноги перестали чувствовать землю.

– Рубин! Рубин!

Господский двор сотрясло рычанье, под подошвой ботинок мелькнул длинный жемчужный хвост, усеянный гребнями, тщетно пытаясь добраться до Селена, поднявшегося в воздух вместе со мной. Как и Солярис, я мало что могла без него: царапала ногтями сжимающие меня лапы, раздирала пальцы о чешую, кричала и билась, брыкалась, но не могла вырваться.

Зрение помутилось, и голоса, зовущие меня по имени, стали затихать. Лишь перекатывающаяся тяжесть в сумке на поясе отрезвила. Я кое-как просунула туда руку, вывернула ткань и пропустила через пальцы круглую бляшку с выпуклой крышкой и крутящейся медной стрелкой под ней.

Компас, указывающий на Сенджу, упал на ступеньки лестницы перед оклемавшейся, но с пробитой головой Ясу, растерянно смотрящей на меня снизу вверх.

– Там, где он! – успела выкрикнуть я, прежде чем и она, и Солярис, мечущийся по двору в неистовстве, и неподвижно лежащий Кочевник окончательно исчезли вдалеке.

14

Селенитовый остров

Мне был неведом безмятежный сон с тех пор, как началась война, однако, когда я очутилась в настоящей опасности, сон вдруг нашёл меня сам. Быть может, потому что я выбилась из сил, размахивая мечом под животом Селена, пока не выронила его в Изумрудное море, над которым мы пролетали. Блестящие зелёные воды, похожие на колышущееся поле из трав, беззвучно проглотили его и упокоили на своём дне. То же самое стало и с моей обувью, и с перчатками, и даже с заколками, выбившимися из кос, пока я извивалась в лапах Селенита, отказываясь сдаваться, даже когда выбраться из его хватки означало бы разбиться насмерть. Один раз Селен действительно уронил меня, но успел поймать. Летал он неуклюже, как детёныш, то и дело проваливался вниз, забывая махать крыльями и слишком сильно размахивая вместо этого хвостом. В конце концов от бесконечной тряски, тошноты и страха мир обратился во всполохи воды, земли и неба, и я утратила сознание.

Это был первый раз в жизни, когда я не хотела просыпаться, и первый раз, когда моё пробуждение приветствовал шум прибоя за окном. Несмотря на то что замок Столицы подпирал собой край континента и спуститься по утёсам до побережья Изумрудного моря занимало не больше получаса, ни в одной из комнат море не шумело так, как здесь, где я очнулась. Казалось, пена шипит и тает прямо у меня на веках. Запах соли и кашемировых простыней навевал мысли о богатом купеческом доме, а перина кровати была такой тугой и мягкой, набитой лебяжьим пухом, точно в моих родных чертогах. Оттого, наконец-то разомкнув отёкшие веки, я испытала лишь удивление, но не страх. А проснувшись окончательно и осмотревшись, поняла: это место не просто похоже на мой дом – оно его повторяет.

Тяжёлый жаккардовый балдахин, расписанный звёздами и серебром; мебель из тёмного дерева с искусной резьбой: трюмо, зеркала и ларцы, стоящие в изножье постели. В правом дальнем углу на меня смотрел треугольный алтарь, но пустой: вместо вербеновых цветов и кроличьей статуэтки его занимали различные игрушки и драгоценности. Чего там только не было: гребни, ожерелья, соломенные куклы-обереги и даже лунная фибула, совсем как та, что принадлежала моей матери и которую я предусмотрительно оставила в Столице. На некоторых вещах, если присмотреться, можно было заметить пятна засохшей крови, потому я не стала притрагиваться к ним. Только обошла комнату по кругу и заглянула в пустой и неправильно сконструированный очаг без дымохода, зато с каменными таганами в виде волчьих голов. Следом за этим я ощупала пальцами глянцевые поверхности столов и остановилась подле крепкой постели, с которой только что слезла. Рядом с ней стояло кресло, точь-в-точь как то, в котором Матти коротала вечера, вороша кочергой каминные угли перед гаданиями. Из подлокотников даже торчали иголки для шитья, но полосатая обивка выглядела совсем новой и блестела, напоминая, что это всего лишь очередная имитация моей старой жизни, а не она сама. Прямо как Селен.

Единственное, что ему не удалось повторить, – это стены. Неровные, губчатые и тёплые на ощупь, цвета шафрана, выцветшего на солнце, – не то камень, не то застарелое дерево. Там, где в моих покоях располагались витражные окна с царапинами от когтей Соляриса, слишком часто пробирающегося через них, пещера оставалась пещерой. Только одна узкая прямоугольная выбоина, словно трещина, вела на балкон, что на поверку был обычным плоским выступом над пропастью моря. Высокие изумрудные волны вздымались под ним, как упряжка лошадей с белыми гривами, и лизали подножие того, что оказалось одновременно и горой, и замком, вырезанным прямо в ней. До меня волнам было не достать, а мне – до них: стоило лишь мельком глянуть вниз с балкона, как даже у меня, привыкшей к высоте, голова пошла кругом.

Вцепившись пальцами в шершавую стену, чтобы не потерять равновесия, я подступила к самому краю выступа, судорожно ища сушу или хотя бы её размытые очертания вдалеке. Но под замком не было ни берега, ни мыса, ни причала, а впереди тянулась сплошь изумрудная и бескрайняя вода. Словно посреди моря стоял голый валун, на самую вершину которого Селен меня и посадил. Выше были только кудрявые облака и несколько остроконечных каменных выступов, тающих в них. Зелёные волны и синее небо образовывали идеально ровный горизонт, похожий на шов.

С заколотившимся сердцем я возвратилась в комнату и огляделась ещё раз. В отражении трюмо на меня смотрела незнакомка: перламутровая броня исчезла, уступив место крестьянскому платью с орнаментом Найси, больше меня на два размера, а потому подпоясанное ремнём. Волосы лежали за спиной толстой косой, и мёда в ней почти не осталось – одна только кровь против белокурой пряди толщиной с ладонь. От этого вида – от того, как я перестаю быть самой собой, – мне вконец подурнело. Серьга-талисман, с которой я не расставалась с десяти лет, пропала тоже, как и все мои вещи – от поясной сумки и ножен до совиной маски из злата. Я обыскала каждый угол в комнате, каждый ларец, но так и не сумела отыскать их. Зато нашла женские наряды в платяном шкафу из разных туатов, явно принадлежавшие разным же женщинам. Среди них были даже свадебные и детские. И тоже в пятнах засохшей крови.

В конце концов неисследованной осталась только дверь – добротная и одностворчатая, в сторону которой я смотрела лишь искоса, боясь даже представить, что ожидает меня за ней. Из-под неё текла темнота, сталкиваясь с солнечным светом, просачивающимся с балкона, а тишина шептала о притаившейся беде. Я прислонилась к двери ухом, но, так ничего и не услышав, отпрянула назад, не притронувшись к ручке. Вместо этого я забилась в свободный угол между балконом и постелью и обхватила себя руками в попытке утешиться, раскачиваясь взад-вперёд.

Это был остров Селена. Остров, который я видела в своих снах и с которого мне не было суждено выбраться. Если только…

«В том доме, что Сенджу возвёл для нас, никто нас не найдёт», – сказал Селен, прежде чем похитить меня из Керидвена. Вот, значит, куда всё это время указывала стрелка заговорённого компаса Ллеу. Она вертелась повсюду в сиде, не зная покоя, но всегда застывала в тех самых снах, в которых мне явился этот остров. В Круге же стрелка неизменно указывала на Восток – туда, где не было ничего, кроме Изумрудного моря, как я ошибочно считала. Значит, Сенджу действительно жив и он где-то здесь, на этом острове вместе со мной.

«Тогда я разыщу его, – решила я. Если не подскажет, как избавиться от Селена, то, по крайней мере, разузнаю, что это за место и можно ли отсюда выбраться. – Хотя, может, лучше сидеть и не высовываться?» – подумала я следом и засомневалась. Несомненно, Ясу, Солярис и остальные прибудут за зовом компаса – они догадаются, раз догадалась я, – но уповать на то, что это случится совсем скоро, так же наивно, как рассчитывать на помощь богов, а не на себя. В то же время Солярис всегда учил меня затихать и до последнего не подавать признаков жизни, даже когда трогают и шевелят палкой… В неметоне это сработало, но сработает ли сейчас? Волосы стали красными почти до самых кончиков, и невесть что придёт за этим. Не лучше ли дать бой, пока я не исчезла, не потеряла разум или что похуже?

Меня швыряло из отчаяния в надежду, а от смелости к трусости несколько часов подряд. К тому моменту, как я более-менее определилась с планом действий, небо за расщелиной комнаты успело потемнеть. А затем вновь рассвело… И стало темнеть опять. Не знаю, действительно ли то минули вечер и утро, или же обычная тень с пасмурными облаками заслонила солнце. Урчание в желудке и мучительная слабость, окрасившая лицо в белизну сахарной болезни, подвели под моими размышлениями черту. Даже сидя на полу, я вдруг завалилась вбок, скрученная голодом.

Едва ли умереть от обезвоживания в каменном коробе, подобно кормовой мыши, лучше, чем встретить смерть лицом к лицу. Тем более что Селен сам явится за мной рано или поздно – и не важно, для чего именно. В любом случае это вряд ли мне понравится.

Пришлось повторить себе всё это столько же раз, сколько царапин и синяков скрывалось у меня под платьем после сражения, прежде чем мне наконец-то хватило смелости встать, накрыть ладонью круглую дверную ручку и со скрипом повернуть её. Та поддалась без промедлений, оказавшись незапертой.

Тьма и тишина за дверью, мерещившиеся мне прожорливыми зверями, только и ждущими, когда же я сигану к ним в пасть, оказались не чем иным, как недостатком факелов в коридоре. Оглядывая гору-замок с балкона, можно было решить, будто здесь по меньшей мере с десяток комнат, но на деле в коридоре не оказалось ни одной другой двери, кроме моей. Он был длинным, изогнутым и совершенно пустым, не считая ковра из пожухших осенних листьев, что усыпали пол от моего порога. Они хрустели под босыми ногами, как кости, и распускали по воздуху сладкий запах гниения. Из стен торчали крепления для светильников, вбитые на разной высоте и расстоянии. Поэтому иногда мне приходилось идти в полной темноте, чтобы миновать очередной участок коридора, прежде чем я добиралась до следующего источника света. Тем не менее я была готова поклясться, что ещё месяц назад – а то и вчера – здесь не было и этого и всюду царило запустение. Ибо Селен никогда бы не стал облагораживать свой дом для себя самого, ведь звери не ведают, что такое уют.

Зато звери знают, что такое капкан.

– Мне подумалось, ты быстрее привыкнешь к новому дому, если здесь тебя будут ждать всё те же вещи, что окружают в Столице.

Селен подтвердил мою догадку, едва я появилась. Длинный коридор закончился залом, который с натяжкой можно было назвать трапезным: посередине стоял стол с закруглёнными углами, вдоль которого растелилась узкая дорожка из рыжего льна. На ней трепетали те же берёзовые и кленовые листья, что устилали пол, и плавились восковые свечи, прилипшие прямо к ткани. В центре же возвышалась глиняная ваза с сухоцветами, тоже осенними; тёмно-синие цветки сыпались прямо в две надколотые тарелки. В тех уже лежала горсть тушёных овощей, какое-то жаркое с репчатым луком и нечто похожее на хлеб, только посыпанное сверху зелёной крошкой.

Селенит стоял подле этого убранства со сложенными за спиной руками и молчал до тех пор, пока я не закончила осматривать стол и не посмотрела на него. Пыльно-серые стены вокруг были такими же губчатыми и рельефными, как в той комнате, откуда я пришла, но здесь он развесил неаккуратно смастерённые венки из еловых веток и желудёвые гирлянды, порядком помятые и гнилые. Окна в привычном понимании этого слова всё так же отсутствовали – стены межевали пробоины, затянутые киноварной тканью, похожей на шёлк, что едва пропускала сквозь себя свет. Из-за этого в зале царил душный полумрак и лицо Селена приобретало мертвенно-восковой оттенок. Зато алые глаза горели ярко, как и украшения на его камвольном кафтане.

Мне он, значит, выделил платье простое и скромное, домотканое, а вот сам приоделся, как на свадебные смотрины! Застегнул под горлом медные фибулы, волосы забрал назад, увенчал кольцами и браслетами руки, даже обулся, чего не делал никогда раньше. Я подозрительно сощурилась, гадая, что стоит за этими лоснящимися одёжками. Неужто очередное одержимое желание угодить мне? И это после того, что он сделал?..

Кочевник.

Пальцы сжали платье, а слёзы – горло.

– Скажи, меня можно назвать красивым? – спросил он, не замечая той ненависти, с которой я на него взираю. – Давно хотел спросить… Как люди вообще решают, кто для них красив, а кто нет?

– Так же, как ты решил, что я должна находиться здесь, с тобой, – ответила я, не разжимая челюсти. Долго смотреть на Селена и не встречаться с ним глазами было невозможно, а взгляд у Селена ощущался липким и едким, как щёлочь, разведённая в дёгте. – Просто взбредает что-то в голову, да и всё.

– Нет, что ты! Это совсем другое, – ужаснулся Селен искренне и затряс головой. – Ты здесь потому, что ты моя, а не потому, что мне «взбрело в голову». Разве положено разъединять одно сердце пополам или один желудок? Хотя, кажется, я понимаю, о чём ты… Красота – это озарение, да? – Он закусил губу, и я поёжилась, мысленно отметив, сколь остёр каждый его зуб – в два раза острее, чем у Сола. – Достаточно один раз тебя увидеть, чтоб понять: весь прочий мир уродлив.

Я вздохнула, не столько напуганная происходящим, сколько утомлённая. Мышцы всё ещё болели после битвы, шаг был кособоким и нетвёрдым, а во рту сушило так, словно я съела мешок песка. Вдобавок под ложечкой всё ещё болезненно сосало от голода. Бросив невольный взгляд на кувшин с тарелками, полными еды, а затем на покорно ждущего меня Селена, я поняла, что мне от званого обеда никуда не деться. И, возможно, это было к лучшему – логично восстановить силы, прежде чем заниматься поиском ответов и спасением.

Не произнося ни слова, я осторожно обошла Селена по дуге, помня о своих красных волосах и завете Принца не соприкасаться с ним, и опустилась на стул, предварительно оттащив его за спинку на самый дальний край стола. Селен проводил меня взглядом задумчивым, но не удивлённым, и, пожав плечами, тоже подвинул свой стул так, чтобы сидеть рядом. Похоже, он и в самом деле не понял, что отсаживалась я не от вазы с пышными сухоцветами, которые уже изрядно насыпались в тарелки, а от него.

– Сегодня осенний Эсбат, – сообщил он, пока я искала столовые приборы под ворохом бронзово-жёлтых листьев, аромат и шелест которых переносил меня в далёкие и дикие леса. Найдя в конце концов одну только ложку, я принялась разделывать мясо ею, проглотив и расспросы, и тревогу, поднявшиеся во мне от известия Селена. Но мысленно в голове посчитала: война началась ещё в месяц зверя, значит, я здесь уже несколько дней… Сегодня первое полнолуние месяца жатвы. – А помнишь летний Эсбат? Как мы танцевали под тисовым древом, а потом целовались под яблоками? Раньше я никогда не присутствовал на народных гуляниях во плоти. Это ты показала мне их. Лишь мельком, когда я только-только появился, то видел, как деревенские встречают и весну. Они тогда разожгли огромный костёр, потушив очаги во всех прочих домах, и стали прогонять через него скот, подгоняя тот хворостиной, а затем прыгали через костёр сами. А как встречают осенний Эсбат? Вот так, как мы? Я правильно украсил зал? Возможно, стоило спросить тебя, но ты спала излишне крепко и ни на что не реагировала. Наверное, оттого что наше приземление было… неудачным. Я случайно стукнул тебя головой, когда садился. Вторить драконьей сути сложнее, чем людской, тем более я принимал её второй раз в жизни. Следовало попрактиковаться, извини…

Селен говорил, говорил, говорил. Выплёскивал всё без разбора, как обычно, слишком истосковавшись в одиночестве, а я всё так же молчала. Только потёрла голову в области затылка, где нащупала шишку, как доказательство той самой «неудачной посадки», а затем снова сосредоточилась на своей тарелке. Что-то с ней было не так. Сначала мясо не поддавалось ни ложке, ни ногтям, и я решила, что дело в неудачно подобранном куске говядины, поэтому целиком поднесла его ко рту, но…

– Сколько этой пище дней? – спросила я.

В полумраке, за бестолковой болтовнёй, собственным отчаянием, затхлостью пещеры и пряностью осенних листьев, я и не заметила, что ужин состоит из одной трухи. Жаркое было таким же испорченным и ссохшимся, как вся остальная пища у нас в тарелках. Овощи исходили вязкой горькой слизью, а хлеб оказался зелёным вовсе не из-за специй и тимьяна в муке, а из-за плесени, покрывшей его деревянным налётом. Из съедобного на столе не было абсолютно ничего, поэтому, отодвинув тарелку, я потянулась к кувшину с водой, желая хотя бы напиться вдоволь, но и там не оказалось питьевой воды – лишь солёная, морская.

Селен знал, что людям надо питаться, но не знал, чем именно.

– Что-то я принёс, когда ты навестила меня впервые, а что-то, пока ты спала… Тебе не по нраву еда, госпожа? Слишком пресная? Или слишком солёная? – спросил он обеспокоенно и положил себе в рот тот же кусок, который я выбросила из рук, плюясь. Селен прожевал его легко и даже не поморщился… пока не проглотил. Затем лицо его вдруг исказилось, и он закашлялся, смеясь: – Ох, до чего же мерзко, право слово! А ведь до сегодняшнего дня я не чувствовал вкуса, язык был точно кусок железа. Но теперь, когда ты наконец-то рядом… Всё меняется. И эта еда определённо не то, чем я хотел бы угостить тебя в столь знаменательный день. Фу!

Я поджала губы, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту – не то от осознания, что Селен, похоже, постепенно забирает себе даже мои органы чувств, не то от самого его смеха. Тот непростительно напоминал смех Соляриса, оставшегося где-то далеко-далеко. «Нужно лишь продержаться подольше. И попробовать найти Сенджу», – напомнила я себе и глубоко вздохнула. Это означало никакой вражды, никакой грубости. Здесь я гостья – не королева, но и не пленница. Именно так мне подобало себя вести, пока это было возможно, несмотря на всё, что Селенит сделал и что я хотела содеять с ним за это.

– Селен…

– Да, госпожа?

– А где остальные?

– Остальные?

– Ну, слуги или твои помощники, – сказала я осторожно, решив начать издалека. – Кто-то же накрывал стол, пока ты носил еду, меня приодел, да и осеннее убранство собрал, листья…

– Всё делал я один. Здесь никого больше нет, – ответил Селен и улыбнулся от уха до уха. – Только мы двое.

Я побледнела. Мысль о том, что Сенджу куда-то ушёл или я неверно поняла Селена и его нет здесь вовсе, невольно перебила другая: получается, это он меня и переодевал. Кожа тут же зачесалась, как от пыли, и я беспокойно заёрзала на стуле, оттянула пальцем ворот платья, ставший слишком узким и тугим. Впрочем, неприкосновенность моего девичества – последнее, о чём мне стоило волноваться, будучи взаперти один на один с вездесущей пустотой.

– Мы здесь точно одни? – принялась выпытывать я снова.

– Абсолютно точно, госпожа.

– Но ты ведь сказал, этот дом для нас построил Сенджу…

– Да, так и есть, – кивнул Селен. – Он часто прилетал сюда, когда я ещё был… другим. Тогда я был почти повсюду и видел, как он разговаривает со звёздами и морем. Когда я снова решил навестить его, чтобы увидеть это место уже глазами человека, у которого их забрал, то увидел здесь великолепную обитель. Сам Сенджу больше не появлялся, и это, надо признаться, к его благу, ибо после того, как он попытался нас убить…

Я вконец растерялась и снова уткнулась в свою тарелку, пускай в ней и нечего было есть. В Круге говорили, что хороший дипломат подобен реке: меняет русло, чтобы обойти валун, а не разбивает его и не разбивается сам. Но у меня не было другого русла – другого варианта, кроме как цепляться за идею о Сенджу. Ошибался или Селен, или я. И во втором случае тот компас…

Я тряхнула головой, отказываясь думать об этом, чтобы не терять надежду, и сосредоточилась на том, на чём могла.

– Когда ты собираешься вернуть меня домой, Селенит?

Тон мой, несмотря на нетерпение в голосе, оставался таким, будто я ожидала услышать «завтра» или «через неделю», но никак не:

– Домой? О чём ты? Мы уже дома, Рубин.

Я стиснула пальцы в кулак так крепко, что согнула оловянную ложку пополам. Даже королевская выдержка давала трещину там, где ожившее проклятие смело предъявлять на меня свои права. Только память о Принце и осторожности, привитой Солом, а также резкий приступ головокружения помогли эту трещину залатать. Я покачнулась на стуле и вцепилась ногтями в зачерствевшую булку хлеба, раздирая её, чтобы добраться до мякоти и, выбрав оттуда плесневелые кусочки, съесть хотя бы несколько крошек. Может, Селен и был способен обходиться без какой-либо пищи, но я – нет. Быть голодной сейчас означало для меня быть лёгкой добычей, а умирать быстро я не собиралась.

– Селенит, – снова позвала я, когда выела из куска хлеба всё, что могла. Его имя было таким же кислым на вкус, как прогнившая еда на столе. – Верни меня в Столицу, пожалуйста.

– Зачем?

– Затем, что я королева Круга и моё место там, где я могу им управлять. Не здесь.

– Хм. – Он замычал и протянул длинные бледные пальцы к моей щеке, чтобы накрутить на них кроваво-красный локон, выбившийся из причёски. Я не дала ему этого сделать, отведя голову назад. – Твоя коса уже растрепалась. Я плохо заплетаю волосы, да? Хочешь, расчешу тебе их вечером? Как Солярис расчёсывал. Я буду заботиться о тебе ничуть не хуже.

«То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним. Он от тебя неотделим…» – сказал Совиный Принц на смертном одре, но, наблюдая за Селеном сейчас, я не могла понять, чего ещё он хочет, кроме как любить меня. Быть рядом. Обладать. Есть ли в напутствии Принца подоплёка, которую нужно расковырять пальцем, как сырое тесто, чтоб понять? Или всё надо понимать буквально? Мне нужно полюбить Селена в ответ? Нет, это уж вряд ли.

«Чтоб раз и навсегда покончить с пустотой нутра, он должен…»

Я запыхтела, точно сидела над руническим ставом, как в детстве, и никак не могла сложить мало-мальски читаемую вязь. Всё вокруг казалось таким абсурдным, что реальность путалась с моими домыслами. Я говорила Селену о ненависти – он говорил мне о любви. Я просила вернуть меня домой – он предлагал сделать мне причёску. Возможно, если познать абсурд – значит самой быть абсурдной…

– Получается, ты обустроил замок сам? В одиночку? Ух ты, надо же! Постарался на славу, Селенит. Все вещи в моей комнате действительно будто всегда и были моими. Всё предусмотрел, ничего не забыл! Ах, разве что…

Селен взбудоражился и резко подался ко мне через стол, оказавшись так близко, что я почти пожалела, что затеяла это.

– Да, госпожа?

– Где же мои настоящие вещи? – спросила я со вздохом мечтательным и тоскливым, подперев ладонью щеку. Чем дольше я смотрела Селениту в глаза – а, находясь с ним нос к носу, смотреть я была вынуждена в них постоянно, – тем меньше, казалось, становится меня самой. Будто я таяла изнутри, как сахарная фигурка, и отдавала Селену что-то, что не смогу вернуть. Головокружение началось опять, и, похоже, вовсе не голод был ему виной. – Наручи, броня, поясная сумка, серьга… Ах да, и ещё совиная маска, золотая такая. Куда ты их подевал?

– Убрал, – ответил Селен как ни в чём не бывало. – Они все грязные, в крови глупых и недостойных. Здесь тебе такие вещи не нужны.

– Но ты же хочешь, чтобы мы отпраздновали осенний Эсбат? Тот костёр, что ты видел на весеннем, разводится каждый праздник, только используется всегда по-разному. Зимой, например, от городского костра связки остролиста поджигают и в каждый дом несут, чтоб бедствия от них отвадить; весной – прогоняют скот, всё верно, это чтобы тот не хворал и принёс здоровое потомство. А вот осенью в костре сжигают всё старое, изжившее, чтобы следующий поворот Колеса только лучшее принёс. Я бы вот с радостью сожгла всё то, что принесла с собой, ибо война закончилась и всем вещам, что сопровождали меня на ней, тоже хорошо бы исчезнуть. Особенно маске, из-за которой я людей губила, сама не своя была. А то вдруг следующий поворот Колеса снова мне войну принесёт!

Селен слушал меня внимательно и ни разу не моргнул с тех пор, как я открыла рот. Со стороны и вовсе могло показаться, будто он неживой, действительно вылепленный из воска. Даже грудная клетка его не вздымалась – зачем дышать тому, у кого даже лёгких наверняка нет? К счастью, ума у Селена не было тоже. Тому неоткуда было взяться, когда пожил он всего ничего – половину Колеса, может, чуть больше. Человеческие чувства были ему неведомы, потому были неведомы и хитрости.

– Эта маска ведь Совиному Принцу принадлежала, верно? – уточнил он, облокачиваясь на спинку стула и поправляя расшитый кафтан искусственным топорным жестом, который явно подсмотрел у кого-то. Я же неуверенно кивнула, нервно сжав в кулаке подол платья под столом. – Тогда, пожалуй, я бы тоже хотел от неё избавиться. Не люблю богов. Не понимаю, почему их любят люди. Потому что Дикого сразили, что жил задолго до праотцев и отцов их отцов? Несколько тысяч лет назад, говорят, то было… А люди тем временем продолжают убивать других людей – вчерашний день послужил тому примером. Не их ли сразить богам тогда уж стоило вместо Дикого? Хотя какой уж прок рассуждать об этом… Почти все боги ведь мертвы. Покойникам не нужны личные вещи, а тебе не нужен такой подарок от них. Сожжём маску птичьего ублюдка!

Селен наклонился к моей ладони, которую я распростёрла на столе поверх бронзовых листьев, и поцеловал костяшки. На них остался влажный холод, словно меня коснулась промозглая позёмка. Затем Селен подорвался с места и, пройдя до декоративного камина в несколько шагов, сунул в него руку. Издалека казалось, что в том нет ничего, кроме каменной перегородки вместо дымохода, но нет: рука Селена нырнула куда-то под каменный наличник и достала то, что, сияя, осветило собою зал.

– Дай её мне, я подержу, – попросила я с плохо скрываемым волнением в голосе. – А ты пока найди хворост, чтоб развести огонь. Можно снять один из венков или сгрести сухие листья…

Встав из-за стола, я потянула к маске руки, бегло её оглядывая: поверх клюва, узких прорезей для глаз и изящной резьбы, имитирующей перья, не было ни одной царапины. Даже брось мы эту маску в огонь, вряд ли бы она сгорела или хотя бы утратила свой лоск. Под червонной поверхностью перекатывались искры той силы, которая могла спасти меня. Нужно лишь дотронуться, прижать её к лицу и…

– Так разве дым не пойдёт в зал и не удушит нас, если развести огонь в очаге без дымохода? – спросил Селен и подтянул маску ближе к груди, хмурясь. Я так и осталась стоять с протянутыми руками, судорожно придумывая ответ. – Я видел не только весенний Эсбат в той деревне, где питался. В дома я заглядывал тоже. Одна маленькая пастушка забыла вытащить из трубы дощечку от дождя, желая натопить печку к возвращению родителей, и вскоре вся их хижина покрылась изнутри копотью. Кажется, даже собака угорела. Так что нет-нет, никакого костра, госпожа. Ты ещё нужна мне. Давай изменим традицию. Утопим маску в море!

– Стой, Селен, подожди!

Какую бы форму Селен ни обрёл, он всё ещё оставался Красным туманом, и первозданная природа, проклятая, читалась в каждом его движении – плавном и неуловимом. Селен двигался так плавно, что казалось, будто даже сейчас он может просочиться куда угодно, сквозь любую щель. С той же ненавистной мне лёгкостью он миновал и меня, пытающуюся встать у него на пути, и устремился к одной из каменных расщелин, больше всех прочих похожей на окно – широкой, прямоугольной и с выступом, как подоконник. Не оглядываясь на меня, истерично вопящую, Селен щёлкнул пальцем по киноварной ткани, и та вздрогнула, стянулась вверх, открывая нам обоим вид на изумрудные волны.

Селен просунул руку в окно, держа золотую маску на весу. Я бросилась следом и ухватилась за его локоть.

– Моя маска! – воскликнула я, когда Селенит разжал пальцы. – Нет!

Маска полетела вниз беззвучно и так же беззвучно скрылась под толщей воды, подёрнутая ажурной пеной. Я проводила её взглядом, оттолкнув Селена плечом и свесившись вниз из окна по пояс, ловя пальцами воздух, в котором, казалось, ещё мерцало ускользнувшее золото.

– Тише, госпожа! А то упадёшь.

Селен перехватил меня за талию, когда мнимое чувство равновесия сыграло злую шутку и я оказалась над пропастью больше чем наполовину. Живот под задравшимся платьем обдувал ветер, и колени царапнул подоконник. В тот миг я действительно была готова доверить свою жизнь высоте и волнам, лишь бы снова не оказаться в объятиях Селена. Его руки сцепились замком у меня под рёбрами, а грудь прижалась к спине.

– Посмотри, как здесь высоко, – прошептал он мне на ухо, невесомо целуя волосы, что стали красными, как у него. – Сенджу изготовил для нас чудесный дом, будто знал, что я приведу тебя сюда. В детстве ты часто лазала по деревьям, как мальчишка… Уже тогда любила небеса. А теперь мы практически живём на них. Ты счастлива?

Селен улыбнулся, развернул меня к себе лицом и дёрнул киноварную штору вниз, чтобы прикрыть окно, да дёрнул так сильно, что та порвалась на несколько лоскутов.

И тут остров вздохнул.

– Что это?! – воскликнула я испуганно.

Меня словно подбросило куда-то вверх и в сторону. Я была готова поклясться, что замок ожил, привстал, а затем опустился обратно. Полы дрогнули, стены заскрежетали и посыпались крошкой, и шторы на остальных окнах затрепыхались тоже. На них проступил мелкий узор из переплетённых нитей и начал пульсировать в такт барабанному бою, что эхом раздался из стен.

Я вспомнила Сердце. Вспомнила Сенджу, покрывающегося каменными наростами дюйм за дюймом под шёлком одежд. Он не создавал этот остров… Он стал им.

– Это и есть Старший Сенджу, – прошептала я, оглядывая стены не из камня, а из костей, и те самые шторы, что на самом деле были кожей с сосудами, пытающимися гнать застывшую кровь.

– Это дом, который он возвёл для нас, – поправил меня Селен поучающим тоном, и я покачала головой.

– Нет-нет, ты не понимаешь… Как Бел и Дагда, ставшие Сердцем… Драконы не умирают, а каменеют и живут в безвременье. В самых крупных из них могут уместиться целые города. Это Сенджу… Всё, как и говорила Мераксель…

Селенит равнодушно пожал плечами, и всё окончательно встало на свои места. Вот почему стрелка указывала на Изумрудное море. Вот почему крутилась в неистовстве в сиде и замирала лишь тогда, когда сны переносили меня к Селену на его остров. Сенджу действительно был там же, где был он, но не рядом, а повсюду. Старший из Старших, окаменевший после того, как утратил смысл жизни и радость от неё. Прямо сейчас мы находились у него внутри.

– Ты помнишь летний Эсбат? Как мы танцевали под тисовым древом и целовались под яблоками, – повторил Селен слово в слово, прижав меня к себе так близко, что я смогла убедиться наверняка: в груди у него глухо, сердце не бьётся, и никаким запахом он не обладает тоже; ничего из того, что делает людей людьми, у Селена нет. – Помнишь, что обещала мне, прежде чем я ушёл? Ты сказала, что поцелуешь меня ещё раз, когда я сниму свою маску. Ты поклялась Солнцем и четырьмя богами, Рубин. Такую клятву даже королевы не имеют права нарушать.

Селен считал, что обнимает меня, но то были не объятия, а тиски. Его руки, лежащие у меня на талии, словно превратились в свинец. Меня тянуло вниз под этой тяжестью, и всю мою волю эта тяжесть раздавила. Тело – или проклятие, что им теперь управляло, – больше не сопротивлялось, будто хотело этого. Лицо Селена размылось из-за слёз, застеливших мой взор. Всё, что я могла, – это исступлённо плакать от непонимания того, что со мной происходит и что мне делать дальше. Потому я не увидела, как Селен наклонился ко мне, но заметила, что хватка его усилилась, приподнимая, притягивая. Наши алые волосы переплелись у нас на плечах, лбы столкнулись, и бледные бескровные губы накрыли мои, вбирая в себя скомканное дыхание. Поцелуй вышел неловким и неумелым – так целуются дети, считая, что достаточно прикоснуться к кому-то ртом и застыть на мгновение, чтобы вас объявили мужем и женой.

А затем Селен укусил меня.

Я почувствовала острые зубы на своей нижней губе и то, как они входят в неё до самого основания, тянут на себя и перекусывают пополам. Рот наполнился кровью быстрее, чем слюной, и всё потекло прямо Селену в горло, пока он жадно вгрызался мне в лицо, разрывая то на части.

Я завизжала, но не от боли. Ужас притупил её, как маковое молоко, и даже когда Селен прожевал часть моей губы, проглотил её и вдруг перекинулся на мою щеку, я не вспомнила о ней. Я вспомнила лишь о Тир-на-Ног – блаженной обители королей и героев, куда не смогу попасть после смерти, потому что от моего тела не останется ничего, что можно будет водрузить на погребальный драккар и отправить вплавь. Я сгину в желудке чудовища кусок за куском, точно пища, которую вкушают на пирах, и никто даже не узнает, что со мной стало. Я исчезну в небытии – и плотью, и душой.

Руки, вяло машущие и отбивающиеся, сжались в кулаки. Я собралась с теми силами, что ещё оставались во мне, схватила Селена за шею, вырвала из его воротника золотую булавку и воткнула ему в глаз.

– Рубин! – ахнул он, словно я оскорбила его, и отшатнулся назад, прежде чем неаккуратно вытащить булавку из алого, как моя кровь на его губах, зрачка.

Сердце билось так сильно, что было сложно сосредоточиться на чём-то, кроме его ударов. Кровь продолжала течь: она замарала домотканое платье, капала на пол и спускалась вниз по моему собственному горлу вместе с желчью. Я обтёрлась рукавом, лишь мельком скользнув по рту подушечками пальцев, чтобы проверить: от нижней губы практически ничего не осталось, а в дыре на щеке можно было нащупать зубы. Боль пришла лишь с первыми словами, которые я выдавила из себя, прильнув спиной к стене:

– Так, значит… Всё это время ты заботился обо мне, потому что…

– Потому что ты и есть я. А я есть ты. Мы – это мир, – ответил Селенит с улыбкой, отбросив булавку со звоном на пол. Глаз его расплылся, но вернулся к первоначальной форме за несколько секунд. – С первого дня, как я тебя увидел, с первых месяцев твоей жизни… Я всё хотел и хотел… съесть тебя.

Селен собрал пальцами остатки крови со своего подбородка и облизал их, высасывая ту из-под ногтей, смакуя. Я поползла по стене, зажимая одной рукой нижнюю часть лица в попытках остановить кровь, а вторую, костяную, выставляя перед собой, как щит перед диким зверем. Взгляд метался от Селена к двери за его спиной, а от неё – к накрытому столу, с которого осыпались бронзовые листья. До сих пор сие место было пропитано уютом, торжеством… Такими правдоподобными, что даже не верилось: неужели Селен так старался лишь для того, чтобы убить меня чуть красивее, чем убил всех тех крестьян и воинов? Зачем?!

– Мне подумалось, что если я как следует развеселю и порадую тебя перед этим, то ты не станешь сопротивляться, – мягко объяснил Селен. Теперь мы и впрямь были одним целым – даже разумом. – Я надеялся, что ты сама попросишь меня об этом, но стоять перед тобой такой сейчас – то же самое, что посадить истощавшего дрозда в малиновую рощу. Твои волосы… Чем они краснее, тем мы ближе, понимаешь? То, что я теперь могу чувствовать вкус и запах, как ты, доказывает это. Ты знала, что пахнешь черникой и сдобными лакомствами, как выпечка, которую готовят на Эсбаты? На вкус ты такая же, м-м… Ты уже созрела для меня. Пожалуйста, только не плачь! Все люди ведь мечтают о великой любви, которая позволит им раствориться в другом без остатка. Ты тоже мечтала о ней в детстве, читая историю Великой Дейрдре и северного ветра. Ты тоже хочешь всепоглощающей любви, Рубин, потому и выпрашиваешь её у Соляриса, который даже не знает, что это такое. Я же способен растворить тебя в себе без остатка. Позволь мне сделать это, и ты всё поймёшь. Только не бойся, ладно? Мясо… – Он замолк на секунду, подбирая слова. – Мясо становится жёстким, когда человек боится, а твоё должно оставаться мягким, ибо ты само совершенство. Мы станем прекрасной королевой.

– Нет!

Я схватилась за соседнюю кожистую занавеску, дёрнула её на себя, разрывая, и за`мок снова дрогнул. От неожиданности Селенит покачнулся назад и налетел спиною на камин. Держась за стену, я проскользнула мимо. Очутившись за столом, я подхватила его снизу и толкнула, переворачивая. Полетела посуда и свечи, вспыхнули и загорелись осенние листья с сухоцветами, а вместе с ними и стулья, и прочая скудная мебель. Селен прикрылся от погрома и облака искр рукой, но не шелохнулся. Я же, не выжидая, когда он перескочит разделившее нас препятствие, бросилась бежать. Плотоядный взгляд красных глаз вонзился мне между лопаток, но не остановил.

И я, и Селен оба знали: далеко мне не скрыться. Смерть ждала меня в трапезной – смерть же ждала и в море, осмелься я сигануть с окна или попытайся спуститься вниз по отвесной скале. Запутанных туннелей, где можно намеренно заплутать и потеряться, в таком огромном драконьем замке, как назло, не было – лишь один длинный коридор, бежать по которому мучительно долго и страшно. Не повернуть и не повернуться. Только вперёд, роняя на грудь багровые капли и поднимая за собой ворох жёлтых листьев.

Спустя несколько минут моего бега остров снова вздохнул – возможно, то огонь добрался до очередной мембраны, пробудив окаменевшее тело, – и почва ушла у меня из-под ног. Я споткнулась, покатилась по полу, расшибая колени, но снова встала. В коридоре было тихо, как в Безмолвном павильоне, но это вовсе не означало, что меня некому преследовать. Потому я продолжила бежать, пока на стенах не закончились факелы. Последний из них делил темноту вместе с одиноким лучом света из уже знакомого мне дверного проёма.

Я ввалилась в то, что Селен считал моей комнатой, и заперла дверь: вставила внутрь замка зубцы железного гребня, найденного на трюмо, и выломала ручку костяной рукой. Всё это выглядело как предсмертная агония мыши, прижатой к полу лапой кота, но я отказывалась сдаваться так просто. Потому пододвинула к двери и всё трюмо целиком, оттащив его от стены с пронзительным скрипом, после чего отошла подальше к балкону, невольно видя напротив своё отражение. Одна часть моего лица была уродливее другой: перекошенный рот, порванная щека, красные волосы, где прядь медовых осталась тоньше, чем была прядь красных когда-то очень и очень давно. Я действительно таяла на глазах, исчезала…

– Руби-ин!

Какое-то время – дольше, чем, казалось, я способна вынести, – ничего не происходило. Я просто стояла посреди комнаты, держа наготове сломанный гребень, и дрожала, прислушиваясь к каждому шороху. Но шаги за дверью так и не раздались – раздался сразу голос, зовущий меня нараспев. Он протёк под дверью вместе с тенью, узкой и бесформенной, как чернила. С балкона тянулся морской ветер, но в комнате резко стало нечем дышать. Я невольно вскрикнула и снова попятилась, пока не наткнулась плечом на расщелину.

– Рубин, ну же, открой мне дверь. – Та пошла ходуном, пытаясь отодвинуть преграждающее трюмо. – Давай помиримся. Негоже встречать осенний Эсбат в обиде и распрях…

– Поди прочь от меня!

– Рубин, пожалуйста… Пусть этот мир наконец-то станет целым. Ты – это я, а я – это ты. Мы…

– Хватит повторять! Если ты откроешь эту дверь, Селенит, то не видать тебе ни меня, ни целого мира. Я сброшусь в Изумрудное море, ты слышишь?! Я умру. Я убью себя! Оставь меня в покое!

Шарканье моих ног, которые я с трудом подчиняла себе и отрывала от пола, заставил трясущуюся дверь застыть, а Селена – замолкнуть. Я и впрямь подобралась к самому краю выступа, уже протиснувшись боком в арку, и оказалась под синевой неба и над зеленью вод. Теперь ветер свистел где-то там, на вершине скалистого хребта – что на самом деле был хребтом драконьим, – и обдувал лицо, такой солёный, что у меня щипало губу. Я несколько раз облизнула её, морщась, снова потёрла рукавом платья лицо, не разбирая, что за влага по нему течёт: кровоточат раны или слёзы бегут, – и принялась ждать.

Прошла одна минута, две, три… Дверь стояла, нетронутая, создавая мнимое ощущение безопасности. Я недоверчиво приблизилась к ней, просунув голову в расщелину и заглянув в комнату. Селенит попросту не мог оставить меня в покое и уйти – значит, думал или выжидал. Или делал что-то хуже…

– Руби!

На этот раз голос раздался у меня за спиной, но принадлежал он не Селену. Тем не менее я взвизгнула и развернулась, занося острую основу поломанного гребня, чтобы защититься, но позволила агатовым когтям перехватить мою руку. Гребень тут же выпал и, отскочив от края балкона, утонул в море.

– Что с твоим лицом? – спросил Солярис, стоя под крылом цепляющегося за скалистые выступы Сильтана, со спины которого он спрыгнул мгновением раньше. Несмотря на это, первым делом я всё равно проверила его глаза – золотые. Значит, то взаправду, а не очередной обман.

Вместо того чтобы ответить, я разрыдалась. Губу вновь защипало – не то от слёз, не то от прикосновений Сола, когда он принялся стирать с неё кровь, трогать и осматривать с выражением безэмоциональным и отстранённым, но сосредоточенным. Я знала, что от переизбытка чувств он всегда каменеет так же, как каменеют драконы от старости, и оттого заплакала пуще прежнего: как же, должно быть, ему больно и стыдно видеть меня такой! Уничтоженной не войной, а собственным проклятием, и разбитой вдребезги, как ваза.

– Рубин, – позвал Солярис тем самым голосом, которым говорил со мной каждую ночь каждого дня, что я валялась в лихорадке после минувшего Рока Солнца, возвращённая к жизни, но не оправившаяся от этого возвращения сразу. – Успокойся. Никто тебя больше не тронет. Всё хорошо. Иди ко мне, ширен шия.

Он заурчал, привлекая меня к себе, и урчание это хоть и было вымученным, обрывистым, но всё ещё утешало. В отличие от Селена у Сола в груди билось сердце. У него был свой запах – пряность сухого дерева, нагретого на солнце, мускус и море, брызги которого высыхали на его мятой одежде. У него была душа, навеки связанная с моей. Вот что на самом деле делало меня целой – Солярис, а не Селен. И для этого было достаточно одного его присутствия.

Каменный балкон закрошился под лапами Сильтана, перебравшегося с горных отвесов на его край. Золотая чешуя отбрасывала блики на зелёную воду и чёрные камни, и компас Ллеу отражал их, примотанный к одному из его гребней на серебряной цепочке.

«Она жива. Ходить и говорить может, остальное подождёт. Забирайтесь, и улетаем!» – пробормотал Сильтан, раскрыв крылья так широко, что нас накрыло прохладной тенью.

Солярис отпустил меня с долгим шипящим вздохом, разогнавшим по его телу драконий жар, и взял мою руку в свою.

– Хагалаз сказала повязать, – пояснил он, спешно обматывая вокруг моего мизинца тёмно-синюю нить из волчьей шерсти, тёплую, заговорённую, хоть и не такую сильную, как та, которую вёльва повязывает собственноручно. – Так мы сможем скрыться. Не знаю, сколько эта нить продержится, так что надо поспешить. Садись.

Сол потянул меня к наклонившемуся Сильтану. На солнце его чешуя отбрасывала блики так далеко, что они достигали даже морской пены. Оттого мне почудилось, будто золото в ней не что иное, как совиная маска, вновь всплывшая на поверхность, чтобы напомнить:

«То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним. Он от тебя неотделим. Чтоб раз и навсегда покончить с пустотой нутра, он должен…»

– Съесть тебя, – закончила я наконец.

– Что?

Солярис оглянулся через плечо и ахнул, когда вместо того, чтобы схватиться за костяные гребни Сильтана и подтянуться вверх, я вырвала свою ладонь и вернулась к расщелине комнаты, возле которой он меня и нашёл.

– Кажется, я знаю, что надо делать, Сол.

«Уносить крылья отсюда нужно, вот что, пока это чудище краснопатлатое сюда не явилось!» – вскричал Сильтан, и правда, разумеется, была на его стороне. Не считая разве что того, что чудище, о котором он говорил, могло явиться куда угодно и когда угодно. Как бы далеко мы ни улетели, как бы глубоко под землёй ни спрятались, у кого бы ни попросили помощи, Селенит всё равно найдёт меня рано или поздно. Недаром он сравнил нас с сердцем или желудком – то, что родилось одним целым, одним оставаться и должно. До тех пор, пока я буду продолжать убегать от него, тем самым разделяя нас на две неравноценные части, мир продолжит трещать по швам, а люди – гибнуть. Ибо голод Селена останется неутолим, потому что вовсе не человеческая плоть должна накормить его, а я.

Стоило мне осознать это, как ледяное спокойствие окатило меня с головы до ног, и охваченный животным безумием рассудок остыл. Я протрезвела, снова вытерла лицо, перестав плакать, и повторила уже увереннее:

– Я знаю, как победить Селена.

– Погляди на себя! – воскликнул Солярис, резко подавшись ко мне. Его пальцы сжали мой подбородок, задирая голову вверх, словно он хотел, чтобы сами небеса узрели мои увечья. – Погляди, что он сделал с тобой! Не заставляй меня снова смотреть, как ты умираешь, Рубин. Неужто во всём мире больше нет никого, кто может занять твоё место? Почему, почему это опять должна быть ты?!

– Не знаю. – Я улыбнулась, несмотря на то что улыбка эта снова пустила по моему подбородку кровь. – Давай спросим у богов, когда встретим их в следующий раз? Мне бы тоже было интересно узнать ответ. Послушай, Сол… Я всё ещё не хочу умирать. И не собираюсь! Жертва неизбежна, но в этот раз её принесу не я. Доверься мне, прошу.

– Так же, как тогда с цикутой? – съязвил Солярис и, крепко зажмурившись на несколько секунд, выдавил из себя вместе с утробным рычанием: – Что именно ты планируешь делать, Рубин? Я не отпущу тебя, пока не буду уверен, что не пожалею об этом.

– Всё очень просто. Хагалаз сказала как-то, что, когда дракон влюблён, на свете нет ничего, чего бы он ни подарил своей ширен… Ты уже доказал это, сделав для меня броню из собственной чешуи.

– И?

– Докажи ещё. Подари мне свою кровь.

Солнце скрылось за облаками, и очередная волна, тянущая за собой ленту из морской пены, стёрла золотые блики. Сильтан снова взмахнул крыльями и поднялся в воздух, раздражённый, что никто не собирается взбираться на него и улетать. Поднятый им ветер всколыхнул Солу волосы и перебросил несколько прядей ему на глаза. Жемчуг и янтарь. Зрачки сузились, когти заострились, и чешуя порезала закатанную рубаху. Тем не менее противилось лишь его тело – вслух же Сол не произнёс ни слова. Не спросил, не возразил, не стал отговаривать. Но вряд ли потому, что был со мной согласен, – скорее потому, что мы уже проходили через это. Снова умолять меня или пытаться унести отсюда силой Сол больше не собирался.

Да и, в конце концов, я по-прежнему оставалась его королевой.

– Пей медленно, – шепнул Солярис, когда прокусил себе ладонь и приставил её к моему рту ребром.

В чистом виде, а не смешанная с вином, драконья кровь действительно сжигала. Но в моём случае не дотла: казалось, я пью перегретый вишнёвый уксус прямо из раскалённого чугунка. Губы тут же потрескались, в груди запершило от кашля. Но, плотно примкнув ртом к бугристой ране, я жадно сделала целых четыре глотка, пока та не успела зарасти. Солярис в это время пристально следил за мной, потому приходилось пить не только быстро, но и собранно: малейший признак боли, тошноты или беспокойства на моём лице мог заставить его передумать. Другой рукой Сол придерживал меня за шею, сминая в кулаке волосы, чтобы те не мешали, и я ненадолго позволила себе расслабиться, откинулась на него, точно в объятиях.

Это было сокровеннее, чем поцелуй. Интимнее, чем тот вечер в пещере. Крепко, как наше с ним проклятие.

Мои губы оторвались от его руки с влажным хлюпающим звуком. Несколько капель скатились мимо рта, и я проследила взглядом за тем, как они падают на камни, шипят и прожигают их, оставляя тёмно-серые борозды. Совсем скоро они начнут прожигать изнутри и меня. Я испугалась: воспоминания о том, как моё тело выворачивало наизнанку подле хижины Хагалаз, были ещё слишком свежи. Не находись я на грани отчаяния и смерти, то никогда бы не решилась пройти через это снова. К тому же вот вопрос: что давало вино Хагалаз такого, чего не давала чистая драконья кровь? Ускоряло превращение? Уменьшало боль? Или, может, уменьшало риск действительно сгореть?

Я отстранилась от Сола, прислушиваясь к покалыванию на языке, медленно стекающему вниз по горлу в желудок, а оттуда – к кончикам пальцев рук и ног. Не зная, как скоро за этим покалыванием последует боль и новая плоть, я сконцентрировалась на том, чтобы их сдержать.

Нужно дотянуть. Нужно терпеть.

– Поднимитесь с Сильтаном на вершину горы и ждите, пока не позову, – проговорила я. – Селен не должен понять, что вы здесь.

Я переступила порог комнаты не оглядываясь, зная, что Солярис по-прежнему стоит там, зализывая укус, и с тревогой смотрит мне вслед. Обернусь – значит, попрощаюсь. А я не могла подвести его во второй раз и снова заставить смотреть, как что-то лишает меня жизни. Потому просьба держаться подальше, пока всё не закончится, была оправдана вдвойне: так они с Сильтаном не увидят, если что-то всё-таки пойдёт не так.

Каждый шаг в сторону двери отзывался острой болью в солнечном сплетении, словно выпитая драконья кровь обрела форму, превратившись в клубок из ножей, и теперь резала внутренности, пытаясь прорваться. Я старалась концентрироваться на дыхании, отказываясь замечать, как ноют, трещат и сдвигаются рёбра, готовые разойтись в стороны, чтобы пропустить наружу гребни. Челюсть заныла, стиснутая, и я потёрла большим пальцем шерстяную нить на мизинце: сияние в той было таким тусклым, что едва угадывалось, но всё равно работало. Я чувствовала, как нить успокаивает и вместе с тем толкает через край. Обволакивает разум, точно укутывает в лоскутное одеяло. Сквозь него Селен не видит и не слышит меня, а значит, не услышит и того, что я задумала, даже если попытается.

Пожалуйста, Хагалаз, если ты слышишь… Помоги мне дотерпеть!

– Селен, – позвала я, отодвинув трюмо и прильнув щекой к двери на уровне ручки, куда согнуться меня заставил очередной приступ боли, пронзившей грудину стрелой. – Селен, ты здесь?

Ответом мне стала тишина. Но затем, когда я снова ахнула и съёжилась, допустив слабовольную мысль, что не выдержу и обращусь прямо здесь и сейчас, с той стороны раздался шелест, будто ветер трепал кроны густых деревьев. Вкрадчивый грудной голос спросил:

– Я точно могу войти? Ты не будешь прыгать в море?

– Не буду, – выдавила я, стараясь стоять прямо. – Ты можешь войти.

Как истинное проклятие, Селен был прямолинеен и бесхитростен в своих желаниях, но иногда проявлял и другую свою сторону – рукотворную, созданную из воли другого человека, а оттого покладистую и зависимую, чем каждый раз неизменно удивлял. Вот и сейчас стоило мне дать добро, как дверь затрещала, раскалываясь, и пришлось отбежать назад, чтобы разлетевшиеся в сторону щепки вместе с дверной ручкой не оставили на мне ран больше, чем уже было.

Селен показался в дверном проёме сразу после того, как улеглось облако каменной пыли. Порванный ворот чёрного кафтана обнажал длинную шею и белоснежную грудь с ключицами тонкими, как ивовые прутья. Его красные волосы, рассыпавшиеся по плечам, и бронзовые листья, принесённые внутрь комнаты сквозняком, напомнили мне о Рубиновом лесе. Возможно, мне стоило остаться там ещё ребёнком, заснуть от голода и больше не просыпаться, чтобы спустя годы этот голод не вернулся во плоти и не смотрел на меня обманчиво красивыми миндалевидными глазами.

– Ну что, успокоилась? – спросил Селен, медленно подбираясь ближе. Несмотря на то что он ступал по сухим листьям, они, рассыпаясь, не издавали ни звука под его поступью.

Я кивнула и инстинктивно сделала шаг назад – в противоположность тому, который сделал ко мне Селен.

– Скажи мне только, – попросила я, сжав в пальцах подол заляпанного платья, чтобы скрыть судорогу, которой их сводило, – что случится, когда мы снова станем одним целым? Мир будет в безопасности?

– Не знаю, – пожал плечами Селен, и я разозлилась.

– Так подумай! – И указала кивком на губчатые стены, что были не чем иным, как костями самого старого дракона, которого мне только доводилось встречать. – Ты говорил, что Сенджу и раньше бывал здесь, ещё до окаменения. Вы встречались, когда ты был ещё туманом, верно? Что ты слышал? Что он рассказывал тебе или кому-либо? Предупреждал ли о чём-то?

Селен вздохнул устало, но призадумался. Потёр костяшкой указательного пальца ямочку под нижней губой, всё ещё бруснично-красной от моей крови, и неуверенно произнёс:

– Я мало что знаю о Сенджу, кроме того, что это он породил нас с тобой и что он же хотел нас убить. Помню только, когда я уже был, но самого себя у меня ещё не было, – извини, не знаю, как сказать иначе. – Сенджу часто говорил солнцу: «Расколотое надвое рано или поздно разбивается на ещё тысячу частей, но если починишь два, то починишь и тысячу». Такое тебя устроит, госпожа?

Я снова стиснула платье в пальцах – на этот раз от облегчения – и бегло глянула на своё отражение в сдвинутом трюмо.

Вот что такое красные пряди волос – те самые осколки. Осколками было и Увядание, от которого всему Кругу предстояло пережить самую голодную зиму за тысячу лет; и те люди, которыми Селен тщетно пытался заполнить пустоту нутра, меняя плоть на плоть, но не в силах обрести душу; и боги, сгинувшие по той же причине. Всё это – последствия неверно законченного ритуала принца Оберона и Сенджу. Мелкие колючие крупицы того, что однажды разбилось пополам.

– Я никогда не хотел, чтобы ты страдала, – прошептал Селен, и каким-то образом дистанция, разделяющая нас, исчезла. Я поняла: то, что я до сих пор не переваривалась у него в желудке, было вовсе не моей победой, а его снисхождением. Но час настал. Пальцы Селена легли на мою изувеченную щеку и висок, под которым, в уголке глаза, снова собралась слеза. – Обещаю, всё закончится быстро. Ты станешь моим сердцем, и я буду бережно носить тебя в себе. Ну же, драгоценная госпожа. – Селенит наклонился к моим губам. – Накорми меня собой.

Я закрыла глаза и отпустила всё на свете – руки, шерстяную нить с мизинца, драконью кровь, закипающую в жилах. Селен поцеловал меня так же нежно и неловко, как до этого…

Но в этот раз я укусила его первой.

Платье на мне затрещало по швам, разорвалось и опало. Тело покрылось светлой, как пшеничные колосья, чешуёй. Огонь, в котором сгорали мои внутренности и вся моя людская суть, вырвался наружу. Он вывернул наизнанку рёбра, сломав их, и стал ломать челюсти, превращая их в клыкастую пасть. Те зубы, которые вытолкнули изо рта мои собственные, были размером с охотничью стрелу каждый. Я легко вонзилась ими Селену в лицо, обхватив всю щеку от линии губ до брови разом, и погрузила серповидные когти ему под лопатки, насадив на них, как на крюки, чтобы он не мог вырваться.

– Рубин! Что ты делаешь?!

– Это не я принадлежу тебе! – закричала я, раздирая его заживо, как он раздирал меня. – Это ты принадлежишь мне! Ты – моя часть. И я верну тебя себе!

Проклятие, что знало лишь голод, вдруг узнало, что значит страх. Наконец-то его испытывала не я. Селен испустил вопль сразу десятком голосов, словно не знал, какой из них подействует на меня, и стал биться с такой силой, что проломил нами, сцепленными вместе, и мебель, и несколько стен. Но так и не освободился. Хватка моя больше не была человеческой, а ни один дракон не упустит свою добычу. Челюсти, когти и задние лапы с остроконечным хвостом, обвившимся вокруг Селена петлями, держали его намертво. Весь ужас и всё отчаяние, от которых я металась во снах по подушке год напролёт, обернулись яростью. То, что я делала, было одновременно и возмездием, и естественной природой всех вещей – соединяться и возвращаться к началу.

– Отпусти меня! Всё должно быть не так!

Я оторвала от него кусок, проглотила и тут же оторвала следующий; не жуя, не раздумывая. Дробила клыками кости с суставами и наполняла желудок омерзительной безвкусной плотью, выпивая даже кровь, которую Селен набрал из тысяч других людей по всему континенту. Тем самым я будто и впрямь возвращала отнятое: очень скоро сопротивление Селена стало слабым и вялым, и ни одна из ран, которые я нанесла ему, так и не зажила. То, что должно быть целым, наконец-то целым и становилось, и даже его проклятая природа не желала препятствовать этому.

– Это тебе за Матти! – прорычала я, утратив и человеческий голос, и облик, но зная, что Селен всё равно услышит и поймёт меня, пускай от его головы и осталась лишь челюсть, а от тела – половина туловища. – Это за Ллеу! – Ещё один кусок был вырван и съеден вместе с костями и хрящами. – А это за Кочевника! – И ещё один. – За Совиного Принца и всех богов!

– Ты… – Селен улыбнулся остатками того, что некогда было его ртом. – Ты всё равно такая красивая, Рубин.

«То, что он с тобою сделать хочет, сделай с ним».

И я сделала. Я не оставила от Селенита ни крошечной его части – всё разорвала, раскрошила и съела. Сначала голову, чтобы алые глаза больше никогда не смотрели на меня с тем одержимым и болезненным обожанием, с каким смотрят звери, не люди; затем я перегрызла шею, руки и белоснежную грудь с тонкими ключицами, а после добралась и до всего остального. Крылья остались сложенными, прижимаясь к спине, чтобы не задевать свод пещеры, а хвост сгребал останки вокруг, дабы я ничего не забыла и не упустила. Боясь, что Селен вернётся, я вылизала даже кровь на полу, и в конце концов передо мной остались лишь обломки слишком твёрдых и широких косточек, не пролезающих в горло, да лоскуты порванной одежды. То, что всегда было пустотой, в неё же и превратилось.

Спустя время, пока я облизывалась и на всякий случай проверяла щели в полу, драконья чешуя растаяла. Ко мне вернулись отринутая человечность и человеческое естество, крошечное голое тело в залежах костей и крови. Оно смотрело на меня из надколотого и опрокинутого трюмо необычайно спокойным взглядом, пропуская сквозь пальцы локоны волос, слипшиеся и грязные, но снова светлые, как липовый мёд.

Я села на полу в центре комнаты, подтянула колени к груди и оглянулась по углам, когда те вдруг наполнились звуками дивных голосов. На Западе запела пастушья флейта и засмеялась Кроличья Невеста. На Востоке зазвенели монеты из злата и захлопали крылья Совиного Принца. На Юге зарычали хищные звери и поднял свой топор Медвежий Страж. Так звучали осколки исцелённого мира, соединяясь.

Всё снова вернулось на круги своя – и боги тоже.

– Рубин?

Боль оставила после себя слабость, а осмысление случившегося – желание забыться, потерять сознание. Зато в желудке было тепло и тяжело. Чувство сытости казалось отвратительно приятным, а долгожданная целостность ощущалась как вправленный на место позвонок. Я подняла голову и увидела Соляриса, стоящего надо мной с чистым покрывалом в руках. Даже сейчас он смотрел на что угодно, только не на моё нагое тело. Это заставило меня улыбнуться, несмотря на медный вкус крови, растёкшийся во рту, когда я облизнула зажившие губы.

– Со мной всё хорошо, – сказала я. – Теперь мы можем лететь домой.

15

Горячее, чем звёзды, крепче, чем сталь

Несмотря на то что все осколки мироздания собрались воедино, трещины на нём ещё не зажили. Однако теперь сквозь них сочилась не кровь, а золото.

Пшеничные поля, ещё недавно выеденные гнилью до последнего зёрнышка, лоснились длинными колосьями. На каждой ниве трудилось по семеро, а то и с дюжину крестьян. Мешки с собранным зерном расходились по всей деревне и за её пределы, покуда ни один погреб не мог уместить в себя столько урожая разом. Мельницы крутились, разгоняя облака, топились каменные печи, и даже из самой бедной хижины струился аромат сдобной выпечки и хлеба. Воскресшие боги словно умилостивились и щедро вознаградили человечество, посеяв в нашу отравленную землю собственные благословенные семена, что всходили даже там, где прежде не всходило ничего и никогда. Так зима больше не грозила Кругу ни болезнями, ни голодом и даже обещала стать самой сытной за последнюю тысячу лет. Весь континент трудился с самого восхода солнца до его заката, а после пел и праздновал, гулял по улицам с раскрашенными лицами, как накануне летнего Эсбата, пускай уже скоро должен был наступить Эсбат зимний.

Несмотря на это, на улице было неестественно тепло, почти жарко. Никакие заморозки не угадывались ни в ярком солнце, ни в зелёной траве. Раньше, куда бы ты ни пошёл в месяц пряжи, всюду тебя встречал скрипучий мороз, слякоть и увядшие цветы. Теперь же всё утопало в золотых листьях с такими же золотыми плодами на каждом мало-мальски окрепшем древе, словно осень спелась с весною и провернула Колесо года вперёд.

Но не только пшеничные поля и плодовые деревья – яблони, груши, сливы – принесли богатый урожай, созрев всего за несколько ночей, – кустарники зацвели тоже. Белые ландыши и маки снова застелили собою всю тропу от замка Дейрдре до Цветочного озера, и кленовые леса, что обступали его, наводнились крупными ягодами. Наша с Солярисом игра, кто соберёт больше черники, закончилась, едва начавшись: мы сделали всего несколько шагов в глубь золочёной рощи, как обе корзинки сразу заполнились доверху. Малина, брусника и красная смородина давали сок, сладкий и липкий, как мёд. Он тёк по пальцам, собирался в уголках губ, когда вместо корзины ягоды стали отправляться сразу в рот, и вкус их на кончике раздвоенного языка, сплетающегося с моим, казался особенно прекрасным.

– Сол, ягоды…

– Соберём новые.

Корзинка опрокинулась где-то под нашими спинами. Трава, хоть и жёлтая, как солома, оказалась упругой и мягкой. Она запуталась в его и моих волосах, защекотала обнажённую кожу и быстро промялась под подстилкой из снятых одежд да тех самых раздавленных ягод, высыпавшихся из корзины.

Сколько бы лет ни миновало, сколько бы ни миновало битв и трагедий, Солярис никогда не менялся, как эта самая осень, будто навеки застывшая. Горящие янтарём глаза смотрели на меня так, будто видели впервые, и мне захотелось убрать распустившиеся волосы с груди, чтобы он смотрел ещё дольше, ещё внимательнее. Так я и сделала. Горло Соляриса дрогнуло. Взгляд опустился ниже. Поцелуй со вкусом черники стал солоноватым, терпким, когда Солярис сначала прошёлся губами там, где проходился ими по мне ещё в сиде, разведя мои бёдра и приподняв их к своему лицу.

Везде, где я касалась Сола, кожа его становилась горячей, как раскалённые угли, и прореза`лась жемчужная чешуя. Я проложила дорожку из перламутра собственной рукой – от бордовой полосы на шее по крепкой груди и до плоского живота, где в самом низу кончики пальцев царапали короткие белоснежные волосы. Я пересекла бледные шрамы на его рёбрах, обвела напряжённые мышцы, очерченные под полупрозрачной кожей рельефом, и вернулась к тёплой бледной щеке. Солярис тут же прижался ею к моей раскрытой ладони, как котёнок, а не дракон.

– Ты всегда так много делаешь для меня, Солярис. Так заботишься, защищаешь, лелеешь… Позволишь в этот раз мне тоже любить тебя? – прошептала я несдержанно, и румянец впервые в жизни затопил лицо Сола до самых ушей.

Он лёг на спину туда, откуда я встала, и послушно принял мой вес на своих бёдрах, придерживая под поясницей. Точно с таким же послушанием он принял меня, а я приняла его. Пальцы смяли бока, не сильно, чтобы не оставить синяков, но достаточно, чтобы я поняла, как ему приятно. Кожа соприкасалась с кожей, сердце соприкоснулось с сердцем. Соединились, словно ещё два осколка. Сол всегда был молчаливым, тихим, но только не сейчас. Дыхание его, тяжёлое и грудное, было музыкой; лихорадочный бессвязный шёпот то на общем, то на драконьем языке – молитвой; а откинутая назад голова с растрепавшимися волосами, в которых затерялись травинки и ягоды, – картиной, краше, чем все королевские гобелены и мозаики.

Когда я попыталась спуститься и лечь рядом, Солярис удержал меня на месте. Тяжёлая ладонь легла мне на затылок, и я не нашла сил сопротивляться. Желание оставаться единым целым, пока это возможно, было обоюдным.

– «Пожалуйста, не останавливайся». Я правильно перевела? – спросила я шутливо, прижавшись щекой к его плечу, чтобы увидеть, как Солярис вздрагивает и стеснительно отводит взгляд. Похоже, он надеялся, что я не расслышу за собственным голосом и шелестом травы то сумбурное бормотание, с которым он зарывался носом мне в шею, когда прижимал к себе.

– Не понимаю, о чём ты.

– Кажется, там было ещё «люблю» и «я близко»…

– Цыц.

Фибулы и заколки валялись рядом, а мои волосы, расплетённые, струились меж его когтей. Каждый вечер я расчёсывала их перед сном и каждый раз проверяла, не завелась ли средь липового мёда красная прядь, а затем вздыхала с облегчением – нет, не завелась. И не заведётся никогда. Нет больше Красного тумана. Нет Селена и нет проклятия. Я цела, хоть и покрыта шрамами шире и глубже, чем раньше – то разумная плата любой королевы за покой.

На самом деле, улетая с проклятого острова, я больше боялась не того, что Селен вернётся, а того, что воспоминания о нём будут преследовать меня по ночам. Что я буду ворочаться хуже прежнего, постоянно возвращаться к тому, что содеяла с плотью и кровью существа живого, хоть и бездушного, и буду прокручивать в голове каждое его слово, как похоронную песнь. Но вот прошло столько дней, столько недель и тех самых ночей, а я жила дальше. И вспоминала о нём лишь в те редкие моменты, когда смотрела в зеркало или на Соляриса. Как сейчас, когда привстала на локтях, чтобы убедиться: распростёртый подо мной на земле, с искусанными губами, покрытый влажным блеском, травой и следами от ягод, он выглядит безмерно любимым и влюблённым.

– А Селен сказал, что ты не сможешь дать мне ту любовь, которую я жажду, – вырвалось у меня вместе с глухим смешком. – Именно тогда я и поняла, до чего он глуп и что я легко смогу обвести его вокруг пальца.

– Действительно глупец, – поправил Солярис и заправил локон мне за ухо, задев когтем изумрудную серьгу, что сумел найти на острове и возвратить мне. Та звякнула в ответ, разлилась радостной мелодией. – Как можно не замечать столь очевидных вещей? Вся моя любовь давно заключена в тебе. Это больше не чувство. Это вся ты.

Я улыбнулась, учтиво промолчав о том, что от сказанного уши Соляриса покраснели даже сильнее, чем когда я разделась. Затем я наклонилась к его приоткрытым губам, не отводя взгляда от жёлтых глаз, широко распахнутых и заворожённых моими движениями, и всё повторилось сначала. Крона деревьев раскачивалась от сухого ветра. Всё, что мы делали, навеки осталось в её тени, а вода Цветочного озера, в котором мы искупались после, смыла все секреты.

– Снова Няван, госпожа.

Хоть трещины на мироздании больше не сочились кровью, но ею по-прежнему сочились трещины на моих землях. С каждым днём мне всё больше казалось, что, сколько бы я ни пыталась их залатать, этот треск всегда будет раздаваться снова. Я слышала его каждый раз, когда ступала в зал Совета или когда позволяла себе сбежать в кленовые леса на день, а затем возвращалась оттуда с корзинкой переспелых ягод и мокрыми волосами, вьющимися на кончиках, и заставала Гвидиона прямо у ворот с очередным дурным известием.

– Пять тысяч бывших рабовладельцев взялись за копья и мечи, – продолжил он, когда я поставила корзинку на пол, откуда её сразу же подхватила и утащила маленькая кухарка. – В остальном Немайне всё спокойно, но то восстали знатные дома, богатые. Точнее, они были таковыми, пока всю работу за них выполняли трэллы… Тем не менее их имена всё ещё имеют вес. Нам сейчас опасно допускать такие распри. Мятеж – это всегда пожар. Если не наказать их сейчас, он может пойти дальше, перекинуться на соседние города…

– Чего они хотят? Всё того же? – спросила я устало, поправляя мятое платье сплошь в прилипших травах и разводах, которое Гвидион обвёл быстрым, но красноречивым взглядом. – Чтоб я трэллов им вернула? Независимость дала?

– Чтобы вы изгнали драконов с их земель, госпожа.

Я обернулась, чтобы взглянуть на Сола и узнать, что он думает об этом, но того уже и след простыл. Везде, где мне не требовалась защита, он, как всегда, предпочитал лениться и сбегать, только бы не работать дольше положенного и уж тем более не вникать в суть политических вещей. «Хоть что-то в этом мире осталось неизменным», – подумала я, настолько устав от потрясений, что обрадовалась даже этому.

– Это теперь и есть земли драконов, – ответила я, возвратив взгляд к Гвидиону. – Фергус, Немайн и Керидвен отошли во владения Сердца бессрочно и безраздельно. Пора бы им это понять.

– Что прикажете делать, госпожа?

– Пускай драконы и дальше управляют туатами, как считают нужным. Не нужно, чтоб они людей сами карали, только ненависть в них пуще прежнего взрастят да отвернут от себя тех, кто уже их принял. Однако учитывая, что немайнцы лишь силу понимают, проявить её придётся кому-то другому. – Я отвернулась к окну, за витражом которого колыхался неизменно красный лес, взращённый на крови, и задумалась на несколько минут. – Да, пусть наши люди займутся этим.

– Госпожа, вы уверены?

– Дейрдре терять уже нечего, все и без того считают, что я отродье Дикого, раз способна керидвенцев, как пшено, косить. Пошли туда Мидира сразу после Фергуса. Он уже научен, знает, как мятежи подавлять.

Гвидион кивнул, сделал несколько пометок пером в свёртке, который вытащил из рукава вместе с футляром для ворона, и засеменил рядом, когда я двинулась в обход тронного зала. Там вовсю гремели молотками и ругались камнерезы. Чёрная ониксовая пыль летела из дверных щелей, и я намеренно свернула на лестницу, избегая грязи и желания заглянуть в зал раньше положенного, проверить, как идёт работа, и спросить, успеют ли ремесленники закончить её к следующему закату, как обещали. При виде кусков цельного камня, разложенных подле дверей, сердце сжималось в тоске и сомнениях. Сжалось оно и когда Гвидион вдруг остановился посреди лестницы и, закончив с прошлыми пометками, взялся за следующие, а потому сказал:

– Драгоценная госпожа, есть ещё кое-что, что надо обсудить…

– Да? – Я со вздохом обернулась, задержавшись на средней ступеньке подле двух сопровождающих меня хускарлов, и посмотрела на Гвидиона сверху вниз. Сколько бы раз он ни услышал отказ, но продолжал настаивать на своём. Даже формулировку использовал ту же самую, слово в слово:

– Нам нужно избрать нового королевского сейдмана, госпожа. Или вёльву. Несколько кандидатур уже…

– Мы обсуждали это ранее, Гвидион, и условились, что не вернёмся к этому вопросу впредь. Это место останется за детьми Виланды, покуда они живы, даже если они не захотят занять его. Сейчас нам всё равно не нужна такая помощь. Хватит с меня сейда.

– Но рука не может оставаться крепкой, когда один из пальцев…

– Нет. – Этого слова было достаточно, чтобы Гвидион замолчал. По крайней мере, до завтра. Отвернувшись, я продолжила взбирался по лестнице и бросила напоследок: – Лучше убедись, что всё готово к пиру. Ярлы скоро прибудут. Это мой второй сейм, и на сей раз всё должно пройти достойно, без происшествий.

– Я надеялся, что Маттиола…

– Ты знаешь, что Маттиоле сейчас не до этого. Она больше не мой сенешаль. Временно её долг исполняешь ты.

Гвидион опять закряхтел за моей спиной, но уже от недовольства. Раньше он хорошо управлялся с хозяйством замка, но Маттиола справлялась ещё лучше. В крепости протяжённостью с лигу вдоль берега Изумрудного моря она умудрялась поддерживать неизменную чистоту. Теперь, без неё, зеркала под потолком вновь замаслились и потускнели, в углах раскинулась паутина, а в коридорах то и дело встречались отгоревшие факелы, которые забывали поменять. Было даже страшно представить, какое запустение ждёт замок, когда Маттиола покинет его окончательно. Но ещё страшнее было то, какое запустение без неё ждёт мою жизнь.

– Матти?

Я перешагнула через несколько сундуков, сложенных друг на друге, из расщелин в которых торчали пёстрые ткани и недошитые гобелены, и протиснулась в приоткрытую дверь. Комната Матти всегда была обставлена скудно, словно она всего лишь гостила здесь, а не жила с раннего детства. Сейчас же, когда половина вещей её оказалась убрана в ларцы, комната и вовсе выглядела пустой. Тёмные шторы закрывали окна из зелёных и пурпурных стёкол, делающих спальню Матти похожей на сад, и света катастрофически не хватало. Я двинулась в центр на ощупь, задевая локтями цветочные горшки, коих здесь всегда было немерено, пытаясь добраться до берёзовой ширмы, где висели поношенные платья и передники.

– Матти, – позвала я снова. – Ты уже все вещи собрала?

Комната оказалась пустой не только на вид. Маттиолы в ней не было тоже, но зато был её портрет на добротном холсте, расстеленный поверх постели. Вельгар не соврал, когда сказал, что у его брата Осилиала талант и искусные руки: только талантливый художник и мог нарисовать человека таким, какой он есть на самом деле, не приврав, не приукрасив, но при этом всё равно породив шедевр. Каждая краска, казалось, находится на своём законном месте: пепел и зелень в глазах, персик на коже, кораллы на щеках, уголь в волосах и ресницах. Разве что шрамы выглядели чуть бледнее и незаметнее, будто заживали на нарисованной Матти быстрее, чем в жизни. Я словно смотрела на Матти сквозь годы, смотрела в будущее: она улыбалась, счастливая, исцелённая. Такая, какой заслуживала быть после всего того, через что ей пришлось пройти. Немо молясь Совиному Принцу, чтобы то место, куда Маттиола отправлялась, непременно сделало её такой, как на портрете, я бережно свернула холст, смотала холщовой верёвкой и убрала в незапертый сундук к остальным картинам, где лежал и старый выцветший портрет их семьи, половины которой теперь не было в живых.

Во всём замке оставалось лишь одно место, куда Маттиола теперь могла пойти.

– Начисто дом убираю, пауков из углов выгоняю. В моём доме им места не будет, каждый паук дорогу ко мне позабудет. Брысь, пауки! Брысь!

– Надо же, впервые слышу такой сейд. А от Гвидиона с его вечными казёнными счётами есть что-нибудь?

Маттиола, вовсю натирающая жертвенный алтарь из белого мрамора, к которому лично я даже кончиками пальцев прикасаться брезговала, сдула со лба волосы и подняла голову. На её поясе больше не висели ключи от кладовых и тупой нож, атрибуты сенешаля как управителя хозяйства, а наряд уже был походным, из штанов с туникой, будто Матти разнашивала их перед завтрашним отбытием. Пауки, должно быть, действительно разбегались от неё в страхе, но вряд ли из-за заговора: от её тряпки тянулся такой удушливый шлейф настоя из душицы и белены, что даже я, едва спустившись в катакомбы, зажала рукавом нос. Очевидно, этим настоем Матти тщетно пыталась вытравить из Безмолвного павильона запах смерти, как уже вытравила из него следы жертвоприношений и ритуалов. Использованные склянки и сосуды лежали по коробкам, покрытые описаниями неподобающих практик пергаменты тлели в печи. Нигде не было видно ужасных инструментов – клинков с изогнутыми лезвиями, щипцов – и звериных частей, некогда украшающих пятый алтарь, ныне заставленный грязными вёдрами.

– Решила прибраться здесь сразу, чтобы к моему возращению всё было готово, – объяснила Матти, скидывая тряпку в кадку с душистой зелёной водицей.

– Ты ещё никуда не уехала, а уже надумала возвращаться, – заметила я с беззлобной укоризной. – Кто знает, когда это будет.

– Но однажды ведь будет, – ответила она, окидывая взглядом зал. – Рано или поздно мне придётся…

«Придётся», – произнесла она, и после этого разговор можно было не продолжать. Маттиола вовсе не готовилась – она испытывала себя. Ибо не дрожат так мелко, если правда хотят вернуться. И не морщатся, перекладывая бронзовые чаши для жертвенной крови с места на место, если правда собираются ими пользоваться. Безмолвный павильон претил ей точно так же, как и сейд. Вместе с молоком её матери, которое мы когда-то делили на двоих, мы разделили и отношение к жизни и смерти. Отчасти я была рада, что Маттиола на самом деле не желает становиться вёльвой, ведь это значило, что её отношение к ним не изменилось. В отличие от моего.

– Маттиола. – Я обошла жертвенник по кругу и остановилась рядом с мастерским столом, на котором она раскладывала мешочки с сухоцветами и минералами. Те предназначались для божественных алтарей, но Ллеу хранил их нетронутыми, предпочитая вместо этого животные кости. – Ты ведь знаешь, что не обязана становиться вёльвой лишь потому, что так твой брат сказал, правда?

– Знаю, – ответила Маттиола, не поднимая головы.

– Ты сама хочешь этого, Матти?

Она не ответила. Пальцы её, потемневшие от растворов и грязи, крепко сжали один из мешочков. В том перекатывались обточенные морские камешки – точь-в-точь такие же, какие мы собирали на берегу Изумрудного моря в детстве, когда наступали отливы. Иногда Маттиола относила их братьям – не для ритуалов и ковки, а в дар, как талисманы. Однажды среди них нам попались бирюзовые самоцветы, похожие на лазурит. Прямо как те, которые Матти высыпала себе на ладонь, когда потянула шнурок и развязала мешочек.

– Ох, Ллеу, – вздохнула она. Да, это те самые самоцветы и были.

Впервые за месяц она не заплакала. Глаза её больше не выглядели красными и стеклянными, как в первые дни после известия, пришедшего вместе с разлагающимся телом издалека. Губы не подрагивали, не сжимались, проглатывая крики и плач. Вчера, прежде чем наконец-то вернуться в кузницу, Гектор сказал мне, что Маттиола наконец-то начала оправляться от горя – и, судя по всему, не ошибся. Какие-то самоцветы из прошлого больше не могли ранить её, покуда она каждое утро видела своего мёртвого близнеца, умываясь напротив зеркала. Я не могла представить, насколько это, должно быть, больно. Зато могла дать ей выбор, ларец с сокровищами, что обеспечат ей безбедную старость, и попросить дракона, нежно в неё влюблённого, унести её вместе с младшим братом далеко-далеко, где им обоим станет лучше.

Матти спрятала самоцветы обратно в мешочек, туго затянула его и посмотрела на меня с улыбкой такой вымученной, что я едва не отвела глаза, не в силах на неё смотреть.

– Знаешь, чего я хочу на самом деле? – спросила она вдруг дразнящим тоном. – Хочу узнать, сделала ли ты то самое, зачем ходила в лес вместе с Солярисом.

– Ты про то, собрала ли я чернику?

– Ага. – Улыбка Матти стала чуть более весёлой и искренней. – И драконьи ягодки. Ну что, я была права? Большие ли они?

– Матти!

Она засмеялась, но скрипуче, неестественно, пока убирала все мешочки на место и наверняка придумывала очередную неподобающую шутку.

А затем вдруг покачнулась.

– Матти! – воскликнула я снова.

Я подалась к ней, успела придержать за локоть прежде, чем она смахнула бы на пол добрую половину мешочков, а затем упала бы сама. Щёки её полыхнули, как в паучьей лихорадке, будто вся кровь разом прилила к лицу. На ощупь же кожа оставалась прохладной, как обычно: я приложила ко лбу Матти ладонь сразу же, как усадила её на жертвенный стол, лишь бы она не упала.

– Белены, видать, надышалась, – пробормотала Матти, когда наконец-то вернула власть над собственным телом, сделала несколько глотков свежей воды из поданного мной кувшина и выпрямилась. – Плохо сплю по ночам. Не верится, что уже завтра дом покину… Как на сундуки гляну, сердце от ужаса щемит.

– Боишься, Вельгар платья твои не дотащит? – отшутилась я, всё ещё держа Матти за плечо: не дай боги попробует встать и снова на пол осядет. – Глупая, не переживай ты о полёте! Вельгар будет останавливаться по первому твоему слову. Посмотришь Круг, побываешь в городах, где не бывала даже твоя госпожа. Только в Немайн не залетайте, ладно? Там неспокойно сейчас, буянов много. Лучше попроси Вельгара остановиться на ночлег в Золотой Пустоши – каньоне, где море раньше было. А в Сердце его матушка тебя встретит как родную. И Гектору прок: ремеслу драконьему обучится, ещё умнее вещицы делать сможет…

– Ты так о Гекторе говоришь, что теперь я сомневаюсь, надо ли брать его с собой. Вообще-то путешествие задумывалось ему в наказание, а не в подарок, – мрачно напомнила Матти и мягко отвела меня рукой, вставая. Поступь её снова окрепла, лицо сравнялось в цвете, и Маттиола без всяких признаков недомогания снова взялась за метёлку. Но кадку с травяным настоем всё же отодвинула ногой. – Слушай, раз мы заговорили о драконьих ягодах…

– Матти, не начинай, – простонала я, ничуть не сомневаясь, что теперь у меня лицо горит, точь-в-точь как у неё пару минут тому назад.

Сметая со столов всякий сор вместе с пауками, не успевшими спастись бегством, Маттиола всё-таки спросила из-за плеча:

– Ты ведь тоже слышала историю, как женщина от драконьего мужа зачинает, но не дитя у неё растёт в утробе, а яйцо? И как оно потом разрывает её на части, когда не может выхода найти. Правда это? Сильтан рассказывал…

– Всё, что тебе говорит Сильтан, запиши на деревянной дощечке и брось её в камин. Вот что от этой дощечки останется – ровно столько же в словах Сильтана правды, – закатила глаза я и содрогнулась, вспомнив, как он поведал мне ту же самую байку прямо за трапезным столом в Сердце. Возможно, отправлять туда Маттиолу было не такой уж хорошей идеей.

– Славно, – вздохнула Матти. – Значит, то не Волчьей Госпожи дар. Может, просто совпадение…

– В каком смысле? – нахмурилась я, но Матти только покачала головой и швырнула метёлку в кадку с застоявшейся водой.

– Ступай в чертоги, госпожа, отдохни после ягодного сбора перед встречей с ярлами. Пусть сегодня будет победный пир, торжественный, не как второй сейм, а как второе Вознесение. Мёд должен литься рекой, барды – петь до рассвета, а ты – танцевать и радоваться, слышишь? Ты истинная королева Круга. Так пусть весь Круг об этом и услышит, вспомнит.

Матти улыбнулась мне с сестринской гордостью, которую мне было так тяжело принять, глядя на то, какой её сделало моё правление. Но я улыбнулась в ответ, поклонилась низко-низко, как если бы она тоже была королевой, и двинулась наверх, решив не настаивать, чтобы Матти присоединилась ко мне. Пока что ей нечего было праздновать – только оплакивать.

– Спасибо, – сказала Маттиола напоследок, когда я почти скрылась в каменном туннеле, откуда из стен на меня смотрели пустые глазницы черепов. – Его погребальный драккар полыхал высоко и ярко, точно звезда упала с неба и приземлилась на воду. Будто он и впрямь герой.

Я ничего не ответила, не сумев проглотить тот горький ком из слёз, что поднялся к горлу. Ллеу не прослыл берсерком, чтобы быть похороненным в склепе, ближе к Заступнику и медвежьему логову. Он не был и поэтом, чтобы развеяться по ветру, и не был земледельцем, чтобы удобрить собою землю. Ллеу мог бы покоиться в таком же бархатном мешочке, какие раскладывала Матти по столу, и принести силу в один из будущих её ритуалов, но мы обе не были уверены, что Волчья Госпожа примет его после того, как он отвернулся от неё. Но его могли принять в Тир-на-Ног, ибо он спас ту, в ком текла кровь его жителей. Понадеяться на это и отправить тело Ллеу вплавь по Тихой реке, впадающей в Изумрудное море, как отправляли лишь королей и высокородных господ, было меньшим, чем я могла ему отплатить.

Самой же Маттиоле я решила отплатить тем, что отныне буду исполнять любую её волю. Потому я повелела открыть все бочки с мёдом, которые привезли из Столицы на гружёных телегах, и пригласила самых умелых бардов, встреченных мною на ярмарке в Эсбат, чтобы действительно праздновать, танцевать и веселиться. А ещё, повстречав Вельгара по пути в Медовый зал после купания и долгих переодеваний, я попросила его никогда не возвращать Маттиолу в Столицу и сделать всё для того, чтобы она возвращаться и не захотела.

– Ого! А я думал, она теперь только сырое мясо ест, – ахнул Сильтан, перегнувшись ко мне через серебряные блюда, когда проходил мимо господского стола и увидел меня с куском тыквенного пирога в руке. Я схватилась за пирог сразу же, как минула официальная часть сейма, полная клятв и даров. – Больше не бери в рот всякую гадость, госпожа, – напутствовал Сильтан. – И эту тоже, если ещё не поздно, хе-хе.

Он обвёл многозначительным взглядом Соляриса, неизменно бдящего возле моего плеча. Тот тактично сделал вид, что не расслышал, но стоило Сильтану отвернуться, как ему в затылок прилетела ложка. Невозмутимо пожав плечами на моё неодобрительное «Сол!», он снова осмотрел гудящий Медовый зал и, убедившись, что никто не намеревается затевать очередное восстание, вдруг отодвинул стул и сел рядом. Кажется, впервые.

Сколько бы пиров мы ни провели, сколько бы раз я ни ставила для него чистую тарелку по правую от себя руку и сколько бы ни берегла для него это почётное место, Сол ни разу не занимал его прежде. Оттого я даже оцепенела, перестав жевать. Оцепенел и Сол. Привыкший быть королевским зверем, но не гостем и уж точно не господином, делящим стол с королевой и советниками по бокам, он уставился на блюда с потерянным, почти испуганным видом, будто не знал, что нужно с ними делать. Спешно проглотив пирог, я от радости сама положила ему макрель с козьим сыром и скиром, не дожидаясь слуг, и пододвинула свой кубок с медовухой, настоянной на облепихе и летних травах. Солярис отпил молча и так же молча принялся есть. Спустя несколько глотков и кусочков сыра плечи его опустились, расслабились. А рука осталась лежать поверх моей, когда мы одновременно взялись за ножку драгоценного кубка. Так и пили из него по очереди. Не имея возможности быть со мной на людях ближе, чем это, Солярис каждый раз прикладывался к кубку лишь там, где на кайме оставался блестящий отпечаток моих губ.

– Хочешь что-то сказать, Гвидион? – спросил Солярис, не поворачивая головы, и я скосила глаза вбок, чтобы увидеть лицо Гвидиона в этот момент.

Сидя по другую от меня руку, всё это время он смотрел на нас чаще, чем в собственную тарелку, а когда заметил наши с Солом переплетённые пальцы в довесок к одному кубку – в эпоху моего деда так распивали мёд лишь супруги, – не сдержался. Развернулся всем корпусом, открыл рот и… закрыл его обратно. Очевидно, вовремя вспомнил, чем закончилась его прошлая попытка.

* * *

– Драгоценная госпожа, я ни в коем случае не ставлю под сомнение вашу силу и благоразумие, но учитывая, сколько раз вы уже оказывались на волосок от смерти… Не впору ли задуматься о будущем не только Круга, но и своего сверкающего рода? Ярл Дайре из Дану в самом расцвете сил, хорош собой и как раз драконицей воспитан… – начал Гвидион однажды за столом, едва я вернулась с Керидвена. Дайре тогда тоже прибыл с донесением о победе над Немайном – как всегда быстрее, чем любая конница, и, конечно же, в доспехах, подозрительно похожих на драконью чешую. Измотанная битвами, я лишь вяло отмахнулась от них двоих рукой. Дайре же, услыхав, о чём речь идёт, перестал жевать дарёного гуся и так скоробился, что вино потекло у него изо рта.

– Тебе саму королеву сватают, а ты морду кривишь? – прошипел ему Солярис из-под прижатого к подбородку кулака, на что Дайре удивился пуще прежнего.

– Так разве не твоя королева-то?

– Моя, – ответил Солярис сухо. – Но ещё раз посмеешь скорчиться – убью. И если согласишься, тоже убью.

* * *

После этого Солярис невзначай предложил Гвидиону прогуляться, и с тех пор тот больше ни разу не заговаривал со мной о «сохранении сверкающего рода». Не нашёл смелости заговорить и сейчас. Только сглотнул, пронзённый блеском жёлтых глаз, и отвернулся назад к своей тарелке.

– Я хотел сказать, что сейм проходит просто замечательно, госпожа! – проблеял он, берясь за кубок, и я сдержанно кивнула, скрывая вздох облегчения, наступившего сразу от множества вещей.

Гвидион был прав: прошло уже несколько часов с начала пира, а никто до сих пор не бросил мне вызов и не прислал ни одного оскорбительного письма. Девять столов Медового зала были заняты от края до края. Четыре из них, не считая Дейрдре, занимали люди, а три – драконы. И те и другие смеялись, пили и ели, как полагается. Даже если у кого-то и оставалось желание роптать на меня, после всех слухов и тысячи керидвенских саванов, разошедшихся по Кругу, ни у кого больше не находилось на это смелости. Даже ярл Тиви из Талиесина и ярл Клемент из Медб вели себя смирно, усыпав по приезде мой помост таким количеством шёлка и кожаных изделий, что хватило бы одеть целую армию – то была не дань и не повинность, но искупление. Я могла только гадать, что заставило их прибыть на сейм засветло и умолять меня позволить им стать частью Круга обратно: страх перед драконами, что отныне не сводили глаз с их земель, оставшись в числе моих хирдов, или же гейс, который они нарушили. Тот наверняка вернул свою силу, когда я вернула себе душу. Возможно, именно поэтому оба ярла и выглядели такими измученными, что даже не осилили ни одного бочонка с пивом, и беспрекословно испили из круговой чаши вместе с драконами, пущенной по Медовому залу одним из них.

Пурпурно-золотые ковры, как сумерки на небе и осенние листья на улицах города, стелились по полу рядами. На них танцевали альмеи – изящные девочки и женщины в жёлтых платках, прибывшие из Ши вместе с Ясу как ещё один её дар в довесок к моему новому мечу. Спустя время вместе с ними стали танцевать и драконы, а ещё позже – люди, которым Дайре подал пример, подхватив свою мать, Мераксель, под руки, и закружив её между столов. Только спустя час и несколько телят на вертелах, исчезнувших друг за другом вместе с гранатовым вином, к нему присоединилась раздобревшая Ясу. Прихрамывая из-за повреждённой лодыжки, с новыми шрамами на челюсти и щеках, она по-прежнему оставалась воином, поэтому прибыла в Столицу верхом, а не на повозке, и в парадных доспехах. В её чёрных подстриженных волосах звенели колокольчики, и ярл Найси – седой старик, одной ногой в могиле – то и дело оглядывался по сторонам, не понимая, откуда исходит звон. Он вздрогнул и опрокинул на себя мёд, когда рядом приземлился Шэрай с ножкой цыплёнка в зубах и попытался угостить его, как ярл по традиции угощает ярла.

Будучи известным средь сородичей учёным, именно Шэрай был избран возглавить Немайн, чтобы навеки избавить его от рабства, ибо «обесценивание жизни не что иное, как следствие обесценивания знаний, воли и ума». По тому же принципу Старшая Акивилла – Коронованная Травами, которая на Сердце взрастила персиковый сад из двух засушенных косточек, – возглавила Керидвен, край стужи и давно умершей земли, непригодной для возделывания. А ярлом Фергуса, самого златоносного туата, стал дракон высокий и крепкий, словно шахтёрский молот. Глядя на них троих, я буквально видела, какое будущее ждёт мои туаты – и была абсолютно спокойна за них.

– Я пошутил, я пошутил!

Поросячий визг Дайре неожиданно достиг самых дальних уголков Медового зала, и все гости обернулись. Я успела увидеть, как он наклонился к уху Ясу, подсев к ней на скамью, и прошептал ей что-то, отчего её смуглое лицо вспыхнуло и она замахнулась на него пустым кувшином, как дубинкой. Вовремя заметив, что я смотрю на них, заинтересованная, Ясу неуклюже застыла и быстро вернула кувшин на место. А затем взялась за бронзовый кубок с мёдом.

– За драгоценную госпожу Рубин! Да будет долог и славен её век! – крикнула Ясу через весь зал. Голоса, вторившие ей, были пьяными, но искренними. К ним примешался и голос ярла Клемента, порядком захмелевшего и явно позабывшего, как унизительно он вёл себя на прошлом сейме, и даже голос Сильтана, довольно сидящего в углу с одной из альмей на коленках.

Но всех их заглушил голос другой – неистовый требовательный рёв:

– НЕСИТЕ МНЕ ОГУРЦЫ!

Мы с Солярисом переглянулись и одновременно вздохнули, так же одновременно признавая, что наш покой окончен. Протерев салфеткой рот, Сол поднялся из-за стола первым, спустился с помоста и подал мне руку. Филиды, наперебой предсказывающие хирдманам новые ратные подвиги и несметные богатства, тут же расступились перед нами. Расступилась и вереница слуг, носящая туда-сюда тарелки из бадстовы и обратно. Больше всего тарелок этих, как и ожидалось, копилось в самом конце зала. Там же стояли бочки с соленьями, опустошённые до дна – даже рассола не осталось, – и валялись косточки с непрожеванными зелёными стеблями да кожурой.

– Огурец! Картошка! – восклицал Кочевник, называя по очереди каждый фрукт или овощ, который с хрустом запихивал себе в рот. Из-за этого его слова становились всё более скомканными и неразборчивыми, пока окончательно не превратились в мычание: – Лук! Тыква! Свекла! Яблок-хо! Груш-хша! Пом-р-пр!

Солярис придержал меня за рукав платья в десяти шагах от его стола, будто боялся, что он и нас случайно съест. Весь измазанный в красно-жёлтом соке, точно в новом боевом раскрасе, Кочевник выглядел поистине устрашающе. Даже его бинты под шеей пошли овощными пятнами, точно шов на грудине опять открылся. От этого Мелихор, приставленная к Кочевнику заместо весталки и сидящая рядом, не знала, за что хвататься: не то гобеленные салфетки подавать, не то новые яства. Последние Кочевник сметал без разбора, практически не жуя, но сколько бы ни ел отныне, всё равно не исцелялся. Потому выглядел всё ещё скверно, как месяц тому назад, когда только очнулся в полевом лагере после ранения: под глазами – фиолетовые синяки, а на голых плечах – кровоподтёки и гематомы, оставленные той силой, с которой Селен проткнул ему сердце. Не я одна теперь ходила со шрамами на нём.

«Я пообещал не вкушать растительную пищу до тех пор, пока вражеское копьё не пронзит моё сердце», – сказал Кочевник однажды, когда бахвалился своим гейсом в темнице. Оказывается, боги понимали гейсы буквально – и буквально же их исполняли.

– Ещё тыквы принеси, девка! Я почётный гость здесь, между прочим. Не просто так за отдельным столом сижу, – гаркнул Кочевник в бадстову, но, завидев нас, поутих и приосанился. – Вон, даже драгоценная госпожа лично снизошла!

– К такому-то герою и не снизойти, – цокнула языком я, тактично умолчав о том, что за стол отдельный мы его посадили, чтобы он гостей других не распугал и сам не пострадал, ввязавшись с ними в драку. – Постой, ты что, за весь вечер ни одну свиную рульку не съел? Правда теперь лишь овощами с фруктами питаешься? Не вредно ли?

– Уж точно не вреднее, чем одно лишь мясо жрать, – пробормотал Солярис мне на ухо. – Как представлю такую жизнь, так повеситься сразу хочется.

– Нормальная у меня жизнь была! Свиные рульки святы. Я же твои черничные тарталетки не срамлю, – огрызнулся Кочевник, но вежливо указал нам на противоположную скамью, предлагая сесть напротив. Даже подал чистые кубки и разлил медовуху из своего кувшина. – Я ненавидел овощи, потому что Медвежий Страж их ненавидит. Мне было семь, когда я ел тыкву в последний раз. Тогда я и не знал, что она такая вкусная, если с козьим сыром да травами её запечь! Удаль десяти медведей и божественная цельба, конечно, хороши, но овощи, оказывается, гораздо лучше. Особенно те, что солёненькие! Вот наемся их до отвала, надоедят они мне, и, может, тогда я снова Стражу клятву понесу…

– Я, конечно, не знаток божественных провидений, но что-то подсказывает мне, что это работает не так, – заметил Солярис осторожно, садясь за стол, на что Мелихор пнула его под столом и пододвинула к Кочевнику новую корзину, только-только вынесенную с кухни. На этот раз в ней лежала отварная кукуруза.

– Кушай, Кай, кушай! Тебе надо выздоравливать, крепчать. А то Тесея в Хардвике ждёт, будет волноваться, если не прибудешь за ней к сроку. Я ведь Дикие земли показать вам обещала, помнишь? И все-все туаты, какие только захотите! Столько приключений впереди нас ждёт, целая людская жизнь вместе. Подлить мёда? Или пива принести? Может, хватит овощей, лучше ягод или сластей каких?

Мелихор придвинулась к Кочевнику вплотную. Все эти дни она заботилась о нём похлеще служанок, урчала и не отходила ни на шаг. Плакала она, впрочем, тоже больше, чем кто-либо, пока Кочевник стенал и обливался потом в лихорадке, и дыра в его груди заживала еле-еле, оставляя страшный шанс, что оправиться он уже не сможет. Сама-то Мелихор исцелилась быстро, уже через два дня рассекала керидвенское небо, как дозорный, а затем сама вызвалась отнести Кочевника к Тесее в Хардвик, когда та с вороном прислала весть, что истинная Кроличья Невеста вернула её в родной мир, прямиком домой в деревню, где они росли и жили.

Завидев, как мы с Солом снова переглядываемся, топя улыбки в мёде, Кочевник заворчал, отсел от Мелихор в сторону, и по щекам его потёк румянец, точно свежие брызги овощного сока.

– Ха-ха, а вспомнить-то, как всё начиналось. Недаром говорят, что самая крепкая дружба – это дружба, зародившаяся после драки! – ощерился тот, когда Солярис, поддавшись на мои уговоры, согласился в конце пира разделить с ним полный рог настойки из мелассы. По традиции подобное питьё связывало побратимов, как кровь, как одно сражение.

Сделав свой глоток и тем самым закрепив почётные узы, заставившие Кочевника гордо воссиять и снова схватиться за еду, Сол бросил на него хмурый взгляд.

– Дружба? Когда это мы успели друзьями стать? – И, когда лицо Кочевника вытянулось и даже Мелихор выронила орешек из когтей, который обгрызла со всех сторон, пытаясь открыть, Солярис ухмыльнулся. – Да шучу я.

– Знаешь, дружба дружбой, но моё желание убить тебя крепнет с каждым днём.

– Хочешь попробовать ещё раз, пёс?

И всё стало как прежде. Всё снова стало хорошо.

* * *

– Готово, драгоценная госпожа! Мы закончили!

Как я и думала, мастера не управились к сейму. Слуги уже начали прибирать Медовый зал после отъезда ярлов, что пили и ели там восемь суток кряду. У его порога всё ещё вились атласные ленты, сорванные с потолка, и лежали грязные ковры, истоптанные в танцах. На задний двор катили пустые бочки – по меньшей мере с сотню, – и по всему замку тянулся пряный шлейф. Всего лишь пройдясь по коридору, уже можно было опьянеть.

Отложив стопку рыхлых бумаг и дощечек (на бумагах Гвидион всегда излагал расходы и важные государственные моления, а на дощечках – прошения, крестьянские или городские), я поднялась со своего места и вышла из-за стола Совета. Самих советников здесь уже не было, поэтому не было и свидетелей того, как я заламываю от волнения пальцы, следуя за мастерёнком, прибежавшим ко мне. Он, чумазый и сгорбленный после долгих часов работы, проводил меня в самое сердце замка – туда, где стены покрывали трещины, мрамор и кровь и где каждая история брала своё начало.

– Он прекрасен, госпожа! – вздохнул Гвидион, прибыв на место даже раньше моего, несмотря на планируемый отход ко сну: под шерстяным плащом угадывалась ночная сорочка. – Прекрасный трон для прекрасной королевы.

Трон. Он сменялся каждый раз, когда в Дейрдре сменялся правитель. Нынешний король всегда заказывал трон для будущего. Но сначала он смотрел и предсказывал, каким правителем тот станет – какой камень, форма, цвет отразят его лучше, чем слова и мысли. Трон отцовский, который дробили больше месяца – до того здоровым и прочным оказался монолит, – был чёрным и с острыми гранями, прямо как натура самого отца. Мой же трон, который теперь возвышался на его месте, напоминал сундук с сокровищами. Золотое стекло обрамляло самоцветы вдоль спинки с подлокотниками, и вместе они образовывали цветочный узор, похожий на витраж. Набравшись смелости, я медленно дотронулась до них кончиками пальцев. На ощупь те оказались удивительно тёплыми, будто нагрелись от тающих вокруг свечей, и грани их не резали, не цеплялись. Плавные, закруглённые края без острых выступов и углов.

– Прекрасный трон, – повторила я шёпотом и отстранилась, так и не осмелившись на него сесть.

Когда все ушли, я осталась. Стояла напротив трона точно так же, как в тот день, когда видела отца живым последний раз. Тогда я была принцессой, заложницей чужой воли – теперь же я была королевой, заложницей судьбы. Раньше гобелены, шитые золотыми нитями, скрывали пятна и несовершенства этого зала, но я повелела снять их и отказалась возвращать. Поэтому тронный зал был совершенно пустым, одновременно чистым и скверным, белоснежным и тёмным в просачивающейся из окон чернильной ночи. Швы между каменными плитами напоминали шрамы на человеческом теле, тёмно-бордовые – их тоже оставили чужие мечи и жестокие приказы. Эти швы, как и посеревшие от времени молочные стены, были концом отцовской истории и началом моей. Потому я и не собиралась прятать их, покрывать золотом или отбеливать. Статуя Дейрдре из нефрита, воздев руки к небу, видела мою решимость их принять. И не допустить, чтобы их становилось больше.

Бриллианты на её диадеме засияли, как звёзды, когда за окном вдруг раздался пронзительный волчий вой.

– Неужели… – выдохнула я, тут же забыв о троне.

«Это ты ко мне с просьбой обратилась, а не он. Но раз, говоришь, не твоя награда… Хорошо, я приду к нему, когда время настанет».

Мои шаги были такими же быстрыми, какими вмиг сделались удары сердца. Каждая секунда вдали от полуразрушенной башни, куда я мчалась со всех ног, подхватив полы подпоясанной туники, казалась мучительной вечностью. Это заставило меня бежать ещё быстрее, спотыкаясь. Будто я снова очутилась на Селенитовом острове и снова бежала от проклятия, только уже другого. Волки же выли, взывая к своей матери и круглой луне, жемчугом висящей над замком, и я немо молилась, чтобы успеть до того, как они замолчат. Коридоры сплелись, запутались, выстеленные факелами и петроглифами, но в конце концов я миновала южное крыло, за которым, как за краем мира, разлилась темнота. Правда, там же она кончилась: чуть дальше, из башенной комнаты, заставленной бесхозной утварью от стены до стены, тёк зернистый свет и струились тени.

– Волчья Госпожа!

Свечное пламя всколыхнулось от ветра, влетевшего в башню вместе со мной, и подняло на дыбы страницы книг, разложенных у Соляриса на подоконнике. Он читал их по очереди, сидя в кресле, и шустро перемещал плотную шерстяную закладку со строчки на строчку. Обложка той, что была раскрыта у него на ногах, вытянутых до края стоящей рядом постели, давно пошла плесенью и рассыпалась до самого переплёта. Должно быть, поэтому Сол и взялся за неё первой: он всегда считал, что чем древнее книга, тем сокровеннее знания, изложенные в ней. Оттого и оторвался от текста с таким недовольным видом, подняв на меня светящиеся в полумраке глаза.

– Что? – переспросил Солярис. – Что ты сказала?

– Вой… – выдавила я, прислонившись к снятой с петель двери, лежащей под сводом арки, и ткнула пальцем в надколотый витраж у него за спиной. Точнее в то, что было за ним.

Сол лениво повернул голову к окну, и оно мгновенно запотело от его дыхания.

– Ах, ты об этом. То просто волки свой месяц величают. Только посмотри, что на улице творится! И не так взвоешь.

Я перевела дыхание, держась за сердце, выпрыгивающее из груди после бега, и подошла к окну возле Сола.

– Невероятно, – прошептала я, мечась между ужасом и благоговением. Узоры инея ползли по стеклу, а дальше, прямо за ним, сыпал крупный снег, точно сверху вывернули подушки с лебяжьим пухом. В кромешной ночи не было видно ни леса, ни маковых полей, но я не сомневалась, что если ступлю за порог замка, то тут же окажусь в сугробе по самые уши. – Но только вчера ведь тепло было! Кочевник с Мелихор за сливами ходили…

– Боги лишь дали нам отсрочку, чтобы мы успели пополнить запасы на зиму. Тебе ли не знать, что всё в мире стремится к порядку, – напомнил Солярис, сдвинув закладку ниже. Пока я приходила в себя, оправляясь от изумления и разочарования, он успел прочесть ещё полстраницы. – Осень закончилась. Пришла зима.

«И волки воют, встречая её, а не Госпожу», – поняла я, прижавшись лбом к окну удручённо, но отдёрнулась: лоб заныл почти сразу, обожжённый лютующим снаружи морозом. Природа забирала своё жадно, ненасытно, будто гневалась, что кто-то посмел ею распоряжаться. Оттого мороз и не разгуливался накануне, а ударил сразу, без обиняков; ворвался к людям, как дикий зверь, просидевший на цепи слишком долго. Уже утром то, что вчера было покрыто золотом, подёрнется серебром, и весь недособранный урожай сгниёт до следующей половины Колеса.

– Ты устала, – произнёс Солярис, опуская книгу, и взгляд его стал беспокойным, а оттого острым. Он оцарапал им синяки под моими глазами, впавшие щёки, а затем и руки. – Пальцы в чернилах, запястья и рукава тоже. Заседание Совета разве не закончилось ещё на закате?

– Вот только долг королевы не заканчивается никогда, – вздохнула я, усаживаясь на подоконник поверх вкраплений старого воска.

– В чём тогда смысл быть королевой, если работаешь на износ, как паховая лошадь?

– Ну, зато у меня есть слуги, мягкая перина и много-много драгоценностей, – принялась шутливо загибать пальцы я. – Ах да, ещё собственный дракон.

Солярис закатил глаза и, не став спорить – в своей лени он всегда был непреклонен, – снова вернулся к замшелой книге. Несколько страниц посыпалось прямо у него в когтях у меня на глазах, и, раздражённо цокнув языком, он осторожно вынул их из переплёта и отложил в сторону, а после продолжил читать то, что уцелело. Льняная рубашка, растянутая до груди, спускалась с одного его плеча, а слишком длинные рукава мялись у ладоней. Сол сидел босым, не озаботившись даже тем, чтобы завязать шнуровку на штанах, – видимо, готовился ко сну и собирался снять их, но зачитался, как обычно. Растрёпанный, немного сонливый вопреки той бодрости, с которой он перелистывал страницы, Солярис выглядел таким уютным и спокойным, что моё расстройство немного притупилось. Пока волки снова не завыли где-то вдалеке.

– Я думала, Волчья Госпожа пришла к тебе, – призналась я тихо, глядя туда, откуда доносился вой. В отражении окна горели жёлтые глаза Сола, будто то сами звери смотрели на меня из леса. – В сиде, в Совином доме, она ведь пообещала мне, что, как только я исполню божественную волю, верну Кроличью Невесту и других, она придёт и избавит тебя от проклятия.

Солярис не ответил, но шелест страниц прекратился. Я же прислонилась спиной к окну и провалилась в раздумья.

Я ждала долго. Я ждала преданно. Боги давно хозяйничали на своих краях света, их воля исполнилась, моё предназначение – тоже, но никто не спешил являться ко мне, чтобы уплатить долг. Больше месяца минуло с тех пор, как мир исцелился, и ровно столько же я томилась в ожидании, когда же Солярис расправит крылья и поднимется в небо, а я буду любоваться им с земли. Возможно, боги попросту забыли о нас, покуда мы теперь им не нужны. Или же у них нашлись вещи поважнее клятв и уговоров. А, быть может, я всё сделала не так и потому не заслужила то, о чём просила, пускай и просила вовсе не для себя. Как же перестать прислушиваться к собачьему лаю на улице, к каждому животному звуку, и прекратить верить? Как призвать богов и самой потребовать расплаты?

– Рубин, – позвал меня Солярис. Его несвобода всегда беспокоила меня больше, чем его самого, но сейчас он вдруг стал серьёзен, захлопнул книгу и отложил её в сторону, встречаясь со мной глазами. – Не говорила Волчья госпожа такого. Что от проклятия меня избавит. Она сказала лишь, что исполнит любую мою просьбу, и она уже давно сделала это.

Сол поднялся с кресла, собрал книги с подоконника в стопку и направился к покосившемуся шкафу, чтобы расставить их по местам. Пока он аккуратно проталкивал их в тесный ряд, едва умещающийся на полке, я молчала, собираясь с мыслями, но так и не смогла осознать.

– Волчья Госпожа приходила к тебе?! – воскликнула я громче, чем планировала, и Солярис тут же прижал указательный палец к губам, зашипев. – Когда это было?

– В тот же день, когда ты с Красным туманом покончила и мы возвратились в Столицу.

Я вскочила с подоконника, но осталась стоять на месте. Сол никогда не был мучителем – ему уж точно не доставляло никакой радости видеть, как я терзаюсь надеждами, и знать, что эти надежды никогда не станут явью. Причина, по которой он утаивал от меня что-либо, всегда была одна.

– Что ты попросил у неё, Солярис? – спросила я, затаив дыхание.

Эта причина – его своеволие и моё отчаяние, которое вечно за ним следует.

Сол медленно задвинул последнюю книгу в шкаф и повернулся. Его лицо выражало сожаление, но не о выборе, а о моих слезах, невольно собравшихся по краю ресниц. Он ласково вытер их, когда подошёл, и я не стала сопротивляться, угаснув в своей злости быстро, как свеча. В конце концов, то было желание Сола, которое Волчья Госпожа поклялась исполнить, а не моё. Я бы солгала, если бы сказала, что верила в иной исход или действительно удивилась. В конце концов, я знала Соляриса с детства, а потому знала и то, как он поступит. Я была к этому готова. Всё, о чём бы Сол ни попросил, априори стоило той крови, которую я проливала и пила, ибо на свете не существовало ничего, на что бы я не была ради него готова.

– «Скрепляй, мерило небесное, горячее, чем звёзды, крепче, чем закалённая сталь, – прошептал он мне в губы, заключив моё лицо в свои ладони. – Как река впадает в море, как за счастьем неизбежно горе, так два становятся одним. Сияй, пылай, скрепляй и будь неразрушим». Не хочу я быть разрушенным, Рубин. Не хочу, чтобы одно снова двумя становилось.

– И летать по своей воле не хочешь? И душу свою вернуть? Какой же ты глупый, Солярис… Сколько лет тебе придётся теперь ждать, чтоб освободиться? Пятьдесят? Семьдесят? – покачала головой я, вздыхая, ведь если что-то и могло разорвать наше проклятие, кроме богов, так это моя смерть.

Любой другой дракон ахнул бы от ужаса на его месте, но Солярис только улыбнулся, как если бы опять знал что-то, чего не знала я, или свято во что-то бы верил, как я верила в скорый приход Госпожи. Он наклонился ко мне, сокращая ту дистанцию, что создавала между нами разница в росте, и прижался своим лбом к моему.

– Может быть, и дольше. Может быть, всегда. Часть твоей души во мне, забыла? Потому-то я и не хочу её тебе возвращать. С моей душой может твориться что угодно, но твою я никому не отдам. Пока она во мне, ты будешь со мной, так или иначе.

Я с сомнением нахмурилась, но развивать обсуждение не стала. Не то сейчас было важно, сколько лет я проживу – мы оба всегда знали, что намного меньше, чем он, и давно были к этому готовы. Потому Солярис просто пытался отвлечь меня. Его изумрудная серьга столкнулась с моей, и по комнате разнёсся знакомый мелодичный звон. Я закрыла глаза на мгновение, хватаясь пальцами за скомканные рукава его рубахи, пока он хватался за мои, так крепко, будто боялся, что я вырвусь и убегу. Но мне было некуда бежать. Сол – мой дом и моё пристанище. Единственное, куда я могла бежать, так это к нему.

– Так что же ты тогда попросил у Волчьей Госпожи? – спросила я снова, на этот раз с нажимом в голосе, давая понять: от правды ему не уйти.

Сол снова умолк, колеблясь. Он смотрел на меня так долго, что я уже успела успокоиться и смириться с его решением, пока он наконец-то не сказал:

– Посмотри. – Солярис взял мои костяные пальцы в свои, поднёс их к губам, целуя, показывая, как на мне отпечатался тот путь, что мы прошли. – Ты стольким пожертвовала ради мира, столько отняла у самой себя. Я не хочу, чтобы твои старания были камнем, брошенным в буйную реку, – я хочу, чтобы они были кругами, что расходятся от него по всей воде. Как твой ширен, я должен беречь и тебя, и то, что ты мне доверяешь. Мир, кропотливо тобою созданный, – в том числе.

– Значит, ты попросил…

– Я попросил у Волчьей Госпожи помочь сохранить этот мир. Чтобы она положила конец распрям между драконами и людьми. Чтобы мы стали одним народом, как ты того хотела.

– Дай угадаю… Ты так ей и сказал слово в слово, да? Не уточнил, как именно мир этот Госпожа должна блюсти?

Солярис пожал плечами.

– Богам ведь всё всегда виднее, разве нет?

«Конечно же, нет!» – захотелось закричать мне. Любой дар, ниспосланный богами, имел обратную сторону, как монета: сейд – жертвоприношения и короткие жизни вёльв; исцеление от болезней и сытость – войны за то, чтобы это исцеление добыть, а сытость обеспечить; даже музыка, созданная ими, могла оглушать, а растения – становиться частью смертельных ядов. Человечество попросту не умело обращаться с божественными дарами, а боги не очень-то хотели нести за это ответственность. Оставалось надеяться, что они бы никогда не погубили собственный сад, который их же усилиями и расцвёл.

Волчья Госпожа – оплот зрелости, мудрости, какая является лишь с первой сединой в волосах, – всегда подходила к делу тонко. А то, о чём попросил Солярис, требовало особой тщательности и точно не могло быть исполнено быстро. Там, где на кону стоит весь мир, нужно быть предельно осторожным. Смотреть не под ноги, а на горизонт. Думать наперёд. Думать о будущем. Будь я богиней, я бы на месте Госпожи избрала оружие неуловимое, незаметное и, может, неспешное, как семечко, которое прорастает не тотчас, но к лету.

Семя…

– Получается, прошло больше месяца с тех пор, как Волчья Госпожа услышала твою волю? – спросила я, глядя через плечо Сола в окно, за которым выли волки и где над лесом висела круглая луна, которой они пели.

Та находила отражение и в женской природе, и в женских циклах, повелевая и тем и другим. Считалось, что Волчья Госпожа повелевает ими тоже. Покровительница не только вёльв, но и матерей. Покуда сама детей иметь не может, помогает зачинать другим или, наоборот, отнимает эту возможность. Поэтому, когда детей нет, её задабривают и упрашивают. А когда перестаёт кровь идти, радуются и несут дары, ведь это чаще всего значит, что она тоже ниспослала дар.

«Белены, видать, надышалась».

«Ты ведь тоже слышала историю, как женщина от драконьего мужа зачинает, но не дитя у неё растёт в утробе, а яйцо? Правда это?»

«Значит, то не Волчьей Госпожи подарок…»

– Ох, Солярис, – вздохнула я, уже вовсю ища незапятнанный пергамент, чтобы написать письмо Маттиоле в Сердце. – Никому не рассказывай, о чём Волчью Госпожу просил, ты понял? Никто не должен знать, что это ты содеял. Никто и никогда. Разве что Сильтану сообщи, а то он со своей прытью быстро вам гнездо заполнит.

– Чего? О чём ты?

– Сейчас я объясню, но сначала сядь…

В ту ночь волки выли до самого утра, и то, оказывается, была совсем не песня. Они смеялись.

Эпилог

«Семьдесят поворотов Колеса назад королева Рубин взошла на трон своего отца, Оникса Завоевателя, и весь мир, будто в расплату за его кровавые деяния, охватила напасть – Увядание. Керидвенское восстание, прозванное Опаданием Омелы, также пришлось на первый год её правления. На четвёртый же год пришлось восстание Немайна, на седьмой – снова Керидвена, а на двадцатый…»

Домик в долине дануийских холмов скрипел на ветру, точно деревянный короб, выброшенный в глазу бури. Даже раскинувшиеся вокруг вязы не защищали его, а тоже пригибались. С ветвей домашних кустарников осыпались ягоды, и корзину с собранной морошкой, забытую на крыльце, куда-то унесло. Казалось, природа страдает, но глас её никак не может прорезаться, а слёзы – прорваться. Чёрное небо полосовали немые молнии, и лишь где-то вдали громыхал надвигающийся с Кипящего моря шторм. О его приближении ветер шептал в дымоходе, и приходилось сдабривать поленья вином, чтобы не дать огню угаснуть.

В преддверии грозы воздух будто затвердевал, становилось душно, как в городской башне, и так же влажно. Когда приоткрытую створку порывом ветра отшвырнуло до треска стёкол, я спешно закрыла окно, и воздуха в доме стало ещё меньше. Зато комнату быстро заполнил аромат брусники и жжёного сахара, томящихся в котелке, где обычно готовились супы. Размешав сюлт[52] черпаком, я взобралась на взбитую постель, скрестила ноги, оттягивая домотканую сорочку, чтобы прикрыть их, и вернулась к открытой книге.

– «С той поры Колесо года что ни повернётся, то злато и блага Дейрдре принесёт, – продолжила читать я, прочистив горло. – Пять десятков поворотов с последних бед – и все истории о том, как Королева Драконоподобная забытую волю предка, Великой Королевы, исполняла. И жила столь же светло и благодатно, как она. И столь же долго».

Переплёт книги был тугим и твёрдым, а кожа – мягкой и блестящей от дорогого воска. Дописанная в месяце зноя, что предшествовал текущему месяцу зверя, и доставленная ко мне меньше чем за неделю, эта книга была особенной, потому что посвящалась мне одной. Оттого я и листала непривычно белые страницы так осторожно, а читала бегло и скомканно, торопясь добраться до заветной её части, что всегда называлась одинаково. «Славные имена и народные прозвания».

– Королева Драконоподобная, значит. Хм, не так уж скверно, как Лукана причитала, – вздохнула я довольно и заскользила ногтем дальше по строчкам. – «Хазар Тиссолин она была, что для небес созданий “Коронованная Сердцем” означало, – неровня Старшим из созданий тех, но та, чьему слово их слова вразрез идти не имели силы». Так-так, что там дальше… Костяная Принцесса? Ох, неужели? – Я мельком глянула на своё левое запястье, действительно прозрачное до костей, и невольно встряхнула им, чтобы спавший рукав его прикрыл. – Королева Проклятая, Дочь Тирана, Королева Светозарная… – А затем запнулась, почувствовав горечь во рту. – Солярис, ты слышал? Светозарная! Так меня Ллеу однажды назвал. Будто вчера это было. Мы тогда собирались лететь на Керидвен, и я стояла в… Ауч!

Каждый раз, когда Солярис расчёсывал мне волосы, я вспоминала о прошлом. Сначала детство, когда он делал это впервые, неумело и грубо, скорее выдёргивая локоны, нежели перебирая их. Затем я вспоминала день накануне сейма и редкие дни после, когда Матти отбыла в Сердце, а мои волосы отросли до той длины, что я не могла управиться с ними в одиночку. После же я вспоминала нашу свадьбу – не сам праздник, полный музыки и драконьих танцев под луной, а ту крепкую косу, какую Сол мне заплёл. Согласно дейрдреанской традиции, такой же крепкой была его любовь ко мне и так же нежно, как он обращался с моими волосами, он клялся обращаться и со мной, своей женою, всю жизнь.

С тех пор Солярис заплёл мне тысячу кос, и с каждым разом навык его улучшался: пальцы становились гибче и ловчее, движения мягче, и ни разу за долгие годы он не дёрнул меня за прядь так сильно, как сейчас.

Схватившись за ноющий затылок, я с немым возмущением обернулась к нему, сидящему на постели у меня за спиной. Тогда Солярис молча указал пальцем вниз, на воронку из сшитых и скомканных одеял, откуда тянулись маленькие цепкие ручки. Мои волосы раскачивались прямо над ними, но то и дело выскальзывали.

– Ах, ты тоже хочешь заплести мне косу, Джёнчу?

Джёнчу – так назывался жемчуг на драконьем языке, что было его именем истинным, причитающимся по роду, крови и трону, – сонно зевнул в ответ, пробуждённый не то моим голосом, не то бурей за окном, а затем снова потянулся вверх, к моим волосам. У самого они были светлые, как песок с морского дна, в котором вилось неестественно сверкающее золото. Бирюзовые глаза были тем сокровенным, помимо драгоценного имени, что королева Дейрдре даровала всем своим потомкам без исключения. Когда эти глаза впервые загорелись на фарфоровом лице с чертами до боли знакомыми, но не моими, то мне подумалось, что две части наших с Солярисом душ наконец-то обрели собственное тело.

– Ай, ай, ай!

Я наклонилась к Джёнчу за поцелуем, и он наконец-то получил желаемое – ухватился за мою прядь всем своим кулачком. Затем дёрнул на себя, как поводья, и повис. Солярис засмеялся, поправляя ему задравшуюся рубашечку вместо того, чтобы помочь мне. Поэтому, отцепив от себя Джёнчу и вернув того обратно в импровизированную колыбель, я первым делом взялась за костяной гребень, который Сол отложил на подоконник, и посмотрела на него серьёзно.

– Знаешь, что-то ты больно весёлый в последнее время.

– А чего ж не веселиться, когда дом – полная чаша? И дела все переделаны. Крышу починил, яблони обобрал, горох посадил…

– Какой умница. Значит, заслужил награду. Давай и тебя заплетём.

– Ай! Перестань, Руби. Прекрати!

Солярис отодвинулся, выдёргивая свою копну из моих пальцев и гребневых зубцов. Та скользила, как настоящий шёлк, и сверкала бессмертным перламутром. Он отпустил волосы тогда же, когда я впервые обрезала свои, отчего теперь они у нас были одинаковой длины – у обоих до середины спины.

– Я завтра же состригу их.

– Только попробуй!

Конечно же, Солярис лгал. Он бы никогда не стал стричь волосы – они слишком нравились его сыну. Тот повизгивал от восторга каждый раз, когда солнце выходило из-за облаков и играло на жемчужных локонах, пуская по комнате разноцветные блики. Точно так же Джёнчу нравились и рога, как у Шэрая, однажды его посетившего, – потому Солярис заимел у себя точно такие же (он так и не объяснил, как именно это сделал). Лик его по-прежнему оставался юным, но и выражение на нём изменилось – стало мягче, а сам Сол – уступчивее, спокойнее. Как река, натолкнувшаяся на плотину и вдруг обнаружившая, что та удерживает её от падения в пропасть. Всякие забавы и другие заботы тут же переставали волновать его, стоило раздаться детскому плачу.

– Тише, ма’ди, это всего лишь гром.

Деревянная хижина, построенная вдали от людей и драконов, но близ богов на их священных холмах, где никто не смог бы найти нас среди вязовых деревьев и паутины сейда, содрогнулась от грозового раската за окном. Сол заурчал, заменив меня подле Джёнчу, и тот перестал плакать уже через минуту, а ещё спустя пять – снова заснул. Даже быстрее, чем я успела вспомнить, куда подевала бубенцы и мотанку.

Небо тем временем наконец-то разверзлось, по крыше забарабанил дождь. Я взглянула на книгу, закрытую на середине, и убрала её в стопку, что росла каждое десятилетие и становилась высотой с древо. По выцветшим и размокшим корешкам можно было сосчитать, сколько лет я прожила на свете, потому что сама я уже начинала сбиваться со счёта.

Солярис отвлёкся и посмотрел на меня внимательно, словно подумал о том же самом.

С той самой ночи, когда Солярис сознался в своей просьбе Волчьей Госпоже, мы никогда больше не говорили об этом – о том, что я умру раньше, как умирают все люди, не дожив даже до тех лет, когда дракон только начинает считаться юным. Это было негласным запретом, той болью, которую мы делили на двоих, не ведая, что точно так же делим и годы жизни… Слова Сола о том, что он будет хранить в себе часть моей души до тех пор, пока носит в себе свою, оказались пророческими. Он был прав.

Время шло, неслись осени и зимы, а единственная перемена, что я наблюдала в отражении зеркал, – это волосы, отрастающие, как у всех людей. Но не седеющие, как у них же. Даже когда минуло полвека, их так и не разбавило благородное серебро. Лицо не покрыла сеть из морщин, мышцы не стали рыхлыми, а тело – слабым и немощным. Ничего не изменилось с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать лет, и лишь к восьмидесятому своему году я наконец-то стала выглядеть на двадцать пять. И то, быть может, лишь потому, что к тому времени мне пришлось похоронить всех своих друзей и близких. Тогда же я наконец-то поняла, почему королева Дейрдре, бессменно правившая три сотни лет, три сотни раз его и покидала, путешествуя. Ни один человек, даже получив вместе с половиной души дракона и половину его жизни, не смог бы так долго выносить бремя королевской власти. К концу первой сотни лет устала выносить его и я.

Так появилась эта хижина. Так появился Джёнчу и мой период заветного покоя, который я наконец-то смогла себе позволить после того, как собрала Совет, способный править в моё отсутствие достойно. Ничуть не хуже, чем мои прошлые советники, тоже вписанные в одну из этих книг, – Гвидион, Мидир и Ллеу.

– Помнишь, как Джёнчу заплакал, когда тальхарпу впервые услыхал? – спросил вдруг Солярис, когда мы вместе умостились на подушках в постели, по бокам от ребёнка, сопящего в её изголовье. – А когда матушка его на руки взяла и просто улыбнулась? Даже от грома он плачет. И так каждый раз происходит, хотя гром нынче случается чаще, чем рассветы.

– Может, у него просто зубки режутся? Сам же видел, какие они у него острые.

– Нет, я не о том. Борей говорил, что детёныши, если в детстве трусливые, будут трусливы и в зрелости. Слабыми вырастут, ведь пустые стебли трещат, когда полые внутри… А Джёнчу принц твоего народа и следующий Хазар Тиссолин моего. Правильно ли мы делаем, что так сильно его оберегаем? Здесь, от всех вдали. Может, у Вельгара совет спросить… Как растить детёнышей? Как растить таких, как он?

– Вряд ли кто-то знает, как растить кого бы то ни было, Солярис. Дети же не конопля, – хмыкнула я, и Сол бросил на меня сердитый взгляд.

Тем не менее он знал, что я права. Джёнчу не был ни первым, ни единственным в своём роде, но и обычным всё-таки не являлся тоже. По милости Волчьей Госпожи – и Соляриса, конечно, – люди и драконы зачинали детей намного легче, чем драконы с драконами, хоть и куда реже, чем люди с людьми. Потому потомков их набралось уже достаточно, и все необычны, как один. У кого зубы острые в наследство, у кого – цвет глаз как звёзды. Но, увы, никто из них не мог похвастать второй сутью и умением летать. Зато в любом месте на теле всегда оставался кусочек чешуи от родителя-дракона – как жемчуг у Джёнчу на тыльной стороне ладошки. Да жизнью они всегда жили долгой, почти бессмертной. Она была неприкосновенна для старости и хвори, но оставалась уязвима для мечей. Поэтому я сломала все мечи в мире, которые хотели таким, как Джёнчу, навредить. Я не боялась, что сын вырастет слабым, – я сделала всё для того, чтобы он мог быть слабым и не поплатиться за это.

– Ты не Борей, – сказала я Солу то, что он жаждал услышать в глубине души, а потому вздрогнул и отвёл глаза. – А Джёнчу не ты. Не будет он грома и Альты всю жизнь бояться, а даже если вдруг и будет, то что с того? Думаешь, Кругом править не сможет или счастливым быть? Ты ведь сам разных вещей страшишься, собак и лошадей… Но это ведь не значит, что ты слабый, правда?

Солярис поджал губы, глядя на Джёнчу сверху вниз в его коконе из одеял, и очертил когтями щёки, убирая белокурые кудряшки.

– Я бы никогда не сказал моему сыну, что он слаб, – произнёс Сол тихо. – Любому, от кого он подобное услышит, я вырву горло. Даже если это будет кто-то из моей семьи. Даже если это будет сам Борей… Эй, чего ты лыбишься?

Лицо каждый раз теплело при взгляде на них двоих, и каждый раз Солярис смущался, замечая это. Вот и сейчас он фыркнул, выпустил из-за ушей волосы, чтобы те прикрыли их покрасневшие кончики, и притянул Джёнчу к себе вместе со всеми одеялами, обвив его хвостом. От этого наша кровать снова стала напоминать гнездо, как год тому назад, когда Сол, повинуясь какому-то первобытному инстинкту, стелил мягкое везде и всюду, сдвигая мебель (Мелихор так и назвала это – «гнездование»). Чрезмерная родительская опека, о которой Солярис так переживал, во многом порождалась им самим. Никаких нянечек, весталок и кормилиц. Сол хранил Джёнчу, как маленькую драгоценность в своём мягком, одеяльном ларце. И если то действительно был сокровищный синдром, то не так уж он и страшен, как казалось. Зато я знала, что Солярис никогда не отойдёт от своего сына и на шаг, а значит, могу без опаски отойти я.

– Дождь закончился, – заметила я, прислушавшись к звукам на улице. Крючковатые ветви царапали окна, вода журчала, катясь по черепице, но гром затих. Сдвинув закипающий сюлт с огня, я заколола волосы лунной фибулой и накинула поверх сорочки шерстяную шаль. – Пойду корзинку с морошкой поищу, если её в лес не унесло.

– Ага. – Солярис даже не повернулся, когда я со скрипом отворила дверь, впуская в хижину промозглый сырой воздух. – Заодно гостя встреть и проводи. Вечно он жалует с закатом, будто никто по ночам не спит, как он.

Я вышла за порог, прикрыла за собой дверь и прислушалась снова. И в самом деле, совы кричали в вязовом лесу, громко хлопали крыльями, будто сами встречали кого-то. На улице резко похолодало, шторм забрал с собой летний зной, оставив лужи, хлюпающие под ногами, да побитые красные маки, только-только успевшие проклюнуться вокруг крыльца. Даже стеклянные огни, развешенные вдоль забора, надкололись каждый понемногу. Сквозь трещинки текло болотно-жёлтое сияние, будто стаи светлячков собрались в долине, заливая своим мерцанием узкую дорогу к дому в цветочном саду. Освещали они и открытую бутыль с клубничным вином, уже ждущую меня на перилах вместе с корзиной морошки и тем, кто принёс мне и то и другое.

Я улыбнулась. Поймала пальцами рыжее перо, плывущее по воздуху мимо, и вернула его владельцу, когда забралась на перила рядом.

– Грозы нынче зачастили, – сказал Совиный Принц, вскинув золотой клюв к небу.

– Как и ты, – ответила я.

– Наверное, тоже ждут, чтоб здесь их угостили.

– Я готовлю сюлт, а не вино.

– Что ж, печально. Тогда нам придётся пить моё.

Принц снял свою маску с искусной резьбой, отложил её в сторону и подал мне пригоршню оранжевых ягод. По плечам его рассыпались такие же золотые, как одежды, волосы, и птичьи крылья раскрылись у меня над головой, пряча от дождя – тот пошёл опять. Мы разговаривали до тех пор, пока он не закончился и небо над семью холмами не окрасилось в розовый цвет, как то клубничное вино, что мы пили каждую нашу встречу весь прошлый век, этот и следующий.

Все эпохи, что я жила и продолжала жить вместе со своей семьёй, богами и туатом Дейрдре.

Рубиновый лес

Дополнительные главы

1

Королева Дейрдре и северный ветер

Жители Круга верят, что боги милостивы, если относиться к ним с почтением, но, похоже, только Дейрдре не повезло: для неё милость богов закончилась ещё до того, как она успела узнать об их существовании.

Наверное, это случилось даже до её рождения, в тот самый миг, как она была зачата в утробе женщины, к сиду не принадлежащей, но семя сида в себе взрастившей. Проклятая тем самым быть чужой и там и здесь, Дейрдре с детства научилась не уповать на богов, даже на тех, кто закрепил за собой право так зваться своими деяниями, ниспослав людям свои блага и надев в наказание маски. Всю жизнь она полагалась лишь на саму себя – и, возможно, именно поэтому на неё так часто полагались все остальные. Даже другие короли и королевы. Даже Дану, Великая Матерь, которая всем и всегда помогала, но сама в помощи нуждалась не меньше.

– Для Ши отрада, когда плодоносит её апельсиновый сад, посреди пустыни разбитый. Для Талиесина – очередная поэма, которую он сочиняет, и лютня, под которую её можно спеть. Моя же отрада – это дети, – сказала Дану, когда Дейрдре откликнулась на её зов и прибыла в замок из молочно-белого камня, воздушного, словно зефир. – Десять у меня их, о десятерых я должна заботиться и десятерых же могу потерять, если сон мой не случайный, а вещий. В нём злой рок несёт войну и болезнь для моего туата, а мой первый сын несёт смерть для второго и третьего. Этот сон я вижу каждый Эсбат. Совиный Принц то, чаровник, предупредить меня хочет? Или вёльва порчей мои думы сквернит, путает сознание, как нити пряжи? Или сны – то просто сны, и не более того? Помоги мне, Дейрдре, как помогла Талиесину. Ему ты вернула первенца с того света на этот, а мне, прошу, верни покой. Говорят, снежные анемонии, что растут на вершине Меловых гор, знают будущее. Принеси мне цветок, и он расскажет. Пожалуйста, Дейрдре… Ты, страждущая, неугомонная, единственная, на кого я могу положиться. Всё, что во благо Дану, во благо и тебе. Отплачу, чем скажешь.

Долго её умоляла Королева-мать. Даже тогда, сидя на троне, она держала в правой руке пожелтевшую от времени книгу, а во второй – кричащего младенца, просящего женскую грудь. Дейрдре смотрела на неё, кормящую и читающую одновременно, и диву давалась в такие моменты: это кто ещё страждущий, неугомонный! Столько детей рожать и ещё больше сирот у себя в замке ютить. Добросердечная она, а потому тревожная; умная и оттого недоверчивая – что к людям, что к судьбе. Тем не менее Дану всегда принимала Дейрдре в своих чертогах как родную сестру, а отказывать сёстрам было непринято.

Подумала Дейрдре несколько дней, распивая местный эль с патокой и корицей из Сердца, да согласилась. А почему, спрашивается, нет? В сид не посылает – уже хорошо. После того переполоха на пиру туда ей дорога на столетия закрыта. А вот на гору влезть, цветок сорвать – это она может! В конце концов, где угодно бывала её нога, но только не на вершине Меловых гор. Чем не повод это исправить? И снова сломать предел – на этот раз уже не мироздания, а свой собственный.

Отказавшись снаряжать в поход людей и оставив советников править вместо себя, Дейрдре лично отправилась в путь. Камни Меловых гор оказались острые, прямо как характер её единокровного брата Мела, в гневе и сейде их породившего. Острые грани камней впивались в ладони, резали до сухожилий и костей. Дейрдре сменила с дюжину повязок на руках, съела два сырных узелка и выпила пять фляг воды, прежде чем наконец-то преодолела все отроги и забралась на первый уступ, достаточно широкий, чтобы на нём можно было сделать привал. От дорожной сумки болела спина, от верёвок кровоточили натёртые пальцы, и лишь спустя ещё двое суток Дейрдре ввалилась на плато, внезапно раскинувшееся рядом с самым пиком. Она упала на ровную землю с таким же облегчением, с каким обычно ныряла в мягкую постель. Изумрудная трава, припорошённая снегом, как сахарной пудрой на бисквитном печенье, лоснилась, остужая воспалённые раны. Дейрдре потёрлась о неё щекой, вдохнула трескучий мороз, почему-то пахнущий солнцем, и сбросила на землю верёвки, крюки и утомившую её ношу.

Но уже спустя миг пожалела об этом.

– Ой-ей!

Ветер поднялся стремительно, налетел на неё, как саранча на пшеницу, – будто сбросить обратно с горы пытался. Дейрдре невольно пригнулась, приставила ладонь ко лбу козырьком и сощурилась, но всё равно ничего не увидела – настолько побелело всё кругом от закружившей в воздухе метели. Вмиг заиндевели ресницы, потрескались губы, растрепалась коса, разлетевшись длинными золотыми колосьями. Месяц воя в её родном туате всегда жалил злобно, но ветер на вершине Меловых гор кусался гораздо — гораздо! – свирепее. Он колол глаза и резал щёки, словно бритвой, и толкал, толкал, толкал. Дейрдре услышала дребезжание камней за спиной и почувствовала, что пятка её уже висит над пропастью, ещё шаг – и она сорвётся вниз без снежных анемоний, без своих вещей и без шанса выжить.

– Не гневись, дух северный! – воскликнула Дейрдре и припала к земле, чтобы уцепиться пальцами за траву, а заодно выразить уважение, придать силу словам, которым её Совиный Принц научил перед дорогой, посмеиваясь каким-то своим мыслям за маской из червонного золота. Надеясь, что хотя бы в этот раз его напутствия принесут пользу – а не как тогда, когда он ей наливку из призрачного перца залпом выпить посоветовал, – Дейрдре закричала ещё громче в метель: – Не гневись, ветер! Не гневись, хозяин благородный! Я не с дурным умыслом пришла, я другу помогаю, исполняю его просьбу. Лишь гонец я здесь, не враг и даже не правитель. Прошу, смилуйся надо мной!

И ветер неожиданно улёгся.

«Неужто сработало?» – удивилась Дейрдре. Совиный Принц напутствовал ей разговаривать с Меловыми горами не менее серьёзно, чем с живым человеком, и – опять хихикая, глупый мальчишка! – зачем-то стараться быть угодливой, любезной и… чарующей. Вот только скалы она ещё не обольщала! Решив, что хватит и этого, Дейрдре выпрямилась с облегчённым вздохом, отряхнула грязные ладони о штаны и наконец-то спокойно, внимательно огляделась вокруг.

Точно так же, как люди верят, что боги милостивы, они верят и в то, что Надлунный мир сказочно красив, ведь из него наверняка мир Подлунный видно, весь вдоль и поперёк, как на ладони. И хотя это было не так – сид от земного мира на самом деле отделён, и подсмотреть из одного в другой никак нельзя, – кое в чём люди были правы: сверху Круг выглядел прекраснее всего.

Дейрдре даже не подозревала, что он такой: зелёный, неоднородный, необъятный. С вершины Меловых гор она могла разглядеть даже родной замок, его кобальтовые шпили полосовали небо, но и на четверть не достигали той высоты, на которой находилась сейчас Дейрдре. Цветочное озеро, в котором она так любила купаться летом, казалось совсем крошечным, точно слеза, затерявшаяся в траве. Двуязычная река стелилась лентой вдоль розового горизонта, воспалённого закатом. Мир, казалось, полыхает и при этом терпеливо ждёт, застывший. Весь туат Дейрдре раскинулся перед ней у подножия Меловых гор – все его леса, холмы, города и деревни, – и даже туат милого Найси, возделывающего поля, и краешек владений Талиесина, ухабистый и весь в дубах.

Ах, как хотелось бы Дейрдре видеть эти пейзажи чаще! Взмывать вверх птицей, гулять по облакам. Последние висели прямо у неё над темечком – куцые, полупрозрачные, – только руку протяни и коснись. Будь она ещё чуточку безумнее, чем сейчас, то попробовала бы на них запрыгнуть, уж больно ровной тропой они стелились вокруг плато, будто держали его в объятиях. Выше них только голые и острые пики, похожие на драконьи гребни. Похоже, Дейрдре добралась куда нужно.

Она стояла в щербине между скалами, на плоской и округлой поверхности, заросшей мхом, травой и кустарниками, очень похожей на место, что описывала ей Дану. Несмотря на снег и зазубренные камни, всё здесь выглядело мягким и махровым, точно домашний сад, только не слишком ухоженный, а скорее дикий. Деревья – кипарисы, кажется, – росли прямо на рельефе скал, и там, дальше, в щербине между ними, по воздуху растекалось дивное сияние.

– Снежные анемонии, – прошептала Дейрдре, подойдя ближе и убедившись, что то действительно они. Она протиснулась между камнями и деревьями, потянулась к ним рукой; к крупным фарфоровым цветам, похожим на пионы, но с сердцевиной приплюснутой и серебряной, точно меж лепестков просунули монету. Они раскрылись навстречу её пальцам и теплу, гладкие, отражающие в себе всё, что видят, и даже больше. То, о чём просила Королева-мать. То, о чём мечтает каждый. Дейрдре тоже узрела будущее – перламутр, туман, драконья чешуя, – но сразу отвела глаза, дабы сосредоточиться и ухватиться за тугой стебель, вьющийся, как плющ, а затем потянуть его на себя.

– По просьбе друга здесь ты, говоришь? Что же это за друг такой, который на верную гибель посылает?

Пальцы разжались инстинктивно, цветок отпружинил обратно и закрылся, свернувшись хлопковым клубком. Дейрдре обернулась медленно, боясь увидеть, кто стоит за её спиной, и дважды успела пожалеть, что не взяла с собой хотя бы короткий меч. Считала ведь, что в горах лишь козлов и можно встретить, но никак не человека.

Впрочем, а был ли это человек?

Юноша белоснежный, точно сама метель, возвышался шагах в десяти от неё. Снова поднялся ветер, снова ударил Дейрдре в лицо, мешая рассмотреть его. Она заслонилась рукой и отступила от анемоний в сторону – тогда ветер успокоился, будто довольный, что добился своего, и голос, обманчиво мягкий, даже издал короткий смешок.

– А ты мне гибель пророчишь? – спросила Дейрдре, смахивая со лба упавшие пряди.

Юноша ответил не раздумывая:

– Не пророчу. Я её несу. Всем ворам, что в мой чертог заявляются, руки к моим сокровищам тянут.

– К твоим сокровищам?..

– Зачем твоему другу анемонии? В лепестках судьбу свою узреть хочет? Мол, правитель он будущий или грязь под его ногтями? Встречал я таких, уже приходили сюда да ушли ни с чем, ибо цветы снежные не для того, чтобы люди играли с ними. Я их семена нашёл, я их посадил, и я же их сторожу. Мои это анемонии! Никому к ним прикоснуться не дам – ни тебе, ни твоему другу. Уходи!

– А ты не очень-то гостеприимный. – Дейрдре смахнула с лица снег, которым ветер её сердито припорошил, и шагнула немного ближе, открыла глаза пошире, чтобы наконец-то увидеть, с кем именно она говорит. Да не зря… – Негостеприимный, но зато какой… красивый!

Ни о чём таком её Совиный Принц не предупреждал. Ни о том, что снежные анемонии стережёт настоящий ветер во плоти, ни о том, что он настолько хорош собой. Взгляд было не отвести от глаз его, больших и жёлтых, точно два цитрина. А волосы перламутровые, с солнечными лучами играющие, пускали хороводы бликов по траве и склону. Точно жемчуг растаял и струился по его спине, обтекая лицо миловидное, тоже бледное. Невесомое узорчатое одеяние-доспех, будто сотканное из лунного света, разлеталось за его спиной плащом. Ветер был таким юным, наверное, даже юнее Дейрдре! Губы тонкие, брови тоже, но нахмурены, сведены почти у переносицы. Если бы он не старался выглядеть грозным, то был бы очаровательнее некуда. Впрочем, очарована Дейрдре оказалась и так. Расплылась в улыбке, склонила на бок голову и подпёрла щёку рукой, залюбовавшись настолько, что даже не услышала, как юноша повторил, пряча от неё раскрасневшиеся кончики острых ушей за волосами:

– Убирайся!

– Ты сид? – спросила она, всё-таки их заметив.

– Нет. Я ветер. Нет у меня другого имени.

– И ты один здесь живёшь?

– Да. И друзей иных, кроме снежных анемоний, у меня тоже нет.

– И тебя это устраивает?

Ветер посмотрел на неё украдкой из-за спины, которой повернулся, и что-то изменилось в выражении его хмурого лица. Дейрдре догадывалась, что так выглядит замешательство, которое она заставила ветер испытать, возможно, впервые в жизни.

– Вполне, – ответил он наконец, подумав ещё немного. – Хватит задавать вопросы! Не трать время. Я всё равно не позволю тебе сорвать цветок, сколько ни убалтывай. Уходи и не возвращайся более.

– Хорошо, хорошо! Я уйду, – пообещала Дейрдре и, сделав несколько шагов к крутому склону, откуда виднелся её родной туат, наклонилась к лежащим на земле вещам… и выудила оттуда кресало и меховую подстилку, сложенную и перевязанную жгутом. Ветер дёрнулся всем телом, будто собрался её покинуть и снова превратиться в метель, но резко застыл, глядя на Дейрдре сощуренными жёлтыми глазами. – Только отдохну сначала, ладно? Иначе я сорвусь. Мне ещё в Дану скакать, сообщать другу горькую весть, что не спасёт она своих детей от страшной погибели. Позволь переночевать в твоём чертоге на вершине Меловых гор, а завтра с рассветом я уйду. Договорились?

Она не поняла, что именно застигло его врасплох – просьба о ночлеге или жалость к Дану, к которой она попыталась воззвать, – но всё равно осталась довольна, ибо ветер уступил, кивнув, и молча отошёл. Тогда она стала разводить на окраине плато кострище.

Оно прогорело уже наполовину к тому моменту, когда Дейрдре, рассевшаяся на подстилке и жарящая на нём свой запас орехов, снова заметила краем глаза мужской силуэт. До этого ветер не показывался: исчез тотчас, как взвились вверх первые оранжевые искры, лишь предупредив напоследок, чтобы она нечаянно сжечь его «чудесный сад» не вздумала. То, что от сада здесь было одно название – парочка кустиков с теми самыми анемониями да кипарисы и лишайник, скрюченный от холода, – заставило Дейрдре усмехнуться, а то, что ветер, оказывается, умел летать – подавиться от зависти и восхищения. Обращаясь призрачной метелью, он гулял по горе туда-сюда, притягивая к себе взгляд и вынуждая её следить за белыми всполохами и вздыхать.

В какой-то момент эти всполохи, сопровождаемые завыванием и свистом, стали появляться реже, а человеческая тень тут и там – чаще. Дейрдре стоило немалых усилий не оглядываться и не смущать его, робко подглядывающего и удивительно пугливого вопреки своим решительным словам. Она смотрела на костёр, хрустела орехами и любовалась тем, как на небе вырисовываются звёзды, когда любопытство наконец-то взяло над ветром, сверлящим её затылок, верх.

– Так ты странница? – спросил он, поддавшись искушению и примостившись на широком плоском камне рядом. От него исходил мороз почти такой же, какой налетел на Дейрдре ранее, только мягче, уже не режущий, а щекочущий. Как мятное масло, вылитое в ванну, но не смешанное с молоком: покалывает на коже и немного жжёт. Заметив, как она ёрзает от этого непривычного чувства и растирает плечи, ветер смущённо отсел подальше, но Дейрдре снова пододвинулась к нему поближе, качая головой.

– Не совсем. Я королева.

– Королева? И зачем же королеве лазать по горам? Разве у тебя нет для этого в распоряжении верных слуг?

– Есть, конечно, но зачем отдавать им всё веселье, – ухмыльнулась Дейрдре и принялась заплетать растрепавшиеся за день волосы в косу. Ветер пристально следил за движениями её пальцев, а она едва сдержалась, чтобы не прикоснуться к волосам его и не сделать с ними то же самое. Даже в ночи они, длинные, до самой поясницы, сверкали драгоценностями. – Мир удивителен, грешно отказываться от возможности его познать. Да и быть королевой вовсе не означает не оставаться странницей. Хотя я скорее… бродяжничаю, чем путешествую. Но в этом тоже есть своё очарование! Хочешь, расскажу о Диких Землях?

– Что ещё за Дикие Земли?

– Они лежат за Изумрудным морем, где нет людей, таких как я, и духов, таких как ты. Там страшное творится, и я вообще-то клялась не вспоминать, но раз уж сама о том заговорила…

И Дейрдре рассказала ветру всё – не только о Диких Землях, которые заставили ветер кривиться и ворчать, но и о себе, о своём родном туате, о мире и о странных уголках, в которых она успела побывать за те сорок лет жизни из трёхсот, что были ей сидом-отцом отведены. Она рассказала ветру о танцах, песнях, празднествах, пирах, друзьях, что жили всюду, и врагах, которые в каком-то смысле друзьями были тоже. Она рассказала обо всём, что так любила, и обо всём, что завораживало её чуть больше, чем пугало, как, например, сражения, драки. И пусть эля во фляге у Дейрдре не было, она принялась скакать вокруг костра, играя с его тенями, меняя голоса и жесты, изображая то, что видела и знала, шутя, смеясь и веселясь. Ветер смотрел на неё молча, лицо его не менялось ни на миг, но менялся взгляд: становился мягче, мягче, мягче. Блики от огня скрывали сияние румянца на его щеках.

– А ты, значит, ветер не обычный, а северный? – спросила Дейрдре, плюхнувшись обратно на подстилку от усталости. Горло у неё пересохло от бесконечной болтовни, и пришлось растопить немного снега, чтобы наполнить пустые фляги. – Это что же, и южный ветер, и западный, и восточный тоже есть?

– Есть, конечно. Мы все братья.

– Почему же вы тогда не вместе? Хотя, зачем я спрашиваю, мы с моим единоутробным братом ведь тоже не в ладах…

– Дело не в этом. Просто мы слишком разные.

– Но духи ведь не…

– Стой. Помолчи. Говоришь слишком много, но мало думаешь. Хотя куда тебе… Ох, ладно. Похоже, мой черёд рассказывать.

И так они проговорили всю ночь напролёт. Дейрдре уснула, лишь когда полностью прогорел и погас костёр, а солнце, наоборот, зажглось. На этом всё должно было закончиться, но по утру, пока она, сонно растирая глаза, сворачивала и перевязывала свою подстилку, проверяла припасы и утрамбовывала походную сумку, ветер снова сел рядышком и спросил:

– Это правда? То, что ты о друге своём сказала, – что она детей всех похоронит, если ты снежную анемонию ей не принесёшь…

Дейрдре закинула сумку на плечо, встала и посмотрела на него сначала сверху вниз, а затем снова снизу вверх, когда он тоже выпрямился, выше неё почти на голову. Врать она не любила, а вот приукрашивать – это да! Но с ветром ей почему-то не хотелось делать ни того ни другого, особенно сейчас. Поэтому Дейрдре растёрла лоб и сказала честно:

– Может быть. Не знаю. По крайней мере, она свято в этом убеждена. Детей у неё много, материнское сердце неспокойно из-за каких-то там трагичных снов, вот она и хотела убедиться, что они не вещие.

Ветер кивнул, промолчав в ответ, а затем развернулся и двинулся прочь. Дейрдре почувствовала, как сердце забилось быстрее от мысли, что на этом, вот так тихо и скупо, они и распрощаются. Это казалось неправильным, хоть и провели они вместе всего один ночлег. Но воля ветра – её воля здесь, ибо она в его чертоге. Поэтому Дейрдре смирилась, развернулась, поправив ремень сумки на плече, и ступила на самый край горы.

В руку ей вдруг ткнулся бархат лепестков.

– Возьми, – сказал ветер, оказавшись рядом, протягивая ей цветок. – Отнеси своему другу. Пусть материнское сердце упокоится.

Колючий в той же мере, что наивный. Одинокий настолько же, насколько и свободный. Силён, умён, а в глубине, если продраться сквозь метель, чувствителен и мягок. Дейрдре держала в руке заветный бутон снежной анемонии, а хотела бы держать его ладонь. Эта мысль поразила её стрелой и развернула вокруг своей оси, заставив отпрянуть от горного края и устремиться за ним, уходящим прочь, следом.

– Постой! Я хочу, чтобы ты со мной пошёл, – выпалила Дейрдре на одном дыхании. Меловые горы вздрогнули, как вздрогнуло всё у неё внутри и сжалось от волнения, когда ветер обернулся и посмотрел на неё не моргая. – Хочу, чтобы у тебя в жизни были не только анемонии и воришки мелкие, как я, и чтобы звали тебя не просто какой-то там северный ветер, а Ветер. Довольно смотреть на мир сверху – хоть раз взгляни на него, будучи его частью! Уверена, тебе понравятся. А если нет, то ты вернёшься, никто силой тебя удерживать не будет. Просто… Позволь показать тебе, как празднуют Эсбаты, как краснеют маки на моём любимом озере, как смеются дети, когда священные тисы красят и как расцветают настоящие, огромные и дивные цветочные сады. О, и черничные тарталетки тебе тоже нужно обязательно попробовать! Это один из традиционных десертов моего дома. Ты, если раз откусишь, влюбишься в них на все последующие жизни!

– Тарталетки, значит, – хмыкнул он недоверчиво, терпеливо дослушав до конца. Волнуясь в ожидании решения, Дейрдре сжала анемонию в кулаке так сильно, что едва её не раскрошила. – Не знаю, что это, но ты умеешь убеждать.

Желание сбылось. Его рука легла поверх её руки.

* * *

Сиды – не боги, а полусиды и подавно. Всему отмерен срок, и Дейрдре ценила каждый подаренный ей отцом-сидом день, как последний, прекрасно зная, что рано или поздно он последним и станет. Каждый из них она проводила на пару с Ветром с тех пор, как стал он её мужем, подарил ей троих детей и странствия по небу, как она о том мечтала. Вместе они увидели весь мир и даже те миры, что видеть было не дозволено; поделили на двоих одиночество и бремя, праздники и войны, сладости и слёзы.

«Вот, значит, каково это – быть свободным в несвободе, – прошептал Ветер ей на ухо как-то раз, когда они нежились в шелках, переплетая пальцы с обручальными браслетами, застёгнутыми на них несколькими часами ранее. – Теперь ты никуда уже от меня не денешься, Бродяжка». Ветер улыбался, когда говорил это. Но когда он повторял эти же слова спустя несколько веков, то уже плакал: «Ты никуда от меня не денешься, Бродяжка». Тело Дейрдре таяло в его руках, полупрозрачное и немощное, каким бы молодым оно внешне ни казалось. Сил, как и жизни, в нём почти не осталось. Зато остались воспоминания о дивных путешествиях, замок над морем, отстроенный её рукой и словом; легенды, увековеченные в камне, книгах и сердцах; огромное потомство, дети, внуки и целый род; туат, накормленный досыта и процветающий, забота о котором подтачивала силы Дейрдре на протяжении долгих лет, пока наконец-то не пришло время отдохнуть.

Однажды Дейрдре легла на свою постель в алькове и уже не встала. То шёл трехсотый год от её рождения.

– Наверное, я отправлюсь в сид, – прошептала она пересохшими губами. Сколько бы Ветер ни подавал ей кубок с водой или молоком, сколько бы ни отпаивал, трещины на них уже не заживали. Васильковые глаза запали глубоко в глазницы, кожа посерела, проступили кости, вены, синяки, а волосы пожухли и рассыпались по подушке пшеничными колосьями. – Но в сид нет никому дороги, кроме последователей Четырёх, королей да героев. Так что если мы вдруг больше никогда не встретимся…

– Встретимся, – перебил её Ветер, наклонившись так низко, будто пытался подарить ей своё дыхание, разделить его на двоих, как они всегда делили всё остальное. – Я за тобой последую. Всюду следовать буду, нигде не оставлю, никогда не брошу. И как в сид последовать, придумаю тоже. Твоим буду, где бы мы оба ни очутились, кем или чем бы ни стали. Не бойся.

Он велел ей не бояться, но боялся сам. Выращивал снежные анемонии, но, как признался Дейрдре однажды, никогда не смотрел в их лепестки. Принимал будущее, каким бы оно ни было, поэтому и её принимал тоже – всю, целиком, без остатка. Нянчил все последние дни, не отходя от постели, лелеял в широких нежных ладонях её лицо, расцеловывал, признавался в любви, как никогда раньше. Говорил всё, что прежде сказать не решался, и тем самым даровал самую счастливую смерть из возможных.

– Такой преданный, – прошептала Дейрдре и заплакала, но с улыбкой. Дрожащая ладонь прижалась к бледной щеке, скользнула по перламутровым волосам, укрывшим её, задержалась на его затылке и сжала нежно. – Такой любящий. Никакой ты не северный ветер. Ты солнце.

– Буду солнцем, коль скажешь им быть, – ответил он. – Буду тем, кем нужно, чтобы с тобой остаться. Это ведь правда, что сид тоже можно покинуть? Что можно родиться заново, если захочешь? Мы, духи, тоже так умеем, поэтому, если иначе нельзя…

– Родимся, да забудем. Не встретимся тем более.

– Ум забудет, сердце – нет. Сердце моё всегда только о тебе биться будет. Найду тебя в другой жизни и во всех последующих. Сделаю так, что всегда рядом будешь, и вот тогда уже никуда от себя не отпущу. Ты увидишь. – Он широко улыбнулся ей напоследок. – От ветра нельзя уйти.

Когда пришёл час Дейрдре и сердце её остановилось, она рассыпалась на его руках в драгоценную пыль. Сапфиры, изумруды, рубины, агаты, бриллианты и даже жемчуг. Всё это разлетелось мелкими камешками и крупицами по постели, засверкало, являя красоту утраты. Тогда ветер обратился ветром истинным, собрал то, что осталось, и понёс к морю – рассеивать на четыре стороны, чтобы даровать останкам Дейрдре свободу, какую она даровала ему.

Он не вернулся. Больше его как северного ветра никто и никогда не видел.

2

Сейдман и его новый бог

Ллеу часто взвывал к четвёрке богов, но ни разу никто из них не откликнулся. Ни тогда, когда он стоял над ложем умирающей матери, оставляющей в сиротстве троих малолетних детей, и уж тем более не тогда, когда он обнимал маленького Гектора всю ночь напролёт, впервые познавшего мучительные судороги сахарной болезни.

«Даже если боги не отвечают, это не значит, что они не слышат, – утешала мать перед смертью, когда липкий тягучий пот, первый симптом подхваченной ею паучьей лихорадки, уже собирался у неё на лбу. – Мудрецы и художники любят хвастать, будто Совиный Принц лично их навещает, сам им в головы шедевры вкладывает. Не верь! Даже если не брешут, то голова не сердце. С сердцем всё сложнее, а ведь именно в нём сейд и зачинается. К тому же истинное благословение богов, Ллеу, – это тишина. Они даруют его лишь сильным людям, чтобы в тишине они сами познали свои пределы. И сокрушили их».

Пускай Ллеу был с ней не согласен, особенно когда собственной рукой, следуя традициям, стряхивал её пепел в кожаный мешочек для ритуалов после сожжения на нодье из девяти поленьев, он продолжал навещать богов в их нефритовом доме и приносить дары. Чем страшнее и тяжелее ему было – то есть чем взрослее он становился и чем больше ответственности ложилось на его плечи, – тем щедрее и больше даров он нёс. Ллеу не был глупцом, он знал, что боги неподкупны, но откуда-то же повелось правило их задабривать? Для чего-то ведь несут вёльвы, будущие матери с круглыми животами и дети корзинки с едой, даже если еды нет у них самих. Наверное, боги отвечают тем, кто зовёт их громче других, решил Ллеу. Наверное, он недостаточно громкий. Наверное, он просто делает что-то не так…

Со временем его молитвы стали тише, а визиты в неметон – короче. Он даже не заметил, как в таверне, в которую всегда заходил на обратном пути, стал выпивать в разы больше вина, чем приносил Совиному Принцу, и засиживался там даже дольше, чем перед каменным алтарём. Так, однажды он просидел за одной стойкой с заядлыми выпивохами почти до самого утра, пока не вспомнил, что обещал сестрице с братом принести новых тканей для пошива одежд взамен тех, что истёрлись за осень. Обычно Ллеу ни с кем не болтал и уж точно не плясал под тальхарпу, как прочие. Просто прятал голову под замшевым капюшоном и медленно потягивал свою кружку, глядя или на танцы, или на то, как трактирные девки обхаживают гостей. Оба зрелища потешали его одинаково. Некоторые ведь и впрямь не только блюда на стол подавали охотно, но и самих себя, особенно если посетителем оказывался богатый торговец, задержавшийся в Столице проездом, – таких было немало. Пожалуй, только к Ллеу никто и никогда не подсаживался, хотя на своё новое жалованье королевского сейдмана он мог позволить себе многое. Быть может, просто чувствовали за лигу сейд, что пропитал его кожу запахом дыма и трав, а может, просто принимали за женщину, на которую он и впрямь походил без своего капюшона.

Однажды, будто бы судьбоносно, тот спал с его головы, как раз когда Ллеу пробирался через толпу к выходу, решив, что на одной кружке лучше остановиться, чтобы мыслить ясно на предстоящем Совете – первом в его жизни.

– Эй, поди сюда, девка!

Кто-то дёрнул его за край пурпурного хангерока, выглядывающего из-под каймы плаща, и Ллеу обернулся немедля. Тогда его, шестнадцатилетнего юнца, такие замечания ещё уязвляли, тем более когда настроение было таким паршивым, как сейчас, ведь истинному господину уже нездоровилось и это занимало все его мысли. Ллеу презрительно зыркнул на пьяного торговца, явно убыточного или недальновидного гуляку, что пропивал с такими вот «девицами» всё заработанное, и выдернул край своего хангерока из сальных пальцев. Торговец, пошатываясь, загородил проход, опираясь одним локтем о стол, заставленный кружками с элем и обглоданными рёбрышками. Застиранная до желтизны несвежая рубаха, косо подпоясанная, плотно облегала нажитое увеселениями пузо. Ни драгоценностей, ни фибул с медными гривнами на нём не было, зато были какие-то коробки под тем самым столом и наглость, с которой он упрямо держал Ллеу, сколько бы тот ни пятился.

– Давай, садись ко мне на колени! Я хорошо тебе заплачу, красавица. Я только что сто-олько соли продал этому дурачью с причала, что сразу две, нет, три ночи в самом замке у короля смогу себе позволить!

– Никакая я тебе не девка, – фыркнул Ллеу и повернулся к нему не только лицом, но и грудью, абсолютно плоской, в такой же мужской рубахе, как у самого торговца, только шёлковой и чистой.

– Ой, и вправду мальчонка, – удивился торговец и покачнулся от толчка в плечо, когда Ллеу сбросил с себя его руку и отпихнул. – Но выглядишь-то как девка! А это важнее.

Торговец снова уцепился за его рукав, снова дёрнул к себе, да так, что Ллеу чуть не свалился, слишком худощавый и миловидный, чтобы биться с таким боровом в лоб. Именно поэтому, недолго думая, Ллеу достал из кармана плаща клубок пряжи, который всегда носил с собой с малых лет – с тех самых пор, как мать подарила точно такой же Матти, надеясь, что та шагнёт на тропу вёльвы следом за ней. Ллеу помнил, как тогда ударился в слёзы, мол, хочет себе клубок тоже… Матти к своему клубку в итоге даже не притронулась, а вот Ллеу свой берёг точно зеницу ока. Нити истёрлись за годы, истончились, но зато были крепки и твёрды его слова.

Смотря в упор на торговца, Ллеу продел пряжу меж пальцев, ловким выверенным движением затянул узел вокруг большого, как вокруг крючка, и потянул нить на себя, как поводок. Торговец тут же пронзительно вскрикнул и вывалился из таверны на улицу, куда повела его та самая нить, невидимым жгутом обвивавшаяся вокруг толстой шеи. Оказавшись на крыльце, он полетел кубарем со ступенек, разбивая лицо и руки, которыми попытался прикрыться, пока пряжа Ллеу тащила его за собой по земле, точно собачонку.

– А ты хорош, мальчонка! – закряхтел торговец, когда нашёл в себе силы подняться. Ллеу уже стоял напротив, на обочине дороги, и наматывал шерстяную нить на ладонь, чтобы спрятать клубок обратно в карман да уйти, раз урок торговцем усвоен, но тот вдруг загоготал. – Да вот пряжа тонкая, бабская, прям как твоя морда! Оттого и не сейд у тебя, а куриный помёт.

– Ты!..

Прежде чем Ллеу успел договорить, торговец вытащил из кармана звериную косточку, да не птичью или баранью, а самую настоящую волчью. Когда он переломил её и вдруг зашептал что-то себе под нос – что-то, что явно не было обычной бранью, на которую Ллеу рассчитывал, – у него аж дыхание перехватило от ярости. Тоже к сейду взывает, значит, да нарушает все его правила! Волчьей Госпоже кости её же детей в жертву приносит! С таким даром у торговца не было ни единого шанса на то, чтобы сейд ему откликнулся, но Ллеу вдруг всё равно ударило в грудь, сжало изнутри так крепко, что кровь хлынула носом и тут же залила под ним весь сугроб, будто в драгоценный рубин снег превратила. Сила была невероятной, почти звериной – такая Ллеу с его склянками и фолиантами даже не снилась.

Он опрокинулся наземь, уставился на торговца снизу вверх и откашлялся от крови, что перестала бежать по его лицу лишь тогда, когда торговец замолчал и подошёл к нему ближе.

– Ты всего лишь коробейник[53], а ворожишь как старая вёльва, – выплюнул Ллеу, и то, что должно было быть оскорблением, прозвучало благоговейно, почти умоляюще.

– А чего ты хочешь, чтобы я, мелкий торгаш, на милость богов уповал? – усмехнулся тот. – Дважды я Совиному Принцу ларцы с серебром подносил, весь неметоном вырученным усыпал, и четырежды меня обворовывали на трактах. Один раз почти прирезали за кошель! От четвёрки проку столько же, сколько от козла молока, да последнего хоть на мясо продать можно. Не несу я больше дары в неметоны и не взываю к тем, кто всё равно никогда не отзовётся.

– Как же сейд ты тогда практикуешь? Без даров-то и помощи Волчьей Госпожи.

– А что, тоже так хочешь? – спросил торговец весело, и было в его светлых глазах под тёмными бровями нечто такое, что заставило Ллеу унизительно кивнуть, сидя в луже собственной крови. На улице темно, подумал он, всё равно торговец его лица не запомнит, а значит, сам Ллеу сможет позволить себе не запоминать всего, что здесь случилось. И немного подыграть, хотя бы из любопытства. – Ну, если сумеешь понравиться моему владыке…

– Владыке? Ты о наставнике каком?

Ллеу посмотрел на пояс торговца и теперь отчётливо увидел, что никакой то не короткий меч лежит в его ножнах, а ритуальный клинок, почти как у матери, с извивающимся лезвием и плоской, как шапка гвоздя, рукоятью. И китовые пуговицы были вовсе не китовыми, а волчьими, как раз на такой случай. И маленькие фляжки, сразу несколько, что висели на поясе, тоже наверняка были наполнены не водой и не вином, а ядами или чем похуже.

«Сейдман, – убедился Ллеу. – Сейдман, каких я никогда не видел. Не сейд Волчьей Госпожи это. Будто бы ничей сейд. Но…»

– Поди сюда, мальчонка. Запомни, мальчонка, что я тебе скажу.

Торговец поднял его одной рукой за шкирку и подвесил в воздухе на уровне своего лица. Даже несмотря на то, что они стояли посреди пустой улицы в морозной ночи, когда месяц воя завывал по-настоящему вьюгой и ветром, дышать Ллеу резко стало нечем. От торговца пахло спиртным, пóтом и смрадом каким-то, отдалённо знакомым, от которого невольно вспоминалась мать в предсмертном липком поту на постели.

– Прикорми огонь, – прошептал торговец ему на самое ухо, отодвинув чёрную длинную прядь волос с блестящими бусинами, вплетёнными в них Маттиолой. – Прикорми плотью, звериной иль людской, но лучше бы людской, да. Потом сядь рядышком и скажи, зачем желаешь ты его милости, чего ты хочешь от него. Только честно говори, ничего не утаивай! Ответит он тебе если не тотчас, то скоро. Всегда отзовётся огонь, коль будет сыт.

Ллеу фыркнул насмешливо, пихнул торговца в грудь и, обозвав его блаженным, ушёл оттуда спешно, отвергнув его речи, что на словах, что на деле. Снова задёрнул лицо капюшоном, возвратился в замок и, стараясь не думать о них, нырнул в постель рядом с ещё не остывшей жаровней, надеясь поскорее уснуть. Он не был настолько глуп, чтобы верить в пьяные байки первого встречного… Но вот чтобы вспомнить о них год спустя, когда истинный господин умирал у него на руках, а старые боги по-прежнему хранили молчание, – более чем.

– Спаси Круг от раздора, меня от плахи спаси, – шептал Ллеу в жёлто-бирюзовое пламя, лижущее стенки костровой чаши, будто бы оно до сих пор было голодно и не отведало три селезёнки, сердца и лёгкие безродных воров, казнённых часом ранее. – Не помогают мои припарки. Никакие ритуалы, никакой сейд не помогают, и Волчья Госпожа тоже безмолвствует. Устал я молиться тем, кто равнодушен. Буду теперь молиться тебе, если услышишь. Только скажи, что делать нужно, дабы истинному господину жизнь продлить, и если не исправить им учинённое, то хотя бы отсрочить плату за него. Скажи, и я сделаю всё…

«Так внемли же, сейдман, новому своему богу!»

Впервые Ллеу ответили прежде, чем он успел договорить. Нет, Ллеу ответили впервые вообще. Огонь оказался не только жаден и требователен – этого было у него не отнять, – но и бескрайне отзывчив, даже чуток. Ему не нужны были бутыли с клубничным вином, которые Ллеу каждое полнолуние нёс в нефритовый неметон к алтарю Совиного Принца. И связки собственноручно собранных им на болотах редких трав, которые он старательно перевязывал и сушил для Волчьей Госпожи, не нужны были тоже. Ни свежие ягоды, как для Кроличьей Невесты, ни пресная крестьянская похлёбка, как для Медвежьего Стража. Ему нужна была только кровь – и не Ллеу, а чужая, да побольше, пожирнее. Не такая уж высокая цена за то, чтобы наконец-то быть услышанным.

Чтобы наконец-то чувствовать, что ты делаешь всё это не зря.

Ллеу и правда не был глупцом. Знал он, что вовсе не с огнём говорит и не с каким-то там «владыкой», ибо нет богов кроме четверых и быть не может. То было нечто другое, первозданное, дикое… Но раз оно хотело, чтобы Ллеу признал его таковым, так он и сделал. Истинное его имя было Ллеу хорошо известно, как и всем жителям Круга, но вслух он его никогда не произносил. Это было не важно, ведь уже через два дня после первой молитвы истинный господин снова смог самостоятельно подняться с постели, а ещё через два – пировать вместе с дочкой, любимой наследницей, чьё Вознесение так грезил увидеть.

Ллеу часто взвывал к четвёрке богов, но ни разу никто из них не откликнулся.

Зато откликнулся Дикий, и Ллеу никогда о том не жалел.

3

Как расцвела омела, прежде чем опасть

С тех пор как Омела из рода Керидвен родилась в снежном туате в снежную же метель, всю жизнь её преследовал голос из пламени.

«Великой станешь», – шептали свечи из синего воска, зажжённые над детской колыбелью с дымящейся травой-ворожеей, укрепляющей силы и здоровье дарующей, защищающей новорождённых от сглаза и злых языков.

«Первой будешь», – шептал чадящий камин сквозь треск кедровых поленьев, возле которого кормилица баюкала дитя на руках.

«Отрадой всех прошлых и будущих королей», – шептали даже фонари, которые няня-весталка держала над её головой, пока они вместе читали.

«Слушай меня, милый волчонок, и всё случится, – добавлял огонь ласково каждый раз, когда Омела смотрела в него подолгу, заворожённая стрекотом, который ещё не могла разобрать, но который уже тогда проникал к ней под кожу, окучивал зелёный стебель внутри её сердца, взращивая вокруг него ядовитые шипы вместо цветочных листьев. Невыносимо голоден был тот огонь, но терпелив и лишь поэтому мягок. – Я укажу тебе путь. Следуй ему, как следуют все волки за своей Госпожой, и ждут тебя благие свершения. Ждут тебя победы и подвиги, достойные Тир-на-Ног и имени твоего предка».

Когда Омела стала старше, фигура её вытянулась и округлилась, коса доросла до поясницы – признак женской зрелости в Керидвене, – а собственный голос окреп, огонь будто бы тоже окреп и повзрослел. Начал говорить громче, а слова выбирать острее и беспощаднее: «Будешь на коленях стоять перед другими до конца своих дней, следовать и подчиняться, как подчиняются твои сёстры старшим братьям, а те – твоему отцу, а отец – королю Ониксу из Дейрдре и всем тем, кто будет после него. Голые и холодные равнины ныне Керидвен, голодные и злые ныне люди. Так оно и останется. Ничего не изменится. Страждете, выпрашиваете, разрешения ждёте. Волки же сами добычу выслеживают, сами в горло вгрызаются, ничьей рукой не кормятся. Их кормят луна и собственная клыкастая пасть. А ты есть волчица, все керидвенцы есть волки твои. Пора возглавить и защитить свою стаю».

Огонь был прав, и с каждым годом уверенность Омелы в том только росла, как её светлые белокурые волосы. Всё чаще она посещала пиры не ради застолий и увеселений, а ради разговоров и сплетен, что рождались за длинными столами и кружками с элем. Так же часто она стала бывать на советах отца, делать вид, что вышивает очередной гобелен с изображением фамильного посоха, который давно-то утерян, как и достоинство, а сама же, навострив уши, как мелкий зверёк, выла внутри от несправедливости. Эту несправедливость Омела ощущала каждой клеточкой тела, когда смотрела на голые равнины, скованные льдом, где даже летом оживали лишь камелии и пара стойких плодоносных деревьев; когда слышала, как очередная партия ценнейших мехов отправлялись в Дейрдре вереницей повозок, а следом отправлялся сам отец, чтобы отчитаться за них и за то, почему в этом году они убили чуть меньше своих братьев-волков и медведей. Всё в Омеле бунтовалось против этого подчинения и молчания, которое она была вынуждена сохранять.

Сколько бы раз ни заговаривала Омела о восстании, отец пресекал её, как собаку хлыстом, посмевшую с хозяйского стола урвать кусок мяса. Боялся, втягивал голову в плечи и, казалось, даже озирался слегка, чтобы их с дочерью не подслушали. Честным и праведным человеком был её отец, но вот только трус, каких поискать. Никто в семье не понимал Омелу. Быть может, потому что больше никто из них не был удостоен чести услышать шёпот благодатного огня.

– Что же мне делать? Как спасти свой народ? Как сбросить с его шеи дейрдреанскую цепь? – вопрошала Омела в отчаянии, пряча лицо за ладонями, исцарапанными о стены, в которые колотила со злости и от бессилия. – Я не королева Керидвен! Нет у меня посоха Вечных Зим и не будет никогда. Уничтожен он, канул в небытие вместе с силой и золотым прошлым моего народа.

«Нет посоха Вечных Зим, – подтвердил маленький огонёк в глубоком тёмном камине за её спиной, и Омела подумала было, что он глумится над ней, злорадствует, когда вдруг услышала: – Но он тебе и не нужен. Я у тебя есть, я. Победишь Дейрдре, победишь кого угодно… Если плату воздашь».

Великой она будет. Первой она будет. Отрадой прошлых и будущих королей.

Огонь повторял ей это, довольно урчащий и сытый, пока в нём горела заживо вся её семья, напившаяся горячего макового молока, разбавленного с коровьим и ложкой гречишного мёда для сладости. Сосновый брус всегда быстро вспыхивал, особенно если взрывался чан, где кипятилась вода, а в углах лежала солома с ворохом тканей, подожжённая нечаянно упавшей свечой или сразу тремя. Огонь стрелял во все стороны до самой двускатой крыши, и вился горький дым, вознося к звёздному небу керидвенские молитвы чёрными клубами. Омела никогда не любила бани, их духоту и жар, то, как липнут к коже берёзовые веники и пар, но она любила запах можжевелового масла. Даже сейчас им пахло, на пару с горящей плотью.

Снег вокруг таял, тёк по её лицу, солёный, как слёзы. Полыхала баня долго и ярко. Это был самый высокий костёр во имя победы на свете.

А чтобы Омела, окружённая хускарлами, которым настрого запретила таскать к бане вёдра с водой и тушить, не очнулась от морока и не бросилась в тот же огонь, голос её утешал: «Правильно делаешь. Жертву приносишь, кровь от крови теряешь во имя лунного света, что её заполнит. Волчья Госпожа тоже многим пожертвовала, чтобы помочь простому люду. Ты идёшь по её стопам».

– Что же вы наделали, госпожа?!

Огонь замолчал, перебитый женским криком. Серный черенок выпал у Омелы из рук. Она затушила его в сугробе – ещё горящий, тот самый, которым подпалила деревянную баню ещё и снаружи, чтобы пламя занялось наверняка, – и задавила своим сапогом. Затем повернулась к няне-весталке, свалившейся наземь с раскрасневшимся лицом, будто тоже обожжённым, но горем и ужасом, и сказала спокойно:

– Я волю божественную исполняю. Понимай как хочешь. Осуждай сколько хочешь. Бойся, раз тебе угодно. Но великой я стану, а Керидвен – вместе со мной.

– Кто сказал вам это, госпожа? Кто вложил эти страшные мысли в вашу светлую голову? Кто распустил в сердце такое зло?

– Боги говорят со мной, – улыбнулась ей Омела. – Волчья Госпожа говорит. Проложила она для меня путь, и вовсе он не злой, а праведный.

Весталка приложила ко рту ладонь, затрясла головой, платок шёлковый слетел с её седых волос Омеле в ноги.

– Ох, дитя! Никакая же не Госпожа это, нет. Дикий это! Безумие это! Что, впрочем, одно и то же. Посмотри, что делать тебя твоя Госпожа заставляет! Слышишь, как кричат твои близкие, умирая в муках? Чуешь их запах? Видишь, что вокруг тебя? То лишь боль и страдания, то потеря и одиночество. Не захотела бы Волчья Госпожа такого, не попросила бы тебя всю семью приносить в жертву. Дикий то, Дикий! Такой же, какому сейдман из Дейрдре дары приносит, чей сейд использует. Тот тоже говорил, что в огне истинного бога услышал, мол, тот ему ответил, а истинные четверо – нет. Ох, значит, не врали слухи те о сейдманах, что тоже к Дикому вместо четверых взывают, ох, не врали…

– Мой сейд не от Дикого! – возразила Омела, поведя раздражённо плечом с наплечником серебряным и звенящим, с бусинами из оленьих зубов и костей, какие вёльвы носят, к которым Омела относила себя теперь открыто, а не тайно, как в детстве, когда ворожила с куколками из соломы, а всем врала, что просто играет и женит их. – Не смей меня порочить! Никогда я Волчью Госпожу не предавала и не отвергала, как выбрала покровительницей в юности, так оно и есть.

– Мало ли кого ты там выбрала! Вопрос в том, кто выбрал тебя. Знаешь хоть, как выглядит твоя Госпожа? Почему именно ты, и никто другой, её услышала?

– Потому что я потомок Керидвен…

– Конечно, конечно. Дурочка ты, вот кто! Наивная, глупая, гордая. У Круга уже есть королева, и это не ты. Не преклонишь перед ней колено – и умоется весь наш туат в крови. Вот чего Дикий хочет! Очнись, дитя. Ты обманута!

Много весталка говорила тогда, да мало прожила после этого. Сейд Омела плела искусный, хороша в нём была от рождения, как и подобает волчонку. Нити пряжи она легко затягивала между пальцев и точно так же перевязывала любое горло. Занозы вырывала из рябиновых тотемов, как языки с хребтами, в костровую чашу сухие травы бросала, как близких ей людей. Чтобы сделать нити крепче, а требы – сильнее, пускала Омела по рукам собственную кровь, как ещё одну плату огню и той — тому, – кто сидел в нём все эти годы. Пока не проник в неё саму и не обжился у неё внутри настолько, что почти стал ею, её обидой и завистью, её проглоченной душой.

После этого кровь ещё много раз шипела и запекалась, падала гроздьями на белый снег и ножи. Ведь только её кровь теперь и подходила огню, покуда больше никого не осталось из рода. Каждую ночь Омела плакала в подушку и скучала, но о содеянном не жалела, ибо была она не одна. С ней был сейд, огонь и её величие, которое она видела в оранжево-красных всполохах ритуальных костров. Великим и долгим должно было стать её правление, ведь так обещал огонь.

Жаль, что он соврал.

4

Дикие земли и дикие странники

Половину жизни Кай считал, что ненавидит драконов. Эта ненависть началась с его отца, потерявшего из-за них руку, а закончилась на женщине, которая не понимала слова «нет».

«Я ведь ещё и Дикие Земли показать вам обещала, столько приключений впереди нас ждёт!»

Мелихор не только некоторых слов не знала (порой буквально), но и своими тоже не разбрасывалась. Поэтому стоило Кочевнику физически оправиться после своего поражения в Керидвене и морально – после расставания с благодатью Медвежьего Стража, как Мелихор заявилась к нему в чертог с дорожной сумкой и весело объявила, что завтра же они выдвигаются в путь. Тогда Кочевник подумал, что с её твёрдым убеждением в том, что чем короче жизнь, тем ярче её надо прожить, и врождённой особенностью чихать исключительно искрами солнечного пламени, приключения и вправду им обеспечены. Так оно и произошло.

Первое их путешествие пролегало через Талиесин, где они подобрали Тесею, прежде чем отправиться исследовать другие уголки земель легендарного короля-барда. Оказалось, Кочевник хоть и звался таковым, постоянно меняя охотничьи угодья, дабы не злоупотреблять щедростью Кроличьей Невесты и торговцев, которым он пару раз втюхивал барсучьи шкурки под видом норковых, но много чего он ещё не знал и не видывал даже в родных краях. Соляные пещеры на севере, похожие на шкатулку с приданым для знатной невесты; горячие источники на юге, в которых можно было свариться заживо и которые, как говорят, постоянно кипят с последнего Рока Солнца; вересковые поля на востоке, которые они застали в цветении, прибыв туда в месяц нектара; и шахты на западе, где Мелихор с помощью своих зубов и когтей откопала золотой самородок размером с лесной орех. Благодаря этому самородку они потом ещё целый месяц кутили в главном городе Медб, объедаясь свиными рёбрышками, сливовыми пирогами и элем.

После этого настал черёд Немайна, где за месяц Кочевник одержал победу в десяти драках из двенадцати и наконец-то снова обрёл веру в себя, несмотря на нарушенный гейс. Затем были Ши, Дану, Найси и остальные туаты, а ещё чуть позже даже Сердце, где они задержались на целых полгода, чтобы Кочевник снова мог подлечиться после того, как, пытаясь угнать в Амрите двугорбую лошадь, он запутался в поводьях и чуть не лишился ноги. Тогда же Тесея пожелала вернуться в Дейрдре, в Столицу, дабы там под началом искусных вёльв продолжить то, что начала, – обучение сейду. Как бы Кочевнику ни хотелось воспрепятствовать ей, он не смог: чем крепче Тесея сплетала нити пряжи и чем чаще заводила ритуальные песни, тем легче с её губ срывались и другие слова и тем слабее становился врождённый порок. «Счастлива сестра – счастлив я, – убеждал себя Кочевник. – Здорова сестра – я счастлив ещё больше».

Когда Мелихор и Кочевник остались одни, а последний полностью выздоровел, пришёл черёд для исполнения главного их уговора – путешествия в опасные Дикие Земли.

– Подите прочь, я всё ещё в унынии! – прорычал Сильтан из своего гнезда, откуда Мелихор попыталась вытащить его со словами, что втроём путешествовать веселее, да и пора бы её старшему брату тоже развеяться. Тот не вылезал из-под шёлковых одеял уже несколько месяцев кряду, приняв облик получеловеческий-полудраконий, отчего с края молочно-белого камня, покрытого мягким мхом, торчали только задние когтистые лапы. – Ненавижу Соляриса. Не-на-ви-жу! Так ему и передайте.

Он повторял одно и то же, пока Мелихор его расталкивала, тянула на себя шёлковые одеяла и пыталась справиться с его хвостом, мешающим ей и хлещущим её по рукам.

– Ой, подумаешь, из койки в койку больше прыгать не можешь! – воскликнула она раздражённо. – Сколько можно страдать? Матушке с отцом уже на нервы действуешь. Прекращай! Будто конец солнца наступил.

– Конец, конец, всему конец. Только моему счастью, а не солнцу, – ныл Сильтан. – Ну вот зачем, зачем было в природу вмешиваться?! Зачем благие дела творить, а удовольствия отнимать? Как мне жить-то теперь?

– Лучше прежнего жить! Почему я, думаешь, в Дикие Земли тебя зову?

– Потому что ты там никогда не была и поэтому трусишь, но признаваться Кочевнику в том не хочешь?

– Что?! Нет! Ничего я не трушу! Просто… М-м… Торговцы из Медб проболтались, что там одно растение есть для мужчин, которые потомства не хотят. Так вот, оно крепче сейда действует! Не будешь от него сыпью покрываться, как от тех снадобий, что тебе вёльвы продают, или чесаться, как от бараньих кишок. Всего один листочек съешь – и минимум на год о нежелательном отцовстве забудешь. Снова сможешь с девами своими человеческими любиться сколько влезет!

После этого Сильтан сам из постели выпрыгнул, воспряв духом, и даже принялся подгонять их с Кочевником, пока спустя сутки сборов они наконец-то не взлетели. В небе же Сильтан стал совсем невыносим: постоянно кичился тем, какой он быстрый и ловкий, заставлял их подниматься выше облаков, где, мол, «поток несёт быстрее», и жаловался, когда Кочевник просил о привалах. Конечно, речь драконью он всё ещё не понимал, но эти «гр-р» и «гх-х» в его сторону хорошо научился различать благодаря Солярису.

– Только не рассказывай ему, что нет никакого растения от потомства, ладно? – попросила Мелихор шёпотом, дёрнув Кочевника за сыромятный доспех, когда они наконец-то достигли Диких Земель и ступили на твёрдую почву впервые за три дня бесконечного лета. Сильтан тут же принял форму людскую и, едва одевшись за кустом, ветви которого напоминали птичьи перья, выхватил из сумки заветный бумажный клочок и помчался с ним в самую чащу. – Я это растение сама угольком нарисовала, а не у торговцев из Медб выменяла. Это должен был быть одуванчик, просто непохоже получилось, вот я и выдумала… Надо же было Сильтана как-то расшевелить, верно?

Кочевник молча кивнул. После этих самых трёх дней он, весь затёкший и немытый, чувствовал себя так, будто ему ноги с руками поменяли местами, поэтому ему было совершенно плевать на Сильтана с его одуванчиками и потомством. Драконам небо, может, и родной дом, но Кочевник, сколько бы ни летал, всегда мучался изрядно. Вот и сейчас сердце стучало о рёбра, а желудок вместе со всем его содержимым – о горло. В долгих путешествиях Кочевник старался не есть, поэтому последний кусок вяленого мяса, который он проглотил, был едва ли не неделю тому назад. Вот почему всё, чего он сейчас хотел, – это снова стошнить, а потом наесться от пуза, да желательно того, что любил нынче больше всего.

– ФРУКТЫ!

А были они здесь повсюду. И крупные круглые, как картошка, и длинные да оранжевые, как морковь, и даже с толстой махровой кожурой, скрывавшей приторно-сладкую сочную мякоть. Большинство из них висели на причудливых деревьях с широкими листьями, из которых можно было сшить себе новую одежду, и со стволами мягкими, будто выбитыми хлопком. Если в Круге всего неделю тому назад колючий ветер сорвал с Кочевника шапку – месяц пряжи там уже зачинался, – то здесь, в Диких Землях, он тут же взмок и вспотел, принявшись сдирать с себя доспехи с животными шкурами, пока не остался в одних штанах.

Вид пролетающей мимо стаи красно-розовых птиц с длинными шеями, таращившихся на Кочевника точно так же, как он на них, отозвался слюной, скопившейся у него во рту. Интересно, какие они на вкус? А что это там за зелёные тугие плети, свисающие, как шторы, и рогатые ящерицы, меняющие на ходу цвета? Что за дивный розовый цветок пахнет как свежесваренный мёд и есть ли здесь хоть что-то, кроме запутанных, негостеприимных зарослей, которые Кочевнику пришлось наотмашь рубить топором и которые начинались там же, где заканчивалась полоса белого, как кости, песка у моря?

Втроём они выдвинулись вперёд. Если Сильтаном двигало желание найти цветок, а Кочевником – любопытство, жажда и голод, то Мелихор – страх от них отстать. Она цеплялась за пояса штанов обоих, семеня между ними, но, завидев ящериц, тут же побросала узелки с вещами и принялась гоняться за ними, из-за чего действительно потерялась на целый час.

В общем-то, Дикие Земли и вправду оказались дикими, но вовсе не такими ужасными, как Кочевнику все их описывали. Людей, носящих одежду из человеческой кожи, они даже спустя неделю странствий не встретили, но зато повстречали одичавших драконов и дэхья – их сторожей и защитников. В том числе братьев-близнецов Велиала и Осилиала, сообщивших, что люди эти перекочевали южнее, к некоему Чёрному Рогу, как называли гору, что умела извергать из себя пепел и пламя, словно ещё один дракон. Кочевнику жуть как хотелось взглянуть на них хоть одним глазком, а лучше подраться и проверить, где же всё-таки люди сильнее живут – в Круге или здесь? – но Мелихор его не пустила. Вместо этого она, прервав долгий, изнурительный спор, утянула его к водопаду в глубине леса, о каскад которого преломлялись солнечные лучи, рисуя радугу.

А затем вдруг разделась догола.

– Прыгай тоже, давай! Велиал так нахваливал это место, сказал, что вода здесь великолепная. Чешуя после неё прямо-таки сияет!

К телу Кочевника будто во всех местах разом приложили раскалённую кочергу, а где-то в штанах, конкретно в области пряжки ремня, стало не только горячо, но и тесно. Румянец прилип к щекам, а взгляд Кочевника – к нагой спине Мелихор. Изящной, с ямочками над поясницей, ложбинкой вдоль позвоночника и лопатками, прорезающимися под сливочно-карамельной, загоревшей на солнце кожей. Кочевник впервые увидел, как распускается её длинная широкая коса. Локоны упали до самого копчика, будто и вправду пепел рассыпался, полетели вниз деревянные бусины и медные фибулы. Затем Мелихор взбила их на затылке пальцами, массируя темечко, скинула с кончика драконьего хвоста подол платья, уцепившийся за костяной гребень, и переступила через ворох одежд, скатившихся вниз к тонким лодыжкам с золотыми цепочками. Ноги длинные, худые, но бёдра округлые и крепкие. Такие, за которые, как говорят мужики в трактирах, хочется схватиться обеими руками, сжать и помять, будто тесто. Кочевник вдруг поймал себя на мысли, что тоже этого хочет, а спустя мгновение и вовсе едва не отдал Медвежьему Стражу душу, когда Мелихор повернулась к Кочевнику лицом. – Ну что, ты готов? Чур я первая! – воскликнула она задорно, ощерив острые зубы.

Он снова обрёл способность трезво мыслить и двигаться, лишь когда Мелихор наконец-то спрыгнула с утёса и нырнула в воду, а эти округлые бёдра с идеально ровной спиной и копной серых волос скрылись под её толщей.

– Кай?.. Эй, Кай! Куда ты?!

Бежал оттуда Кочевник без оглядки, как последний трус, а не как берсерк. Купаться с девками для него вовсе не было ново – вон, даже с самой королевой плавал однажды! – да и обжиматься тоже. Но Мелихор – это не какая-то там трактирная девка, нет. Это даже не королева. Это… Мелихор. И было в ней нечто, отчего боевой раскрас на его лице стекал вниз вместе с потом, кишки внутри затягивались в узел, а в висках стучало так, будто молотом били. Всё, о чём он мог думать, улепётывая от водопада, было:

«Грудь. У неё есть грудь. Нет, сиськи. Они всегда у неё были?»

– Что такое, не только прелести полёта тебе показала моя сестрица? – принялся забавляться Сильтан, будто знал даже побольше него, когда Кочевник ввалился в крипту, в коей они все остановились. Так называлась пещера с навеки уснувшими сородичами, где было жутко и сыро, но зато прохладно – пристанище от вечного зноя Диких Земель и ползучих тварей вроде тех, которых Кочевник поначалу спутал с лианами, пока они не впились ему в руку. – Чего запыхался? Убегал от неё, что ли? – Тон Сильтана стал ещё веселее. – Погоди-ка… Нет, правда убегал?

Кочевник ответил что-то нечленораздельное. Они с Сильтаном никогда не перекидывались бóльшим набором слов, чем «Завались, ящер!» и «Фу, деревенщина!», поэтому он сам не понял, как же так получилось, что у них разговор завязался. И что в какой-то момент Кочевник всё-таки поведал ему, что у водопада случилось, а Сильтан, привалившись к петроглифам под сводом, изображающим соединение Бела и Дагды, всех драконов породивших, взял и спросил:

– И что с того?

– Как что? Это же Мелихор! Она… Ну, как бы это сказать…

– Не мила тебе? И ничуточки не нужна?

– Что? Нет, конечно! Мне вообще женщины не нужны! – вспыхнул Кочевник тут же, выпятив грудь колесом. – Я и без них отлично справляюсь.

– По тебе видно, – усмехнулся Сильтан и потянулся было к углублению пещеры, где благополучно устраивался на ночлег до его прихода, расстилая всюду шёлковые одеяла, которые забрал с собой, как Кочевник дёрнул того за рубаху и сам продолжил:

– Мне нужны только пиво и еда! Вот за что действительно умереть не жалко. Никакие женщины не сравнятся с конской кровянкой, а тем более с перепёлкой на вертеле! Говяжья печёнка, кстати, тоже неплоха… В общем, не нужны мне женщины!

– Да понял я, понял…

– И Мелихор – это Мелихор! Она мне как брат. То есть сестра. Но не вроде Тесеи, нет, а как секира – сестра топору. Я имею ввиду, зубастая она слишком… И, э-э, не очень-то образованная, а мне, ну, понимаешь, хочется…

– Такую же умную, как ты? – предположил Сильтан, и, к его счастью, Кочевник слишком завёлся, чтобы заметить, как тот хихикает в сжатый кулак.

– Необязательно, – серьёзно ответил он, задумавшись на секунду. – Но в деревню родную такую не приведёшь. Что люди скажут, если она возьмёт и сбросит с себя одежды ни с того ни с сего, как сегодня? Или на чью-то грядку позарится, как тогда с тыквами Госпожи. Талиесинцы простые, как хлебные лепёшки, не поймут и не примут они такую гостью. А мне их мнение…

«Вообще не сдалось!» – хотелось сказать Кочевнику.

– Очень важно, – пробормотал он почему-то вместо того и закусил губу почти до крови. – Так что кончай ты с этими шутками! Нет между мной и Мелихор ничего, нет и никогда не будет!

Сильтан пожал плечами, щуря в полумраке такие золотые глаза, что даже закат за сводом пещеры, который тоже золотым в Диких Землях прозвали, казался дешёвой рыночной побрякушкой. Скрылся он в недрах крипты быстро, спешно сбегая от Кочевника, который в это время пытался сбежать от себя, сам того не ведая. Он даже вышел обратно на улицу, хотя жутко устал, спустился вниз с покатого склона, откуда тянуло манящей прохладой, и умылся в мутной речушке, чтобы утопить срамные мысли в ледяной воде, а заодно охладить горящие щёки. Правда, не помогло: сполоснув волосы, промыв их от грязи и посмотревшись в речную гладь, он даже не понял сначала, почему не смылся его боевой раскрас. Ах, нет, то стыд его замарал! Стыд не за желания потаённые и глубокие, а за ужасные слова, поистине гадкие, которые его сказать вынудили. Вот только не Сильтан, а малодушие.

– И зубы у неё острые, – бормотал Кочевник себе под нос, растирая пальцами грудную клетку, где ныло теперь скорее приятно, чем больно. – А как рульки свиные разделывает, просто дух захватывает! И коса у неё длинная, даже длиннее, чем у всех девок в Хардвике. И ляжки такие, что свиней зашибать можно, а груди-то, те самые груди… Красивая такая, смешная такая, сильная такая. Почему, почему сказал я не это?!

Кочевник ударил по водной глади ладонью, перетянутой телячьими лентами на побитых костяшках, затем умылся ещё раз, чтоб наверняка дурные мысли отвадить, и вернулся назад, к крипте, уже успокоившийся. Там он заглянул в пещеру, но не увидел никого, кроме Сильтана, сопящего под своими изысканными шелками. Драконы кружили в вышине, разливая по холмам маслянистые тени, – и одичавшие, упивающиеся своей свободой, и дэхья, присматривающие за ними. Кочевник долго вглядывался в них и успел заприметить драконов лиловых, как черника, похожих на Велиала с Осилиалом, но серого, как пепелище после костра, так и не нашёл.

Мелихор ему пришлось искать около трёх часов, блуждая по окрестностям фруктовой долины, где они остановились. Солнце почти полностью село к тому моменту, как Кочевник всё-таки нашёл её – прямо у входа в крипту, сидящую на земле, будто она никуда и не уходила.

– Эй, Мелихор, я тут узнать хотел… А когда домой, а? Что-то мне не по душе Дикие Земли: ни таверн, ни рынков, ни бани сносной… Подраться не с кем, поторговать – тоже, да и фрукты уже надоели. Страсть как эля хочется! Может, завтра и отбудем, а? Чего молчишь? Где ты вообще пропадала всё это время? Я чуть до моря не дошёл, пока тебя искал…

– Извини, была занята. Раздевалась перед незнакомыми людьми. Пусть тебя та домой относит, кого в деревню родную привести будет не стыдно!

– Чего?

И, взмахнув хвостом, она одним ударом расколола о стену гигантский орех, который всё это время вертела между колен (кажется, Велиал кокосом его называл). Коричневая скорлупа вместе с белой мякотью так далеко разлетелась, да с таким треском и рычанием Мелихор сквозь зубы, что Кочевнику не составило труда представить, будто это его голова. Во рту резко пересохло.

– Что с тобой?! Мелихор?

Звук, который она вдруг издала, запрокинув назад голову и резко вздохнув, напомнил Кочевнику свист, с каким чайник закипает на печке. Он медленно приблизился к ней, шаг за шагом, всё ещё побаиваясь повторить судьбу кокоса, и наклонился, чтобы лучше видеть её лицо в темноте. Только порхающие светлячки и её собственные глаза, жёлтые как янтарь, освещали его.

Оно было мокрым и блестело, как камень у того самого водопада, омытое слезами.

– Ты что, ревёшь?! Эй, эй, не реви! Мелихор! Страж Медвежий… Да что происходит-то?!

«Баба плачет – быть беде», – поговаривал отец, а отец у Кочевника был очень мудрым человеком. В таких случаях, поучал он, лучше сразу извиниться – и не важно, прав ты или виноват, ибо «правых среди покойников, к коим злая женщина отправит тебя запросто, не бывает». Вот только за что конкретно он должен извиняться, Кочевник не знал. Но, впрочем, догадывался.

«Сильтан… Вот змея!».

Стоило заподозрить дурное, ещё когда Мелихор пропала ни с того ни с сего. Она ведь все путешествия ни разу его в покое не оставляла, ни на минуту, не то что на час или день! Всегда рядом была, всегда пристраивалась к его плечу, когда они отдыхали, мурлыкала что-то себе под нос или ему в шею, а по ночам переплеталась с ним ногами и руками, чтобы согреть. С тех пор, как завершилась война в Керидвене, крестообразная рана зарубцевалась на его груди, а сердце зажило, застучав как прежде, они с Мелихор были неразлучны. И если было на свете что-то, чего Кочевник боялся так же, как умереть от старости, а не в славной битве, – это потерять её и то, что у них было. Кажется, Дикий всё-таки его страх учуял и воплотил в жизнь. Или же то и впрямь был Сильтан, мстящий за «чудодейственный цветок», или нелепое стечение обстоятельств. Или, может, сам Кочевник, вдруг ставший таким рохлей, что самому стало тошно.

Вот идиот. Вот он попал.

– Мелихор…

– Опозорил меня перед братом, ладно бы в лицо мне сказал.

– Мелихор…

– Сам-то дикарь, а ещё носом воротит! Смех всему гнезду!

– Я-то дикарь?! Ладно, ладно, дикарь, только перестань реветь. Хора!

Кочевник потёр шею, постоял так и сяк, потыкал в неё пальцем, да без толку – слёзы текут, сползают по подбородку и острым когтям, которыми она тщетно пытается вытереться, прежде чем зайтись в рыдание до икоты опять. В тот момент Кочевнику показалось, будто все Дикие Земли смеются над ним. Кузнечики стрекотали в высокой траве, сказочные птицы с распушёнными хвостами кричали за изумрудными листьями, где-то вдалеке грохотали барабаны настоящих, в отличие от Кочевника, дикарей, и даже Чёрный Рог расшевелился, выдохнул и укрылся водяным туманом, будто подавился и закашлялся от хохота.

– Я был не прав, – изрёк наконец Кочевник после ещё нескольких минут внутренних истязаний, за которые успел сделать вокруг крипты петлю и помолиться Медвежьему Стражу о смелости. К тому моменту Мелихор как раз успокоилась, только шмыгала носом и ковырялась когтями в земле, повернувшись к нему спиной, а лицом – к раскинувшемуся в долине и залитому лунным светом лесу. – Я имя твоё опорочил, оклеветал тебя, обидел. Не по-мужски это было, как и всё то, что я Сильтану тогда наговорил. Мне стыдно, но не за грубость свою, а за ложь. Дурак я. Не сын я Медвежьему Стражу. Не берсерк и даже не мужчина после такого. Страшусь женщин больше, чем хищных зверей, потому что страшусь своей слабости перед ними. То есть… То есть слабости перед тобой. Не умею справляться с таким, не знаю, как надо. Не только еда и питьё мне нужны. Не только…

Лишь по тому, что Мелихор наконец-то перестала всхлипывать и затихла, Кочевник понял, что бормочет верные вещи. Хвост её, прежде мечущийся из стороны в сторону так, что едва не вспахивал землю, наконец-то улёгся и успокоился. Тогда Кочевник набрал в лёгкие побольше воздуха, разогретого за день под палящим солнцем и ещё хранящего остатки влажного зноя, и выпалил быстро, словно стрелу себе в сердце пустил:

– Соврал я Сильтану. Плевать мне, что деревенские скажут. Я в Хардвик вообще возвращаться не собираюсь! Не хочу ни охотником быть, ни разбойником, ни хускарлом. С тобой путешествовать хочу, мир смотреть, на тебя смотреть. Слушаешь меня?

– Слушаю, но главного по-прежнему не слышу. – Мелихор вдруг повернулась к Кочевнику. Лицо её, надутое и распухшее от слёз, показалось Кочевнику совсем детским, будто и не было между ними пропасти в две сотни лет. Лямки из золотых цепочек сползали с одного плеча, открывая ямочки под ключицами и ложбинку между грудями, куда Кочевник упорно старался не пялиться (по крайней мере, в такой важный момент). Коса растрепалась, глаза блестели, и Кочевник снова услышал в своей голове «красивая такая, смешная такая, сильная такая», пока она вдруг не сказала: – Мила ли я тебе, Кай? Не как «брат», сестра топору, или как ты там ещё меня назвал, а как… – и добавила едва слышно, благоговейным шёпотом, давая понять, что никогда не произносила этого слова в адрес кого-то прежде: – Ширен?

В тот миг лицо Кочевника познало новый оттенок красного. Он слышал не раз, как Солярис называет точно так же Рубин, и хотя достоверного значения этого слова не знал, зато знал другое: это что-то очень, очень важное, сокровенное, дорогое. Слово, каким не назовут первого встречного, которым дорожат, хранят на устах, словно последний вздох перед смертью.

Ладони покрылись испариной, как у мальчишки, будто он снова впервые взялся за отцовский охотничий лук. В горле встало это трусливое «Нет, ты что, конечно нет!», но Кочевник бы не простил себя, если бы снова увидел, как Мелихор плачет.

Поэтому он кивнул и ответил честно и гордо:

– Нравишься. Как ширнь… ширань… ширен. Короче, да.

Мелихор шумно вздохнула и улыбнулась, демонстрируя оба ряда этих своих острых, как зубцы вилки, зубов, от вида которых у Кочевника каждый раз ухало сердце – сначала от страха, а теперь от облегчения.

Спустя ещё полчаса Кочевник развёл для них костёр, чтобы приготовить большую жирную ящерицу, которую Мелихор поймала для них хвостом, пока они сидели вот так в темноте. А ещё спустя час, когда она не оставила на его лице и чистого места без следа её поцелуев, свернулась калачиком вблизи тепла и задремала, Кочевник задремал тоже. Устроился рядом с ней прямо в золе и пепле, даже не расстилая свой отрез, и накрыл её тяжёлой рукой, сам оказавшись в кольцах серого чешуйчатого хвоста. Она была даже горячее, чем огонь, который трещал у них перед носом, и пахло от неё пряными специями, цветочным мёдом, сладкими спелыми фруктами с горькими косточками, цветами дикими, лесными, как его любимый дом.

Всю жизнь Кочевник жил с мыслью, что должен защищать свою семью, быть им опорой и плечом, на которое можно опереться. Может быть, поэтому Мелихор его так пугала? Потому что сама была опорой для него? Защищала, да не раз: и от разбойников в Ши, когда они прибились не к тому каравану, дабы добраться до Змеиного пролива в его тени; и от горных львов, напавших там же; и от бурь, и от враждебных к людям драконов, и даже от болезней. Выхаживала, вылизывала и зашивала раны, когда он вернулся к ней с торчащей из спины стрелой, позабыв, что нет у него больше удали Медвежьего Стража. Была рядом, когда бы ему ни потребовалось, и всегда оставалась собой.

Верно Кочевник думал тогда у водопада. Мелихор и рядом с обычными девками не стояла. Никакие королевы с ней не могли сравниться. Она предназначалась для него, и перед ними распростирался весь мир, который им только предстояло увидеть вместе.

5

Свадебный обряд

Месяц нектара в Круге никогда не начинался и не заканчивался спокойно, ибо славился он как самый богатый на свадьбы среди всех месяцев Колеса. Едва провернулось это самое Колесо, едва потёк по туату Дейрдре запах цветочного мёда, едва расселись ирисы по изумрудной траве, как в первую же его ночь в Столице пробил торжественный колокол. Четыре звона для четвёрки богов, приглашающие на церемонию, и ещё один – во имя клятвы, что должны были принести сегодня перед их ликом влюблённые.

Рубин к тому моменту уже не спала, встречала звон, сидя на подоконнике. Днём она отнесла в неметон угощения и драгоценности для бедняков – хорошая примета, – а возвратившись домой, сразу отправилась в постель, следуя завету прибывшей на празднество Маттиолы отоспаться как следует. Тем не менее проснулась от нервов Рубин ещё на закате, задолго до заветной полуночи, и потому разложила перед собой шахматы. Впервые за долгие годы спешить ей было некуда, хотя очень хотелось.

Если на пир сборы всегда начинались спозаранку, то вот на свадьбу – поздно, всего за час до церемонии. После биения колокола Рубин дважды приняла ванну – один раз с обычной водой и мочалкой, а второй раз с розовым маслом и молоком, – но оделась при этом быстро, за считаные минуты, потому что одеваться толком и не пришлось. Матти застегнула на ней платье лёгкое и белоснежное, с цветочной серебряной вышивкой на рукавах, знаменующей её прощание с юностью, и расчесала гребнем ещё влажные волосы, дабы Солярису было проще их заплетать. Браслеты, диадему, ожерелья Рубин лично сложила в ларец, оставила в покоях все украшения, кроме изумрудной серьги в правом ухе – уже не ради традиций, конечно, а ради того, чтобы после было танцевать легко и свободно.

Как шлейф, увивалась за Рубин вязь из пряжи, которую плели вёльвы, ступая за своей молодой королевой шаг в шаг, распевая благословения в её честь, шепча молитвы за счастье её, здоровье и плодородие. Горела тонкая свеча в руках Мидира, плечом к плечу её сопровождающего вместо отца, а в конце узкой тропы, уже усеянной зачатками маков и белыми ландышами, горели драконьи глаза, перемежаясь с факелами советников, ярлов и друзей. Все собрались под звёздным небом у Цветочного озера.

Солярис тоже ждал её там.

Рубин едва не оступилась, завидев его на самой кромке воды. В распахнутой до плоского живота рубахе, с губами клюквенными, искусанными в думах, какие всегда терзают жениха накануне встречи с невестой, не важно, человек он или нет. Ведомый этими думами и нетерпением, Солярис инстинктивно шагнул вперёд с протянутой рукой, к ней навстречу, но замер, вспомнив о правилах.

– Ты уверен, что хочешь этого? – спросила его Рубин вчера, пока они оба нежились в постели, зная, что не увидятся весь следующий день. – Никто не узнает, если мы иначе поступим, все свои будут, все поймут, и я тоже. Ради тебя-то приличиями, думаешь, не поступлюсь? К тому же, дейрдреанский свадебный ритуал весьма сложный, ты знаешь…

– Зато драконий ритуал проще некуда, – усмехнулся тогда Солярис в ответ. – Укушу тебя, и дело с концом, да?

– Укусишь?

– Это единственное, что требуется драконам, дабы наречь друг друга мужем и женой. Кроме их собственного согласия и желания это сделать, конечно. Так что, драконью свадьбу хочешь, значит?..

– Ай-ай, нет, не хочу! Пожалуйста, хватит, Сол!

Последствия этих визгливых «нет» до сих пор алели на её груди, бёдрах и плечах. На щеках же заалел румянец, когда Солярис вдруг посмотрел туда, где был один из них, – как раз под маленьким разрезом платья у ключицы, и усмехнулся. Оба вспоминали одно и то же. Оба одного и того же желали.

Вёльвы завели свою песнь, а пропев её до конца, отпустили пряжу, отпуская в супружескую жизнь и Рубин. Трава была скользкой от росы, а босые ноги Рубин – холодными. Но воздух, как и кровь, бурлящая внутри, казался нестерпимо жарким. Он трещал вокруг Соляриса и согрел Рубин, когда она приблизилась и встала рядом, а затем медленно развернулась к нему спиной и перебросила свои распущенные волосы за плечо. Свечей вокруг тут же стало больше, чтобы больше можно было и увидеть. Свет заключил их в объятия, и Рубин затаила дыхание.

– Смотри, Кроличья Невеста, как я косу невесте своей заплетаю. Как забочусь о ней, как поёт для неё моя ласка, как лелею я каждый её волосок, точно душу её лелею. Благослови, Кроличья Невеста, мою невесту, срежь все сомнения, как косой своей срезаешь увядшую вербену. Пусть же наш сад никогда не увянет. Заплети, Кроличья Невеста, мою клятву о любви, да крепко заплети, как я плету косу.

Солярис перебрал пальцами белокурые локоны; нежно их перебрал, бережно, осторожно. Пряча острые когти, ни в коем случае не притрагиваясь к голой коже на шее за воротом платья, даже не задевая её и уж тем более не раня. Медленно он стягивал пряди между собой и ни разу не растерялся, заплетая Рубин косу гораздо умелее, чем делал то в её детстве, и гораздо длиннее, шире и действительно крепче, чем когда-либо ещё. Она не видела, но чувствовала, что он не упустил ни одного её волоса, ни одного движения не забыл. Все их выучил, как и слова клятвы, заставляя женщин, обступивших их кольцом, одобрительно улыбаться и кивать. Драконицы, слуги, Маттиола и Ясу, Мелихор и Тесея. Две последние хихикали, нарушая священную тишину, но нарушая её по-доброму, приятно, будто бы тем самым делая таинство лишь сильнее.

– Смотри, Волчья Госпожа, как я жениха своего одеваю, – прошептала Рубин, повернувшись к Солярису лицом, и взялась за шнурки на его растрёпанной ветром рубахе. – Как забочусь о нём, как следую за ним рукой своей и тенью, точно волк следует за своей стаей. Благослови, Волчья Госпожа, моего жениха, ибо он теперь и есть моя стая. Предай зубам хищных зверей и вьюге все печали и беды, силу моим словам придай, как песнопениям твоих вёльв-дочерей. Пусть наша луна всегда светит ярко. Свяжи, Волчья Госпожа, наши судьбы, да крепко свяжи, как завязываешь нити пряжи, а я завязываю жениху рубаху.

Рубин затянула первый узелок на груди Соляриса под пристальными взглядами всех шагнувших вперёд мужчин, а затем ещё один и ещё. Она знала этот ритуал наизусть, тренировалась перед сегодняшним днём вместе с ховгоди[54] ничуть не меньше, чем сам Солярис, но дрожала и волновалась почему-то больше. Несколько раз она едва не выронила один из шнурков, но всё-таки удержала. Переплела их все крест-накрест, как положено, завязала ему рубаху от живота до самой шеи, стараясь не отвлекаться на блеск мелких жемчужных чешуек возле его пупка и под рёбрами, а после, когда дело было сделано, подняла голову вверх.

Вёльвы снова запели. Тихие, мурлыкающие голоса почти сливались со стрекотом сверчков в высокой траве.

– Даруй мне меч, Медвежий Страж, – прошептал Солярис и прижался ко лбу Рубин своим. – Чтобы я был защитником для своей жены.

– Даруй мне кубок с вином, Совиный Принц, – прошептала Рубин в ответ, улыбаясь. – Чтобы я была домом для своего мужа.

Её ладони согрелись в его, когда они взялись за руки. Между пальцев тут же заструилась мягкая ткань золотого погребального савана, знаменуя любовь, что будет длиться до самой смерти. Впервые Солярис поцеловал Рубин у всех на глазах, да настолько жадно и сладко, что у неё подкосились колени и ей пришлось опереться на его грудь, чтобы не упасть. Вёльвы тут же смолкли, и запели драконы громогласно и весело. Ночь озарило и раскалило солнечное пламя, выдыхаемое ими; захлопали мощные крылья, загудела тальхарпа, и человеческая церемония тут же обернулась драконьим празднеством на берегу того же Цветочного озера, где когда-то давно вступили в брак королева Дейрдре и северный ветер, а теперь – молодая королева Рубин, в Ночь Мора рождённая, и дракон Солярис, рождённый в Рок Солнца.

Вступили они и в новую жизнь, которая плелась на узлах прошлой, да тянулась так далеко, что даже звёзды не видели, где она заканчивается.

6

Драгоценный господин

В детстве родители каждый вечер рассказывали ему сказки. Мама – о древней королеве, что объединила драконов и людей, взрастила пшеницу из собственной плоти, сразила королеву зимы и содеяла три сотни подвигов за три сотни лет. Отец же рассказывал ему о Старших, о Беле и Дагде – первых порождениях небес, – о далёком острове Сердце, откуда дядюшки привозили ему разные сласти, и о настолько горячем солнце, что оно плавит и камни, и землю, и кости. Оба они учили: мир – опасное и прекрасное место, как ларец для драгоценных камней, которые ты собираешь сам на протяжении жизни. И он, Джёнчу, главная драгоценность для них и для всего мира. Он жемчуг, которому суждено для этого мира светить и сиять долгие тысячи лет.

– Просыпайтесь, драгоценный господин! День Вознесения, ваш великий день! Ну же, вставайте, господин… Господин? Принц Жемчуг? Эй, Джёнчу! Где ты, Дикий тебя побери?!

Месяц китов уже завершился, распустился месяц сапфиров первыми птичьими ягодами, но пение тех, кто был богами до богов, всё ещё находило свой путь к стенам замка и спальне принца. А спальню он, став постарше, выбрал такую, чтобы из окон её виднелись обрыв и Изумрудное море, методично точащее его. Божественной рукой был сшит горизонт, сияющий сквозь витражи и опущенные ставни – стык зелёной воды и бирюзового неба. Джёнчу представлялось, что на закате солнце ныряет в винную бутылку, а утром вытекает из неё, когда кто-то из богов – должно быть, Совиный Принц – откупоривает пробку. Из спальни хорошо виднелась и плоская полоса берега, усеянного выброшенными морскими раковинами по весне, и даже спины китов, проплывающих по поверхности волн. Джёнчу мог любоваться ими часами и часами же слушать, как они поют, пока рисовал пальцами и кистями не пейзажи, но чувства, которые они пробуждали.

– Огонь мира сего, – простонала Лукана, свесившись с балдахина его развороченной мятой постели, на котором часто спала, как в гамаке, нагло пользуясь привилегиями кузины и подруги детства. Повезло ещё, что балдахин был пошит искусно из плотного вадмала, иначе она бы уже давно его прорвала со своим тяжёлым гребневым хвостом и упала к Джёнчу в постель посреди ночи. – Ты что, в этот раз сам проснулся? Не верю! Давно?

– Давно, – ответил он, вытирая о хлопковый отрез испачканные в пурпуре пальцы.

– Ты точно спал сегодня?

– Спал.

– Нервничаешь, да?

– Нервничаю, – признался он честно. – Немного.

«Много», – признался он ещё честнее в мыслях.

Именно поэтому и встал ещё до рассвета. Именно поэтому сел за холст на подоконник, стараясь не разбудить сопящую под потолком Лукану. Поэтому и рисовал бездумно: сначала вербену и алтарь Кроличьей Невесты в углу, затем – Изумрудное море, а после – саму Лукану, когда она начала храпеть и отвлекать его. Портрет получился весьма достоверным, на нём она завернулась в кокон из собственных чернявых волос и тоже пускала слюни. Поэтому Джёнчу поспешил свернуть пергамент и спрятать, чтобы она его не увидела, потягиваясь и ворча что-то о поздних гаданиях на углях. Затем они оба выпрямились, переглянулись и приступили к приготовлениям, как подобает принцу и его главной служанке.

Сборы заняли у него не больше часа, и даже помощь Луканы почти не понадобилась – разве что в том, чтобы застегнуть эмалевый пояс поверх рубахи, расшитой топазами, ибо пальцы у Джёнчу так и не отмылись от краски, а пояс светлый, маркий, никак не хотел поддаваться дрожащим рукам со всеми этими скрепами и цепочками. Собирался Джёнчу суетливо и нервозно, десять раз подряд причесал гребнем волосы, отросшие до кончиков ушей и ещё влажные, сверкающие после душистой ванны, что Лукана набрала ему из кадки. В них, любила ласково приговаривать бабушка, запуталось солнце, а заодно в сердце проложило свой луч.

«Поэтому ты отрада наша, – повторяла бабушка, щеря зубы, как наконечники стрел. – Поэтому так тепло, когда на тебя смотришь. Поэтому и сам ты такой тёплый. Не слушай никого, оставайся тёплым, мягким. Оставайся собой, детёныш моего детёныша. В Сердце, гнезде нашем, тебе всегда рады. Ты всегда дракон».

Такие же острые зубы, как у неё, островки чешуи на руках да и цвет волос неестественно яркий с яркими же глазами подтверждали это охотно, но вот сам Джёнчу нет. Он никогда драконом себя не считал, даже не чувствовал, как и тем драгоценным господином, коим его величали. Тайно мечтал по ночам вернуться в ту деревянную хижину, в тот мирный яблоневый и грушевый сад, его окружающий; на те холмы, что одним только богам ведомы, где сейд переплетается со стволами древних деревьев, а между ними зияют зачарованные колодцы, ведущие на ту-сторону-мира-от-этой. Место, где он провёл своё детство и юные годы, приучило Джёнчу к свободе и одиночеству, совершенно отучив от роскоши, множества голосов и пиров. К тому месту он тяготел всей душой – и потому так скорбел, что не мог быть драконом на самом деле. Не мог летать, а значит, не мог быть свободным в истинном понимании этих слов.

Но сегодня ему восемнадцать. Он принц. И быть драгоценностью, в честь которой его назвали, сиять и светить – навеки его удел.

Стоило дверям Медового зала открыться, как по нему прокатился раскат, точно гром. Старшие и их хёны громогласно рычали, выражая почтение. Ярлы и хирдманы застучали пивными кружками им в такт, повскакивали со своих мест, рассыпаясь в поклонах и благих пожеланиях. Филиды завыли пророчества о богатстве и славе, а барды схватились за лиры и диджериду, заводя горластую песнь. В воздухе кружили шёлковые ленты и цветочные лепестки, тёк дивный запах сдобной выпечки и свежей дичи, сгущённого молока и засахаренной брусники. Девять столов для девяти туатов, по-прежнему входящих в Круг, ломились от яств и налегающих на них локтями гостей. Однако, когда принц прошёл их все до конца и шагнул на помост, миновав альковы для танцев, на зал опустилась звонкая тишина.

Все уже сидели там, за королевским столом. Джёнчу тоже сел – по правую руку от матери, поприветствовавшей его поцелуем в лоб, и по левую руку от отца. Точнее, от его стула, который опять пустовал. Началось пиршество, а вместе с тем круговерть ярлов и их даров, светских бесед и сплетен, девиц, что хотели посвататься, и родственников, что хотели над этим в очередной раз подшутить.

– Что ты любишь больше всего? – спросил у него Сильтан, подойдя и наклонившись с винным кубком к столу, снова забыв, что племянник уже отвечал ему на тот же вопрос в прошлый раз. Впрочем, то неудивительно: встречи их были редкими, уж больно занятым был Сильтан в своём стремлении познать «красоты мира», к которым он, правда, относил исключительно женщин и вино. – Может, как твоя матушка, наряды меняешь и со злыднями дерёшься? Или, как твой папенька, книжки днями напролёт читаешь? А, может, как твой любимый дядюшка, знаешь толк в веселье и в таверны захожий гость? У тебя ведь уже были женщины, а?

– Ну… – Джёнчу всегда молчал подолгу, пытаясь подобрать верные слова, следуя советам и урокам матери. Последний вопрос он, по тем же самым урокам, и вовсе пропустил мимо ушей. Решил ответить лишь на первый, тем самым перетянув на него внимание, как – видел он на Советах – частенько делала она сама: – Я цветы люблю. Собирать и рисовать. У меня есть альбом и много красок от дядюшки Осилиала. Хотя парочку цветов я собственноручно тоже посадил! Шэрай на прошлый день рождения подарил мне семена из Сердца и горшок с глазурью, закалённый в солнечном огне, такой восхитительно бирюзовый, точно небо, когда через речную гладь на него смотришь…

– Ага. Понятно.

После таких ответов Сильтан быстро терял к нему интерес, что было только к лучшему, учитывая его представления о «веселье» и попытки каждого к нему приобщить, начиная с Луканы, за которую Вельгар едва не откусил Сильтану руку, и заканчивая Солярисом, которого, однако, скорее дразнил, чем приглашал всерьёз. Вот и сейчас, ответив Сильтану то же самое про горшки и цветы, что Джёнчу отвечал каждый год, он вздохнул с облегчением и откинулся на спинку резного стула, снова оставшись один.

Конечно, красные маки на поле за замком и поиск снежных анемоний, которые теперь, по слухам, росли не только в горах, но и у их подножия, были далеко не единственным его увлечением. Длинный меч Джёнчу тоже умел держать, но куда лучше обращался с когтями на руках – отец показал, как обернуть их вечно мешающуюся длину себе на пользу; как щетинить чешую, покрывающую тыльную сторону его левой руки до самого локтя, и как защищать ими и защищаться.

Закатав рукав праздничной рубахи, вышитой традиционным узором Дейрдре, Джёнчу мог смотреться в эту чешую, как в зеркало, – глянцевую, перламутровую, под стать его имени. Украшения он любил тоже, охотно носил подшейные гривны и заколки в волосах – особенно ему нравились костяные, китовые, молочно-серого цвета, – а ещё серьгу с полупрозрачным ажурным крылом, как у бабочки, которую ему Сильтан подарил (скорее всего, одну из его сундука с сотнями тысяч таких). Также Джёнчу обожал читать, и вправду ничуть не уступая в этом отцу. Засиживался с книгами в библиотеке подолгу или прятался с ними под простынёй, чтобы настырная Цици не выхватила ту из рук да в очаг не кинула, шипя, что чрезмерное количество книг людей дурит даже больше, чем другие люди. Ещё Джёнчу любил острую и пряную пищу, но не любил сладкую (разве что черничные тарталетки). Музыку предпочитал тихую, но звонкую, не как тальхарпа, которая больно била по ушам, а как древесная флейта, на которой играла Цици. И ему нравился сейд – правда нравился, хоть и требовал пускать свою кровь. Зато какие искусные и редкие чары научил его плести Ллеу, младший брат Луканы, названный так в честь их покойного дяди-сейдмана и явно унаследовший те же таланты! Джёнчу нравилось сбегать вместе с ними тремя – и их средней сестрёнкой Золи – в город, гулять по Столице, набросив на сверкающую голову капюшон и притворяясь втроём бедняками под чарами сейда. Именно там Джёнчу впервые попробовал эль – и там же его впервые стошнило после него. Первые игры в закотомки с трактирными девками, первые купания в проруби, первые раны от мечей и драконьих когтей – всё это тоже было там.

«Нежный, но не изнеженный, – сказала ему Цици, когда вытряхивала из его золочёных волос снег после того, как он вылетел из таверны носом в сугроб за драку. Правда, затеянную не по его желанию, а ради чести Цици, которую пришлось отстаивать перед пьяным и грязным хускарлом. – Не дракон и даже ещё не мужчина. Превратиться не можешь, укусить как следует тоже, да и дерёшься так, будто мельнице подражаешь, только когтями машешь. Но до чего упрямый! Встаёшь, даже когда падаешь… И как вообще боги создали вас таких, полулюдов? Как ты вообще появился такой? Пф-ф. И, главное, почему нравишься мне?»

Там же случился его первый поцелуй. Там же Джёнчу понял, что влюбился.

Но ни Сильтану, ни кому-либо ещё знать об этом было вовсе не обязательно. Скрытность – ещё одна его черта. Для всех, кто не он и не Цици с Луканой, Джёнчу любит только цветы, и всё.

Он невольно посмотрел на неё через стол, пробрался взглядом через плотно сидящие ряды хирдманов и нашёл васильковый затылок с колечками локонов, спускающимися по спине, как вьюнок. Диадема с весенними хризолитами, которую он подарил Цици накануне, оказалась немного велика и смешно сползала ей на лоб, а запястья с рельефом шрамов от оков из чёрного серебра, теперь украшали его же браслеты. Джёнчу знал, что она тоже постоянно поглядывает на него, но, правда, только тогда, когда не поглядывает он. И что щёки у неё сейчас красные, поэтому она и пересела к помосту спиной, делая вид, что жуёт свиную рульку. Насильно сюда привезённая, но оставшаяся добровольно, Цици всегда находила, чему возмущаться, и морщилась соответствующе. Даже когда её хвост, по-кошачьи тонкий и длинный, едва не завязывался узлом от восторга, как сейчас. Даже когда на самом деле она переживала и смущалась.

Ведь тот самый их поцелуй случился только вчера.

– Ты драгоценный господин… – начала Рубин вдруг, вернувшись на своё место после прогулки по залу. К этому моменту молодой ярл Найси как раз закончил демонстрировать Джёнчу со всех сторон телегу, до отказа забитую бочками с янтарным вином, и он наконец-то смог перекусить несколькими засоленными огурцами. Очевидно, вытираясь салфеткой, Джёнчу нечаянно стёр и тот крем, которым Лукана замазала утром порез на его щеке, оставленный чёрным серебром, а потому заживающим так же тяжело, как обычные раны заживают на обычных людях. Иначе мать не заговорила бы таким нравоучительным тоном и не стала бы перечислять все его титулы, будущие и нынешние: – Ты будущий Хазар Тиссолин Сердца, Хозяин Круга, Жемчуг от крови сидов…

– Да, мама. Прости, мама, – сдался Джёнчу сразу. Пиршество длилось только час, а он уже чувствовал себя уставшим. Самоуверенный статный вид, который он должен был носить, как и эмалевый пояс, в такие дни быстро выматывали его. – Этого больше не повторится.

– О, ещё как повторится, – хмыкнула Рубин, прикладываясь ртом к кайме своего кубка – золотого, поистине королевского, а не серебряного, как у принца в его руках. – Я ведь недаром пересказала, кто ты есть. В твоём положении стоит быть осмотрительнее…

– Да, мама.

– И брать больше уроков у отца. – Рубин посмотрела на него серьёзно и схватила пальцами за подбородок. – Кто-то снова пронёс в Столицу ножи из запретного чёрного серебра? Как тебя сумели чиркнуть по лицу? Ты разучился уворачиваться?

Она повертела его голову так и сяк, цокая языком. Материнское беспокойство словно добавляло ей той зрелости со следами морщинок в уголках глаз, которое не читалось на её лице в обычные дни – лице настолько юном, что сложно поверить, будто она может приходиться кому-то матерью вовсе. Фибула с тремя лунными ипостасями сверкала в длинных широких косах, будто настоящая луна, устроившаяся на ночлег в пшеничном поле. Когда Рубин наклоняла голову, по залу разносился звон её височных колец с мелкой россыпью сверкающих камней, а когда поднимала руку – звенели увитые цепочками рукава. Уговорить её надеть традиционное красное платье советники так и не смогли, поэтому пришлось довольствоваться пурпурным, но едва ли это умаляло то величие, которое она источала, как запах ветиверового масла. Разве что выглядела не так серьёзно, как в своём обычном лётном доспехе, в котором, пожалуй, даже Джёнчу видел её чаще, чем в хангероке, не говоря уже об остальных присутствующих здесь.

– Если снова побьют, спрашивай меня, – напутствовала Рубин, вернув руку с лица Джёнчу на кубок. – Лукане ещё не хватает опыта. Капустный сок гораздо лучше синяки сводит, чем полынь.

– Да, мама. Просто… – Джёнчу откинулся на спинку резного стула и прижался к нему макушкой, такой же белокурой, какой повернулась к нему мать, чтобы дотянуться до дичи на другом конце стола. – С одной рукой так сложно! – пожаловался он, перехватив себя за запястье там, где прорезалась жемчужная чешуя. – Вот бы и вторая такой же была! Или был бы у меня хвост… Ох, ты бы видела, какие вещи Цици хвостом вытворяет! Ой, нет, не в этом смысле. – Джёнчу неловко засмеялся, когда Рубин резко обернулась к нему с набитым ртом. – Она им стрелы умеет отбивать, представляешь?

– Представляю. Но и ты представь, каково было бы портнихам королевским, придись им на всех твоих штанах дырки вырезать. Когти у тебя на обеих руках имеются, не так ли? Чешуя лишь на одной, то верно. Но не забывай, – Рубин наклонилась к сыну близко, прежде чем погладить его по щеке рукой другой, костлявой, как у мертвеца, – наши слабости порой преимуществ всех ценнее.

Джёнчу кивнул, запоминая, как запоминал каждый прошлый её урок. Мать обычно преподавала словами, а вот отец – наказаниями. Очередное бы неизбежно ждало Джёнчу, узнай тот, куда и с кем ходил его сын накануне Вознесения тайно, под покровом ночи, но, благо, стул его всё ещё стоял пустым.

И спустя десять минут стало понятно почему.

– Повтори ещё раз! Как ты назвал моего детёныша?! Мэ`я?!

Присутствующие дамы вздрогнули от испуга, заслыхав разнёсшийся по Медовому залу драконий рык, и несколько из них даже пролили на себя вино. Танцующие в альковах под «Лисью свадьбу» обернулись, советники отложили куриные ножки и соленья, тревожно сглотнув. Рубин же только залпом опустошила свой кубок и встала.

– Кажется, твой отец снова сцепился с твоим дедушкой, – вздохнула она.

Джёнчу потёр невольно дёрнувшуюся бровь. Дедушка. Ну, конечно. Кто ещё стал бы звать его не грубо, но и не совсем прилично, а пренебрежительным мэ`я – помесью? Джёнчу давно смирился с этим прозвищем, а вот Солярис смириться не мог. Он всегда и всё, что касалось сына, воспринимал чутко и болезненно. Мать рассказывала, что, впервые взяв его на руки после рождения, ещё кричащего, красного и даже не представляющего всю ту любовь, которой Джёнчу собирались окружить, Солярис первым делом прошептал «Моё», уткнувшись в пелёнки носом. Когда же Рубин деликатно его поправила – «Не твоё, а наше», – Солярис кивнул, но затем повернулся к ней спиной и всё равно повторил, только уже тише: «Моё. Мой детёныш».

Сколько бы лет ни минуло, родительские инстинкты драконов – даже сильнее, чем инстинкт выживания, – очевидно, нисколько не ослабевали.

– Надо было предупредить вас обоих, что Борей тоже прибыл. Ещё с зарёй и раньше других, кстати, – добавила Рубин. – Я отлучусь ненадолго, хорошо?

Джёнчу не мог сказать точно, пошла Рубин улаживать ситуацию или тоже сбежала, как хотелось сделать ему. Будь его воля, он бы прямо сейчас отправился вместе с дедушкой в Сердце, как делал каждый год накануне осени, дабы узреть и принять участие в сборе урожая, который драконы всегда превращали в огромное торжество. В этом году ждать осени Джёнчу было тяжелее всего, ведь он дал Цици обещание, которое наконец-то могло сделать её счастливой. Приговорённая к десяти годам службы в замке за попытку украсть у Рубин ожерелье, притворившись одной из слуг, Цици хоть давно и сменила статус пленницы на статус «воспитанницы», превратившись в своего рода приёмного ребёнка, но всё ещё не имела права покидать Столицу. А ей – сироте, оставшейся по вине керидвенской войны без обоих родителей, ещё когда она сидела в яичной скорлупе, и потому вылупившейся в приюте, – страсть как этого хотелось! Хотелось вернуться в Сердце и отыскать родню, которая, по слухам, у неё всё-таки осталась, уцелела. И которую Джёнчу обязательно отыщет, лишь бы у Цици была семья, раз он сам так и не смог стать ею для неё, как бы отчаянно ни продолжал пытаться.

Стоило исчезнуть за рядами столов и широкими спинами воинов пурпурному платью матери, как в Медовом зале снова послышался шум, на этот раз уже торжествующий. Встали и собрались перед королевским помостом все ярлы – от первого до восьмого, от Найси до Немайна, от человека до дракона. Пришло время для ритуала, закрепляющего права на наследование, – принесения гейсов. После этого Джёнчу узрел свой трон, матерью и отцом для него сотворённый, а после наконец-то освободился от бремени наследника рода и смог веселиться, как все.

– Да будет долог и славен ваш век, драгоценный господин! – закричал кто-то, стуча кружкой эля об стол.

– Да благословят ваш путь боги и Старшие! – закричал другой.

– Да правит принц Жемчуг, будущий Хозяин Круга, сын Рубин Светозарной от крови сидов!

– Долгих лет жизни! – вторили гости со всех сторон.

Джёнчу споткнулся и упал, когда выходил танцевать, а Цици отказала ему и ушла с пира под руку с другим, но в остальном Вознесение прошло просто прекрасно.

Долог и славен был его век.

Наверное.

Глоссарий

Королевский путеводитель

Замок Дейрдре имеет самую большую библиотеку в Круге, даже несмотря на то что король Оникс сжёг больше её половины, посвящённой быту и традициям драконов. По большей части библиотеку наполняют летописи и военные хроники, но здесь также можно найти песенники, сборники легенд и религиозные тексты. Однако самым подробным и достоверным источником информации, к которому обращаются за ответами на все вопросы, считается «Память о пыли», в котором излагаются законы жития и древняя история, состоит из нескольких частей – новых и старых. Некоторые из новых частей написаны самими правителями – любой из рода Дейрдре имеет право вписать в «Память о пыли» то, что считает нужным. Так, после своего восшествия на престол королева Рубин пополнила королевский путеводитель теми знаниями, которые собрала в ходе странствий.

В расширенной версии королевского путеводителя, прикреплённой ниже указом Руки Совета, вы найдёте ещё больше информации о жизни, быте и традициях Круга, а также получите ответы на всевозможные вопросы. Обращайтесь к путеводителю, если таковые появятся, и помните, что мудрый правитель никогда не упустит возможность узнать что-то новое.

Религия и поверья

Жители Круга свято верят, что несколько тысячелетий тому назад, ещё до появления первых королей и королев, боги из сида избавили их от различных чудовищ и болезней. Всего этих богов четверо:

• Совиный Принц – хранитель Востока, покровитель учёных, мудрецов, деятелей искусства и всех преступников.

• Кроличья Невеста – хранительница Запада, покровительница крестьян, земледельцев, новорождённых детей, целомудренных дев и влюблённых.

• Волчья Госпожа – хранительница Севера, покровительница вёльв, матерей и всех женщин, в коих от природы течёт сила сейда.

• Медвежий Страж – хранитель Юга, покровитель воинов, больных и всех, кто нуждается в защите.

Сид – блаженная обитель богов (сидов), также называемая Надлунным миром, куда после смерти попадают достойные и верующие.

Тир-на-Ног – чудесный священный остров, расположенный в центре Надлунного мира, где проживают сами сиды. После смерти туда могут попасть лишь великие герои, короли и королевы.

Междумирье – то, что находится между человеческим миром и миром сидов, пограничье. Считается опасным искажением реальности и тюрьмой Дикого, однако также может являться полноценным третьим миром, согласно некоторым источникам.

Дикий – антипод четырёх божеств, воплощение людских бед и несчастий, всеобъемлющее безликое зло. Его принято винить во всём плохом, что случается с людьми, от выкидышей и гибели младенцев до неурожая и наводнений.

Неметоны – храмы для поклонения четырём богам, где проходят молитвенные песнопения вёльв и совершаются религиозные подношения.

Тонкое время – период, когда мир сидов соприкасается с миром смертных и одни могут попадать к другим. Считается, что тонкое время длится в течение девяти дней четыре раза в год во время Эсбатов.

Ро – согласно народным поверьям, духи деревьев, которые поселяются только в самых старых из них. Считаются зловредными и заманивающими детей, но на самом деле за ро принимают кроликов Невесты: они любят прятаться в дуплах и спать там, пока Невеста лечит или удобряет землю. Чтобы смертные не мешали ей, кролики пытаются их прогнать.

Погребальная церемония в Круге – это целый ритуал, состоящий из нескольких последовательных этапов. Сначала тело сжигается, после чего прах нужно захоронить как можно глубже в земле, дабы о душе человека позаботилась Кроличья Невеста. Если пал воин, его хоронят в каменном склепе, ховах или пещере, ближе к Медвежьему Стражу, а если вёльва – складывают прах в мешочек и используют для ритуалов, как заповедовала Волчья Госпожа. Если же человек выбрал своим покровителем Совиного Принца, то его прах может быть развеян по ветру. Таким образом, существует несколько способов захоронения на выбор семьи усопшего, но наиболее популярным считается первый.

Погребальная церемония высокородных господ, к которым относятся ярлы и представители королевского рода, проходит иначе: тело умершего пускают в драккаре вниз по реке, после чего поджигают пущенной с берега стрелой. Принято считать, что так душа попадает к богам в сид. Хранить или беспокоить останки высокородных господ запрещено – вместо них устанавливают статуи или рисуют портреты.

Свадебная церемония в Круге сопровождается двумя ключевыми ритуалами: заплетанием косы невесте и застегиванием рубахи жениху. При первом оценивается то, насколько нежно и аккуратно мужчина заплетает своей будущей жене волосы, ведь точно так же он будет относиться и к ней самой в браке. При втором же важно, чтобы женщина не пропустила ни одной пуговицы и крепко подпоясала мужа ремнём – так же внимательно она будет относиться к нему в семейной жизни и такой же крепкой опорой станет.

Данные ритуалы принято проводить заранее, до накрытия рук погребальным саваном (символом любви до самой смерти) при свидетельстве близких и гостей. Женщины следят за заплетанием косы, а мужчины – за застёгиванием рубахи.

Регионы и чины

Круг – название континента, состоящего из девяти туатов. Получил своё название из-за ошибки древних картографов, долгое время считавших, что континент имеет круглую форму.

Туат – территориальная единица, аналог региона, где проживает определённый народ под контролем ярла и/или верховного короля.

Всего в Круге насчитывается девять туатов, каждый из которых также имеет свою уникальную историю и некоторую самобытность.

• Дейрдре – самый знаменитый туат. Назван в честь королевы Дейрдре, которая была изгнанной полукровкой – наполовину человеком, наполовину сидом (божеством). Она прожила более трехсот лет и вошла в историю как Королева Великая и Королева Бродяжка. Почему Бродяжка? Дейрдре обожала путешествовать и попадать в приключения! А ещё именно она заключила с драконами мирное соглашение. Большинство жителей туата отличают светлые волосы и голубые глаза. Здесь также проживает больше всего вёльв и хранятся драконьи драгоценности, считающиеся самыми редкими и ценными сокровищами.

• Керидвен – самый холодный туат. Сосед Дейрдре, с которым его разделяют высочайшие Меловые горы. Его королева и основательница Керидвен пыталась подчинить себе остальные туаты при помощи Посоха Вечных Зим, насылая пургу и стужу на жителей соседних туатов. Из-за этого королева Дейрдре пошла на неё войной, что продлилась несколько лет. В итоге Дейрдре сломала посох Керидвен, из-за чего сам туат погрузился в вечный холод – и прозябает в нём до сих пор. Ныне туат Керидвен специализируется на меховых изделиях и охоте.

• Найси – самый плодородный, спокойный и маленький туат. Известен благодаря своим летним ярмаркам. В основном его жители занимаются фермерством и земледелием, поэтому крупных городов там практически нет. Также границами соседствует с Дейрдре.

• Фергус – самый богатый туат. Основной поставщик драгоценностей и золота, на территории которого сосредоточено больше всего шахт. Однако, надо признать, их драгоценные камни сильно уступают по качеству сокровищам драконов! Жители Фергуса обожают золото и даже раскрашивают им лица. Их волосы тоже, как правило, золотых и рыжих оттенков.

• Дану – самый культурно развитый туат. Его города в основном располагаются на берегах Кипящего моря, поэтому туат находится ближе всего к Сердцу. По легендам, в Дану также находится вход в божественную обитель сидов – можно сказать, что Дану существует на границе трёх миров одновременно. Жители Дану единственные до сих пор почитают драконов, несмотря на войну с ними, и используют изобретённые ими механизмы.

• Немайн – самый воинственный туат. Их королева-основательница была легендарной воительницей, и до сих пор в Немайне куётся лучшее в Круге оружие. Немайнская сталь также считается самой дорогой и крепкой, но при этом она лёгкая, как пёрышко.

• Талиесин – самый весёлый и творческий туат. Его первый король Талиесин был знаменитым бардом и предсказателем, который, кстати, также приходился королеве Дейрдре близким другом, почти побратимом. По сей день жители Талиесина славятся своими филидами, бардами и любовью к кутежам да пьянству.

• Медб – туат с самой развитой торговлей. Находится в центре континента, куда съезжаются купцы со всех уголков Круга для продажи своих товаров. Медб также производит лучшее в Круге вино (особенно хорошо гранатовое из плодов туата Ши!) и славится тем, что его жители даже Дикого уболтают, заставив купить мешок яблок по цене коровы.

• Ши – самый южный туат. Здесь почти всё Колесо года стоит жаркое лето. Его уроженцы, как правило, смуглые и черноволосые. Этот туат знаменит своими шелкопрядами и искусно пошитыми нарядами, которые по карману лишь высокородным господам. Ведь чтобы добраться до Ши, торговым караванам сначала нужно пересечь Золотую Пустошь, что сделать нелегко, ибо это высохшее море, ныне представляющее собой пустыню. Водным путём перевозка обходится слишком дорого (особенно если Кипящее море решит потопить корабль, как это часто бывает).

Дикие земли – неосвоенная земля, расположенная далеко за Изумрудным морем, плавание до которой, по слухам, занимает два месяца и более. Там живут людоеды и одичалые драконы, избравшие звериный образ жизни, какого придерживались их предки до союза с Великой королевой Дейрдре.

Ярл – наместник, избранный королём и возглавляющий туат. Является военнообязанным и находится как в политическом, так и экономическом подчинении у короля.

Рука Совета – пятеро избранных и наиболее приближённых к правящей власти по аналогии с человеческой рукой, куда входят сам король или королева, советник по торговле и казне, советник по войне, королевская вёльва или сейдман, а также советник по политике. Последний титул по традиции принимает старший или наиболее опытный представитель королевского рода.

Хускарлы – воины, служащие при замке короля или ярла. Одна из военных должностей, считающихся самыми престижными благодаря высокому жалованью и приближённости к высокородным господам. Иногда такая служба даже заканчивается побратимством или соединением родов.

Хирдманы – воины более низкого ранга, составляющие основную армию (хирд) короля или ярла.

Хёвдинг – младшее воинское звание, командиры городской стражи.

Сенешаль – старший слуга, в чьи обязанности входят управление хозяйством ярла или короля, организация пиров и церемоний, надзор за остальными слугами и прочие домашние дела.

Филиды – одновременно и поэты, и пророки, выполняющие развлекательную функцию на пирах и празднествах наравне с бардами. Любой может подойти к филиду и попросить о предсказании на следующий год. Правда, никто не гарантирует, что оно окажется верным…

Аманат – представитель высокородного дома, принятый другим высокородным домом на воспитание в качестве военного трофея или гаранта выполнения каких-либо условий. Проще говоря, почётный пленник. По закону принимающий дом обязан обеспечить аманату достойное проживание наравне с кровными отпрысками дома. Таким образом, аманаты могут считаться приёмными детьми.

Трэллы – рабы, которыми в большинстве случаев становятся нищие крестьяне, влезшие в долги или неспособные прокормить семью другим способом. Однако нередки случаи, когда трэллами становятся в результате проигранного сражения или нападения на деревню.

Явления на грани божественного

Сейд – единственная форма колдовства, существующая в Круге. Основана на прядильном мастерстве, песнопениях и животных жертвоприношениях.

Также существует разновидность сейда от Дикого, малоизвестного и порицаемого. Такой сейд требует человеческих жертвоприношений и крови самого сейдмана или вёльвы.

Вёльвы – ведьмы и колдуньи, жрицы Волчьей Госпожи, практикующие сейд. Их знания передаются из поколения в поколение, а жизнь часто оканчивается преждевременно из-за сложного и порой опасного ремесла.

Сейдман – мужчина, практикующий сейд. Встречается редко, так как для мужчин занятия сейдом в обществе считаются неприличными из-за женской природы данного искусства. Тем не менее поговаривают, что король Талиесин тоже был сейдманом… Однако сами талиесинцы стесняются сего факта и никогда не вспоминают о нём.

Гейс – запрет или табу, которое человек вынужден пожизненно соблюдать в качестве платы за получение определённых даров или способностей. В случае нарушения гейса, то есть несоблюдения запрета, человек не только лишается этих даров или способностей, но и несёт соразмерное наказание. Например, начинает болеть или даже умирает.

Чёрное серебро – особый металл, проклятый вёльвами, из которого куются орудия уничтожения драконов. Представляет собой обычное серебро, которое, подвергаясь сейду, темнеет и обретает разрушительные свойства. Единственное, кроме когтей или зубов другого дракона, что способно пробить драконью чешую.

Берсерк – воин, впавший в особое трансоподобное состояние неистовой ярости, которое делает его в десять раз сильнее обычных мужчин. Считается, что воин, способный вызывать это состояние осознанно, благословлён самим Медвежьим Стражем. Берсерки высоко ценятся в войсках.

Нид – стихотворное или песенное проклятие, считающееся лютейшим проявлением ненависти. Считается, что заклеймённый нидом лишается чести, ему сложнее получить заступничество богов и соединиться с ними после смерти.

Алог – проклятие сида, произнесённое другим сидом. Снять его можно, только если кто-то самостоятельно (без помощи проклятого или проклявшего) узнает, при каких обстоятельствах и какими словами алог был наложен.

Природа и события

Колесо Года – название календаря, принятого в Круге. Год здесь делится на десять месяцев, каждый из которых длится по 35–40 дней.

• Месяц воя – месяц самого лютого мороза.

• Месяц синиц – начало оттепели и пения первых птиц.

• Месяц китов – миграция китов, проживающих в Изумрудном море.

• Месяц сапфиров – самое ясное и чистое небо над головой.

• Месяц нектара – появление первого мёда и самый популярный месяц для празднования свадеб.

• Месяц благозвучия – начало летних ярмарок и фестивалей.

• Месяц зноя – самый жаркий месяц.

• Месяц зверя – сбор целебных трав и лучшее время для охоты.

• Месяц жатвы – сбор урожая.

• Месяц пряжи – подготовка к зиме и первые заморозки.

Вознесение – торжество в честь восемнадцатого дня рождения представителей высокородных домов. С этого возраста знатный человек считается совершеннолетним и может вступить в право наследования, будь то наследование земли, богатств или трона. По завету королевы Дейрдре, празднование Вознесения начинается не в день, а в час, когда родился именинник. Лишь тогда объявляется пир и становятся допустимы подарки и поздравления.

Эсбаты – сезонные праздники, которые приходятся на пик того или иного времени года. Всего принято праздновать четыре Эсбата: зимний, весенний, летний и осенний. Его дата зависит от фазы луны – Эсбат обязательно должен выпадать на первое полнолуние сезона. Само же празднество, включая ярмарки в его честь, длится девять дней.

Сахарная болезнь – недуг, возникающий в результате длительного голодания, злоупотребления сладким и/или наследственных и других факторов. Без лечения и здорового образа жизни может привести к коме. Близкий аналог сахарного диабета, но с более скоротечными и острыми проявлениями.

Паучья лихорадка – болезнь, эпидемия которой разгорелась в Круге после третьего Рока Солнца и унесла жизни более трети жителей континента. Её переносчиками являлись пауки, а сама болезнь характеризовалась высокой температурой и пóтом, липким настольно, что при прикосновении к коже больного на пальцах будто образовывалась и растягивалась паутина.

Культура и элементы повседневного жития

Одежды жителей разных туатов могут различаться между собой по цветам, фасонам и предпочитаемым тканям. Однако в гардеробе у большинства всегда можно найти одинаковые вещи:

• Хангерок – тип женской одежды, представляющий собой подобие сарафана или фартука на лямках, который надевается поверх другого платья или туники.

• Фибула – заколка, которую можно носить как на одежде, так и в волосах, используя вместо гребня или диадемы.

• Гривна – нашейное украшение из простых или драгоценных металлов в виде обруча.

• Котта – верхняя мужская одежда, похожая на тунику с узкими рукавами. Принято считать, что чем ярче и длиннее ткань котты, тем богаче и знатнее её владелец.

• Типпеты – длинные узкие ленты светлых оттенков из ткани или меха, которыми украшают рукава выше локтя. Самые длинные типпеты могут доставать до пола.

• Гаун – мужская и женская выходная одежда на меховой подкладке и с воротником. У женщин представляет собой платье из тяжёлых тканей с вырезом на верхней юбке, который открывает узор на нижней.

• Таблион – нашивка на одежде определённого цвета с определённым узором, которую носят исключительно воины для обозначения своего ранга и принадлежности к тому или иному туату.

• Шальвары, или шаровары, – свободные штаны (как правило, мужские), которые носят преимущественно в жарком климате Ши.

• Гандура – платье из лёгкой ткани, похожее на тунику. В зависимости от расшивки можно понять семейное положение женщины, замужняя она, свободная или вдова. Так, незамужние чаще всего расшивают платье перламутром, стеклянными бусинами или морскими раковинами (в зависимости от достатка).

В культуре всех туатов также принята традиция разукрашивания лиц, что практикуют как воины, так и крестьяне. Каждому туату соответствует несколько видов орнаментов, но только один цвет:

• Дейрдре – красный.

• Фергус – золотой.

• Медб – белый.

• Найси – зелёный.

• Керидвен – чёрный.

• Дану – пурпурный.

• Талиесин – синий.

• Немайн – серый.

• Ши – оранжевый.

Согласно легенде, музыка Круга была придумана Кроличьей Невестой. Однажды она услышала пение соловьёв, и то так растрогало её, что ей захотелось пуститься в пляс. Однако Невеста не могла заставлять птиц петь против их воли, поэтому она создала первый музыкальный инструмент, звучание которого походило на соловьиную мелодию – флейту. Позже была изобретена тальхарпа, имитирующая волчий вой и чаще всего использующаяся для ритуальных танцев вёльв. Уже затем появились скрипка-гигья, кантеле, диджериду и барабаны.

Сказание о Совином Принце, истине и вине

В скромном селении на востоке туата Медб проживал винодел, мечтающий создать лучшее вино на свете. Однако, как бы он ни старался, на ярмарке всегда находился человек, которому его вино приходилось не по нраву. Тогда вспомнил винодел о доброте покровителя своего Совиного Принца, который славился не только красотой и ликом сияющим, но и безупречным вкусом, а также мудростью, превосходящей мудрость сотен людских поколений. «Может, Совиный Принц поможет мне найти рецепт истинно лучшего на свете вина?» – подумал винодел и отправился в неметон.

Не сразу, но Совиный Принц откликнулся на его мольбы.

– Коль хочешь приготовить лучшее вино на свете, – сказал виноделу Совиный Принц после недолгих раздумий, – я помогу тебе. Приноси мне все вина, что изготовишь, и я скажу тебе, какое из них по праву может считаться лучшим. Уж если оно понравится мне, то понравится каждому.

Винодел с радостью согласился. Так началась его кропотливая работа и путь к великой мечте. Какие вина он только не приготовил на пробу Принцу – и гранатовое, и абрикосовое, и одуванчиковое, и даже лимонное! Принёс он их все в неметон к Принцу, и стал тот пробовать вина по очереди.

– Это вино недостаточно сладкое, – сказал Совиный Принц, испив первое.

– Это недостаточно терпкое. Совсем нет вкуса, – сказал Принц, испив второе.

– Это вино, похоже, и вовсе забродило, – сказал Принц, испив третье.

Так продолжалось ещё очень долго, и какое бы вино Принц ни пробовал, всё велел отнести обратно и вылить. По возвращении домой винодел сам допивал остатки и недоумевал: «Прекрасное же вино! Почему оно не нравится Принцу?» Но уговор есть уговор, и винодел упорно продолжал пытаться.

Когда идеи иссякли, а рецепты закончились, винодел принёс Совиному Принцу вино из спелой клубники, собранной в месяц зверя на пламенном рассвете. Он корпел над этим вином несколько месяцев и был уверен, что за столько неудачных попыток создал настоящий шедевр. Но Принц, сделав глоток, вновь махнул рукой:

– Кислое.

– Как же кислое?! – возмутился винодел в ответ, и терпение его лопнуло. На глазах у Принца он схватил кубок и допил содержимое. – Это самое сладкое вино, которое мне доводилось делать! Ничего лучше я в жизни не пробовал!

– Значит, ты считаешь его лучшим? – спросил Принц заинтересованно. – Так почему ты веришь словам других людей, если сам знаешь правду? Всё это время ты делал отличное вино, но зачем-то верил каждому, кто утверждал обратное. Сейчас же ты познал истину: даже лучшие из лучших не способны угодить всем, а значит, лучшего не существует. Истинно лучшее – это лучшее для тебя самого.

И винодел понял, что уже давно создал множество прекрасных вин, просто сам не догадывался об этом. Он сердечно поблагодарил Принца за его мудрость, коя действительно превосходила мудрость всех поколений людей.

– Но должен признаться, твоё клубничное вино понравилось мне больше всех остальных, – сказал Совиный Принц виноделу напоследок, и с тех пор повелась традиция преподносить на алтарь хранителя Востока именно клубничное вино.

Сказание о Волчьей Госпоже и двадцати четырёх дщерях

Стенали люди, прося о помощи. Стенал ветер, когда Волчья Госпожа снизошла к ним на зов. Сейд – практика её, перенятая от сидов, могла стенания их всё решить, моления исполнить. Но окинула Волчья Госпожа мир взглядом и поняла: не справиться ей одной, не обучить всех, кто того желает, и за год, и за век. Нужны ей дочери, которых она зачать и выносить не может и которых потому создаст из того, что видит, чтоб мир миру сам помогал.

Первой дочерью стало море, прозванное Звёздным. Иссыхало то море в землях золотых, а ныне песчаных из-за Дикого и последователей его. По ночам в нём отражалось небо и казалось, звёзды плещутся на дне.

– Спокойное море, синее, но на смерть обречённое. Чистое совершенство, – сказала Волчья Госпожа, раскрыла кожаный мешочек с деревянными бусинами, каждую из которых подписала своею рукой и своею кровью, и уронила одну из них в воду, словно семечко посадила. – Значит, ты будешь Вуньо.

Затем пошла Госпожа дальше, спустя время опять остановилась, развязала мешочек.

– Поле колосится, пшеницу дикую растит, урожаем богатым кормит. Значит, ты будешь Йера, – сказала Волчья Госпожа и посеяла бусину в сырую почву.

– Лёд крепкий сковал водопад, пламя его растопить не может, а молот не может разбить. Значит, ты будешь Иса, – сказала Волчья Госпожа и положила бусину на застывшую гладь.

– Лес новорождённый, бурей посаженный, а потому крепнет под градом, не ломается. Значит, ты будешь Хагалаз, – сказала Волчья Госпожа и закопала бусину под корень древа.

– Гора стоит высокая, ветер на четыре духа режет, на гребень драконий походит. Значит, ты будешь Эйваз, – сказала Волчья Госпожа и подбросила бусину к пику.

Так дошла она до двадцать четвёртой руны, посадила все двадцать четыре бусины и собрала вокруг себя двадцать четыре дщери. Все матерью её признали, сейду учиться начали, а как научились – по миру пошли учить других. Затем осели, каждая в своём доме, и стали предоставлены сами себе. Но все они навеки дщери волчьи – все они вестницы Волчьей Госпожи.

Уцелевшие заметки о порождениях небес (драконах)

Людям кажется удивительным тот факт, что у драконов отсутствует письменность. Но, помимо этого, у них отсутствует и собственный язык! Ведь все слова, которые люди считают драконьими, на самом деле происходят от человеческих. Драконы много лет не оставляли попыток освоить общую речь, но с непривычки никак не могли управиться с собственным языком, слишком длинным и раздвоенным, сохранившим эти особенности даже после обретения человеческой формы. В результате драконы непроизвольно адаптировали общий язык под свою физиологию и привычные звучания, добавив шипящие и рычащие звуки, но убрав гласные.

Хотя часть слов всё ещё можно понять по созвучию – например, ш’равиро (красиво) или ма`рьят (мой брат), – большинство из них стали практически неузнаваемыми. Также они могут иметь разные формы и произношения от гнезда к гнезду, поскольку драконий язык не имеет чётких правил и звуков. Например:

• ма’шерьят – моя сестра (также подразумевается кровное родство);

• энарьят – названая сестра (по некоторым источникам, производное от человеческого «она рядом»);

• ле’рьят – сестра (также не по крови);

• рьят’нэн – уважаемый брат (имеется в виду связь духовная или народная, а не кровная);

• сорнишиян – сородичи (именно так у драконов принято обращаться друг к другу);

• иваанар – соглашаюсь;

• ми’шилин приа – не мешайтесь, прочь;

• сие’ше – «исследующий», почтительное обращение;

• фашари – покажи;

• илириотис – идиоты (в более грубой форме);

• джёнчу – жемчуг.

Человеческая форма даровала драконам сознание и власть над инстинктами, благодаря чему они породили не только науку, но и множество уникальных явлений, не существующих в Круге. К наиболее важным можно отнести:

• Тиссо ре Дьян – аналог неметонов, где происходит воспевание и поклонение Старшим драконам.

• Шеннбрунн – гнездо (дом) Старших, которое также служит залом для советов. Дословно переводится как «Владения тех, кто знает».

• А`ша – название традиции раскрашивать лица, аналогичная человеческой.

• Ва шени – свод заповедей или правил, изображённых первыми Старшими на скрижалях в виде мозаики и фрески. Часть ва шени можно найти на вершине горы Сердца, где похоронены окаменевшие драконы.

• Гелиос – изобретение Старшего Сенджу, позволяющее излечивать повреждённые конечности старых драконов, которые с возрастом теряют способности к самостоятельному заживлению ран.

• Ширен – слово сокровенного значения, небрежное использование или злоупотребление которым строго осуждается в драконьем обществе.

• Хён – доверенное лицо Старших драконов, чьей главной задачей является выполнение их личных поручений и контроль за исполнением решений, принятых в Шеннбрунне. Как правило, хёны меняются местами между собой и служат разным Старшим на протяжении своей жизни, чтобы таким образом сохранять непредвзятость и объективность в обществе, но бывают и исключения. Так, Борей, отец Соляриса, является бессменным хёном Сенджу уже более тысячи лет.

• Сказитель – избранный дракон, на которого возложена миссия сохранить историю предков и передать её потомкам. Выступает своего рода заменой человеческих архивариусов и библиотекарей, умещая все существующие знания в собственной голове.

• Тиссолин – титул, обозначающий Старшего дракона после его избрания. Дословно переводится как «коронованный» и употребляется вместе с приставкой клана, который условно представляет дракон. Так, известны несколько титулов Старших:

• Ра Тиссолин Сенджу – Коронованный Солью, т. е. избранный соляными драконами.

• Фэхья Тиссолин Борей – Коронованный Металлом, т. е. избранный металлическими драконами.

• Вие Тиссолин Акивилла – Коронованная Травами, т. е. избранная травяными драконами. ￼

Концепт-арты главных героев, нарисованные Ольгой перед началом работы над художественным оформлением

Примечания

1

Драккар – длинный и узкий деревянный корабль с высоко поднятыми носом и кормой. – Здесь и далее примечания автора.

2

Став – комбинация рун, образующих магическую формулу, предназначенную оказать какое-либо влияние на человека или предмет.

3

Лига – мера измерения длины, равная примерно 1,2 километра, или 1200 шагам в мире Круга.

4

Фибула – металлическая заколка или булавка, которая может использоваться как для украшения одежды, так и для украшения причёски.

5

Мерлон – зубчатый парапет стены, промежутки в котором предназначены для лучников и защиты крепости.

6

Тальхарпа – струнный смычковый музыкальный инструмент, похожий на лиру.

7

Котта – туникообразная верхняя одежда с узкими рукавами.

8

Скир – молочный продукт, нечто среднее между сметаной и творогом.

9

Лангелейк – музыкальный инструмент, аналог гуслей.

10

Спата – прямой и длинный обоюдоострый меч, длина которого может достигать метра.

11

Хнефатафл – настольная игра на два игрока, похожая на шашки или шахматы.

12

Ритоны – широкий воронкообразный сосуд для питья в виде рога или головы животного.

13

Гривна – кованое изделие в виде обруча, которое носится на шее в качестве украшения или отличительного знака.

14

Таблион – тканевая нашивка на одежде, цвет и узоры которой обозначают тот или иной ранг в армии или обществе.

15

Тинг – народное собрание из мужчин и женщин, достигших совершеннолетнего возраста.

16

Меласса – кормовая патока, представляющая собой тёмно-золотой сироп. Также зовётся тростниковым мёдом.

17

Клеймор – громоздкий тип двуручного меча.

18

Кантеле – струнный щипковый инструмент, являющийся разновидностью цитры.

19

Диджириду – амбушюрный духовой музыкальный инструмент, внешне представляющий собой длинную трубу из дерева.

20

Став – руническая формула, оказывающая определённое воздействие или эффект (Здесь и далее прим. автора).

21

Клеймор – большой двуручный меч.

22

Сенешаль – управляющий королевским двором.

23

Бадстова – помещение для слуг, где они спят, едят и работают во время службы.

24

Скрипторий – каморка писца или библиотекаря, предназначенная преимущественно для переписывания рукописей.

25

Смалец – жир, вытопленный из свиного сала, замена масла.

26

Трэлл – бесправное низшее сословие, использующееся для домашних хлопот и тяжёлой работы, по сути – раб.

27

Фальшарды – тип древкового оружия, представляющий собой гибрид копья и меча с изогнутым лезвием.

28

Херегельд – поземельный налог, который обязаны уплачивать жители каждого туата, а ярлы – собирать и передавать королю.

29

Лиды – «братские отряды», добровольцы, присоединившиеся к ярлову войску в обмен на хлеб, кров и другие материальные блага.

30

Ратная стрела – специально изготовленная стрела, которую посылают по всем землям в знак начала войны и призыва к сбору ополчения.

31

Медвежьи комедии – излюбленное на ярмарках и пирах увеселение, суть которого заключается в дрессировке медведя, боях с медведем или даже его убийстве.

32

Вольный перевод старинной валлийской песни «Cariad Cywir» о неразделённой любви.

33

Гнилокровие – название сепсиса, заражения крови.

34

Сопор – состояние, предшествующее коме, характеризуется угнетённым сознанием и судорогами.

35

Червецы – насекомые, из которых добывается красный краситель (кармин).

36

Нательное платье – нижнее платье, которое носится в качестве нижнего белья.

37

Примстав – «вечный» рунический календарь.

38

Хнефатафл – старинная настольная игра на двоих игроков, похожая на шашки или шахматы.

39

Страда – летняя работа во время косьбы, жатва и уборка урожая.

40

Хов – аналог кургана, захоронения под землёй, представляющего собой возвышенность (холм).

41

Пулярка – жирная, откормленная курица.

42

Косогор – склон горы или холма.

43

Галоклин – визуальная граница (черта), которая образуется между двумя соединяющимися морями из-за разницы в их солёности и глубине.

44

Уд – струнный щипковый инструмент, внешне похож на грушу. Является разновидностью лиры.

45

Хафтан – восточный халат, украшенный в области предплечья вставками из контрастной ткани.

46

Рундук – мощёная площадка или башенка с навесом, пристроенная к крыльцу перед входом в дом.

47

Фардренги – молодые воины-скитальцы, предлагающие услуги наёмников.

48

Аграф – застёжка в виде броши для причёсок или платьев в виде пластины, венка или крючка с петелькой.

49

Умбон – металлическая бляха полусферической или конической формы посередине щита, защищающая руку воина от пробивающих ударов.

50

Ламеллярный доспех – элитный доспех из пластин, сплетённых между собой шнуром.

51

Бардит – боевая песня, клич, предвещающий победу.

52

Сюлт – десерт, похожий на мармелад, джем или варенье.

53

Коробейник – мелкий торговец, переносящий свой товар в больших коробках без повозки и торгующий преимущественно в деревнях.

54

Ховгоди – духовник, эксперт в области культуры и религиозных правил.

Content

Анастасия Гор
Рубиновый лес

Рубиновый лес

Пролог

1 Короли и боги

2 Туман

3 Вознесение

4 Озеро цветов и льда

5 Кочевник, неметон и королевский зверь

6 Так случаются несчастья

7 Белая кошка в кровавой роще

8 Через Кипящее море на восток

9 Драконье сердце

10 Свадьба предательства и чести

11 Королева Бродяжка

12 Плоды на ветвях волчьего древа

13 Коронованный Солью

14 Рок Солнца

Эпилог

Кристальный пик

Пролог

1 Благие гости и дурные вести

2 Между верой и вербеной

3 Летний Эсбат

4 Под златом маски рубиновой напасти

5 Свежие раны на старых шрамах

6 Колодец без воды и дна

7 Надлунный мир

8 Волчья стая в совином доме

9 Полуденная смерть

10 Золотой песок, железный меч

11 Королева Дейрдре

12 Высшее проявление

13 Омела, увядающая на северном ветру

14 Селенитовый остров

15 Горячее, чем звёзды, крепче, чем сталь

Эпилог

Рубиновый лес Дополнительные главы

1 Королева Дейрдре и северный ветер

2 Сейдман и его новый бог

3 Как расцвела омела, прежде чем опасть

4 Дикие земли и дикие странники

5 Свадебный обряд

6 Драгоценный господин

Глоссарий

Примечания