Сав Миллер

Обещания и гранаты

Sav R. Miller

Promises and Pomegranates (Monsters & Muses Book 1)

Copyright © by Sav R. Miller. All rights reserved

В оформлении макета использованы материалы по лицензии

© shutterstock.com

© Сиськович А., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Примечание автора

История Кэла и Елены – это мрачный современный роман, частично основанный на сюжете и персонажах мифа об Аиде и Персефоне.

Учтите, что это не фэнтези, не исторический роман и не прямой пересказ легенды.

Это темный любовный роман, а значит, в книге много сцен насилия, откровенных сексуальных сцен и т. д.

Если вам не нравится подобный жанр, не советую читать эту книгу.

«Обещания и гранаты» – это самостоятельный роман, однако в сюжете будут моменты, которые не раскрываются в книге, но упоминаются в других романах серии.

И хотя это отдельный роман, возможно, вам будет интересно прочитать приквел (хотя это вовсе не обязательно).

Надеюсь, вам понравится романтическая история Кэла и Елены.

Не рекомендуется к прочтению детям и людям с неустойчивой психикой.

Пролог. Кэл

Еще ребенком я привык к тишине.

Такой, которая царит в больничных палатах, скрывающаяся за унылым, ритмичным пиканьем электронных мониторов и монотонными капельницами.

Если же эта тишина нарушалась – когда приходили медсестры, чтобы взять кровь на анализ, или заглядывали члены семьи со своей фальшивой моральной поддержкой, – все мое существо начинало скучать по ней.

Я влюбился в ее бесконечную безмятежность, умиротворение, которое она дарит, секреты, которые можно утаить в ее глубинах.

Я научился находить ее в полном хаосе, питаться ее энергией.

В конце концов, тишина стала необходимостью.

Самой тяжелой зависимостью, которую сложно контролировать.

Наваждением.

Болезнью…

Сверстники в колледже, а позднее и коллеги, называли это психическим расстройством. Говорили, что в моем мозге происходило короткое замыкание при определенном возбудителе. Причем иногда об этом возбудителе было достаточно просто подумать.

Я понимал, что это делало меня уязвимым.

Ни на что не годным.

Поэтому мне была необходима какая-то отдушина. Место, куда я мог бы прийти и не потеряться в нехватке отсутствия звуков. Место, где жестокость, зашитая в моей ДНК, могла быть удовлетворена, а те части моей души, что жаждут смерти и разрушения, – насытились.

Работа на Рафаэля Риччи, главу бостонской – в свое время – главной криминальной семьи, должна была быть временной. Он подобрал меня с улицы и пообещал роскошную жизнь, если взамен я соглашусь немного замарать руки.

Но, как и многое остальное, все вышло из-под контроля.

Я научился наслаждаться привкусом жестокости на языке.

Люблю, как она расцветает, словно цветок, пробивающийся из-под земли, разжигающий непреодолимое желание, как ничто другое.

Отчаяние облегчалось, только когда я чувствовал биение чужого сердца под кончиками пальцев – такой изысканный и такой глубоко человеческий трепет, который прекращается и умирает по моей воле.

Это желание могли утолить только окровавленные руки и искалеченные ими тела – моими руками, теми, которые поклялись исцелять.

Я позволил самым темным желаниям жить внутри меня. Проявляться через мои обязательства перед организацией, к которой я присоединился, не успев ничего понять. И я прощал себе это, потому что моя основная работа вполне прилична.

Этого должно было быть достаточно.

Я никогда не задумывался о потакании собственным слабостям, пока они не начали кровоточить так сильно, что разница между ними стала очевидна.

Пока не встретил Елену.

Самый запретный из всех плодов.

Персефона для моего Аида, как говорили некоторые. Весенняя пора в мире, где царит смерть и разрушение.

Девушка, которую я презирал, пока не понял, что ослеплен новым наваждением.

Пока не вкусил освежающий аромат ее бархатистой кожи, сладость ее возбуждения, поблескивавшего на кончиках ее собственных пальцев, солоноватость ее слез, когда я вдребезги разбивал остатки ее невинности.

Знает она это или нет, но она подарила мне себя той ночью.

Отдала свою душу под прикрытием выбора.

И хотя я ушел, как это обычно делает Смерть, – безмолвно и до рассвета, – у меня и мысли не было исчезнуть навсегда и отказаться от нее насовсем.

Глава 1. Кэл

Ш-ш-р.

Ш-ш-р.

Ш-ш-р.

Сжимая зубы до боли в челюсти, я прожигаю взглядом своего босса, пока он пьет горячий чай из кружки и смотрит видео на своем компьютере.

Его прихлебывание действует мне на нервы, как визг тупого ножа по тарелке. К тому времени, как он придвинул в мою сторону лист бумаги, поставил кружку на стол и снял очки, я уже представил все возможные способы, которыми мог бы его прикончить.

Самым простым и эффективным была бы передозировка инсулином, особенно учитывая тот факт, что он хранит глюкометр и шприцы в верхнем выдвижном ящике своего стола, совсем без защиты.

Хотя, полагаю, большинство людей в нашем мире не стали бы тратить время на изучение изощренных методов убийства. Им подавай быстрые решения да сброшенные в реку тела; им плевать, смогут ли отследить их преступление, потому что они все равно подкупили местную полицию.

Им главное – удержать свою власть.

Свой авторитет.

И передозировка – это слишком скучно.

Это не то же самое, что вонзить нож в грудь, пробить и сломать грудную клетку, вырезать еще бьющееся сердце, пока жизнь кровью сочится из глаз твоей жертвы.

Есть что-то магическое в том, что чья-то жизнь находится в твоих руках. Эдакая симметрия, встречающаяся в природе, когда у тебя есть выбор – зверски лишить жизни живое существо или исцелить его.

Они полностью в твоей власти.

Власти, которую люди, подобные Рафаэлю Риччи, даже не могут себе представить. Поэтому у него есть я.

Наконец, потерев ладонью гладковыбритый подборок, Раф снимает очки с носа, откидывается в своем кожаном кресле и поднимает на меня взгляд. Он пристально меня изучает, а его темные глаза пусты. Ни намека на то, что творится в его голове.

Закинув ногу на ногу, я сжимаю колено рукой в перчатке и жду. После почти двадцати лет совместной работы, уверен, он понимает, что я не просто болезнь, которая может выйти с потом.

Если он хочет сидеть в тишине, пока один из нас ее не нарушит, я подыграю.

На кону всего лишь жизнь его дочери.

Раф щелчком пальцев приказывает двум здоровым охранникам выйти из кабинета, массивное золотое кольцо на его большом пальце поблескивает на свету. Он открывает ящик стола, достает бутыль с фамильным гербом Риччи и два хрустальных бокала.

Молча разливает алкоголь по бокалам, затем двигает один в мою сторону, прежде чем поднести второй ко рту и сделать щедрый глоток. Несколько капель падают на воротник его белой рубашки, но он, кажется, этого не замечает.

Я беру свой бокал, ставлю его на колено, но не пью.

Он со вздохом вскидывает бровь.

– Грубо отказываться выпить со своим боссом.

– Только не тогда, когда мой босс знает, что я здесь не ради халявной выпивки.

Осушив бокал, он со стуком ставит его на деревянный стол и вытирает рот рукавом.

– А для чего ты здесь, Андерсон? Ты до сих пор ничего не сказал.

– Видео говорит само за себя, разве нет?

– Я вижу, как ты трахаешь мою старшую дочь в моем же доме, хотя она помолвлена с другим с момента своего зачатия.

В моих венах вскипает кровь при мысли о том, как кто-то другой лапает ее нежную бархатную плоть, его губы ласкают ее, его ДНК там, где первой оказалась моя. Я крепко сжимаю бокал в пальцах, пока они не занемеют, чтобы сохранить хладнокровие.

Нельзя терять контроль над собой.

– Что ж, мы все знаем, что верность не самая сильная черта семьи Риччи.

На его челюсти вздувается желвак, но он не проглатывает наживку. Возможно, потому что не уверен, о чьих именно изменах я говорю – его собственных или его жены. Или, быть может, потому что это и неважно, ведь даже если я уточню, мои слова не перестанут от этого быть правдой.

– Елена не такая, как остальные, – говорит он и бросает взгляд на фотографию в рамке, стоящую на краю стола. На фотографии она лежит на поляне в окружении цветов, одетая в шапочку выпускника и мантию, а на фоне – академия Фонтбонн[1].

Фотография, на которой запечатлен академический успех, хотя Елена, скорее всего, уже тогда знала, что ее мечты о высшем образовании и карьере проживут недолго.

Трудно гнаться за собственными интересами, когда твое благополучие зависит от того, будешь ли ты выполнять определенные обязанности.

Хотя это не помешало ей гнаться за мной.

Пожимая плечами, я наклоняюсь вперед и ставлю бокал на деревянную поверхность стола, затем запускаю руку в карман своего плаща за спрятанным в нем письмом. Выудив конверт, я расправляю его на колене и демонстрирую Рафу.

– Неважно, что она хуже. Это письмо оказалось в доме, который я арендую на другом конце города, – говорю я. – Его не отправили по почте и не принесли в бесплатную клинику, где я раньше работал. Его просунули в отверстие для писем во входной двери, а это значит…

– Что, кто бы его ни принес, он хотел быть уверенным, что письмо дойдет до адресата. – Раф потирает подбородок основанием ладони, глядя на конверт. – Не надо мне объяснять, как работает чертов шантаж, Кэл.

Я кладу письмо на стол и подталкиваю в его сторону.

– Отлично. Тогда мне также не нужно объяснять, что, если они не побоялись прийти ко мне, они определенно не станут колебаться, чтобы докучать Елене.

– Мне нравится полагать, что мое имя имеет куда больше веса в Бостоне, чем твое, – говорит он.

– Это не так. – Лицо Рафа краснеет, раздражение вспыхивает в нем с каждым словом, что срывается с моих уст. – Когда-то так и было, безусловно. Но затем ты стал слишком сентиментальным, и теперь главный источник твоей власти – это связи.

– Следи за языком, Андерсон. – Грозя пальцем в мою сторону, он выдвигается вперед, от гнева на его шее ершатся метафорические перья. – Ты идешь по тонкой грани между правдой и неуважением, сынок.

Внутренне морщась от этого обращения, я снова пожимаю плечами, не обращая внимания на его тактику запугивания.

Нельзя одолеть того, кто тебя не боится, а у нас всегда было наоборот.

– Суть вот в чем, – продолжаю я, игнорируя его слова. – Автор письма предельно ясно дает понять, чего они хотят и что будет, если они этого не получат. Ты готов к тому, что весь твой план пойдет коту под хвост?

– Ради бога. Федералы не станут ничего разнюхивать, если местная полиция не даст им повода, а с ними у нас проблем не будет. Они обычно готовы к сотрудничеству.

– Я говорю не о копах. Но так как другие семьи, с которыми ты ведешь бизнес, предположительно с восьмидесятых придерживаются строгой политики относительно наркотиков, сомневаюсь, что им понравится, когда они услышат, чем ты занимаешься в Мэне с Монталтосами.

Раф сглатывает, его лицо слегка краснеет, и он снова бросает взгляд на монитор компьютера.

– Я не могу отдать им Елену.

Постучав костяшками пальцев по его столу, я киваю.

– Дело твое.

Встав на ноги, я поправляю костюм и застегиваю на пуговицы плащ. Затем вытаскиваю флешку из компьютера, прячу в карман и разворачиваюсь на каблуках, чтобы уйти.

Я разочарован, но не удивлен. Существует не так много вещей, которые заботят бывшего короля бостонского подземного царства, кроме собственного имиджа. Очевидно, безопасность дочери в них не входит, и от этого мой желудок сводит, когда я подхожу к двери.

Я надеялся, что все будет проще, и весь мой план, моя свобода основывались на его желании защитить семью. Теперь мне нужно заново продумывать следующий шаг.

Открываю дверь, переступаю через порог, и в этот момент Раф откашливается за моей спиной, заставляя меня остановиться. Я не оглядываюсь, жду, намеренно ли он издал этот звук. Моя рука все еще на изысканной дубовой ручке.

– Что… – Он замолкает, и я поворачиваю голову в сторону, смотрю на стену, где находится огромная копия Давида Микеланджело, в которой сочетается религия Рафа с тем, что он больше всего презирает, – с искусством.

Вот что посеяло бунтарские гены в его дочери.

Вот что привело ее ко мне.

– Не трать мое время, Риччи, – предупреждаю я, теряя терпение из-за молчания, последовавшего за его незаконченным предложением. Я перешел все границы, но знаю, что он ничего не сделает.

Как можно контролировать Смерть, когда она знает обо всех твоих слабостях?

Судорожно выдохнув, он снова открывает рот:

– Ты мог бы защитить ее.

Я моргаю, мои внутренности закручиваются, как тропический шторм. Делаю шаг назад, закрываю дверь и медленно поворачиваюсь к нему. Бросаю взгляд на фотографию на его столе, теряюсь на секунду во взгляде ее кофейных глаз, прежде чем кивнуть.

– Мог бы.

Он постукивает пальцами по подбородку, затем опускает руки на стол, принимается вертеть кольцо на большом пальце, пока говорит:

– Что мы будем делать с Матео? Он не отдаст ее без борьбы.

Удовлетворение прокатывается по моему позвоночнику, вызывая головокружение. Я доволен. Практически окрылен.

– Я о нем позабочусь.

Раф прищуривается, внимательно смотрит на меня и со свистом втягивает воздух скозь зубы. Этот звук – шок для моего мозга, триггер, к которому я не готов, тревога волной разливается по моим венам, прежде чем я успеваю взять себя в руки.

Реакция незамедлительна, паника нарастает, пока он продолжает языком чистить свои виниры. Мои плечи напрягаются, мышцы каменеют, ярость от потребности остановить звук захлестывает меня, затуманивает мой взор.

На мгновение я вижу, как Раф обмякает в своем кресле с зияющей дырой от пули во лбу. Вижу себя забрызганным его кровью, пока вырезаю хрящи и кожу с его ушей, собирая их, как фермер урожай.

Его голос возвращает меня обратно, я моргаю, отгоняя прочь наваждение, пока мое тело пытается привыкнуть к реальности.

– Знаю, ты ничего не делаешь для меня бесплатно, – говорит Раф. – Что тебе нужно?

Глубоко вдыхая, пропитываясь ароматом старых сигар и дорогого алкоголя, я прячу широкую улыбку. Мой пульс разгоняется, ярость уходит.

В моем мозге всплывает стихотворение, которое я однажды оставил Елене, – обещание и угроза, собранные воедино.

Просто тогда я этого не знал.

«Дис за одно мгновение увидел ее, полюбил и украл – это истинная любовь».

Похищение Прозерпины.

Не любовь, но нечто гораздо более зловещее и смертоносное в моем случае.

Я думаю о фотографии, прожигающей дыру в моем бумажнике, – карие глаза, точь-в-точь как мои, длинные черные французские косы. Боль разрастается в моей груди при мысли о ней, заново убеждая меня в правильности решения, когда я вспоминаю о том, кто за этим стоит.

Если есть хоть один шанс на отношения с моей давно потерянной сестрой, это единственный путь.

Встретившись с Рафом взглядом, я вскидываю брови.

– Душа Елены.

Глава 2. Елена

Большинство девочек, которых я знала в детстве, представляли свадьбу своей мечты.

Моя младшая сестра Ариана мечтала о свадьбе в мягких пастельных тонах и девственно-белом цвете, несмотря на то что сама являлась полной противоположностью. Годы занятий балетом означали, что она знала конкретную песню и танец, который танцевала бы с нашим папочкой; и выглядела бы при этом невероятно.

Даже Стелла – младшая и самая умная из дочерей Риччи – нацарапала свадебное меню на клочке бумаги, который потом использовала в качестве закладки для учебников.

Я же планировала свои похороны.

До сегодняшнего дня мраморный гроб и букеты из георгин и лилий казались большим, чем просто мечта. Иллюзия, которую я придумала, чтобы избавиться от унылой реальности.

Однако теперь, когда я смотрю на свое отражение в зеркале, пока мать пытается застегнуть мое платье, я понимаю, что, возможно, эти два события синонимичны.

Моя свадьба с самым завидным женихом Бостона, Матео де Лука, означала конец привычной жизни.

– Dio mio![2] Втяни живот, Елена, – бросает мама, упираясь локтем в мое бедро, затягивая шнуровку. – Последняя примерка была всего две недели назад, когда ты успела располнеть?

Жар приливает к щекам после ее вопроса, стыд пронзает кожу подобно тупому лезвию.

– Всего несколько фунтов, – говорю я и, пытаясь подчиниться ее просьбе, делаю самый глубокий вдох, на какой способна.

– Наверное, всему виной стресс или вода, – говорит тетя Анотелла. Она сидит на краю кровати и жует клубнику в шоколаде, которую мы заказали на обед. – Или все то время, что она проводит, уткнувшись в книгу.

– Или она просто сдалась. Дети в наши дни больше не проходят через конфетно-букетный период. – Нонна, бабушка по линии отца, снова заходит в комнату со светло-голубой подарочной коробкой в руке.

– Поясни, Фрэнки.

Нонна пожимает плечами.

– В моей молодости девушки ждали как минимум несколько лет, прежде чем запустить себя. Теперь они считают, что держать себя в форме необязательно, а потом удивляются, что полстраны разводится.

Мыча что-то себе под нос, мама затягивает платье потуже, выдавливая воздух из моих легких. Делая шаг назад, она убирает прядь черных волос с лица и победно выдыхает.

– Все. Хорошо, что мы выбрали платье со шнуровкой, а не на молнии.

Лицо горит, я смотрю на себя в платье с длинными рукавами – ткань плавно обтягивает мой плоский живот. Открытое декольте, на котором настояла Ариана, скрыто под этим консервативным платьем.

– Матео впервые увидит тебя голой, – сказала она, лучезарно глядя на меня из секции с нижним бельем в свадебном салоне. – Пусть помучается.

По правде говоря, единственный человек, у которого я хотела бы вызвать такие чувства, скорее всего, даже не появится на церемонии.

Хотя ему все равно не довелось бы увидеть то, что под платьем. Не в очередной раз.

Скрестив руки на груди, я отворачиваюсь от своего отражения в зеркале, чувство стыда закручивает мой желудок в узел. Пот струится по спине и лбу, и я пытаюсь занять себя проверкой плана посадки гостей, убеждаясь, что позаботились о каждом.

Нонна подходит ко мне, облизывает подушечку большого пальца и принимается тереть мне щеку.

– Анотелла, принеси свою косметичку. Нужно будет держать ее под рукой, если она и дальше будет продолжать так потеть.

Тетя торопливо покидает комнату, через открытую дверь на долю секунды передо мной открывается вид на холл дома семьи де Лука. Обслуживающий персонал суетится, когда дверь закрывается, я чувствую аромат лобстера и маринары, и у меня начинает урчать в животе.

Я не ела ничего со вчерашнего вечера, но теперь, когда мой вес стал темой всеобщей обеспокоенности, уверена, что, если я попытаюсь стащить себе что-то на перекус, мама снесет мне голову.

Не приведи господь, чтобы на моей свадьбе было что-то не так, если только не она сама это устроила.

Хотя имидж всегда был самым главным приоритетом для моей семьи, особенно в последние годы, когда сократилось количество организованной преступности. Она все еще существует, но в очень ограниченных масштабах – за кулисами, спрятанная в тени. Папе и его людям вместе с другими семьями в стране приходится вести свой бизнес более осторожно.

– Главное – контролировать, что о тебе говорят, – всегда твердит папа. – Тогда и все остальное будет под контролем.

Если люди не считают тебя членом жестокой бандитской группировки, у них не будет повода заявлять на тебя в полицию.

Поэтому меня выдают замуж за наследника ведущих бостонских медиакомпаний, несмотря на то, что единственное чувство, которое я питаю к своему будущему мужу, – это пренебрежение.

Разумеется, мои чувства ничего не значат. Не в этом мире.

Все, что нужно la famiglia[3], – это чтобы я вела себя тихо, как мышка, и выполняла свои обязанности.

Мама со вздохом подпирает руками бока и, прищурив глаза, оглядывает меня с головы до ног. Из трех дочерей Риччи я единственная, кто похож на прекрасную бывшую дебютантку Кармен, – у нас одинаковые длинные черные волосы и золотисто-карие глаза, в то время как мои сестры более светлые, как папа.

Знаю, наше сходство влияет на ее отношение ко мне. Из-за него она критикует меня по малейшему, самому незначительному поводу, потому что исправить эти мелочи в себе уже слишком поздно.

Хотелось бы, чтобы понимание этого помогало мне легче переносить ее нотации… но это не так.

– Итак, дамы, пора выдвигаться. Мы должны быть в церкви через полчаса, – говорит Нонна по пути к углу комнаты, где стоит поднос с обедом. Она берет оливку с серебряного блюда и отправляет ее в рот, запачкав кончики пальцев ярко-розовой помадой.

– Ой-й, – доносится стон из холла. Вдруг на пороге появляется стройная фигура Арианы, огненно-оранжевое вечернее платье обятивает тело балерины.

Зависть разрывает мою грудь при виде ее – высокой, грациозной и красивой, – пока я стою здесь в своем свадебном платье и чувствую себя гадким утенком. Я молчу, пытаясь прогнать мамины комментарии, которые снова и снова крутятся в моей голове.

– Вот опять, – бормочет мама, заправляя выбившуюся прядь волос мне за ухо.

Нонна закатывает глаза.

– Ариана, ты можешь когда-нибудь перестать жаловаться?

– Нет. – Сестра моргает, ее оленьи глаза расширяются, когда она видит меня. – Господи, Е, выглядишь потрясающе.

Я благодарно ей улыбаюсь, чувство вины пожирает меня изнутри. От чего именно, сама не понимаю.

– Чувствую себя фарфоровой куклой.

– Привыкнешь, – говорит мама, отмахнувшись.

Хмурясь, сестра скрещивает руки на груди.

– Зачем нам ехать так рано? Гости приедут только через два часа.

– Потому, nipotina[4], что на нас лежит ответственность за организацию церемонии. Как будто я могу доверить кому-то другому в этом городе свадьбу моей внучки. – Нонна подмигивает, подходит к моей сестре и, приобняв за талию, выводит из комнаты.

– Ты почти готова, carina[5]. Мы для тебя кое-что приготовили, что-то синее… – Поджав губы, мама оглядывает комнату, ее взгляд останавливается на подарочной коробке, которую Нонна принесла ранее.

Она подходит к ней, снимает крышку и вынимает из нее тиару с фатой. Я поворачиваюсь к матери спиной и смотрю через зеркало, как она приближается ко мне. Ее пальцы скользят по моему виску, когда она надевает тиару мне на голову и закрепляет шпильками, которые достает из кармана.

Расправив фату так, чтобы она падала мне на плечи, закрывая мои волосы, она удовлетворенно пищит и обнимает меня.

– Идеально, – говорит она, сжимая меня. – Матео будет в шоке, когда увидит тебя у алтаря.

Страх заполняет мои внутренности, затвердевает, подобно цементу, причиняя боль от груза нерешительности.

– У тебя было так же? – тихо спрашиваю я, зная, что мы похожи не только внешне.

– Что ты имеешь в виду?

Я в неуверенности прикусываю щеку.

– Тебе тоже казалось, что тебя ведут на смерть?

Она опускает взгляд на свои пальцы, украшенные многочисленными кольцами. Мама задумчиво наклоняет голову набок, глаза в расфокусе, словно на мгновение вернулась в прошлое.

– Ты найдешь способ смириться с этим, – говорит она наконец и целует меня в лоб. Выпустив меня из объятий, она улыбается, но улыбка неискренняя и кривая. Такая хрупкая, что она легко может разбиться, а ее осколки разлетятся по всему полу.

Откашлявшись, мама всплескивает руками и делает шаг назад.

– Ну вот, figlia mia[6]. Ты готова стать чьей-то невестой.

Я бросаю взгляд на свое отражение и вижу пленницу в элегантном белом платье, но все равно киваю.

– Нам уже пора?

Мама кивает.

– Думаю, мы…

– Мисс Риччи!

Одна из официанток вламывается в спальню, ее розовые щеки залиты краской и стали почти такими же яркими, как ее волосы. Она наклоняется и сжимает руками колени, пытаясь отдышаться, затем поднимает руку, чтобы что-то сказать.

– Мистер де Лука просит вас подойти.

Я сжимаю зубы, раздражение пронзает мою кожу изнутри.

– Нам нельзя видеться до свадьбы, это дурной знак.

К тому же я не хочу проводить с ним больше времени, чем необходимо.

– Пожалуйста, мисс. Ему нехорошо, но он не хочет говорить ни с кем, кроме вас.

Я со вздохом смотрю на маму, та пожимает плечами.

– Мы сами строим свою судьбу, верно? – Поцеловав меня в обе щеки, она перекидывает сумку через плечо и направляется к двери. – Разберись с этим, и встретимся в церкви как можно скорее!

Я смотрю на бейджик официантки – Марселин, написано большими печатными буквами – несколько коротких секунд, гадая, не будет ли это очередная попытка Матео вывести меня из себя или еще что похуже. И все же я не хочу, чтобы он устраивал сцену или откладывал неизбежное, поэтому следую за этой девушкой по коридору в спальню Матео.

Оказавшись внутри, я замираю, отметив, что его комната ничем не отличается от той, из которой я только что ушла; никакого намека на личные вещи, захламляющие стены или комод. Кажется, что эта комната принадлежит привидению.

Или, понимаю я, заметив Матео, сидящего на краю кровати, человеку, который скоро им станет.

– Какого черта? – выдыхаю я, бросаясь к нему.

Он стискивает живот, наклоняется вперед и обильно блюет в пластиковое ведро.

– Господи, Матео, что случилось?

Он судорожно с хрипом вдыхает, смотрит на меня стеклянными глазами – в его карих зрачках читается паника. Его кожа приобретает темно-красный оттенок, а рука неуклюже хватается за воздух, пока из него вырывается еще один залп рвоты.

– Я слышал, пищевое отравление, – раздается голос позади меня, – проявляется по-другому.

Голос, который я знаю лучше собственного.

Он ласкает мою кожу, я чувствую его тепло на своей шее, это говорит о том, что его владелец совсем близко.

– А ты что думаешь, крошка?

По лбу Матео сбегают крупные капли пота, ведро падает из его рук на пол, сам он заваливается на бок и бьется в конвульсиях.

У меня сводит желудок, к горлу подступает тошнота, когда голос материализуется сбоку от меня, как физическое появление фантома, от которого я пыталась избавиться несколько недель после моего двадцатого дня рождения.

После нашей последней встречи.

Я молчу, страх впился когтями в мое нутро и сжимает его, пока я абсолютно беспомощно наблюдаю за тем, как мой жених корчится на кровати в конвульсиях и пускает слюни без перерыва.

Хотя человек, стоящий рядом со мной, – врач.

Однако его присутствие говорит о том, что здесь и сейчас он решала моего отца.

Что это было убийство.

Пока тело Матео обмякает, а жизнь покидает его тело, я боковым зрением смотрю на Кэла Андерсона и пытаюсь увидеть в нем парня, которого любила.

Парня, который лишил меня девственности восемь недель назад и ушел еще до рассвета, оставив мне не один шрам.

Взъерошенные угольно-черные волосы спадают на лоб, словно он нарочно их так уложил. Его скулы – такие острые, что ими можно резать стекло, и покрытые тонким слоем щетины – делают его похожим на Адониса, а темные глаза говорят о его жестокости больше, чем слухи о ней.

Он выше всех, кого я когда-либо знала; черная ткань его дорогого костюма идеально подогнана под каждый мускул и изгиб стройного накачанного тела.

Его рука в перчатке держит телефон, камера которого направлена в мою сторону, и я понимаю, что он делает. Понимаю, зачем меня сюда вызвали.

– Давай поговорим.

Глава 3. Кэл

Мой член твердеет, когда Елена облизывает свои пухлые губы, ее глаза прикованы к телу, лежащему перед нами. Я пытаюсь сосредоточиться и перевести взгляд на что-то другое, но невольно вспоминаю ощущения, испытанные, когда эти губы ласкали меня, когда она заглатывала так, словно от этого зависела ее жизнь.

– Ты вернулся, – шепчет она.

Елена моргает, снова и снова, будто не может поверить собственным глазам.

– Он…

– Мертв? – спрашиваю я, останавливая видео на телефоне. Сунув его в карман пальто, я киваю, наконец отрываю взгляд от ее губ и смотрю в безжизненные глаза Матео. – Вполне, уж поверь мне.

На несколько мгновений виснет тишина, я вижу, как поднимается и опускается ее грудь, затянутая в белую кружевную ткань платья. Она одета скромнее, чем я когда-либо видел, платье прилипло к ней, как вторая кожа, но почему-то она никогда не выглядела более соблазнительной.

Возможно, все дело в контексте: Елена, в свадебном платье, стоит над трупом своего жениха. При этом отреагировала она только на мое присутствие, словно его смерть не имеет для нее никакого значения.

Наклонившись, она щупает пульс Матео, и мои плечи напрягаются. Мысль о том, что ее ДНК находится так близко к нему, заставляет меня нервничать. Не потому, что боюсь, что ее могут обвинить в убийстве – через несколько часов все это будет неважно, все равно, – но потому, что я просто не хочу, чтобы она его касалась.

Тиара в ее волосах сдвигается набок, тушь растекается под веками, и от этого Елена выглядит мрачной и побежденной, хотя я знаю, что на самом деле она совсем другая.

Я приглядывал за ней с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, выполняя долг перед ее отцом, прежде чем позволить своей порочности взять верх и согласиться, когда она сама попросила меня погубить ее.

Посему я знаю все о девушке, стоящей передо мной: ее любимые поэмы – «Маскарад анархии» Шелли и «Моя последняя герцогиня» Браунинга, – что она предпочитает на завтрак – тосты из цельнозернового хлеба с арахисовым маслом и свежими фруктами, – а также то, что ей нравится учиться.

Если бы она могла выбирать сама, она бы изучала литературу, а не то, как ее преподавать.

Знаю о маленькой татуировке в виде граната, выбитой у нее под грудью, я лично обводил каждую линию языком. Она даже на вкус как этот фрукт, взрывная и чарующая, такая сочная, что хочется вонзить в нее зубы.

И я это сделал, черт возьми.

Ее кровь такая же сладкая.

Я знаю, что ее привлекает темнота. Не раз я видел, как она купалась в приглушенном свете звезд, пока сияние луны разливалось по ее бледной коже.

Я смотрю на нее сейчас, в состоянии смятения, и знаю, что смерть жениха ее не расстроила.

Это мираж, такой же, каким могла бы стать их свадьба. Показуха для прессы, которая выставила бы ее отца в лучшем свете, уничтожив при этом остатки души, которую я разрушил несколько недель назад.

Елена всхлипывает, и на мгновение мне кажется, что она вот-вот разрыдается; я подаюсь чуть вперед, приготовившись увести ее прочь, пока ее не накрыла истерика, но затем она скользит руками по груди Матео, запускает одну под отворот его смокинга.

Когда она отодвигает ткань, демонстрируя кровавую рубашку под ней, я понимаю, что она не всхлипывала, а принюхивалась к нему.

По моей спине пробегает дрожь, словно по моим костям пробежала молния. Возможно, Елена не такая уж и жертва.

Возможно, моя маленькая Персефона готова принять свою судьбу.

Она смотрит на рану, изогнутая рукоять моего ножа все еще торчит из нее, Елена едва заметно качает головой.

– Страховка.

– Что?

Вернув отворот смокинга на место, она слегка пожимает плечами.

– Это страховка, верно? Колотая рана? На случай, если первый способ, каким бы он там ни был, не сработает.

Я открываю рот, чтобы опровергнуть это обвинение, чувствуя необходимость дистанцироваться от истинной причины убийства, но я этого не делаю. Нет смысла, раз она уже и так все поняла.

Часть меня – больная, искалеченная часть, которую я обычно прячу на самых задворках сознания, – хочет, чтобы она знала об этом.

Хочу, чтобы она видела, на что я способен, что происходит с теми, кто бросает мне вызов.

Решение Матео сыграть свадьбу, несмотря на то, что я сказал ему найти способ отказаться от нее, стало тем самым вызовом. И так как я не мог позволить ему разрушить мой план, мне пришлось исключить его из этого уравнения.

Обычно я не так безвкусен и неаккуратен в своем деле; мне нравится узнавать человека получше, узнавать, что не дает ему спать по ночам. Но существование Матео представляло угрозу, поэтому от него нужно было избавиться быстро.

Я сожалею только о том, что не позволил Елене стать частью отравления.

Тяжело выдохнув, Елена поднимает голову и поворачивается ко мне. В отличие от большинства людей, которых я встречал, она никогда не испытывала проблем со зрительным контактом. Она смотрит мне прямо в глаза, словно точно знает, чего я хочу, и старается дать мне это.

Остается надеяться, что она будет такой же покладистой через несколько секунд.

Она смотрит на меня, словно на расплавленную магму, спрятанную под холодным прогнившим фасадом. Я подаюсь вперед, мое тело будто угодило в ее магнитное поле и растворилось в ее тепле.

Золотые ирисы блестят, как растаявшая роскошь, моя рука сама по себе касается ее шоколадных волос.

– Зачем? – спрашивает она, короткое слово, лишенное даже намека на эмоцию.

Я замираю, пальцы скользят по ее волосам, и рука безвольно опускается вниз.

– Почему нет?

– Звучит слишком эгоистично.

Мои брови в изумлении ползут наверх.

– А с чего ты взяла, что я не эгоист?

Она хмурится и скрещивает руки на груди, спрятав ладони под мышки.

– Необоснованный оптимизм, я полагаю.

Позади нас дверь в спальню Матео медленно открывается, и я вижу в проеме светло-рыжую голову своей ассистентки. Марселин окидывает происходящее взглядом своих больших голубых глаз, затем проскальзывает внутрь со спортивной сумкой, перекинутой через плечо, и закрывает ее, подойдя к нам.

Взгляд Елены прикован к фигуре моей помощницы. Пока та передает мне сумку, ее глаза сверкают несдержимаемым гневом, хотя Марселин не может видеть этого из-за моего плеча. Она наблюдает, как пальцы Марселин касаются моих, гнев исходит от нее волнами, приятно опьяняя.

Ревность не то качество, которое я обычно ищу в девушках, но ее присутствие в богине, стоящей передо мной, подобно свежей почве, в которой я готов пустить корни.

Это основа порочности, этой зеленой эмоции, и я планирую использовать ее, чтобы возродить нас из руин.

– Марселин, – медленно произношу я, когда моя помощница делает шаг назад.

Она замирает, хмурит брови, скорее всего, размышляя, не собираюсь ли я дать ей очередное задание, выходящее за рамки ее компетенции. Мысленно делаю себе заметку начислить ей премию и предоставить отпуск, потому что я и так ее уже во многое втянул.

Но преданность, как я выяснил с опытом, – небольшая цена, которую приходится платить некоторым людям.

Так я и попал в эту передрягу.

Расстегнув сумку, я вынимаю инвентарь для уборки и расставляю его на прикроватной тумбочке Матео. Первым делом берусь за нож в его груди, вынимаю медленно, чтобы не забрызгать все вокруг кровью, которая все еще струится из его груди. Она останавливается, но последним залпом проливается из раны на мраморный пол. Я проклинаю себя за то, что не подстелил брезент.

Вытираю лезвие платком, затем небрежно машу рукой в сторону Елены.

– Ты уже знакома с моей будущей женой? – спрашиваю я Марселин, упиваясь резкой тишиной, которая следует за этими словами.

Обожаю такие моменты, они режут воздух, как хлыст.

Наклонившись, вытираю кровь очистителем, который используют в больницах, и одноразовыми полотенцами, затем выбрасываю их в мусорную корзину. Одним пальцем закрываю Матео глаза, затем накрываю его одеялом до подбородка, подоткнув по краям.

Если не знать и не чувствовать запаха очистителя, перебивающего вонь в комнате, никогда и не поймешь, что он мертв.

– Прости. – Елена первая оправилась от моего заверения. – Твоей кем?

Как по команде, дверь в спальню снова открывается, и входит Рафаэль с лысым священником.

Я смотрю на Марселин.

– Нам есть во что ее переодеть?

Она, нахмурившись, качает головой.

– Нет, сэр.

Со вздохом я провожу рукой по волосам и встаю на ноги, попутно сбрасывая кожаные перчатки. Не хотелось бы, чтобы Елена была одета в платье, предназначенное для кого-то другого, но, полагаю, выбора особо нет.

Сняв пальто, я кидаю его на кровать рядом с телом Матео и расправляю отвороты своего пиджака. Святой отец лопочет что-то на итальянском, улыбка на его румяном лице говорит, что он понятия не имеет о происходящем.

Наверное, думает, что его вызвали провести церемонию венчания.

Елена смотрит на своего отца, затем на священника, прежде чем ее утомленный взгляд падает на меня. Ее глаза превращаются в две узкие щелки, ноздри раздуваются, словно она пытается испепелить меня.

– Что происходит? – спрашивает она, сжав кулаки.

Все молчат, вероятно, ожидая, что я сам все объясню. Словно почувствовав, что я собираюсь сделать, Елена вздрагивает, как только я начинаю двигаться в ее направлении. Она бросается к двери, но я делаю выпад одновременно с ней, предвидя попытку бегства, и хватаю ее обеими руками за талию.

Прижав Елену к себе, чувствую, как ее зад трется о мой член, я разворачиваю нас так, что мы оказываемся прямо перед священником. Тот теперь изумленно смотрит на нас во все глаза.

Он шипит что-то Рафаэлю, тот качает головой и отвечает мягким успокаивающим тоном. Мои губы приближаются к уху Елены, пока она пытается вырваться из моей хватки, очевидно, не понимая, что именно ее боевой дух и привлек меня к ней с самого начала.

Чем больше она пытается освободиться, продолжая тереться об меня, тем тверже становится мой член.

– Осторожнее, крошка.

Чуть подавшись вперед, я скольжу рукой вниз по ее животу и прижимаю к себе сильнее кончиками пальцев. Она делает короткий вдох, почувствовав доказательство моей реакции, и мгновенно замирает.

Зрители не мешают нашему возбуждению; скорее, наоборот, увеличивают его, вкупе с осознанием того, что она полностью в моей власти. Одно неверное движение, и я унижу ее на глазах ее собственного отца куда сильнее, чем уже это сделал.

Махнув священнику свободной рукой, я продолжаю прижимать ее к себе второй.

– Какого хрена ты делаешь? – шипит она, дернув плечом, к которому я прижимаюсь подбородком. – Я не собираюсь выходить за тебя замуж.

– Боюсь, у тебя нет выбора.

– Папа, – выдыхает она, глядя на него с мольбой в глазах. – Ты ведь видишь, что он сделал с Матео, верно? Почему ты его не остановишь?

– Даже если бы и хотел, уверяю тебя, он ничего не может сделать. – Бросив на священника грязный взгляд, я щелкаю пальцами, приказывая ему приступить к делу.

– Мой отец – самый влиятельный человек в этом городе, – говорит Елена поверх голоса священника, когда он начинает свою речь.

Я хмыкаю.

– Вовсе нет.

Раф напрягается, но я не обращаю внимания. Это для него точно не новость.

– Мы собрались здесь сегодня, чтобы отпраздновать один из самых радостных моментов в жизни, соединение двух сердец перед лицом Господа. Здесь, в этой… комнате, мы свидетельствуем брачный союз доктора Кэллума Андерсона и мисс Елены Риччи.

Пауза. Священник колеблется в замешательстве.

– О господи, – вздыхает Елена, снова начиная сопротивляться. – Какого хрена? Прекрати! Отпусти меня!

Зажав ей рот рукой, я киваю священнику.

– Пожалуйста, продолжайте.

Он облизывает пересохшие губы, затем снова подносит Библию к глазам.

– Если кто-то из присутствующих против данного союза, говорите сейчас или молчите вовек.

Пронзительные крики Елены отдаются в моем черепе, вибрация ее горла волной идет по моему предплечью. Я прижимаю руку к ее рту чуть крепче и двигаю указательный палец так, чтобы он слегка закрывал ей нос; она кричит и кричит, звук приглушенный и прерывистый, пока она не осознает, что больше не получает кислорода.

Плач прерывается, она замолкает, лицо краснеет. Я вскидываю бровь и изгибаю шею, чтобы посмотреть ей в глаза. Они дикие, в них пляшут огненные кольца, и часть меня сожалеет, что я втянул ее во все это.

Втянул ее в свой мир, зная, что она этого не заслуживает.

Но она в опасности, и мой план – единственный выход, так что на самом деле у нас обоих нет выбора.

– Клянешься ли ты, Кэллум, уважать Елену и заботиться о ней? Любить ее в горе и в радости, болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? – безжизненно спрашивает священник.

– Клянусь, – отвечаю я. Что-то колет в груди, когда я произношу это слово, ложь горчит на корне языка. Он повторяет ту же клятву для нее, и Елена качает головой, слезы льются из ее глаз, рот все еще закрыт. – Когда уберу руку, я хочу, чтобы ты сказала это. Чтобы поклялась.

Ее взгляд становится жестким, слезы испаряются.

– Я помогаю тебе. Скажи, что согласна, – шепчу я так, чтобы только она меня слышала, – или я начну убивать всех, кто тебе дорог, одного за другим. Матео был только началом, крошка. Следующим будет твой отец, если не сделаешь, как я скажу.

Она стонет, отчего мой член становится еще тверже, и выдыхает. Я медленно опускаю руку вниз по ее подбородку, готовый вернуть ее на место, если она снова закричит.

Но она молчит, вместо этого неотрывно смотрит мне в глаза.

– Зачем? – шепчет Елена, и я думаю о том, как она спросила то же самое о Матео, как она не осуждала, а просто хотела узнать причину. Словно каждое действие, даже самое омерзительное, можно объяснить, если постараться.

Я беру ее за подбородок и поднимаю ее лицо к себе, признание уже на кончике моего языка. Мои секреты умоляют, чтобы их раскрыли, пролили кровью на пол перед ней, но я знаю, что не могу рисковать.

По крайней мере, пока. До того, как она станет моей.

Поэтому я качаю головой и слегка ухмыляюсь.

– Почему нет?

Глава 4. Елена

В школе у меня была учительница, которая говорила, что наше сознание обладает бесконечной властью над нашими жизнями. Она была уверена в том, что время – это социальная конструкция и что люди способны создавать свои собственные реальности.

Она говорила, что люди состоят из энергии и что эта энергия, будто магнит, притягивает и то, чего мы боимся, и то, чего страстно желаем. И только от нашего запроса к Вселенной зависит, какой вариант реализуется.

Конечно, не самые подходящие взгляды для учителя в католической школе.

И все же, стоя на пороге вечности, глядя в бездушные глаза человека, который снился мне на протяжении двух месяцев, я невольно задумываюсь: может, сестра Маргарет была права?

С тех пор как Кэл оставил меня одну в моей спальне, я, должно быть, дюжину раз видела сон, как он возвращается, чтобы украсть меня у Матео, но все это так и оставалось лишь сном.

Может ли быть, что мои кошмары трансформировались в реальность?

Я бросаю короткий взгляд на отца, который, кажется, смотрит куда угодно, только не на меня, пока священник продолжает свой треп о любви, цитируя послание к Коринфянам, как будто не очевидно, что все это просто балаган. Ради бога, одна рука Кэла все еще сжимает мою талию, а вторая держит за горло, но мы все делаем вид, будто так и должно быть.

Будто он не угрожал убить всю мою семью, если я не сделаю так, как он скажет.

Предательство обжигает горло, жидкий огонь разливается в моей груди, и я снова пытаюсь вырваться из его хватки. Стараясь не обращать внимания на его твердый член, упирающийся в мой зад, и то, как из-за него сжимаются мои бедра, я пытаюсь высвободить руку.

Кэл сдавливает меня сильнее, чуть не ломая тазовую кость, и я морщусь. Вернув руку назад, я обхватываю его бедро и вонзаю в него ногти, пока пальцы не начинают неметь.

Я получаю единственное подтверждение того, что Кэл хоть как-то заметил мою атаку, когда он заставляет меня слегка податься вперед и сильнее упирает в меня свой член; он такой твердый, я чувствую его эрекцию, жаркую и пьянящую, и слоев одежды между нами точно недостаточно, чтобы ее скрыть.

Его рука на секунду отпускает мое горло, оставив странное пустое ощущение после себя. Он отцепляет мои пальцы от своей ноги и прижимает мою руку к туловищу, прежде чем взять меня за подбородок и повернуть к себе.

– Сделай так еще раз, – выдыхает он в мое ухо, в его голосе слышится легкое напряжение, – и я трахну тебя на глазах у всех.

Я фыркаю.

– Ты этого не сделаешь. – Мой голос звучит тихо из-за его руки на моем горле.

Должна ведь быть какая-то черта, которую даже Кэл Андерсон не станет пересекать. Что-то мне подсказывает, что трахать дочь босса – тем более главы мафии – у него же на глазах является высочайшей формой неуважения.

– Сделаю, и ты будешь наслаждаться каждой чертовой секундой.

Ладно, понятно.

Он задирает мне голову еще выше и смотрит прямо в глаза; они такие темные, бесконечно лишенные цвета, словно смотришь в две черные дыры и пытаешься устоять на ногах.

– Я тебе не враг, крошка.

– Но и не друг.

Мускул дергается под его левым глазом, затем взгляд Кэла опускается на мои губы.

– Нет, – соглашается он и проводит большим пальцем по моим губам, дернув нижнюю, как струну гитары. – Я твой муж.

Прежде чем я успеваю возразить – хотя и сказать-то нечего, я ведь все-таки согласилась, – его рука скользит по моей голове, запутывается в моих волосах, и его губы страстно припадают к моим.

Нападение застает меня врасплох, так что вначале я не реагирую. Кэл не любит целоваться. Даже в ту ночь, когда он лишил меня девственности, как мне казалось, во всех возможных позах, его губы ни разу не притронулись к моим.

Конечно, они скользили по каждому дюйму кожи, ласкали мою плоть в самых чувствительных местах и говорили напрямую с моей душой, но он ни разу меня не поцеловал.

Теперь я даже не понимаю, что именно испытываю.

Поцелуй нежный, почти сладостный, Кэл медленно дает мне привыкнуть и направляет меня, прежде чем я могу полностью расслабиться и тоже принять участие. Он накручивает мои волосы на кулак и поворачивает голову к себе, пока ласкает и дразнит, а мои руки взмывают к его груди.

Я отталкиваю его, рефлекторно пытаясь высвободиться, но он прижимается еще крепче ко мне, с жаром заглатывая меня, целуя с еще большей страстью. У меня перехватывает дыхание, когда его язык проникает в рот, переплетаясь с моим.

Он скользит по внутренней части моих зубов, моему небу, кончик его языка вызывает во мне дрожь.

Рука вокруг талии вдавливает меня в него, наши бедра прижаты друг к другу, и остатки моей непоколебимости крошатся, пока я таю в его руках.

Таю в его объятиях.

Наши зубы клацают и царапают друг о друга, глухой стон примитивной страсти вызывает жар внизу моего живота. Крошечный калейдоскоп в ярких неоновых цветах вспыхивает в моих закрытых глазах, пока мы боремся за доминирование, наши губы ведут бой, который разум не в состоянии понять.

Он почти болезненный, этот поцелуй. Болезненный, как и все остальные встречи с Кэлом до сих пор, – острая, внезапная боль, как будто тебя вскрыли и разорвали надвое, но твоему телу это нравится.

Словно тебе это необходимо, чтобы выжить.

Низкий гортанный стон вырывается из его горла, пронизывая меня до дрожи. Тепло заполняет мой живот, словно неукротимый лесной пожар, сжигающий все на своем пути, и я практически взбираюсь на его худощавую фигуру, пытаясь заставить его снова издать этот звук.

Кто-то рядом с нами хлопает в ладоши, возвращая меня к реальности; глаза мгновенно открываются в поисках нашей аудитории. Священник улыбается, повторяя на итальянском что-то непереводимое, папа смотрит на нас, а Марселин изучает собственные белые кроссовки.

Чувство неловкости вспыхивает в моей груди, когда я отрываюсь от Кэла, пытаясь выпутаться из его рук. Он сопротивляется, еще раз обжигает мои губы коротким поцелуем, прежде чем отпустить, так внезапно, что у меня подкашиваются колени.

Я хватаю его за рукав, чтобы удержаться на ногах, и судорожно вздыхаю. Мои губы распухли и болят, я провожу по ним пальцем, стараясь сохранить в памяти этот момент, поскольку этот поцелуй будет последним.

– Кольца, – говорит священник, указывая на наши руки. – Вы слишком торопитесь, мистер Андерсон.

– Например, не стал ухаживать за мной, делать предложение и вообще не удосужился узнать, согласна ли я, – бормочу я, наблюдая за тем, как Кэл выуживает из кармана своего пиджака холщовый мешочек и сбрасывает свои перчатки.

– Ты бы согласилась?

Я нахмуриваюсь.

– Что?

– Если бы спросил. – Он вынимает одно кольцо, обычное, черного цвета, и напяливает себе на палец, затем тянется за моим. – Ты бы сказала да?

– Я…

По правде говоря, я хочу сказать да. Увлеченность этим известным киллером заставила бы меня согласиться на все, о чем бы он меня ни попросил. Но мама с раннего детства вбила мне в голову, что подобный поступок был бы равносилен смерти, поэтому я просто качаю головой.

– Нет.

Стянув кольцо с пальца Матео, Кэл бросает его на пол и заменяет перстнем с крупным бриллиантом.

Его челюсть сжимается.

– Нет?

Отпрянув от него, я скрещиваю руки на груди.

– Нет, Кэллум, я бы не согласилась. Я была помолвлена…

– Что не помешало умолять меня тебя трахнуть.

– Тогда все было по-другому. Тогда…

– Благословляю этот союз во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – перебивает меня священник, выйдя вперед и сжав нас за плечи. – Силой, данной мне, объявляю вас мужем и женой.

Он колеблется, переводя взгляд с Кэла на меня и обратно.

– Гм… что ж, полагаю, можете снова поцеловать ее, но, если вы собираетесь это сделать, дайте мне немного времени, чтобы уйти.

Кэл поднимает обе руки в воздух и качает головой.

– В этом нет необходимости, святой отец. Мы уходим.

Марселин выводит священника из комнаты, хлопая дверью на выходе. Кэл ежится, когда она с громким стуком встает на место, затем сглатывает, подходит обратно к кровати. Он наклоняется, собирает свои вещи, не обращая на меня больше никакого внимания.

– Э-э? – Я вскидываю брови. – У меня есть право голоса? Я все еще понятия не имею, что происходит. – Повернувшись к отцу, я указываю большим пальцем на Кэла. – Почему ты его не остановил? Разве он не разрушил только что твой контракт с «Болленте Медиа»?

– Нет, это сделала ты, когда решила переспать с этим парнем. – Лицо отца каменеет, разочарование разливается в его глазах. – А так как ты была не особо осмотрительна, кто-то смог записать это на камеру и теперь использует видео, чтобы шантажировать la famiglia.

Мое горло словно сдавили, кровь приливает к лицу, пока я перевариваю его слова.

– Кто-то следил за нами?

Отец в отвращении кривит рот, его губы изгибаются в усмешке.

– Кто-то всегда следит, figlia mia. И теперь мы все должны расплачиваться за твою ошибку.

Бросив через плечо короткий взгляд на тело Матео, он качает головой.

– Разве мы не можем… рассказать старейшинам или сделать что-то еще? Наверняка должен быть другой выход.

– У тех, кто нас шантажирует, есть специфичный набор правил, которым мы должны следовать, иначе они приведут свою угрозу в исполнение. А так как мы понятия не имеем, кто они такие, они в прямом смысле схватили нас за яйца. – Папа наклоняет голову на бок. – К тому же, если я расскажу обо всем старейшинам, они все равно тебя убьют.

Слова Кэла эхом повторяются в моей голове. «Я пытаюсь тебе помочь».

Я сглатываю комок в горле, когда слезы подступают к глазам, пытаюсь сдержать их, несмотря на то что весь мой мир перевернулся с ног на голову.

– Я думал, что выбрать тебя для этого контракта было разумным решением. Я всю свою жизнь старался уберечь тебя от проблем, был уверен, что, если выдам тебя замуж, все остальное сложится хорошо само по себе. – Он вздыхает и снова окидывает меня коротким взглядом. – Думал, что могу рассчитывать на тебя, Елена.

Грусть опутывает мой позвоночник подобно плющу, сдавливая его так крепко, что, кажется, он вот-вот разломится пополам. Руки по своей воле тянутся к отцу, чтобы успокоить или принести извинения – а может быть, и то и другое.

Что угодно, только бы стереть отчаяние из его взгляда, пока оно не въелось в мою душу так глубоко, что я никогда не смогу избавиться от него.

– Папа, я…

– Вот. – Кэл сует мне в руки лист бумаги, перебивая меня. Я опускаю взгляд, мой желудок скручивается в еще более тугой узел.

«Свидетельство о браке, штат Массачусетс».

Почему-то до этой самой минуты я не осознавала реальности происходящего.

Руки трясутся, свидетельство выскальзывает из них, пока тревога разливается в груди, закупоривая артерии.

– Я не могу его подписать.

Тяжело вздохнув, Кэл ловит листок, подводит меня к кровати и располагает свидетельство на груди Матео. Он сует ручку мне в руку, затем обвивает ее своими пальцами и выводит подпись моей рукой.

Свирепое презрение вспыхивает во мне, пока я наблюдаю, как он без труда пишет мое имя, словно делал это тысячу раз.

Я стараюсь не смотреть на безжизненное тело Матео, мой желудок на грани того, чтобы отказаться от того, что осталось в нем после вчерашнего ужина. Когда Кэл отпускает меня, я отворачиваюсь от него, смахивая рукой слезы.

Если бы я знала, что ночь с ним обернется лишением любого подобия свободы, которое у меня было, я никогда бы на это не пошла.

Ведь правда?

Когда живешь, зная об уготованной тебе судьбе, когда смиришься с неизбежным, даже крошечная перемена похожа на конец света.

И хотя это правда, я не хотела выходить замуж за Матео, точно так же, как и за Кэла, но я хотя бы знала, чего от него ожидать. Мы когда-то были друзьями, в конце концов. Задолго до того, как он стал жаждать власти и жестокости и решил использовать ее против меня, когда не мог получить то, чего хотел.

Но с ним я могла справиться.

За последние несколько лет я научилась бороться, использовать его жестокость себе во благо, встречать его кулаки своими разбитыми костяшками. Все это было терпимо.

Свадьба с Кэлом же не была запланирована. Я никогда не видела его с другой женщиной, хотя полагаю, что у него их было много за тридцать два года.

Даже представить не могу, как он на все это согласился, учитывая, что в последний раз, когда я его видела, он жестко трахнул меня и ушел еще до рассвета.

Остались лишь стихотворение, нацарапанное на клочке бумаги, и черная роза, надолго заставившие меня думать, что все произошедшее было лишь сном.

«У прикосновения есть память.

О, скажи мне, любовь моя,

Как мне убить его и освободиться?»

Если прощальные слова, заимствованные у Китса[7], вообще что-то значили, то только то, что Кэл больше не хотел видеть меня. И все же вот он здесь, только что заставил меня выйти за него замуж, делая вид, что другого выбора нет.

Когда папа уходит на поиски матери, я наблюдаю за тем, как Кэл продолжает упаковывать вещи. В мой желудок словно падает кирпич, когда я вспоминаю, что еще он сказал тогда, два месяца назад.

– Я не такой, как парни из твоих частных школ. Я погублю тебя и даже бровью не поведу.

– Тогда погуби меня, – сказала я, уверенная в своем умении противостоять трудностям.

Теперь я задумалась, во что же я себя, черт побери, втянула.

Глава 5. Кэл

– Что ж, это действительно интересный поворот событий.

Закинув ногу на ногу, я подстраиваю секундную стрелку на наручных часах, чтобы она тикала в такт настенным, висящим в противоположной части фойе. Я прекрасно знаю о том, что младшие дочери Риччи наблюдают за мной, стоя наверху лестницы, словно я какое-то животное в зоопарке, но мне сложно обратить свое внимание на что-то, кроме часов, тикающих не в такт.

Как правило, я делаю все, чтобы избежать общения с людьми, особенно с подростками, но здесь я ничего не могу поделать.

Я не исключаю вероятности, что Елена может попытаться сбежать. Она чувствует себя загнанной в ловушку, словно раненая птица в золотой клетке, которая неотрывно смотрит на замок своей дверцы на случай, если появится шанс вырваться на свободу.

Я не могу рисковать, поэтому мне пришлось вернуться вместе с ней в дом семьи Риччи и убедиться, что у нее подрезаны крылья.

По крайней мере, пока.

Всю дорогу сюда она теребила новое кольцо на пальце и украдкой искоса поглядывала на меня, словно думала, что я не чувствую на себе тяжести ее взгляда.

В этом моя проблема, которая касается этой маленькой богини; я чрезмерно сфокусирован на каждом ее движении, все мое существо так привыкло следить за ней через экран монитора, что наше открытое общение теперь немного тревожит.

Конечно, это не объясняет, почему при ее появлении я мгновенно возбуждаюсь, но это совершенно другая история.

Не хочу сейчас думать об этом, особенно после нашего жесткого поцелуя.

Я должен дождаться нужного момента, если хочу, чтобы все сработало, как нужно.

– Может, лучше сфотографируете, девочки, – говорю я, встретившись с ними взглядом, снимая часы с запястья.

Младшая, Стелла, наклоняет голову, играя с кончиком своей косички. Ее карие глаза расширяются за квадратными линзами очков, и она толкает локтем старшую сестру, пыхтя, словно пытаясь сдвинуть ее с места.

Ариана, старшая по возрасту и почти такая же красивая, как Елена, фыркает, облокачивается на перила и подается вперед. Она не отводит взгляд в сторону и не изгибает спину, ехидная улыбка расползается по лицу, темные зрачки ее глаз сверкают.

– Мы бы с радостью, но вампиры не проявляются на фотографиях.

– Умно. – Я стряхиваю грязь со штанов. – Разумеется, ты не захочешь дружить со своим новым зятем, особенно если он вампир?

Она пожимает плечами и протискивается мимо Стеллы, чтобы спуститься вниз по лестнице. Ее движения грациозны, как у газели, годы занятий балетом заметны даже в самых будничных жестах.

Остановившись на нижней ступеньке, она, прищурившись, оглядывает меня, обвив руку вокруг перила.

– Что произошло с Матео?

– Понятия не имею, о чем ты.

– О том, – говорит она, свирепо сверкнув глазами, – почему ты сейчас не в церкви, где он женится на Елене? Почему ты здесь уже полчаса, а он даже не появился, чтобы отвоевать ее?

Волоски у меня на загривке встают дыбом, каждый нерв напрягается, хотя для этого нет никакого повода.

– Уверен, он все понимает.

Она снова фыркает, скрещивает руки на груди, лицо повторяет оттенок ее платья цвета легкой ржавчины. Волосы собраны в аккуратный пучок, губы накрашены ярко-красным блеском, я невольно подмечаю различие в сестрах.

Очевидно, что Ариане не нужно стараться быть элегантной; для нее это так же естественно, как спать или дышать, и я невольно задумываюсь, от кого она унаследовала свою стать.

Определенно не от матери.

По крайней мере, не от той Кармен, которую я знал раньше.

Утонченность Елены, напротив, кажется результатом осознанного усилия; ей приходилось развивать свой интерес к искусству и прочим вещам, пока они не стали частью ее натуры, как рефлекс собаки Павлова на жизнь, которой она была вынуждена жить.

Легкая вуаль мрака покоится под ее тщательно отделанным фасадом, такая, из-за которой появляются синяки на костяшках и разбитые губы.

Она скрывает этот мрак, хоронит его в глубине, чтобы осчастливить семью и выполнить свои обязанности, но он там, умоляет, чтобы его выпустили на волю.

В глубине души мне любопытно, что для этого нужно.

– Моя сестра угодила в какие-то неприятности? – спрашивает Ариана, очевидно, все еще намереваясь добраться до дна этого союза. А я считал младшую главным инквизитором.

Стелла подходит к краю перил, замешкавшись у верхней ступеньки.

– Ари, – громким шепотом зовет она, жестом призывая сестру подняться обратно. – Оставь его в покое.

Взгляд ее темных глаз перемещается на меня, встречаясь с моим на миллисекунду, прежде чем быстро ускользнуть в сторону. Она неистово краснеет, и я усмехаюсь, хотя не знаю, почему меня забавит ее реакция.

Возможно, это мне кого-то напоминает.

Со вздохом ерзаю на скамье, поправляя лацканы своего пиджака. Тиканье моих часов снова отстает от настенных, как сердечная аритмия, и я стискиваю зубы, пытаясь не обращать внимания на звук.

– Просто мне кажется, что происходит что-то странное, – говорит Ариана. – Ты можешь представить, чтобы Елена вышла замуж за… него?

– Не знаю, – бурчит Стелла. – Она и за Матео выходить не хотела.

– Да, но это хотя бы имело смысл. Они были вместе целую вечность.

– Ты серьезно? То есть она ему, конечно, нравилась, но мне всегда казалось, что Елена шла на все это без особых эмоций. – Стелла замолкает, явно о чем-то думая. – Мне кажется это более логичным, чем свадьба с Матео.

Из горла Арианы вырывается странный звук.

– Но он любил ее…

– Достаточно, дамы.

Мой голос низкий и тихий; от их перепалки и едва уловимого тиканья часов мои нервы напрягаются так, что, кажется, вот-вот лопнут. Сжимая пальцами край скамьи, я чувствую, как в кожу впивается заноза, гнев разливается во мне огненной волной.

– Я ценю вашу заботу, потому что знаю, что вы хотите лучшего для сестры, – говорю я, стараясь выровнять дыхание. – Но никогда не говорите о моей жене и ее бывшем женихе, только если не в том контексте, что мы с ней выглядим куда более лучшей парой в сравнении. Не хочу, чтобы его имя снова звучало рядом с ее.

Ариана открывает рот, язык рвется что-то сказать, и я знаю, что она хочет вывести меня из себя. В ее глазах огонь, пренебрежение переполняет ее стройное тело, и я уверен, что воспламенить его будет несложно.

Похоже, она больше похожа на свою сестру, чем я думал.

Телефон вибрирует в моем кармане, привлекая внимание; я вынимаю его и смотрю на экран, медленно выдыхаю, когда читаю имя. Встав, я киваю сестрам, понимая, что моя угроза останется недосказанной, если я уйду, не сказав больше ни слова.

А этого моей репутации сейчас не нужно.

И, вместо того чтобы попытаться убедить их словами, я беру свои ролексы, бросаю на пол и позволяю раздражению воспламениться от их тиканья; как и любой другой триггер, звук нарастает, пока не начинает водопадом струиться между моих ушей, потопляя все остальные звуки вокруг.

Подобные моменты удушают всепоглощающим гневом, который они вызывают. Он заставляет вибрировать мой позвоночник, скручивается узлами в груди, пока не извергнется, подобно вулкану. Обычно я избегаю всплесков жестокости, которые провоцируют мои мысли, но в этот раз я вынимаю из-за пояса пистолет и целюсь прямо в циферблат.

Пуля вырывается из магазина, впечатывая кусочки стекла, картечи и кожи в пол, который трескается от выстрела.

Однако тиканье остается, подобно фантомной боли.

Грудь вздымается, электричество струится по венам, плечи напряжены, я смотрю на дыру и снова проигрываю выстрел в голове.

Я не могу пошевелиться, пока тиканье не прекратится.

Наконец, тишина, повисшая в воздухе, прогоняет дымку с моего затуманенного разума, и я чувствую, что снова могу дышать. Краем глаза я вижу, как девочки морщатся, откашливаюсь и возвращаю пистолет на место.

Когда я выхожу из комнаты и отвечаю на входящий звонок, временное облегчение захлестывает меня, а тело с трудом пытается вернуться к своему нормальному состоянию.

* * *

Полное замешательство моего помощника по поводу состоявшейся женитьбы начинает выводить меня из себя, пока он тарахтит о том, как «не может в это поверить, черт возьми».

Я нахожусь в холле рядом с дверью в детскую спальню Елены, расхаживаю взад-вперед с прижатым к уху мобильным и сожалею, что дал Джонасу Уолфу свой номер.

– Смотрю, ты решил пойти на крайние меры, Андерсон, – говорит он, его британский акцент становится все заметнее с каждым словом. – Уверен, что она того стоит?

– Есть только один способ проверить.

Он хмыкает, и я отчетливо слышу звук молнии, застегиваемой на спортивной сумке. В мой желудок падает кирпич разочарования. Обычно я сам за собой прибираю, но так как мне нужно было сопроводить свою новую супругу, у меня не было времени.

И все же я надеялся, что буду последним на этой планете, кого увидят мертвые глаза Матео, прежде чем его сбросят на дно реки Чарльз[8].

– Значит, ты установил контакт со своей целью? Рассказал ей, что к чему?

Из-за закрытой двери Елены слышатся разгоряченные голоса, и я замираю, мой взгляд падает на дверь. Кто там может быть?

Я не видел, чтобы кто-то входил или выходил, а я слежу последние десять минут. Покинув фойе внизу, я обосновался здесь, готовый ворваться внутрь в любую секунду, если мне покажется, что она планирует сбежать.

До сих пор было тихо, и мне не нравится, как внезапное вторжение заставляет напрячься жилы на моей шее.

Подкравшись к двери, я отвечаю на вопрос Джонаса коротким «нет», понимая, что, если промолчу, он снова начнет меня доканывать.

Когда мы познакомились десять лет назад на острове Аплана – место, куда матушка тащила меня, когда разживалась лишними деньжатами, – я знал о нем только то, что ему запрещено появляться рядом с особняком Примроуз, где живет семья владельца острова.

Я понятия не имел, во что втянул себя, когда вытащил его из тюрьмы и предложил работать на себя. Но он один из немногочисленных старых друзей, которые у меня есть, поэтому я стараюсь смириться с ним, несмотря на его беспрерывную болтовню.

– Значит, у тебя вообще ничего не продумано, – говорит он.

– Всему свое время, Уолф, – огрызаюсь я, стараясь говорить очень тихо, чтобы не привлечь внимание к своему присутствию тех, кто был в комнате. – Я не могу просто бросить ее в гущу событий и надеяться, что она легко все воспримет.

– Но… свадьба? Ты ничего не говорил про свадьбу, когда уезжал в Бостон.

– Планы меняются. Это самый простой и быстрый способ добиться того, чего я хочу.

Деньги. Власть.

Семья.

Джонас вздыхает.

– Ладно, ладно. Уверен, ты знаешь, что делаешь. – Пауза, я чувствую через телефон, как он колеблется, прежде чем задать еще один вопрос. – Не думаешь, что от нее будут проблемы?

Моя рука нащупывает дверную ручку и медленно поворачивает ее, мое сердце бешено колотится, когда я начинаю открывать дверь. Когда я вижу сцену передо мной, меня разбирает смех, щекоча горло.

Хотя смешного ничего нет, вместо этого лишь предательство, такое горячее, что из меня вышибает дух.

Повесив трубку и убрав телефон в карман, не дав Джонсу ответа, я захожу внутрь и стискиваю зубы, когда встречаюсь взглядом с матерью Елены.

Даже когда я просто нахожусь с ней в одной комнате, мне кажется, что мои легкие охвачены огнем и я пытаюсь дышать сквозь раскаленные камни.

Брови Кармен плотно соединяются, когда она меня видит, смуглая кожа вокруг них остается идеально гладкой.

– Какого черты ты наделал, Кэллум? – шипит она, и мои руки пытаются уцепиться за воздух. – Почему моя дочь не выходит сейчас замуж за Матео де Лука?

– Елена решила выйти замуж за меня.

– Ты трахнул ее, верно? – Кармен поджимает губы. – Ты знал, что если испортишь ее, то всем нам придет конец. Ты просто ждал подходящего случая.

– Она решила выйти за меня замуж по собственной воле.

– О, и я уверена, Матео с радостью ее тебе уступил.

В случае с Кармен дело всегда было в реакции. Она знает, на что надавить и как сильно, чтобы вывести меня из себя.

Когда-то это практически было нашей игрой: она залезала мне под кожу своими колкостями и резкими словами, своей завистью и злобой, а я, как чертова овечка, послушно следовал за ней на скотобойню.

Я ухмыляюсь и пропускаю ее слова мимо ушей, окидываю комнату взглядом и замечаю приоткрытую балконную дверь прямо позади нее.

Обстановка этой комнаты плотно впечатана в мою память, ее белые стены знакомы мне лучше, чем стены собственного дома, книги на полках – все те, что я упоминал в течение многих лет.

Их наличие здесь настораживает меня, Елена не могла уйти, не забрав хотя бы «Романтиков», и тем не менее сборники поэзии стоят на своих привычных местах, нетронутые и забытые.

Мое нутро напрягается, взгляд возвращается к Кармен. Она свирепо смотрит на меня в ответ, уперев руки в свои широкие бедра.

– Где она? – спрашиваю я, стараясь, чтобы тон звучал ровно, хотя мое тело хочет броситься вперед и прижать ее к стене.

Та пожимает плечами.

– Она с радостью приняла мою помощь в побеге. Немного странно для свежеиспеченной невесты, ты так не считаешь?

– Не знаю, Кармен, – говорю я, двигаясь к балкону, пока тень пляшет за его дверью, – это не помешало вам попытаться, верно?

Она закрывает рот и пытается преградить мне путь. Моя кожа щетинится, когда она подносит руки к моей груди, отвращение выворачивает внутренности, затуманивая взор.

– Я не позволю тебе испортить свою дочь, – говорит она, в ее больших карих глазах блестят слезы.

Когда-то ее боль могла бы сработать; давно, когда я был молод и достаточно наивен, чтобы полагать, что Кармен Риччи способна думать о ком-то, кроме самой себя. Даже сейчас я чувствую легкую дрожь в теле, когда слезы скатываются по ее щекам.

Но затем она снова открывает рот, разрушая иллюзию.

– Ты используешь ее, чтобы отомстить мне.

Кусая внутреннюю сторону щеки, пока этот сладкий металлический вкус не притупляет чувства, я усмехаюсь низким голосом и наклоняюсь вперед так, что мои губы касаются ее уха. Кармен дрожит, отчего меня начинает подташнивать.

– Я не собираюсь портить ее, – говорю я и беру руку Кармен в свою. – Я погублю ее, и каждый раз, когда она будет истекать для меня кровью, я буду думать о том, как ей нравится все то, что не нравилось тебе.

Одно резкое движение, и я слышу отчетливый хруст ломающихся костей, а она громко взвывает. Я отталкиваю ее в сторону, Кармен прижимает сломанные пальцы к груди, ее тело сотрясается от рыданий, но я не обращаю внимания на ее боль так же, как она когда-то не обращала внимания на мою.

Я не планирую трогать Елену, пока.

Но Кармен этого не знает. Прямо сейчас она думает, что брак свершился по обоюдному согласию, а именно это мне и нужно.

Месть по большому счету была на последнем месте в моих дальнейших планах, но я никогда не упущу возможности заставить Кармен страдать.

Распахнув дверь на балкон, я вижу Елену. Она все еще в свадебном платье, через плечо перекинут небольшой розовый рюкзак, к груди прижата книга.

На голове беспорядок, тушь растеклась под ее золотисто-карими глазами, она облокотилась на перила со скучающим выражением лица, безразличная к стенаниям матери.

Увидев меня, она вздыхает.

– Долго ты.

Она даже не удивлена, что я пришел за ней.

Даже больше, когда я достаю из кармана штанов шприц и снимаю колпачок с иголки, она наклоняет голову набок и откидывает волосы в сторону, как бы приглашая меня взять ее.

Игла плавно проникает под ее кожу, я, не в силах удержаться, наклоняюсь и провожу языком по месту укола. Через мгновение Елена обмякает, я закидываю ее себе на плечо, забрав из ее руки книгу, стараясь не обращать внимания на заглавие.

«Метаморфозы» Овидия.

Оставив Кармен рыдать на полу, я несу бессознательное тело Елены к машине, что ждет снаружи, и вспоминаю вопрос Джонаса.

Я не думаю, что от нее будут проблемы. Они уже есть.

Глава 6. Елена

Первое, что я замечаю, когда прихожу в себя, – это сухость во рту. Язык буквально прилип к небу, и я все еще чувствую вкус мятной газированной воды, которую пила по пути в дом родителей.

Второе, что я замечаю, – это незнакомая комната; она тесная, но роскошная, с обшитыми полированными деревянными панелями стенами и изящным камином напротив кровати, в которой я лежу. Тупая боль вспыхивает у основания шеи, там, где ключица соединяется с плечом, и я сажусь, затем вытягиваю руки над головой, чтобы отогнать ощущение.

Третье, что я замечаю, когда шелковая простыня сползает с моей груди и подставляет соски прохладному воздуху, – это то, что я топлес.

Сунув руку под белые простыни, я провожу ей между бедер и резко вздыхаю.

Не просто топлес – голая.

Сжимая бедра и прикрывая грудь руками, я оглядываюсь вокруг в поиске своих вещей. Мой рюкзак стоит расстегнутый на прикроватном столике, пустой.

В стене рядом с моей головой лишь одно круглое окно, я тянусь к нему и поднимаю шторку, чтобы выглянуть наружу, убеждаясь в том, что в глубине души уже и так знала.

Я в самолете.

Сердце колотится на уровне горла, мешая кислороду пробираться через мой и так пересохший рот; я с трудом делаю вдох, перед глазами постоянно стоит изображение стремительного падения вниз, пока я смотрю на белые облака, мешающие разглядеть землю внизу.

Обмотавшись простыней, я встаю с кровати и мгновение жду, пока тело придет в себя. Колени подкашиваются, все мое существо протестует против полета, но ничего не может поделать.

Используя матрас как якорь, я шаркаю к прикроватному столику и открываю выдвижные ящики, надеясь найти внутри хоть что-то свое.

Все ящики пусты.

Зачем он сказал мне собирать вещи, если сам все у меня забрал?

Отчаяние разливается по венам, жар приливает к щекам, пока я хожу кругами, пытаясь придумать, что делать дальше. В ванной безукоризненно чистая душевая из гранита и компактная раковина в углу, но вещей нигде нет.

По крайней мере, моих вещей нигде нет.

Одинокая пара черных боксеров и черная футболка висят на дверце душевой, стекло мокрое от конденсата. У меня сводит желудок при мысли, что Кэл раздевался здесь догола и принимал душ всего в паре футов от моего бессознательного тела.

Он не раздевался полностью во время той нашей совместной ночи, словно пытался сохранить какие-то свои тайны нетронутыми. Мне всегда было интересно, что он, по своему мнению, скрывал.

Во мне проделали огромную дыру, в прямом смысле слова, пока он был собранным, как всегда, заставляя мое тело изгибаться под ним так, как я и не подозревала, что оно способно.

Покраснев от воспоминаний, я иду так, что внутренние части бедер трутся друг о друга, чувствительная изувеченная плоть касается гладкой кожи.

Нужно было бежать, как только Кэл поднес ко мне нож и меня коснулось лезвие, но он тут же прогнал легкую боль прикосновением своего языка, не дав крови испачкать постельное белье.

Всю свою жизнь я гналась за синяками на щеках и разбитыми кулаками, постоянно дралась, потому что думала, что это обрадует отца. Что он будет видеть во мне свою маленькую принцессу мафии, и, быть может, позволит мне жить так, как я сама того хотела.

До прошлого Рождества я и не знала об удовольствии, когда кто-то другой причиняет тебе боль.

Проглотив комок желания, застрявший в горле, я разворачиваюсь, чтобы выйти из ванной, но натыкаюсь на знакомую твердую грудь.

Сердце принимается бешено колотиться о ребра, не дающие ему выскочить наружу.

– Кэллум, – выдыхаю я; и встречаюсь с ним взглядом, хотя знаю, что не должна осмеливаться на подобное. Только не после всего, что он вытворил. И все же, подобно мотыльку, летящему на огонь, я следую за ним.

Его глаза цвета красного дерева темнеют, затуманенные похотью, и неотрывно смотрят на меня, пока он подносит к губам зеленое яблоко.

Когда он кусает, сок брызгает в разные стороны; я чувствую всем телом, как он жует. Звук эхом отдается в моих ушах, я опускаю глаза, когда он убирает яблоко в сторону, чтобы прожевать; его губы влажные.

Пульс бьется между моих ног, опасное выражение на его лице кружит мне голову.

Он проглатывает кусок и делает шаг ближе, хотя мы и так стоим почти вплотную друг к другу. Кровь шумит в ушах, временно заглушая часть моего мозга, которая хочет мыслить логически, заставляя меня забыть о всех поводах к волнению.

– Черт, – говорит он, его голос не громче хриплого шепота, – мое имя звучит чертовски хорошо в твоих устах, крошка.

– Где… где моя одежда? – запинаюсь я, впечатленная своей возможностью составить членораздельное предложение, когда мой мозг не может думать ни о чем, кроме как о его губах, которые ласкают мои.

– Распакованы и висят в шкафу в холле. Не думал, что ты проснешься до посадки.

Он делает еще один шаг, толкая меня через порог в ванную.

– Мое платье?

Его скулы напрягаются, отчего на левой щеке появляется ямочка.

– Сожжено. Позаботился об этом, прежде чем мы покинули аэропорт.

Я открываю рот от шока.

– Ты сжег мое свадебное платье?

– Мне не понравилось, что ты выходила за меня замуж в платье, которое валялось бы сегодня на полу в спальне Матео.

Я хмурюсь.

– По правде говоря, я не собиралась спать с Матео. Вообще никогда, если получится.

Он делает еще один шаг вперед, прижимая меня к раковине. Я отставляю одну руку позади себя, чтобы не упасть, другой придерживаю простыню, а он наклоняется вперед и упирается рукой в раковину, рядом с моим бедром.

– Нет? – спрашивает он, теплое дыхание щекочет мое лицо. – Значит, это эротичное нижнее белье ты надела не для него? И даже не стала брить свою маленькую сладкую киску на случай, если новый муженек захочет ее попробовать?

Облизнув губы, он берет в руки узел на простыне, который удерживает ее на мне, я качаю головой. Дыхание сбивается, когда Кэл придвигается еще ближе. Теперь он настолько близко, что я вовсе не уверена, что мы все еще два разных существа.

Грудь напряжена, я смотрю на него из-под ресниц, пытаясь дышать ровно, осторожно проверяя воду в бассейне страсти, плещущемся между нами.

– Может, я хотела, чтобы платье валялось на твоем полу сегодня.

Зрачки Кэла темнеют еще сильнее, вздох срывается с его губ.

– Ты собиралась думать обо мне, пока он бы тебя трахал?

Не дожидаясь ответа, он дергает за ткань, затем отцепляет мои пальцы от простыни, а свободной рукой подносит яблоко ко рту и откусывает еще один кусок. Непристойное причмокивание, с которым он жует, убрав фрукт в сторону, пускает по моему телу дрожь, и я стискиваю бедра, когда в месте их встречи образуется влажный бассейн, согревающий меня изнутри.

Одно движение его руки, и простыня соскальзывает с моего тела, останавливаясь на талии, где она прижата к раковине вместе со мной. Кэл судорожно выдыхает, пока жует, жадно окидывает меня с ног до головы голодным взглядом.

– Такая же грешная, как я помню, – бормочет он, положив яблоко на раковину позади меня, затем липкими пальцами проводит по татуировке в виде граната под моей грудью – я сделала ее, когда он начал называть меня своей «маленькой Персефоной», словно могла удержать его этим символом.

Его прикосновение ледяное, оно лишено тепла, которым богаты его глаза, но оно все равно обжигает меня.

Что со мной не так?

Всего несколько часов назад этот парень заставил меня выйти за него замуж. Угрожал лишить жизни всех, кого люблю, лишь бы сделать меня послушной пешкой в своей странной игре, смысла которой я до сих пор не понимаю.

Не знаю, верю ли я в историю о том, что его самого шантажируют, – человек, которого все, кто с ним знаком, называют Доктором Смертью, не станет легко подчиняться воле других, так что тот факт, что он так быстро принял все условия своих шантажистов, меня смущает.

Но других идей у меня нет, и я знаю, что он не бросает пустых угроз, а значит, у меня не было другого выбора.

Это не означает, что я должна радоваться нашему союзу, и все же чем дольше он смотрит на меня, тем быстрее тает моя уверенность.

Моя рука до боли крепко сжимает край раковины, чтобы не позволить себе коснуться его в ответ.

Его большой палец скользит по моей татуировке, заставляя меня дрожать, словно лист на ветру, и он, ухмыляясь, опускается ниже. Проходит по моему бедру, задерживается на лобке, прежде чем нырнуть глубже, чтобы ласкать мой клитор.

Легкий вздох срывается с моих уст, его ухмылка становится шире, линии по уголкам его губ становятся отчетливее.

– Ты для него не брилась, но я не припоминаю, чтобы ты делала это и для меня, – говорит он, его голос вибрацией отдается в моей груди. – Значит, ты трахалась с кем-то в мое отсутствие?

Обводя мой цветок, он повторяет одно и то же движение, каждый раз проводя по клитору на пути вниз. Мое горло сжимается, пока не становится больно, тогда я с шумом втягиваю воздух, стараясь не взорваться.

Одно его легкое прикосновение, и я уже готова.

– Н-ни с кем, – выдавливаю я между стаккато из вздохов, глотая стон, обжигающий горло.

Он открывает меня, цокая языком.

– Ради твоего же блага, надеюсь, это правда.

– Правда, клянусь. – У меня больше никого не было. Я открываю рот, чтобы задать ему тот же вопрос, но слова не идут, мой разум опустел, растворившись в удовольствии.

– Хорошо, – шепчет он. Одно слово наполняет мои внутренности жидким огнем, заставляя мою киску беспричинно сжаться. – То, что мы не будем скреплять сегодня наш брак, не означает, что ты можешь делать это с кем-то другим.

Я моргаю, дымка возбуждения вокруг меня испаряется.

– Что?

– Когда мы прибудем в пункт назначения, мне придется ненадолго уйти, чтобы решить кое-какие вопросы. А у меня на тебя такие планы, крошка… – Его взгляд медленно скользит по моему телу, заставляя меня дрожать. – К сожалению, как бы сильно твоя киска меня ни хотела, мой член к ней сегодня не притронется.

Вскинув черную бровь, он возобновляет свои старания у меня между ног, раздвинув их, чтобы уместилась вся рука. Два пальца ласкают вход, слегка надавливая, словно прощупывая почву; он коварно ухмыляется, когда чувствует, как там влажно, затем запускает пальцы внутрь.

– Мои же пальцы, с другой стороны…

Внезапное вторжение выбивает воздух из легких, и когда он двигается вперед, скользя основанием ладони по моему клитору, ритмично входя и выходя, прижимая внутри пальцы к стенкам, я почти мгновенно кончаю.

Он грубо стонет, пока мои мышцы сокращаются вокруг него, затем ныряет свободной рукой мне за спину.

– Какая хорошая женушка.

Мои губы приоткрываются от стона, он берет яблоко с края раковины и сует его мне в зубы. Наклонившись, он смотрит мне прямо в глаза, продолжая трахать меня пальцами и откусывая с противоположного конца фрукта.

Булькающий звук доносится из моего горла, пока наши носы трутся друг о друга, моя киска сжимает его, когда молния облизывает мой позвоночник, по пути разжигая крошечные огоньки.

Отстранившись, Кэл забирает яблоко с собой; я откусываю кусок, жую и наслаждаюсь сладостью на языке, зная, что он специально дразнит меня, понимая, что этого будет мало.

Все мое тело дрожит после оргазма, и, выйдя из меня, он выбрасывает яблоко в ближайшее мусорное ведро, затем подносит пальцы к губам и облизывает мой сок.

Ухмыляясь, как хищник, который только что поймал свою добычу, он делает шаг назад и оказывается в спальне, затем через плечо указывает на дверь.

До сих пор я не осознавала, что она была открыта, и когда я выглядываю в короткий холл, мои щеки заливаются краской.

Рыжеволосая стюардесса стоит в конце холла к нам спиной и готовит напитки в мини-баре.

– Не забудь одеться, прежде чем выйдешь к нам, – говорит Кэл, подмигивая. Обида захлестывает меня, я наклоняюсь и подбираю простыню, чтобы прикрыться. – Мы приземлимся через пятнадцать минут.

Глава 7. Кэл

Елена не выходит из спальни до самой посадки. Я сижу в кабине, закинув ногу на ногу, баюкая в руке бокал скотча, который мне дала Марселин, и жду, пока появится Елена и скажет мне пару ласковых, но этот момент все не наступает.

Тупая боль пронизывает мой живот, шипы спиралью поднимаются вверх и вонзаются в орган, бьющийся в моей груди. Что-то напоминающее чувство вины слегка укалывает меня, хотя и не задерживается надолго.

Многие годы я не испытывал чувства вины за свои поступки, отчасти потому, что часто работаю в бесплатных клиниках, чтобы искупить грехи.

Не то чтобы это помогало мне крепче спать по ночам, но хотя бы моя мать не переворачивается в могиле.

И все же теперь мысль о том, что я втянул Елену во все это, и то, что оставил ее наполовину неудовлетворенной, закрадывается в мой разум, обволакивая меня своими гнусными тенями.

Осушив бокал одним глотком, я сосредотачиваюсь на том, как алкоголь обжигает горло, прогоняя прочь это чувство, пока оно не успело разрастись.

Дверь в спальню открывается, когда пилот сообщает, что мы приземлились в аэропорту Аплана, Елена выходит наружу, на ней черные легинсы и легкая белая блузка.

Легинсы прикрывают букву К, которую я вырезал на внутренней стороне ее бедра, и мой член привстает от воспоминания о том, как я делал это.

Как она извивалась, пока лезвие скользило по ее чувствительной плоти, спина изгибалась, киска содрогалась от очередного оргазма. Вкус ее крови, пока она струилась по ее бледной коже. И как я жадно глотал ее стальной нектар, словно умирал от жажды.

Хотя так и было.

Я умирал от жажды, жажды выпить ее, поглотить юную девственницу. Это желание возникло в первую же ночь, когда она попросила меня стать у нее первым.

Тогда я решил, что та ночь будет последней. Я и не знал, что мы окажемся настолько… близки.

Я уже нарушил свое негласное правило не торопить события, когда засунул свои пальцы в ее узкую жаркую щелку, поддавшись взгляду, которым она смотрела на меня, пока я ел то чертово яблоко.

Я впивался в мягкий фрукт с большим энтузиазмом, чем было необходимо, пытаясь показать, что я хотел бы сделать с ее киской.

Впиться в нее, покорить ее, уничтожить ее.

У нее был такой вид, словно она умрет, если я этого не сделаю.

Мне понадобилось сосредоточить все силы, чтобы не расстегнуть ширинку штанов, вытащить свой член и взять ее прямо там, но все должно произойти в свое время, чтобы план сработал.

Брачный долг подождет.

Марселин подходит и открывает дверь самолета, выходит, не сказав ни слова, вероятно, отчаянно желая вернуться к своим привычным обязанностям.

Погрузившись в кожаное кресло напротив меня, Елена откидывает голову назад и смотрит на идеальный потолок, обшитый деревом. Я бесцельно переворачиваю страницы журнала «Дом и сад» на коленях и жду, пока она что-то скажет.

Зажмурив глаза, она выдыхает.

– У тебя частный самолет.

Глядя на старый, но все еще роскошный интерьер, я киваю.

– Верно.

Она фыркает и качает головой.

– Понятно.

Я купил этот самолет – винтажный «Макдоннелл Дуглас МД-87» – на аукционе несколько лет назад, но так как я редко посещаю остров, у меня не было достаточно поводов его использовать.

Большую часть времени он стоит в частном ангаре, аренду которого я оплачиваю, пока сам пользуюсь общественным транспортом, чтобы добираться от одного места выполнения работы к другому. За исключением коротких тестовых перелетов, это первый настоящий полет на этом самолете.

Вполне символично, я полагаю, использовать его, чтобы поменять старую жизнь на новую.

Вскинув бровь, я складываю журнал и кладу его на конференц-стол между нами.

– У тебя проблемы с частными самолетами, Елена?

– Кроме того, что они вредят окружающей среде? Не особо. Просто не ожидала, что человек вроде тебя может владеть самолетом.

– Что, ради бога, это должно означать?

Один золотисто-карий глаз открывается, медленно изучает меня, прежде чем снова закрыться.

– Это вещь, которая привлекает внимание, а разве люди моего отца не стараются обычно избегать подобного?

– Я же не какой-нибудь бродяга. У меня есть материальные блага. Даже дом, как я уже говорил.

– Кто-то еще о нем знает?

Мои брови встречаются на переносице, пока я пристально смотрю на ее неподвижное тело. Что-то с ней не так, что-то сломалось, появилась какая-то робость, которой не было некоторое время назад. Ее руки сжимают подлокотники, костяшки побелели от крепкой хватки, она делает осторожные глубокие вдохи и судорожно выдыхает.

Я чую страх за километр. Феромоны, которые выпускает человек, чувствуя угрозу, минимальны, но, когда проводишь достаточно времени, изучая страх, начинаешь с легкостью замечать мельчайшие изменения в запахе и поведении.

Он становится затхлым и сырым. Страх насыщает наш пот, сочится из пор, влияет на химический состав мозга. Заставляет нас делать и говорить сумасшедшие, непредсказуемые вещи.

И прямо сейчас Елена чего-то боится.

– Елена, – медленно зову я, осторожно произнося каждый слог. – Ты в порядке?

Она остается неподвижной.

– Не люблю самолеты.

– Не любишь?

Покачав головой, она усмехается.

– Знаю, Риччи должны быть бесстрашными. По крайней мере, такими папа пытался нас воспитать. Поэтому и отправил на уроки самообороны, когда мы с сестрами были еще детьми. Видел бы ты, как загорелись его глаза, когда я впервые применила полученные знания на практике.

Я вспоминаю о разбитых кулаках и окровавленных губах, которые она, казалось, зарабатывала каждый раз, когда я появлялся в городе, на протяжении всех лет, как синяки казались неизменной чертой ее внешности. Никогда не понимал аппетита к насилию у такой милой умной девушки.

Хотя, полагаю, когда растешь в мире, изобилующем им, сделаешь что угодно ради толики внимания.

– Так или иначе, – продолжает она. – Кулаки никак не смогут защитить меня от свободного падения в небе, поэтому я обычно избегаю перелетов.

Уверен, ей только на руку, что Рафаэль редко позволяет своей семье покидать Бостон.

– Знаешь, согласно статистике, у тебя куда больше шансов погибнуть в автокатастрофе, чем при крушении самолета.

– Скажи это Бадди Холли, Джону Кеннеди-младшему и Ричи Валенсу.

– Стоит упомянуть, что двое из этих людей погибли в одном и том же самолете. – Я указываю на нее пальцем. – Так что это не совсем верное сравнение. К тому же ты слишком юна, чтобы помнить об этом.

Елена тихо напевает под нос, выпрямляется и открывает глаза. Взгляд скользит по мне, словно запоминая каждый видимый дюйм моего тела. Склонив голову набок, она поджимает губы.

– Ты убил Матео, – медленно произносит она.

– Мне пришлось. Он доставлял мне проблемы, и есть вероятность, что он как-то поспособствовал прорехе в охранной системе твоего дома.

– Вот на чем базируется твоя работа? – Она вскидывает бровь. – Вероятность?

Глубоко вздохнув, я кладу руки на колени и пронзаю ее мрачным взглядом.

– Нет, крошка. На самом деле каждое принятое мной решение было тщательно отработано после долгих размышлений. Я не рискую, если не уверен в исходе.

– А свадьба тогда что? Флеш-рояль?

Вместо того, чтобы мгновенно ответить, я откидываюсь в кресле и тянусь к полке справа от меня, затем на ощупь нахожу потрепанный корешок книги, которую когда-то постоянно носил с собой.

Раньше я всегда записывал стихотворения из книги, затем вырывал их из своего журнала и оставлял на ее балконе несколько раз в год, когда приезжал в Бостон.

Конечно, я не знал, что это был балкон Елены; я думал, это балкон ее матери, и делал это в надежде, что Кармен попадется и ей придется расплатиться за свои многочисленные измены.

На самом деле, только когда Елене исполнилось восемнадцать и она подошла ко мне на благотворительной вечеринке, я узнал, что это она подбирала мои записки и иногда оставляла собственные взамен.

В ту ночь она попросила меня взять ее. Подарить ей право выбора, вместе с надеждой на возможность противостоять миру ее отца.

Она сказала, что узнала мой почерк и захотела сделать нашу связь более прочной.

Я отказался, криво процитировав «Потерянный рай», и следующий месяц пытался стереть из головы изображение юной Елены Риччи, лежащей передо мной, подобно лакомому куску.

Она была достаточно взрослая и сама этого хотела. По правде говоря, я даже не замечал ее до той ночи, хотя она была ребенком двух людей, которые безвозвратно изменили мою жизнь.

Затем два года спустя Рафаэль попросил меня присматривать за ней, и поэзия стала единственным способом общения с Еленой.

Только так я хотел с ней общаться.

Взяв в руки потрепанную книгу, я открываю ее на странице с загнутым уголком, мой палец мгновенно находит нужную строчку, хотя я знаю большинство стихотворений Блейка наизусть.

– «И тогда злодей, бросив тропы легкие, перешел на тропу опасную, и прогнал с той тропы проповедника вдаль, в пустынную сторону».

Я не моргая читаю строки, и она хмурится.

– «Бракосочетание Рая и Ада».

– Бракосочетание противоположностей. Добра и зла. Теоретически говоря, наш брак не обязательно обречен на успех, – говорю я, захлопываю книгу и подталкиваю по столу в ее сторону. – Но учитывая ситуацию, у нас нет права на ошибку. У меня нет выбора так же, как и у тебя; таким образом, к лучшему это или к худшему, твой приговор пожизненный, жена.

Она тяжело вздыхает и принимается стучать пальцами по колену, очевидно запутавшись в мыслях.

– Каковы шансы, что меня ты тоже убьешь?

– Нулевые.

Она вскидывает брови.

– Для человека, который только что убил моего жениха и выкрал меня из родительского дома, ты говоришь с отвратительной уверенностью. Откуда мне знать, что ты не вывезешь меня куда-нибудь в лес и там не убьешь?

Ее тон вызывает едва скрываемое раздражение внутри меня, и я вскидываюсь, рука взлетает, чтобы расстегнуть верхнюю пуговицу пиджака. Елена горящими глазами следит за движением, ее острый язычок облизывает нижнюю губу.

Мой член жадно пульсирует под ширинкой, до боли желая вырваться на свободу. Неотрывно глядя ей прямо в глаза, я кладу руку на свою эрекцию, ее жар обжигает основание моей ладони, когда я переминаюсь в кресле.

Мне не следует с ней играть – я и так с трудом удерживаюсь от соблазна. Но по какой-то неизвестной чертовой причине это слишком тяжело.

– Мне нет никакой пользы от твоей смерти, крошка, – говорю я, слегка сжимая – недостаточно сильно, чтобы что-то изменить, но достаточно для того, чтобы почувствовать бусину смазки, выступившей на головке и просочившейся в ткань моих боксеров.

– Но ты не собираешься спать со мной?

Грязная сучка. Я смотрю, как она краснеет и покусывает нижнюю губу, и начинаю задумываться, понимаю ли я сам, во что себя втянул.

– Пока нет.

– Тогда… какой смысл? Чего ты ждешь? – спрашивает она, ежась в своем кресле. Сжимая бедра, она ерзает на месте, словно пытаясь отогнать желание, разрастающееся между ног. – Я… я больше тебе не интересна в этом плане?

Ее щеки багровеют, стыдливая краска растекается по шее, придавая ей невинный и хрупкий вид.

Дело не в том, что мне неинтересно, дело в том, что мне слишком интересно.

Стоит нам начать, и я знаю, что не смогу остановиться.

– Не волнуйся, моя маленькая Персефона, – говорю я, отпуская себя и делая глубокий вдох, прежде чем встать на ноги. – Я тебя трахну. Просто не прямо сейчас.

Мой член опадает только после того, как она отводит взгляд в сторону, ее лицо краснеет еще сильнее.

Расправив костюм, я протягиваю Елене руку и терпеливо жду, пока она возьмет ее. Если она действительно боится летать, не думаю, что спуститься по трапу будет легко; удивительно, что она вообще смогла выйти из спальни, потому как от изменения высоты неприятные ощущения испытывают даже опытные летуны.

Она смотрит на мою руку, затем снова на меня.

Я возвышаюсь над ней, даже когда она стоит в полный рост, хотя сам немного выше среднего, но когда я стою над ней, пока ее глаза на уровне моего члена, меня накрывает волной совершенно новых ощущений, усиливающих желание, на которое я стараюсь не обращать внимания.

– Я не хотела выходить за тебя замуж, – говорит она, ее голос звучит мягко, совершенно не так, каким я слышал его раньше.

В горле застревает комок, из-за которого становится тяжело дышать. Такое чертовски знакомое чувство.

– Я это уже слышал.

– А чего ты ждал? – спрашивает Елена, поднимаясь со своего места; она шатается, на полсекунды потеряв равновесие, затем собирается, скрещивает руки на груди.

Я чувствую резкий сладкий аромат ее шампуня с гранатом и уже наполовину готов прижать ее к себе и показать, чего я жду от нее как от своей новоиспеченной жены.

Как я бы боготворил ее упругое идеальное тело, появись у меня такая возможность. Как затащил бы ее в глубины Ада, но убедил бы в том, что она попала в Рай, как я писал бы языком поэзию без слов на ее чувственной, разгоряченной плоти.

Как я заботился бы о ней, если бы мог.

Если бы на кону не было так много.

Если бы я думал, что смогу по-настоящему ее любить, а не просто использовать как пешку в своей сумасшедшей игре.

Вместо этого я выбираю безопасный путь, потому что сейчас это самое главное.

– Можем обсудить детали позднее, – говорю я, поворачиваясь в сторону и указывая на выход, в надежде, что она не заметит, как раздуваются мои ноздри, когда она рядом.

Она подходит ближе, и мне внезапно кажется, что меня отравили самым сладким, самым смертоносным ядом.

– Сначала я хочу тебе кое-что показать.

Глава 8. Елена

«Я больше тебе не интересна в этом плане?»

Вонзив ногти в бедра, я мысленно готовлюсь к тому, чтобы позволить вопросу сорваться с моих губ.

Мой разум был слишком затуманен, частично из-за оргазма, который я испытала менее получаса назад, частично из-за того, что салон самолета становился похожим на гроб. Поэтому вопрос внезапно сорвался с языка и полетел в его направлении.

Будто секс с Кэлом Андерсоном был самым важным делом во вселенной.

Конечно, я мало думала о чем-то другом в течение последних нескольких недель, с тех пор как он украл мою невинность, но все же. Учитывая полный хаос, произошедший за последние двадцать четыре часа, переворот с ног на голову жизни, какой я ее знала, секс должен быть последним из моих беспокойств.

Я должна радоваться, что ему от меня ничего не нужно. Это должно придать мне уверенности, словно он позволяет мне сохранить единственный козырь, который у меня когда-либо был.

И все же, пока я исподтишка поглядываю на него со своего края черного седана, в который нас посадили сразу, как только мы вышли из самолета, знакомая боль разрастается в районе киски, она бежит по моим венам, словно там ей самое место.

А я не чувствую себя желанной.

Он буквально приклеен к своей двери, его пиджак лежит сложенный на сиденье между нами. Рукава его черной рубашки подвернуты на три четверти, обнажая стальные мышцы и куда больше бронзовой кожи, чем я когда-либо видела.

Листая что-то в телефоне подушечкой большого пальца, он почесывает покрытый щетиной подбородок. Экран мелькает так быстро, что мне сложно представить, как он вообще воспринимает информацию с него.

Поджав губы, я наклоняюсь вперед и на ощупь ищу свой телефон в рюкзаке, но ничего нет. Я поворачиваю голову, убираю волосы с лица, мой рот открывается, чтобы спросить, куда он дел его.

– Буду должен, – говорит он, не глядя на меня, прежде чем я успеваю произнести хоть слово. – Когда будем дома, я куплю тебе новый.

Дома. Скользя руками по мягкому материалу, из которого сшиты мои легинсы, я смотрю сквозь затонированное окно на зелено-голубой пейзаж, проплывающий мимо. Океан простирается далеко за края горизонта, хотя я не уверена, значит ли это, что мы на материке.

– Где именно этот дом? – спрашиваю я.

– Остров Аплана, хотя местные зовут его просто Аплана. Он рядом с Бостонской бухтой.

– Никогда о нем не слышала, – говорю я, мой палец нажимает на кнопку, немного приоткрывая окно.

Оно поскрипывает, открываясь, нарушая тишину в машине, принося мне спокойствие, которого я не испытывала с тех пор, как вошла в спальню Матео. Вверх и вниз, я повторяю движение, восхищаясь сама собой.

Краем глаза, я замечаю, как Кэл ерзает на сиденье, перекрещивает ноги, затем снова садится прямо, словно не может устроиться поудобнее. Его левая рука лежит чуть повыше колена, сжимая ногу так, что выступают вены, он сглатывает снова и снова.

Я гадаю, не передумал ли он насчет всего этого: свадьбы со мной, секса со мной, отъезда вместе со мной из Бостона. Возможно ли, что плохой доктор не знал, во что ввязался, когда вмешался в мою жизнь, словно рыцарь в не таких уж и сияющих доспехах?

Прежде чем я успеваю спросить, не слишком ли поздно повернуть все вспять, рука Кэла хватает мою, так же быстро, как соленый ветер, обдувающий мне лицо. Он убирает мой палец с кнопки, закрывает окно, его грудь тяжело вздымается с каждым вздохом.

Слегка задрав подбородок, я замечаю, что он хмурится, а его зрачки сужены. Кэл выглядит рассерженным, словно монстр, жаждущий своей порции плоти, отчего на короткие секунды из моих легких исчезает воздух.

Не потому, что мне страшно.

Потому что мне это нравится.

Хаос в его глазах затягивает меня, как подводное течение, унося глубже в опасные воды.

На мгновение я думаю, что лучше утонуть в них, чем вылезти на берег.

Комок застревает в горле, и я пытаюсь проглотить его. Сердце бешено колотится в груди, аромат виски и корицы, который я неделями пыталась забыть, ударяет в нос, когда он наклоняется надо мной. Взгляд Кэла скользит по мне, ярость освещает напряженные черты его лица.

Вцепившись в ручку двери, он тяжело выдыхает, затем его грудь резко вздымается. Быстро поморгав, он, кажется, возвращается в свое нормальное состояние, темно-карие глаза встречаются с моими, когда зрачки приходят в норму.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, мой голос едва слышен, потому что я не знаю, что произошло, и не хочу снова вывести его из себя.

– Да, просто… не опускай больше стекло.

Когда Кэл отстраняется от меня и приклеивается обратно к своему месту, словно кусок металла к магниту, я хмурюсь.

– А то что, кто-то похуже тебя схватит меня или еще что?

Поправляя воротник своей рубашки, Кэл смотрит на меня испытующим взглядом. Таким, который пронизывает меня насквозь.

– Есть много всего хуже меня, крошка. Вопрос не в том, придут ли они, вопрос в том, когда. – Голос его тверд и спокоен, что бы ни произошло секунду назад, забыто, и его маска собранности возвращается на место. – Я женился на тебе не для того, чтобы ты дурачилась и подставлялась, поэтому, когда я говорю тебе что-то сделать, я ожидаю, что ты будешь слушаться. Не заставляй меня сожалеть о том, что я пытаюсь защитить тебя.

– Еще ты сказал, что используешь меня, – замечаю я, скрестив лодыжки, когда водитель замедляется, а затем останавливает автомобиль. – Что тебе нет пользы от меня мертвой. Тогда в чем дело? Ты женился на мне, чтобы спасти или чтобы использовать как оружие?

Водитель паркуется, отчего нас слегка дергает вперед. Через мгновение дверь со стороны Кэла распахивается; перед ней стоит седовласый мужчина в униформе, на его морщинистом лице застыло серьезное выражение. Наклонившись, Кэл отстегивает мой ремень, затем выходит из машины, оставляя меня без ответа.

Возведя глаза к небу, я следую за ним. Мою кожу тут же обжигает палящее солнце, когда я выхожу из машины, захватив с собой рюкзак. Мы припарковались в конце извилистой подъездной дороги. Я увлеченно разглядываю массивные кованые ворота, чтобы заметить пальцы Кэла, которые вцепляются в мое предплечье и тянут назад, когда я собираюсь войти.

– Ты не оружие, – говорит он, его прикосновение обжигает меня изнутри. – Ты пешка. Кольцо на твоем пальце делает тебя моей пешкой. Помни об этом.

Презрение разрастается в моей груди, неповиновение трясет гривой, подобно разъяренному льву.

– Иначе что, Кэллум? Что еще ты собираешься со мной сделать? Запрешь в своем доме и выбросишь ключ?

Его ноздри раздуваются, взгляд прикован ко мне, словно он не может оторвать его, но затем Кэл идет вперед и тянет меня за собой.

Ворота открываются автоматически, представляя идеально подстриженную лужайку, огороженную высокой живой изгородью, дальний конец которой выходит на океан. Гигантский дом с серым фасадом, огромным полукруглым крыльцом, в центре участка стоят три кирпичные трубы, единственные отдельностоящие конструкции, которые мы видим, пройдя через ворота.

– Господи, – выдыхаю я, оглядывая строение широко распахнутыми глазами. – Ты здесь живешь?

– Технически да. Хотя должен признать, я провожу здесь мало времени.

– Хм-м. Весьма просторно для одного человека.

– «Асфодель» раньше был отелем. Я приобрел его несколько лет назад и переделал в жилую недвижимость.

«Асфодель». Звучит подходяще.

Я невольно задумываюсь, улавливает ли он иронию в том, что его дом назван в честь греческого подземного царства.

Кэл бросает на меня взгляд, когда мы останавливаемся у парадной двери, прядь черных волос спадает на его лоб, когда он коротко кивает. Мои пальцы вздрагивают от желания убрать волосы с его лба; все мое тело дрожит, когда я сдерживаюсь, благодаря саму себя.

Желание мужа не должно вызывать столь глубокого отвращения в моей душе – при нормальных обстоятельствах уж точно.

И все же, когда он молча смотрит на меня несколько мгновений, я снова вспоминаю, что все это ненормально. Особенно моя реакция на то, как он заставил выйти за него замуж, угрожая причинить боль тем, кого я люблю.

Я должна была больше переживать, пока наблюдала, как жизнь покидала тело моего жениха.

Я должна была отчаяннее сражаться, когда его убийца попросил – нет, взял – мою руку.

Нужно было царапаться и пинаться, как меня учил отец.

Как это сделал бы Кэл, если бы был на моем месте.

Откашлявшись, я отвожу взгляд в сторону, и он мгновенно отпускает мою руку. Затем выуживает из кармана брюк набор ключей, сует один в медную ручку двери и несколько раз поворачивает.

Легкий восторг поднимается во мне, когда его рука обвивает меня за талию, каким-то образом я чувствую его ледяную кожу через ткань блузки, отчего все мои внутренности тают. Я пытаюсь подавить это чувство, сосредотачивая все свое внимание на холле, в котором мы оказываемся.

Императорские лестницы ведут на второй этаж, под ними дверной проем в виде арки, за которым виден длинный коридор. Полы из вишни наполированы до такой степени, что можно смотреться в них как в зеркало, а мебель выглядит так, словно была заказана напрямую из каталога «Поттери барн»[9].

На потолке висит элегантная хрустальная люстра, стены кремового цвета практически пусты, за исключением редких, гостиничного уровня картин в позолоченных рамах.

Дальше по коридору я вижу белую кухню с мраморными поверхностями. За окном над раковиной видны кусок газона с живой изгородью и морской пейзаж.

Все еще держа ладонь на моей спине, Кэл ведет меня к левой лестнице, жестом приглашая подняться. Сжимая перила так, что болят пальцы, я иду на несколько ступенек впереди, пытаясь не обращать внимания на то, как меня одурманивает его прикосновение.

Серьезно, Елена, возьми себя в руки.

Мы поднимаемся наверх, и его рука обнимает меня за плечи и поворачивает влево. Пройдя мимо дюжины закрытых дверей с каждой стороны коридора, мы наконец останавливаемся перед последней, и он отстраняется от меня.

– Это… наша спальня, – говорит он и толкает дверь рукой.

– Наша?

В отличие от всего остального дома, спальня определенно выглядит в стиле Кэллума – никакого намека на то, кто в ней живет, только черная мебель, стратегически расставленная по комнате, и длинные шторы, не оставляющие ни малейшего шанса солнечным лучам пробиться внутрь.

– Да. Ты думала, я специально для тебя буду обустраивать еще одну комнату?

Пожав плечами, я упираю руки в бока и перекатываюсь с носков на пятки.

– Не знаю, как работают фальшивые браки. Полагаю, я просто предположила, что мы будет жить раздельно.

Морщинки вокруг его глаз углубляются, он бросает на меня яростный взгляд. Кэл делает шаг вперед, в глазах сверкает огненный блеск, я отступаю на несколько шагов назад, пока не натыкаюсь задницей на туалетный столик, загнанная в угол.

– Ты уже не первый раз намекаешь на нелигитимность нашего союза, – рычит он, останавливаясь, когда носки нашей обуви соприкасаются, его тело меньше чем в дюйме от моего. – Какого черта, ты думаешь, тут происходит?

Я сглатываю, мои ноздри раздуваются, пока я жадно вдыхаю его аромат.

– Я не знаю. Ты ничего мне не рассказал.

– Позволь кое-что прояснить, крошка. – Его рука сжимает мой зад, затем скользит наверх. Его пальцы сдавливают шею, так что воздух покидает легкие, он наклоняется и проводит своим носом по моему. – Мы женаты. Мы стали мужем и женой пред лицом самого Господа. Этот союз такой же настоящий, каким был бы твой брак с Матео, возможно, даже более настоящий, учитывая, насколько близко мы знаем друг друга.

Встав на цыпочки, я пытаюсь освободиться, пока нехватка кислорода обжигает горло. Желание разрастается внизу моего живота от его грубых рук на моем теле, и хотя мне страшно, сосредоточена я на другом.

– Помнишь, каково ощущать меня в себе? – спрашивает Кэл, затем поднимает мой подбородок повыше и кусает его. Зубы впиваются в мою кожу, искра боли отправляет огненно-красную дозу похоти вниз по моему позвоночнику. – Как я разорвал тебя своим членом и заставил молить причинить тебе боль?

Отпустив подбородок, он скользит вниз по моей шее и вонзает зубы в ее основание. Я резко вздыхаю, кровь затуманивает мой взор, когда плоть поддается ему.

– А ты помнишь? – выдавливаю я, медленно вращая бедрами, мурашки бегут по рукам, когда я чувствую его возбуждение.

– Это предмет моего каждого чертового кошмара, – выдыхает он, упираясь твердым членом мне в живот, скользя языком по месту укуса на моей шее.

Его свободная рука находит мою левую грудь, легкими движениями поглаживает сосок; моя спина изгибается от волны удовольствия, хлынувшей по венам.

– Каждый раз, когда закрываю глаза, я вижу тебя. Ты лежишь подо мной окровавленная, твоя сладкая узкая киска жаждет, чтобы ее трахнули. – Он щиплет мой сосок, рычит, когда я нежно стону.

Я пялюсь на точечные светильники в многоуровневом потолке, пытаясь прийти в себя, когда они начинают плыть перед глазами, но прикосновения Кэла требуют всего моего внимания.

Выпрямившись, он оставляет мою грудь и скользит пальцем к месту укуса на шее, в его взгляде читается полное удовлетворение.

– Это докажет тебе, что наш брак настоящий? – спрашивает он, его большой палец скользит вперед-назад по моей раненой плоти. – Если я возьму тебя снова? Одного разрушения тебе было недостаточно? Ты все еще жаждешь моего мрака, крошка?

Похоть перекрывает доступ кислороду, даже когда он отпускает меня и делает шаг назад. Моя рука поднимается к месту укуса и потирает его, Кэл лишь усмехается сам себе и поправляет воротник рубашки.

Стыд обжигает мои щеки одновременно и оттого, что я не более чем пластилин для этого парня, и оттого, что он, кажется, тоже знает об этом.

Как бы я ни была уверена в своей возможности к сопротивлению, вся эта уверенность испаряется, стоит ему коснуться меня, отчего в моем желудке возникает странное ощущение, как плохое предзнаменование, предупреждающее о том, что может случиться.

Откашлявшись, он идет к двери, рука, которая только что сжимала мое горло, берется за ручку.

– Ужин в восемь. Я попрошу Марселин принести тебе новый телефон, а пока можешь исследовать дом. – Кэл замирает на долю секунды, и мне становится интересно, о чем он думает.

Хочет ли он меня так же сильно, как я его, или же это все для него просто игра? Средство, ведущее к цели, какой я была для Матео.

Знаю, он сказал, что его шантажировали и он был вынужден жениться, так же как и я, но я не могу избавиться от ощущения, что здесь что-то не так.

Мой взгляд скользит к огромным окнам в противоположном конце комнаты, оценивая вероятность побега. Я задумываюсь, высоко ли отсюда до земли, если я смогу сбежать от этого брака, пока он меня не уничтожил.

Голос мамы эхом отдается в ушах, приказывая бежать, пока есть возможность. Как она запихивала вещи в мои чемоданы, пыталась столкнуть меня с балкона, когда узнала, за кого я вышла замуж вместо Матео.

Я знала, что времени мало, но это не помешало ей попытаться. Не помешало посеять идею побега в моей голове.

– Если сбежишь, – говорит Кэл, словно прочитав мои мысли, холодная нотка в его голосе сильно отличается от голоса парня, который только что прикасался ко мне, – я тебя найду. И ты об этом пожалеешь.

Он закрывает за собой дверь, а я опускаюсь на туалетный столик и пытаюсь прийти в себя в этом новом незнакомом месте.

Глава 9. Кэл

– Ты со всеми гостями в своем доме обращаешься как с проститутками или только с теми, от кого тебе что-то нужно?

Когда моя рука отпускает ручку двери, я оборачиваюсь и вижу Джонаса. Он стоит, прислонившись к стене, в противоположном конце коридора.

Его темно-каштановые волосы отросли с момента нашей последней встречи, кончики завиваются вокруг мочек ушей, касаются его покрытых щетиной скул. Яркие васильковые глаза смотрят на меня, необычного цвета зрачки сквозят неодобрением.

Одетый в черную кожаную куртку с логотипом своего бара – огнедышащим Минотавром на колеснице – и темные джинсы, разодранные на коленях, он сильно выделяется на фоне современного, бесполезного декора, захламляющего мой дом.

Когда мы с моей матерью посещали остров Аплана, мы останавливались в «Асфоделе» на южной, более безлюдной границе; полоса пляжа за отелем была более каменистой, и там не было нормального причала, поэтому туристы обычно избегали этого места.

Год за годом мать откладывала каждый лишний цент, который получала за работу воспитательницей в садике Бостона. В детский сад она ходила пешком из нашей тесной квартирки в Гайд-парке, отказывалась от ужина, чтобы я мог сытно поесть, и сама шила вещи на машинке, которую нашла в переулке, когда я еще был совсем маленьким.

Честно говоря, я бы предпочел поесть что-то кроме блюда, состоящего из бобов, хотя бы раз, вместо того чтобы ехать на неделю в отпуск в разгар зимы – единственное время, когда она могла взять выходные на работе, – но для Дейдры Андерсон было важно, чтобы ее единственный сын узнал, какой бывает жизнь за пределами Бостона.

За пределами бедности, в которую нас вогнал мой донор спермы, бедности, из-за которой у матери в последствии развился рак.

Когда я впервые вернулся на остров, годы спустя после смерти матери, имя Джонаса Уолфа знала каждая собака; один из немногих постоянных резидентов Аплана, его родители переехали из Лондона, когда он был еще ребенком, и он вырос на севере острова, где процветал бизнес и все, казалось, жили припеваючи.

Как-то летом Джонаса заприметило модельное агентство, мгновенно сделав его знаменитым еще до того, как он достиг подросткового возраста.

Учитывая, что остров в основном известен экспортом крабов и дикой мяты, слава Джонаса стала куда большим преимуществом, чем Национальная зона отдыха бухты, и долгое время они делали все, что могли, чтобы привлечь туристов в то самое место, где жил главный Любимец Америки.

Все закончилось в его двадцать первый день рождения, когда Джонаса арестовали и обвинили в покушении на убийство владельца острова, Тома Примроуза. После короткой отсидки, во время которой он признался, что был связан с какой-то тайной организацией, жители Аплана стали его сторониться, а охранный ордер не разрешал ему на пушечный выстрел приближаться к особняку Примроуз.

Я узнал в нем себя, когда услышал новости о его аресте, поэтому нанял адвоката, добился смягчения приговора и встретил Джонаса из тюрьмы, когда его выпустили.

Во время его заточения я приобрел «Огненную колесницу», его дайв-бар, который явно был лишь прикрытием для деятельности банды или общества, с которым он был связан, затем предложил партнерство в обмен на его услуги.

Как оказалось, его попытка покушения провалилась, потому что кто-то слил информацию.

В криминальном мире восточного побережья Джонас Уолф известен быстрыми, не оставляющими следов убийствами, и я постарался оказаться очень важным для него. Уже тогда я понимал, что моей работе на Риччи придет конец, просто не знал, как скоро это произойдет.

Как и Елена, Джонас играет важную роль в успехе моего плана, хоть я не ожидал, что он без приглашения заявится ко мне домой. Его присутствие запускает волну тревоги вниз по моему позвоночнику, обвивая его подобно удаву, сдавливая, пока мой взор не затуманивается.

Прислонившись к двери спальни, я засовываю руки в карманы, стараясь сохранить непринужденный вид.

– Хочешь проверить на себе?

Он усмехается.

– Просто такой способ общения с собственной женой кажется мне странным, вот и все. Ты пытаешься сделать так, чтобы она тебя возненавидела?

Да. С ее ненавистью будет намного проще справиться, чем с жидким огнем, который пылает в ее взгляде каждый чертовый раз, когда она смотрит на меня. Наверное, было бы еще лучше, если я бы так сильно не хотел прижать ее к стене при каждой возможности.

– С ней все будет хорошо.

– Окна там все еще наглухо закрыты? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами, отталкиваюсь от двери и иду вниз по левой лестнице в свой кабинет в дальней части правого крыла дома. Мы проходим мимо Марселин, пока та смахивает пыль с холодильника на кухне, и она мгновенно отводит взгляд в сторону; вероятно, все еще не оправилась от того, что я заставил ее делать вчера.

Джонас следует за мной по пятам, его присутствие все еще меня тревожит.

– Ты пришел сюда, чтобы поучить меня жить, или у тебя что-то для меня есть?

– Какие мы чертовски жадные, не так ли? – Он качает головой, проходит мимо меня к бару за столом, достает два бокала и ингредиенты для коктейля.

Я усаживаюсь за стол, открываю камеры слежения за домом и мгновенно нахожу ту, которую установил в главной спальне. Когда я кликаю на картинку, меня накрывает волной дежавю, напоминая о последнем разе, когда я видел Елену вот так на экране монитора.

Как у нее появились несколько синяков, в которых – я знал это – был виноват ее жених, и как я вышел из себя, пришел к ней и начал требовать, чтобы она рассказала, что произошло.

Как мы потрахались вместо этого.

Мой член твердеет под брюками, и я провожу ладонью по ширинке, наблюдая за тем, как она садится на край двуспальной кровати и проводит рукой по черному обитому тканью изголовью.

Боже, больше всего на свете я хочу подняться обратно наверх, бросить ее на матрас, привязать к стойкам кровати и повторить все то, что мы делали тогда на Рождество.

На этот раз я бы остался. Когда она бы проснулась утром, в крови и ссадинах от моего члена, пальцев и ножа, я бы обработал ее, пока она не попросила бы еще одного раунда. Пока не стала бы умолять снова причинить ей боль.

И тогда я бы сделал это, черт возьми.

– Е-мое, – говорит Джонас, обходя стол с двумя темно-розовыми напитками и глядя чуть повыше моей головы. – Если тебе нужно побыть с ней наедине, только скажи, я просто заберу свою информацию и свалю.

Закатив глаза, я двигаюсь на кресле так, чтобы мои колени оставались под столом, затем беру бокал, что он протягивает мне. Напиток освежающий и терпкий, когда я подношу его к губам и делаю глоток, ожидая, пока он продолжит.

Джонас осушает свою водку с клюквой за пять быстрых глотков, закончив, проводит тыльной стороной ладони по губам.

– Сразу к делу. Зачем я здесь. Мы уже три дня пытаемся отследить личность человека, который прислал тебе ту запись. И мы не ближе к разгадке, чем были семьдесят два часа назад, а в «Айверсе» говорят, что конца не видно. Кто бы ни записал видео на флешку, он не хотел, чтобы его нашли.

– «Айверс Интернешнл» должна быть лучшей фирмой по чертовой безопасности, а ты говоришь мне, что они не могут найти исходный файл или компьютер?

– Они прогоняют флешку через выжималку – слова Бойда Келли, не мои, – но, очевидно, это процесс не быстрый. Он просто хотел сообщить тебе, что им понадобится больше времени.

Сведя руки вместе, я выдыхаю, раздражение щекочет кожу изнутри.

– Хорошо. Но если мне придется самому идти в King’s Trace[10], то, когда я выйду оттуда, «Айверс Интернешнл» исчезнет с лица земли. Передай ему мои слова.

Последний раз, когда я там бы, я играл в господ бога, возвращая младшую сестру Бойда Келли к жизни. Я не задержался, чтобы узнать, благодарна она за это или нет.

Джонас вскидывает брови, в его васильковых глазах сквозит любопытство.

– Разве эта компания не принадлежит семье твоего протеже?

Действительно, Киран Айверс сменил меня, когда я отправился в Мэн выполнять удаленные указания Риччи; двадцатисемилетний отшельник пристрастился к решению проблем так же, как я к Елене Риччи, – легко и непринужденно.

Хотя его едва ли можно назвать моим протеже. Я научил его всему, что знал, потому что понимал, что он был способен на это, и мне нужно было, чтобы он вступил в игру, а не потому, что хотел стать его наставником.

Еще одна шестеренка в моем механизме.

Я отмахиваюсь от Джонаса, жестом предлагая ему продолжить, пока делаю очередной глоток своего напитка. Он достает небольшой блокнот из внутреннего кармана куртки, отрывает страницу посередине.

Он колеблется, затем выдыхает.

– Вайолет все еще отклоняет твои платежи.

На моей скуле вздувается желвак, но я все же киваю.

– Этого следовало ожидать. Я и не думал, что она проникнется идеей до того, как познакомится с Еленой.

Джонас хмурится.

– У принцессы мафии какой-то особенно убедительный язычок?

Его вопрос пускает сквозь меня волну желания, и я ухмыляюсь.

– По крайней мере она не сможет использовать его с моей сестрой. Я подумал, может, если Вайолет увидит во мне часть семьи, а не случайного бродягу, который пытается познакомиться с ней и оплатить долги, возможно, тогда она больше проникнется идеей.

– Ладно. – Он постукивает большим пальцем по краю блокнота и поджимает губы. – Касательно всей этой… части семьи.

Поставив бокал на стол, я пронзаю его испытующим взглядом.

– Если ты опять насчет того, что мне не стоило на ней жениться, лучше промолчать. Что сделано, то сделано, я не собираюсь ничего менять. Ей нужна моя защита от того, кто бы ни пытался шантажировать Риччи, и мне нужна…

– Жена, – заканчивает Джонас, положив свой блокнот на стол. Я просто смотрю на него, мои мысли спутались; он пожимает плечами. – Я знаю, какие условия у твоего доверия. Твой адвокат много болтает, когда выпьет.

Я делаю мысленную пометку найти Майлза Паркера в следующий раз, когда окажусь в Бостоне, и перерезать ему горло.

Взгляд Джонаса перебегает на компьютер, где Елена откинулась на кровати в своей комнате, вытянув руки над головой. Ее майка задирается, обнажая плоский живот, и я снова чувствую напряжение между ног.

Я цепляюсь за край стола, пытаясь справиться с примитивной реакцией моего организма на нее.

– В общем, дело не в этом. – Джонас достает телефон из кармана джинсов, разблокировывает экран и показывает его мне.

Мое имя введено в поисковую строку браузера, в выдаче дюжина новостных статей, некоторые с постоянными обновлениями под скудной биографией тех времен, когда я учился в Университете Бостона. Раздражение крадется вниз по моему позвоночнику, пока я быстро скольжу взглядом по заголовкам, моя рука уже тянется за собственным телефоном и набирает номер Рафа, прежде чем я успеваю моргнуть глазом.

«Бывший врач похищает светскую львицу американо-итальянского происхождения; Ее жених, владелец крупного медиахолдинга, пропал без вести».

Гнев бурлит во мне, раскаленная лава облизывает мою грудь, пробивая себе дорогу вниз. Когда звонок сбрасывается, алый цвет заливает мои глаза, гудки заставляют меня дрожать от гнева, я так резко опускаю телефон на стол, что трескается экран.

Я резко встаю на ноги, поправляю костюм, делаю глубокий вдох, затем несколько коротких, стараясь сохранить контроль над собой.

Ему нужно было лишь сдержать свое чертово слово, хотя бы один-единственный раз. Стоило этого ожидать – теперь Рафаэля все знают как крысу, которая кусается, когда ее загоняют в угол.

Всего пару дней назад я перевернул его жизнь с ног на голову, забрал самую драгоценную собственность прямо у него из-под носа, и, хотя по плану я должен действовать осторожно и обдуманно, эта маленькая уловка все меняет.

Если Раф хочет войны, я ему устрою гребаную войну.

Подойдя к шкафу в дальнем углу кабинета, распахиваю дверцу и достаю свежую пару черных кожаных перчаток. Натягивая их на руки, я наслаждаюсь тем, как материал обтягивает кожу, восхищаюсь изящным видом, зная, что скоро они окрасятся в красный.

И несмотря на шумные докучливые мысли, которые беспрерывно крутятся в голове, когда я покидаю «Асфодель» вместе с Джонасом, моя нервная система абсолютно спокойна.

Глава 10. Елена

– Он определенно пытает здесь людей.

Небольшая лачуга молча смотрит на меня, зеленый плющ вьется по каменному фасаду, как будто дразня меня, пока я разговариваю сама с собой. Это единственное здание на территории помимо основного дома, находящееся в стороне, как будто от этого оно каким-то образом становилось менее приметным.

– Ты меня не обманешь, Кэл, – бормочу я, прищурившись рассматриваю металлическую решетку на темном окне и доски, приколоченные к главной двери, закрывая вход.

Для чего еще эта постройка может использоваться?

– Разговариваешь сама с собой? – спрашивает Марселин из окна кухни, которое достаточно близко, поэтому ей не приходится кричать.

– Да, Марселин, именно. Ты мне экскурсию не устроила, поэтому я придумываю ее себе сама на ходу.

По правде говоря, я уже трижды обошла «Асфодель» с того дня, как Кэл оставил меня в нашей спальне. Я не планировала заходить еще на один круг, но так как интернет здесь работает не очень, а мне не особо хотелось продолжать свой текущий курс в Бостонском университете, я решила, почему бы и нет.

Марселин, несмотря на то что она постоянная сотрудница модернизированного отеля, отказывается принимать участие в моих вылазках.

Хотя она помогла распаковать вещи, которые Кэл прислал с материка, правда, когда она увидела набор нижнего белья, который мне подарили на девичнике, ее лицо сравнялось по цвету с волосами.

Вздохнув и подперев руками бока, я оборачиваюсь и оглядываю остальную часть территории: бетонная ограда и нестриженая живая изгородь, вероятно, защищают от любопытных соседей; каменная терраса с немногочисленной мебелью, ржавый гриль и джакузи, нуждающееся в хорошей чистке; подобие сада напротив кухонного окна, который, кажется, функционирует только в качестве грядки для сорняков.

Сразу за забором тянется полоска пляжа, голубая вода целуется с горизонтом вдали, заставляя меня сильно скучать по дому. Запустив руку в карман, я выуживаю телефон, который мне принесла Марселин, затем открываю короткий список контактов.

Сестра, Ариана, отвечает после четвертого гудка, ее лицо появляется на экране, когда она переводит звонок в режим видео. На лице у нее маска из авокадо, отчего боль пронзает мое сердце – мы каждую пятницу делали маски и педикюр, и тот факт, что меня сейчас нет с ней рядом, немного расстраивает.

С нашей последней встречи прошло немного времени, но кажется, будто нас разделяют миллионы лет.

– Вот она, моя любимая новобрачная, – нараспев говорит Ариана, едва шевеля губами, чтобы не треснула маска. – Как себя чувствует первая в мире миссис Кэл Андерсон?

– Потихоньку прихожу в себя, – отвечаю я, бросая очередной взгляд на лачугу.

– О господи, что ты там увидела?

Я хмурюсь.

– Что я увидела?

– Ладно тебе, ты провела с Доктором Смерть уже неделю. Расскажи мне о его магазинчике ужасов.

Возвращаясь в дом, я открываю стеклянную дверь террасы и захожу в кухню. Марселин ушла, поэтому я переключаюсь на заднюю камеру и показываю сестре помещение с поверхностями из черного мрамора и посудой из нержавеющей стали.

Через дверной проем слева виднеется столовая, с другой стороны к кухне прилегает мрачная гостиная с огромным камином и белым раздвижным диваном с золотыми боковинами.

На кремовых стенах нет ни картин, ни фотографий. На кабинетном рояле, что стоит в овальной гостевой комнате рядом с фойе, нет пыли, как и на полках в библиотеке в конце по коридору. Нет никакого доказательства, что до моего прибытия здесь был кто-то, кроме Марселин, и я продолжаю гадать, зачем Кэлу такой огромный дом, если он в нем не живет.

Когда Кэл здесь, он запирается в офисе и даже не выходит, чтобы присоединиться ко мне за ужином. Каждый раз я ем в полной тишине, глядя в окно, выходящее на манящий боковой дворик, и обдумывая способы возможного побега.

– Черт, выглядит еще более жутко, чем я ожидала. – Я переключаюсь обратно на фронтальную камеру, и Ариана вскидывает идеально ровные брови. – Где все его вещи? Я даже телика не увидела!

Сев за прямоугольный стол в центре кухни, я подпираю телефон миской с фруктами и поворачиваю кольцо с бриллиантом на пальце, одновременно пожимая плечами.

– Знаю. Есть один на стене в спальне, но он не подключен ни к антенне, ни к интернету.

– Так странно. У него нет никаких увлечений?

– Не знаю.

– Не знаю? – Она умолкает, хмуря брови. Оранжевые пятнышки в ее глазах сверкают, когда она перемещает телефон, выходя из-под прямых солнечных лучей со своего балкона и направляясь обратно в спальню. – Мне кажется, это важная информация, которую следует знать о своем муже.

Покусывая губу, я поднимаю руку и провожу подушечкой большого пальца по следу от укуса, который Кэл оставил мне в прошлый раз. На нем остается тоналка.

– Он любит поэзию, – говорю я, понимая, в какую сторону движется разговор.

Ариана цокает языком.

– Как и ты. Расскажи что-то менее скучное. Что-то, о чем мы не знаем.

– Просто мы не говорили об увлечениях, вот и все.

Она прищуривает глаза.

– Елена. Только не говори, что, когда ты выходила замуж за Кэла, ты не знала о нем ничего, кроме размера члена.

Я прыскаю и резко убираю руку с шеи.

– Что-о?

– Ладно тебе, мы все знаем, что произошло в канун Рождества. Папа рассказал нам о твоей affare illecito[11]. Так по-взрослому и нетипично для его вечно желающей всем понравиться дочурке.

Меня выводит из себя ее снисходительный тон.

– Я не желаю всем понравиться.

– Еще как. Тебя никто не винит; все мы выбрали свой механизм защиты, который лучше всего сработает против отца. Просто ты пошла по пути наименьшего сопротивления.

Хмурясь, я беру из миски сливу и впиваюсь в ее фиолетовую плоть.

– Что ж, папе не понравилась моя свадьба, это уж точно.

– О боже, – стонет Ариана, откинув голову назад. – Он и правда украл тебя из-под носа Матео, как сказала мама. Что у него на тебя есть и как я могу помочь вырвать тебя из его цепких когтей?

– Господи, Ари, – протягиваю я, капли пота проступают на моем затылке и стекают вниз по спине. – Ты говоришь так, словно он какой-то суперзлодей.

– Но ведь так и есть! Не делай вид, будто вдруг забыла все слухи, что ходят о нем, и сплетни, которые мы слышали от мамы и ее сестер.

«Муж из него будет такой себе», – вспомнились мне слова одной zia[12], хотя я никогда не понимала почему. Как может парень с лицом, телом и разумом греческого бога быть плохим кандидатом в мужья?

Ведь даже Аид взял себе жену.

Ключевое слово «взял».

Проглотив кусок сливы, я снова окидываю дом взглядом, его абсолютная пустота разносится вокруг меня эхом, как в огромной пещере. Иногда кажется, что ночью падает температура, словно призраки выходят поиграть, пока мы предположительно спим.

Может, это они и имели в виду.

У всех парней в мафиозном мире свои демоны. Я постоянно гадаю о том, какие они у Кэла и нужна ли я ему для того, чтобы помочь победить их.

– Знаешь, – медленно произношу я, снова кусая фрукт, – я помню, как ты говорила на рождественской вечеринке, что сама не прочь переспать с Кэлом.

Она строит рожу.

– И? Потрахаться с кем-то и выйти за него замуж – это две совершенно разные вещи, Елена. Ты бы знала, если бы была с кем-то еще. – Ариана замолкает, ее глаза сверкают, словно она застряла в воспоминаниях, затем через секунду приходит в себя. – Так все и произошло, верно? Он соблазнил тебя и пристрастил к своему члену?

– Ариана.

– Что? Это был твой первый раз, если верить папиным словам. Понятно, что у тебя выработалась необычайная, глубокая привязанность к нему.

Я молча жую сливу, размышляя над ее словами. В них есть логика, но также и намек на то, что, принимая это навязанное предложение, я руководствовалась менее альтруистичными мотивами, чем казалось, и я думать не хочу о том, что, вероятно, бросила бы свою семью на съедение волкам, если бы темноволосый, остроскулый социопат попросил меня об этом.

Поэтому, вместо того, чтобы и дальше крутить эту мысль в голове, я заталкиваю ее на задворки сознания и меняю тему.

– Погоди. Ты говоришь, он украл меня, как мама и сказала. Что ты имела в виду?

– Он тебе еще не сообщил? Папа с мамой толкнули новость в «Болленте» и парочке других национальных каналов, в которой говорится, что Кэл перерезал Матео горло и похитил тебя из собственного дома. Они предлагают гигантское вознаграждение за любую информацию о твоем местонахождении.

Я наблюдаю за тем, как она ставит телефон и принимается красить веки нежно-золотистыми тенями. Моя косметичка лежит в нераспакованном чемодане наверху, хотя какой смысл краситься для призрачной возможности привлечь внимание человека, который почти не подходит ко мне в те редкие часы, когда он дома?

Быть может, Нонна была права и мое поколение действительно быстро запускает себя после свадьбы.

Мое лицо перекашивается в замешательстве.

– Они ведь знают, где я. А даже если и нет, я ведь общаюсь с тобой по видео. Неужели сложно отследить мое местоположение?

– Очевидно, сложнее, чем ты думаешь. Зачем тогда папа стал бы привлекать к себе лишнее внимание?

Тревожное чувство селится внизу живота, привязывая меня к собственным страхам. Что-то здесь явно не так.

Прощаюсь с Арианой, заверив ее, что все в порядке и меня не нужно спасать, когда входная дверь резко распахивается, следом ударяется в стену так, что дрожит стекло над раковиной.

Несколько мгновений я жду, когда Кэл войдет, хотя в его повседневную обеденную рутину обычно не входит необходимость найти меня.

Если бы я знала, что, выйдя за него замуж, буду чувствовать себя столь одиноко…

– То что бы ты сделала, Елена? – бормочу я себе под нос, поочередно постукивая ногтями по столешнице. Бриллиант на моем пальце сверкает в свете подвесных светильников, рассекая отбрасываемые им тени. – Он не дал тебе выбора. Никто никогда не давал.

Проходит еще пять минут, становится ясно, что он меня не ищет.

Соскальзываю с барного стула, бросаю косточку от сливы в мусорное ведро и сама иду на его поиски.

Я крадусь на цыпочках ко коридору, изо всех сил стараясь не наступить на скрипучие половицы, затем подхожу к его кабинету в самом дальнем конце. Из-под двери виднеется свет, и я осторожно поворачиваю ручку, следом толкаю дверь кончиком указательного пальца.

Одетый в темно-синий медицинский комбинезон, он сидит за огромным деревянным столом, одна ладонь упирается в столешницу, поддерживая его вес, вторая сжимает хрустальный бокал. Его темные волосы спадают на лоб мокрыми прядями, пот капает на стол и на его воротник. Кэл выглядит так, словно только что вышел из душа.

Мое горло сжимается при коротком взгляде на него, как мускулы его бицепсов стонут, натягивая кожу, словно моля вырваться на свободу.

Господи, как этот парень должен выглядеть без одежды.

Красные брызги приковывают мой взгляд, когда он поворачивается; они покрывают переднюю часть его брюк, поддразнивая меня.

Напоминают, что я почти ничего не знаю о человеке, с которым делю свою жизнь, и что это должно пугать меня.

Или заставить искать способ побега.

– Уйди, Елена. – Его голос низко рокочет из самой груди, он твердо и резко режет меня на части. – Компания мне сейчас не нужна.

Наверное, мне стоит послушаться и найти себе другое занятие. Что угодно, лишь бы не поддаться желанию, нарастающему внутри меня.

– Жену вряд ли можно считать компанией, – говорю я, ущипнув себя за бедро двумя пальцами, чтобы голос не дрожал. – К тому же мне скучно.

Он ставит бокал на стол, поднимает голову, однако не смотрит в мою сторону.

– Скучно?

– Ага, – говорю я, переминаясь с ноги на ногу. – Ты поселил меня в этом странном месте и теперь полностью игнорируешь.

Проглотив комок из смеси желания и нервов, застрявший в горле, я делаю шаг внутрь кабинета, играя с тканью своего халата. Он из розового атласа, под стать пижаме, которая под ним. Пока я подхожу ближе, шелковистый материал скользит по моей коже, охлаждая меня в том месте, которое горит огнем в его присутствии.

– Знаю, понятие развлечения должно быть тебе чуждо, – говорю я. – Но мне нужно что-то, чтобы отвлечься. А все книги, что наверху, я могу продекламировать наизусть.

– Разве тебе не нужно учиться?

– Что ж… я отказалась от своих курсов.

Он склоняет голову набок, хмурится.

– Почему?

– Не знаю. Мне они показались… бессмысленными. Преподавание мне неинтересно, и я не могу представить, как смогу совмещать роль учителя и твоей узницы.

Медленно повернувшись в мою сторону, Кэл молча смотрит на меня, его темные глаза внимательно изучают мое лицо, как будто пытаясь меня разгадать.

Удачи.

– Ты здесь не узница, – шепчет он, что-то тяжелое виснет в воздухе между нами, делая мои кости такими плотными, что я не могу пошевелиться. Электричество пульсирует в моей крови, которая разносит его по всему телу, а сердце пропускает удар, когда Кэл подается вперед.

– Вот как, – выдыхаю я, мой разум не в состоянии сформулировать ни единого слова больше.

– Но, если ты прямо сейчас не развернешься и не уйдешь, я сделаю так, что ты почувствуешь себя ей.

Глава 11. Кэл

Глаза Елены сверкают, огоньки пляшут в ее золотистых зрачках, пока она медленно проводит дерзким язычком по своим пухлым губам.

– Я не против, – практически мурлычет она, ее слова, ласкающие мои уши, пропитаны возбуждением.

Ее легкий розовый халатик не в силах скрыть ее возбуждение, ее соски напряжены, атлас плотно обтягивает их. Она жадно сглатывает, отчего отметина от моих зубов на основании ее шеи становится отчетливо видна, несмотря на попытку спрятать ее под макияжем.

Я не драматизировал, когда говорил, что мне не нужна компания. На самом деле за секунду до того, как она вошла, я собирался вернуться в звуконепроницаемую постройку рядом с домом и продолжить работу, которую начал.

Кровь Лео «Колено» Морелли все еще на моем комбинезоне. Последние несколько дней я не могу думать ни о чем другом, кроме как о необходимости донести до отца Елены свое сообщение.

Не имея возможности добраться до Риччи в Бостоне и не имея желания оставлять Елену в «Асфоделе» одну, на случай если кто-то замышляет украсть ее у меня, с тех пор как узнал о новостных статьях, я смиренно выжидаю.

Выжидаю благоприятного момента.

Держась в стороне от своей жены, стараясь не смешивать злость на ее отца с нашей небольшой договоренностью.

Затем Блю, один из сотрудников Джонаса из «Огненной колесницы», заметил незнакомца, который, казалось, появился из ниоткуда. Ни семьи, ни друзей, ни интереса к туристическим развлечениям. Он заходил в бар, садился за дальний столик и пил пиво целый день, а ночью исчезал без следа.

Он ходил прихрамывая, как сообщил Блю Джонасу, на ноге от колена до пятки тянулся отчетливый зигзагообразный шрам. Никто бы его и не заметил, если бы он не ввязался в драку на второй день своего нахождения в городе, когда двинул официанту за то, что тот пролил вино на его стол.

Мне знаком этот шрам. Я сам рассек лезвием его тонкую плоть.

Колено – кузен Риччи, хотя двоюродный братец из него хреновый. Несколько лет назад его поймали на мухлеже с бухгалтерией в одном из подпольных игорных клубов Риччи, но вместо того, чтобы отправить его на дно реки Чарльз, как того хотели старейшины, Раф приказал мне вселить в него страх перед la familglia, после чего выдворил прочь из города.

Насколько я знаю, они с тех пор не общались, хотя его присутствие на острове свидетельствует об обратном. Не знаю, зачем именно Раф отправил его сюда, у меня не получилось развязать ему язык, но в любом случае теперь он ничего сделать не сможет.

Джонас скоро отвезет его голову в почтовое отделение на севере острова.

Сделав короткий шаг в мою сторону, Елена протягивает ко мне руки и проводит ногтями по верхней части моего комбинезона.

Я не тренировался уже несколько месяцев, но, как я выяснил раньше, больше в подвале ничего не было, а я не хотел бежать наверх и рисковать тем, чтобы Джонас добрался до Колена раньше меня.

Взяв меня за ворот, Елена придвигается ближе; настолько близко, что я чувствую ее дыхание, когда она еле слышно шепчет мне в шею.

– Не уверен, что это хорошая идея, – говорю я, сглатывая, когда она поднимает голову и смотрит на меня из-под густых ресниц.

Я уже представил все способы, которыми мог бы овладеть ей, заставив пожалеть, что она вообще познакомилась со мной или попросила переспать с ней.

Я поклялся себе, что не трону ее, пока она не проведет здесь достаточно времени, чтобы привыкнуть ко всему, и все же вот я, поддаюсь истерике в ее взгляде.

Она качает головой, темные волосы раскачиваются взад-вперед над ее изящными плечами.

– Я знаю, что это не так.

Не сказав больше ни слова и даже не оставив времени на размышления, она хватает меня за одежду и прижимает к себе. Встав на цыпочки, Елена целует меня в губы, набросившись, прежде чем я успеваю ее остановить.

Это всего лишь наш второй поцелуй, но почему-то кажется, будто он миллион первый.

Черт возьми, она такая же грешная, как раньше, еле заметный вкус после фруктового перекуса задерживается на языке, как пленка соблазна. Он смешивается с запахом ее гранатового шампуня, и я вдруг больше не хочу никакой другой фрукт в жизни.

Если Елена хотя бы наполовину такая же божественная, как этот фрукт из Эдемского сада, тогда я абсолютно понимаю, почему Ева поддалась соблазну.

Может, ей действительно скучно, и, возможно, я пропускаю важные этапы своего плана, но какого черта я вообще думаю обо всем этом, когда ее язык ласкает мой.

Рычание пролетает между наших губ, хотя я не уверен, из чьей груди оно исходит; мой член набухает, когда я плотно обхватываю руками ее талию, затем поворачиваю и усаживаю на стол.

Охнув, когда ее зад ударяется о деревянную поверхность, она скользит руками по моей груди, обхватывает меня за шею и управляет моей головой так, как ей нужно.

Посасывая и покусывая, она создает ураган, исследуя языком мой рот, словно это остров, которого нет на карте.

Одна моя рука сжимает ее зад, пальцы вонзаются в мясистую плоть, вторая поднимается вверх, чтобы развязать шнурок на вороте ее пижамы. Ее бледные округлые груди вырываются на свободу, обнажив темно-розовые пики, я провожу по ним большим пальцем, наслаждаясь дрожью в ее теле, которую вызывает мое прикосновение.

Изгибаясь передо мной, она хрипло стонет, отчего наши губы вибрируют.

– Сделай это еще раз, – шепчет она, затем проводит языком по внутренней части моей верхней губы.

Мой член дергается от ее страстного тона, настолько далекого от нежной девственницы, которую я практически уничтожил несколько недель назад. Не знаю, что изменилось, если только она соврала о том, что больше ни с кем не спала, но когда я наматываю ее волосы на кулак и заставляю изогнуть для меня спину и подставить мне свои торчащие соски, я понимаю, что мне абсолютно на это наплевать.

В эту самую минуту она могла бы сказать мне, что в ней побывал весь Бостон, и я все равно жаждал бы погрузиться в нее.

Заставить забыть о том, что до меня у нее кто-то был.

Чуть отстранившись, я смотрю в ее широко распахнутые, подернутые дымкой похоти глаза.

– Если мы начнем…

Она царапает ногтями тыльную сторону моей шеи, отчего добела раскаленное электричество скользит по моему позвоночнику прямо к яйцам.

– Если мы начнем?

– Я не смогу остановиться.

– Тебя никто и не просит останавливаться.

Припав губами к ее соску, я посасываю его, а свободной рукой хватаю Елену за бедро. Я плавно скольжу под ее шортами в поисках своего логотипа на коже, стону, когда нащупываю отметину.

Она слегка всхлипывает, когда я провожу по шраму, затем выше по ноге. Отодвинув ткань ее шортов в сторону, я скольжу костяшками пальцев по ее влажному центру, еле слышно ругаясь, когда натыкаюсь на голую плоть.

– Я не ношу трусики с тех пор, как мы приехали сюда, – шепчет она, прервавшись на середине стона, когда я обвожу ее клитор большим пальцем, слегка надавливая, пока она не начинает двигаться в такт моим движениям.

– Нет? – спрашиваю я, снова поднимаясь на уровень ее губ, затем атакую, пользуясь тем, что ее мышцы стали более податливыми. – Моя маленькая похотливая жена ходила по дому каждый день в надежде, что ее трахнут?

– Боже, да…

Резкий настойчивый стук во входную дверь эхом разносится по коридору, когда я погружаю палец в ее теплую мокрую киску. Ее руки отпускают мою шею, вместо этого цепляются за мои бицепсы, тревога нарастает в глазах, несмотря на то, что ее внутренние стены сжимаются вокруг меня.

Я замираю, слегка двигаю пальцем вперед-назад, прислушиваясь к шагам своей домработницы.

Тишина.

– Марселин? – кричу я через плечо, повернув голову в сторону, словно это помогло бы мне понять, где она.

– Э-э, – пищит Елена, толкая меня в плечо. – Ты не мог бы не называть имя другой женщины, пока во мне твой палец?

Я смотрю на нее сверху вниз, вскидываю брови.

– Ревнуешь?

Она прищуривается.

– Вовсе нет. О, Матео, мне так чертовски хорошо. Не оста…

Вынув палец из ее киски со скоростью молнии, я запрокидываю голову Елены назад и сую палец ей в рот, обрывая на полуслове.

– Я не могу убить его дважды, Елена. Уверена, что хочешь пойти по этому пути?

В дверь снова стучат, на сей раз громче, и Елена принимается ласкать палец языком. На головке моего члена выступает бусина смазки, когда я вспоминаю, как она заглатывала его на всю длину; она улыбается, затем наконец отпускает меня со щелчком.

– Знаю, ты любишь чистоту на рабочем месте, – говорит она. – Чтобы все инструменты были чистыми и все такое.

Я открываю рот, чтобы ответить, но стук в дверь не прекращается, тупой звук действует мне на нервы, как скрип ногтей по школьной доске.

Сжав пальцы в ее волосах, когда знакомое раздражение зарождается в моем животе, разрастаясь, как сорняк в когнитивной части моего мозга, я резко вдыхаю и одновременно отпускаю ее.

Елена моргает, ее левая грудь все еще торчит наружу, вся красная от моих губ и щетины.

– Ты ведь не собираешься открывать, верно?

– Обычно у меня немного гостей. Наверное, придется, нет?

– Да, но… мы сейчас кое-чем заняты. Они не могут погостить в другой раз?

В обычное время я бы послал все на хрен и не обращал внимания на стук, но учитывая предательство ее родителей и то, что я выбил из игры пусть и низкосортного, но тем не менее soldata[13] Риччи, я уверен, что все, кто приходит в мой дом, имеют злой умысел.

Никто, кроме Джонаса и Марселин, больше не знает, что это место принадлежит мне. Даже телефон, который я купил для Елены, указывает местоположение на севере острова – специальная фишка, которой его оборудовали ребята из «Айверс Интернешнл».

Вытянув руку, я хватаю ее за подбородок, заставляя посмотреть на меня.

– Иди наверх, разденься догола и ложись на кровать. Жди меня там, и я постараюсь разобраться с этим побыстрее.

Губы Елены изгибаются в легкой улыбке, она кивает. Я ухмыляюсь и отпускаю ее подбородок.

Когда она выскальзывает из моего кабинета, я с восхищением смотрю на ее виляющий прочь от меня зад, затем быстро сбрасываю свой комбинезон в ведро для биологически опасных отходов, спрятанное в шкафу, и натягиваю фланелевую пижаму. Достав пистолет из-под крышки стола, сую его за пояс штанов и прикрываю рубашкой. Проведя рукой по волосам, делаю несколько глубоких вздохов, пытаясь заставить член вернуться в состояние покоя, прежде чем подойти к двери.

В глазок никого не видно. Держа одну руку над пистолетом, я медленно открываю дверь второй, мысленно оттирая крыльцо от следов непрошеного гостя.

Вместо этого меня встречает конверт, приклеенный скотчем к стене над почтовым ящиком.

Сорвав его со стены, я быстро захожу в дом и закрываю дверь на замок, затем прислоняюсь к ней и вскрываю конверт. Мой желудок проваливается в задницу, когда я нащупываю содержимое. Я иду обратно в кабинет и возвращаю пистолет на место.

И хотя я уже знаю, что на ней, я все равно достаю флешку и вставляю ее в USB-порт своего ноутбука, затем нажимаю на «плей», когда открывается окно проигрывателя.

Перед моими глазами предстает зернистая съемка нашего с Еленой интимного момента, который произошел за несколько минут до того, как в дверь начали стучать.

Я окидываю кабинет взглядом, чувство опасности прожигает себе дорожку в моей груди, мешая дышать, пока я ищу признаки скрытой камеры.

Глава 12. Елена

Чем дольше я лежу обнаженная в постели Кэла, глядя в потолок, с руками, скрещенными на груди, тем больше стыда я испытываю за то, что домогалась его внизу.

Совсем недавно Кэл убил на моих глазах моего жениха, а затем силой заставил выйти за себя замуж. Очевидно, после того, как со временем шок и злость сошли на нет, мой мозг занял место на заднем сиденье и позволил вагине взять управление в свои руки.

Или, может, просто Кэл производит на меня такой эффект. Может, потому что я всю жизнь сходила по нему с ума, и теперь, когда у меня появилась возможность, я стараюсь воспользоваться ей, вне зависимости от дерьмовости ситуации.

Я медленно выдыхаю, нежно подергивая соски, стараясь воссоздать то ощущение, которое испытывала, когда это делал Кэл. Мурашки бегут по моим предплечьям, жар подступает к груди, когда его слова эхом отдаются в моей голове.

«Моя маленькая похотливая жена ходила по дому каждый день в надежде, что ее трахнут?»

Нет, по крайней мере, не специально. Или как минимум без явных намерений на то, чтобы Кэл увидел меня без нижнего белья и воспользовался свободным доступом. Но, учитывая, что рядом никого нет, а правила моих родителей о скромности и невинности больше неактуальны, отбросить трусики в сторону показалось мне логичным следующим шагом.

Очередной гвоздь в гроб прошлого, когда стиль жизни Риччи диктовал, как мне проживать свою.

Возможно, поэтому я и нырнула с головой в неизведанные воды и обратилась к Кэлу, несмотря на то что его руки по локоть в крови, а его взгляд практически могильный.

Когда мне представляется возможность выбирать, я обычно останавливаюсь на неистовстве и безрассудстве. Это было понятно, еще когда я попросила Кэла лишить меня девственности, а теперь стало еще очевиднее.

Конечно, он угрожал людям, которых я люблю. Шантажом заставил выйти за него замуж. Вырвал меня с корнем из жизни, которую я знала, и отвез в незнакомое место, одинокую и сбитую с толку.

Но он опытный любовник, и мое тело начинает вспоминать его талант.

Мышцы в моем животе напрягаются, когда рука скользит мимо груди вниз, к влажному теплу, которое он оставил после себя.

– Кто бы ни сказал, что муж из Кэла Андерсона никакой, явно никогда не ощущал его руку у себя между бедер, – шепчу я, сдерживая стон при воспоминании.

– Правда?

Хоть я и ждала его, неожиданное вторжение глубокого голоса Кэла пугает меня; рука резко прижимается к груди, пока вторая на автопилоте прикрывает киску.

Подняв голову, я вижу его на пороге в черной пижаме, он прислоняется к дверному проему, на его симпатичном лице странное выражение.

То ли возбуждение, то ли раздражение. Каким-то образом его черты застыли где-то посередине между этими двумя чувствами – его темные глаза голодны, а губы искривлены от гнева.

Он окидывает меня взглядом, задерживается на моей покрасневшей коже, затем проводит по своей нижней губе большим пальцем.

– Прости, что перебил. О чем ты там говорила?

– Просто мысли вслух.

– Много сплетен слышала обо мне?

– Немного, – отвечаю я, мои щеки заливаются краской. – Только то, что говорила мама и ее сестры.

– Ах да. Кармен и ее грязный болтливый рот.

Открытая неприязнь в его тоне застает меня врасплох; знаю, Кэл и мои родители были знакомы еще до того, как он стал работать в «Риччи Инкорпорэйтед», но мне всегда казалось, что он словно член семьи для них обоих. Загадочный дальний родственник, который приезжает в город только по острой необходимости и каждый раз закатывает скандал, но тем не менее часть семьи.

Кэл тяжело выдыхает, словно собирается с мыслями.

– Ладно. Что еще?

Я задумчиво хмурюсь.

– Что ты имеешь в виду?

– Что еще они говорят обо мне? – Его брови ползут вверх, практически сливаясь с волосами, он поднимает руки ладонями вверх, словно делая подношение. – Они настроили тебя против меня? Во всех подробностях рассказали тебе о всех моих злодеяниях?

Я с трудом могу говорить.

– Папа всегда избегал подробностей.

– Но ты слышала сплетни, верно? В этом мире мясорубка не останавливается ни на минуту, особенно когда ты ясно даешь понять, что хочешь, чтобы тебя оставили в покое.

Уперевшись пятками в матрас, я сажусь, пытаясь выглядеть чуть менее уязвимой, пока он холодно смотрит на меня. Моя одежда наброшена на кушетку у подножия кровати, поэтому я натягиваю на себя хлопковые простыни и прячусь под ними.

– Что ты делаешь? – спрашивает он.

Я замираю, пальцы сжимают простыни так, что белеют костяшки.

– Мне некомфортно разговаривать на такие темы голой.

– Положи руку обратно на свою киску и покажи мне, что ты думаешь о том дерьме, что они рассказывают тебе про твоего мужа. – Лизнув пальцы, Кэл подходит к кровати и опускается на одно колено. Его рука делает бросок и хватает меня за запястье, заставляя каждый палец по очереди отцепиться от простыни.

– Я даже не знаю своего мужа, – огрызаюсь я, пытаясь высвободиться из его хватки. Возбуждение, которое я испытывала несколько минут назад, испаряется, когда в его резком тоне появляется смятение; на смену ему приходит необходимость защищаться.

Оскалив зубы, я высвобождаю руку и отправляю ее в полет по воздуху в сторону его лица.

Глупо с моей стороны, конечно. Кэл перехватывает ее, прежде чем происходит контакт; заводит ту, что хватается за простыню, мне за спину, зажимая ее между нами, затем подносит мою вторую руку к своим губам.

– Ты знаешь больше, чем готова признать, – отвечает он, отделив мой указательный и средний пальцы от остальных. Взяв их в рот, он скользит по ним языком, не прерывая зрительного контакта, отчего по моему телу прокатывается новая волна, заставляя пальцы на ногах сжаться по собственной воле.

Синдром предательского тела, как однажды назвала его мама. Когда ты не можешь сопротивляться сексуальным желаниям, хотя твой разум понимает, что это неправильно. Она пыталась успокоить меня перед свадьбой с Матео, говорила, что, если он будет делать мне хорошо, мое тело научится получать с ним наслаждение.

«Разум же, – размышляла мама, – совершенно другое поле боя, которое, – клялась она, вспоминая собственный успех в этом деле, – тоже можно покорить».

Проблема была в том, что я уже знала, каково это – хотеть своего возлюбленного, и у Матео не было никаких шансов составить Кэлу конкуренцию.

Даже сейчас, пока я пытаюсь игнорировать биологическую реакцию своего тела, я знаю, что ее доводы были не до конца верны. Мое тело вовсе меня не предает; хотела бы я, чтобы это было правдой.

Так определенно было бы куда проще.

Зажав мои пальцы в своем кулаке, он подводит руку к моей промежности, едва ощутимо касается заветного места. Мои бедра дергаются от прикосновения, он злорадно ухмыляется.

– Итак? – говорит Кэл с издевкой, вскидывая бровь и заставляя мои пальцы нежно обводить клитор. У меня перехватывает дух, и он наклоняется вперед так, что наши глаза оказываются на одном уровне. – Что еще ты знаешь обо мне, крошка?

Моя голова затекает от неудобного положения, боль пронзает мышцы шеи; я позволяю ей безвольно откинуться назад, когда удовольствие, поющее в моих венах, усиливается, заставляя ноги дрожать.

– Тебе тридцать два, твой день рождения приходится на Хэллоуин. Ты увлечен поэзией и чтением мемуаров, хотя сам ничего не пишешь. Ты отучился на врача в Университете Тафтса и прошел курс повышения квалификации в Джоне Хопкинсе.

Он вздыхает, но я не уверена, впечатлил или утомил его пересказ короткой биографии со страницы в Википедии. Я больше почти ничего о нем не знаю, кроме того, что он опасный парень, перед которым я никогда не могла устоять.

– Ты знала, что перед тем, как вошла в мой кабинет внизу, я как раз покончил с убийством человека? – шепчет Кэл, я чувствую его горячее дыхание на своем лице. Однако я едва могу сосредоточиться на его словах, слишком уж отвлекает то, как он управляет моими пальцами, создавая магию между ног.

– Поэтому на моей одежде была кровь. Я знаю, что ты ее заметила; видел испуг в твоих соблазнительных глазах, после наблюдал за тем, как беспокойство исчезло, когда ты решила, что кончить сейчас важнее, нежели узнать, чем я занимаюсь.

Отпустив руку, которую он держал за моей спиной, Кэл берет меня за плечо и опускает на матрас. Он все еще управляет моими пальцами, сменив движения на вращательные, отчего я закусываю губу, чтобы не закричать.

– Тебе всегда было плевать на то, что другие думают обо мне, верно? – спрашивает Кэл. – Плевать на все души, что я украл, или жизни, которые оборвались моими голыми руками.

Я чувствую, как его палец скользит по шраму на бедре, затем обратно наверх, кругами обводя мой вход. Кончик одного пальца слегка входит в меня, отчего из груди вырывается мягкий стон.

В мой желудок падает кирпич, что-то зловещее разрастается внутри, когда его правдивые слова проникают под кожу, увеличивая желание сбросить напряжение.

Мне плевать на жизни, которые он оборвал. В этом всегда была моя проблема.

– За нами кто-то следит, – говорит он, сея семя тревоги в моей голове. Мои глаза расширяются, глядя на него, но в ту же секунду он погружает внутрь меня три пальца, и все слова тут же пропадают с языка.

Я стону, пока он прижимает их к стенкам внутри, дразнит и массирует, отвлекая меня.

– Мне кажется, это твой отец. Но я не совсем понимаю, зачем он это делает.

Моя рука пытается высвободиться, когда его слова проникают в мой затуманенный разум, но он шлепает меня по внутренней части бедра, и я вздрагиваю от удара по чувствительной плоти в том месте.

– Я не говорил тебе останавливаться. – Он принимается двигать пальцами быстрее, короткие рывки заставляют мои бедра двигаться в такт, молча прося не останавливаться. – Если хочет посмотреть, мы устроим ему шоу.

Эта мысль должна была смутить меня, заставить в страхе съежиться, но этого не происходит. Невидимый огонь воспламеняется внутри меня, разносясь по телу, как лихорадка.

– Боюсь, твои родители – в частности, твоя мать – считают, что могут спасти тебя от меня. Поэтому на случай, если они посадили это маленькое семечко в твоей голове, позволь мне удалить его раз и навсегда. – Я оказываюсь на грани оргазма, когда он набирает скорость, и принимаюсь тереть свой клитор, чтобы поддерживать одинаковый темп с ним, мой взор затуманивается от двойных ощущений.

– Ты никуда не уйдешь, моя маленькая Персефона. Я привез тебя на свой остров не для того, чтобы отпустить, и я определенно не стану отменять твой приговор. Ты будешь отбывать наказание рядом со мной, как королева моего небольшого подземного царства, а твоя семья сможет только наблюдать за этим со стороны.

Я хватаю ртом воздух, когда он заканчивает предложение, мысль о том, что родители смотрят, как Кэл трахает меня, почему-то кажется невероятно запретной и дико опьяняющей. Акт полного неповиновения, я полагаю.

Я изгибаю спину, через меня прокатывается волна, распадающаяся на миллион мелких осколков. Она захлестывает меня так сильно и бурно, что я задыхаюсь, липкая рука падает рядом на кровать, а клитор бешено пульсирует.

– Ты божественна, когда кончаешь, крошка.

Кэл вытаскивает из меня пальцы и вытирает о мой шрам, затем проводит большим пальцем по моей щеке. Выражение его лица заставляет мой желудок скрутиться в тугой узел, нежность его прикосновения так отличается от того, как он каждый раз касался меня раньше.

– Кто стучал в дверь? – спрашиваю я. Мысль, наконец, добралась до моего мозга при воспоминании о том, что прервало нас, прежде чем погрузиться в посторгазмическую негу. – И что ты имеешь в виду под тем, что папа наблюдает за нами?

– Не волнуйся на этот счет. – Кэл соскальзывает с кровати, откашливается. – Отдыхай, Елена.

И выходит из комнаты.

Глава 13. Кэл

– Что это за место?

Я опускаю взгляд на свою жену, и тошнота подступает к горлу – то ли дело в возрасте, то ли в воспитании, но тот факт, что мы находимся внутри дайв-бара, а она понятия не имеет, что это такое, выбивает меня из колеи.

Касательно Елены возраст никогда не был проблемой. По правде говоря, когда она была еще ребенком, я видел ее лишь пару раз, и даже не сразу после того, как ей исполнилось восемнадцать, позволил себе смотреть на нее в другом свете.

Есть в ней что-то такое, что заставляет забыть о возрасте.

Правда, не в этот раз.

В глубине души мне должно быть паршиво, потому что я рушу жизнь девушки до того, как она успела по-настоящему ее прожить, однако темная сторона

вспоминает, как моя была разрушена ее родителями, и чувство вины испаряется.

Я был гораздо младше, чем она.

– Бар, – отвечаю я, указываю на стойку слева. Один из работников Джонаса, Винсент, сидит за ней на табуретке и ковыряет пластиковой вилкой в зубах.

Елена смотрит на него и морщится, затем оглядывается вокруг.

– Как меня сюда пустили? Мне еще нет двадцати одного.

– Ты со мной, а общие правила уже много лет ко мне не относятся.

Положив руку на ее талию, я пытаюсь не восхищаться мягким хлопком ее легкого красного сарафана с глубоким декольте и бантом под грудью; больше всего на свете я хочу развязать его и насладиться ей прямо здесь и сейчас.

С тех пор, как на мое крыльцо подкинули ту флешку, мы погрузились в своего рода рутину: я работаю не покладая рук, пытаясь найти шантажиста – что пока не дало никаких результатов, – а она заказывает разное дерьмо с моей кредитки и пытается понять, как его использовать.

В первый день она занялась рыбалкой. Заказала неоново-розовую удочку и коробку со снастями в цвет, затем встала в четыре утра, готовая применить теоретические знания на практике.

Вернулась она через час, возмущаясь, потому что ей никто не сказал, что рыбалка – это жутко скучно.

На следующий день – наблюдение за звездами, правда, вырубилась она задолго до того, как на небе появились первые созвездия.

Я знаю об этом только потому, что не спал со дня ее приезда. Сижу каждую ночь в кресле в гостиной с бутылкой скотча, пытаюсь собраться с духом и лечь с ней в одну постель.

Но есть причина, по которой Елена еще не видела меня голым; та же, из-за которой я не могу позволить себе быть таким уязвимым рядом с ней. Мое тело, благодаря годам изнурительных тренировок стройное и мускулистое, испорчено многочисленными шрамами.

Доказательствами злодеяний, навечно оставшихся на моей коже.

Хотя это не имеет никакого отношения к тому, почему я ее еще не трахал. На самом деле за этим фактом не кроется никакой конкретной причины, просто такова реальность.

Если и трахать ее, то я хочу сделать это хорошо, не боясь потерять стояк, потому что слишком занят мыслями о людях, которые охотятся на нас, или о том, как развернется мой план, к выполнению которого я еще даже не приступил.

Поэтому мы и приехали в «Огненную колесницу». Учитывая ветхие деревянные полы и забитые досками окна, через которые не проходит солнечный свет, я удивлен, что она еще не развернулась и не сбежала отсюда.

Елена определенно не ходит по таким местам по собственной воле.

И все же, как только моя рука касается ее, она практически тает в движении, позволяя мне вести ее через зал. Мои плечи напрягаются, раздражение струится вниз по позвоночнику, когда головы поворачиваются в ее сторону, а глаза жадно пялятся на ее изгибы, словно они выставлены для них, как на витрине.

Вероятно, меня никто не узнает в этом свете.

Мы садимся за столик в дальнем конце – тот же, за которым сидел Колено Морелли две недели назад. Гвен, официантка с коротко стриженными светлыми волосами и пирсингом в носу, подходит, чтобы принять наш заказ; Елена неуверенно берет бумажное меню с коробки для салфеток и принимается изучать его, поджав губы.

– Я особо не ем морепродукты, – говорит Елена, переворачивая меню в руках. Она поднимает взгляд на Гвен. – Что бы вы посоветовали?

– Ничего, кроме напитков, – бурчит Гвен, постукивая ручкой по краю блокнота.

– Гвен, – говорю я, положив руку позади Елены на спинку диванчика. – Что это за сервис?

Она закатывает глаза, переминаясь с ноги на ногу.

– Я пытаюсь спасти ее от верного отравления. Сегодня на кухне хозяйничает Винсент, и даже Джонас не станет есть его стряпню. – Бросив взгляд на Елену, она округляет свои карие глаза. – А Джонас может есть что угодно. К чему не прикасался Винсент.

Вздохнув, я тру точку между бровей костяшками пальцев, словно пытаясь прогнать боль, которая возникает каждый раз, когда я пересекаю порог этого заведения. Если бы у него не было столько ярых фанатов на Аплане, я бы совсем не позволил ему функционировать, но мама всегда говорила, что не нужно исправлять вещи, которые не нуждаются в ремонте.

Так что «Колесница» продолжает существовать во всей своей дерьмовой славе.

– Почему тогда Винсент за стойкой, если должен быть на кухне? – спрашиваю я.

Гвен пожимает плечами.

– Рук не хватает. Новенькая заболела, поэтому Блю помогает с выпивкой.

Новенькая заболела? Черт подери.

– А кто тогда на двери, если Блю занят?

– Э-э… – Гвен отворачивается, окидывает коротким взглядом зал, словно выискивая двухметрового, стокилограммового качка, что я нанял присматривать за нашими посетителями. Конечно, войдя в бар, я уже знал ответ. – Никого?

Делая глубокий вдох, я пытаюсь успокоить гнев, бурлящий, как чугунный котел, в моем животе. Он обжигает, грозя выплеснуться наружу; Гвен делает шаг назад, словно предчувствуя мой приближающийся взрыв.

– Пожалуй, я попробую лазанью с морепродуктами. Стараюсь не забывать свои итальянские корни, все такое, – внезапно говорит Елена, отодвинув от себя меню. – И диетическую колу.

Гвен внимательно смотрит на Елену, вскинув бровь. Вместо того, чтобы забрать меню, она смотрит на меня, словно ожидая одобрения.

Елена напрягается, ее плечи касаются моей руки.

– Мне не нужно разрешение Кэллума, чтобы заказать себе еду.

В глазах официантки вяло сверкает намек на веселье при упоминании моего полного имени.

– Просто я не уверена, понимаешь ли ты, насколько из Винни отвратительный повар…

– Я сама решу. – Елена вздергивает нос и придвигается ближе ко мне, так что наши бедра соприкасаются. От ее тепла в моей промежности пробегает заряд электричества, сладкий запах ее шампуня опьяняет.

Я даже не уверен, заметила ли она сама свое передвижение, и уже собираюсь увеличить дистанцию между нами, когда она кладет свою руку поверх моей; кольцо на ее безымянном пальце поблескивает в барном освещении. Еле слышно фыркнув, Гвен кивает, забирает меню, записывает что-то в своем блокноте и уходит.

Как только ее фигура исчезает за дверью кухни, Елена резко убирает руку и прячет ее под бедром.

– Откуда ты ее знаешь?

– Я ее босс. Не напрямую, конечно. Технически мой партнер Джонас – ее босс, но он работает на меня, и я владею половиной бара, так что…

– Ты владеешь баром? – она оглядывается, заправляет прядь своих темных волос за ухо. – Этим баром?

Я ухмыляюсь, сдвигаюсь влево, снова сокращая расстояние между нами, потому что, по какой-то причине, мне одиноко, когда она далеко.

– Ты ведь не думала, что работа на твоего отца была моим единственным источником дохода, верно? Как, по-твоему, я смог купить себе дом? Самолет? Уединенность?

Она хмурится.

– Наверное, я думала, что папа хорошо тебе платил.

Я смеюсь, но коротко и глухо.

– Рафаэль платит куда меньше, чем нужно.

Выудив телефон из кармана, я открываю мессенджер и отправляю Джонасу короткое сообщение.

Я: Спасибо, что предупредил о том, что Вайолет заболела.

Он отвечает через несколько секунд.

Джонас: Отвали. Я понятия не имел, что ее не будет. Ее всю неделю не было.

Страх переполняет мой желудок, нарастает шторм беспокойства. Уперев язык в щеку, я открываю переписку с сестрой. Последние шесть сообщений, что я ей отправил, остались без ответа.

Я знал, что заманивать ее на остров для работы в баре было не самым удачным решением, но больше ничего придумать не смог, чтобы оказаться с ней рядом и попробовать снова поговорить.

Последняя попытка оказалась неудачной, потому и нет ответов на сообщения. Даже когда я напомнил ей, что наша компания решит все ее финансовые проблемы, она все равно отказалась идти на контакт.

Хоть у нас одна ДНК на двоих, очевидно, что моя давно потерянная сестра, по крайней мере, хоть сколько-то умеет избегать того, что для нее плохо.

В отличие от моей женушки, которая испепеляет взглядом Гвен, стоящую за барной стойкой.

– Осторожнее, крошка, – шепчу я, наклонившись к ее уху. – Людям может показаться, что я тебе нравлюсь.

Елена фыркает, кладет обе ладони на стол.

– Я твоя жена. Ты должен мне нравиться. Просто мне кажется грубым флиртовать с женатыми мужчинами.

Ее слова как нож, рассекающий плоть и кость на пути прямо к моему сердцу. Я тру грудь в месте воображаемого удара, киваю Гвен, когда та возвращается с диетической колой для Елены и пинтой пива для меня. Она говорит, что еда будет готова через минуту, и отходит к другому столику, невозмутимо игнорируя взгляд, которым одаривает ее моя жена.

– Еду ждать не будем, – говорю я, открывая GPS-трекер в телефоне, чтобы найти местоположение Вайолет.

– Но я заказала лазанью.

– Я уже говорил это раньше, но повторюсь: мне нет никакой пользы от твоей смерти, Елена. Не ешь эту гребаную еду.

Отодвинувшись от нее, я встаю из-за стола, затем встречаюсь взглядом с Винни по пути к бару. Он откидывает темно-русые волосы со своих светло-карих глаз и облокачивается на стойку.

– Здорово, босс.

– Видишь ту девушку за дальним столиком?

Он наклоняет голову вправо, глядя через мое плечо. Его глаза сверкают, и он с энтузиазмом кивает.

– Конечно, черт возьми, вижу. Где ты откопал такую цыпочку? Я бы ее прокатил на Винсенте-младшем, если ты понимаешь, о чем я. Ей бы определенно не помешало развеяться.

Раздражение от того, как прошел весь этот день, нарастает во мне, подступая к горлу. Сделав бросок, я хватаю Винни за ворот рубашки, просовывая пальцы под золотую цепочку на его шее.

Крепко схватив, я дергаю его вперед, так, что он неуклюже валится на стойку, цепляясь за мою руку.

– Нечем… дышать… – выдавливает Винсент, его лицо багровеет.

– Хорошо. Запомни это ощущение на случай, если еще раз решишь говорить о моей жене, как об одной из своих шлюх. – Толкнув Винни обратно, я отпускаю его, не обращая внимания на разочарование, пульсирующее в венах из-за отсутствия точки в моей угрозе. – Только в следующий раз я вырежу тебе пищевод и буду смотреть, как ты захлебываешься собственной кровью. Понял меня?

– Господи, Кэл. – Он потирает горло, дико смотря на меня. Я молча поправляю костюм, Винсент выпрямляется и кладет руку на кран с газировкой. – Я все понял. Я даже не знал, что ты женат.

– Теперь знаешь. – У меня вибрирует телефон, и мышцы груди напрягаются, когда я вижу имя на экране. – Не спускай с нее глаз, смотри, чтобы никуда не ушла и чтобы никто на нее не пялился. Она слишком привлекательна, на свою беду.

Винни кивает.

– Как прикажете, капитан.

Решив не обращать внимания на его острый язык, я иду к выходу, держа голову прямо. По пути я чувствую на себе взгляд Елены, прожигающий две дыры в моей спине, и мне стоит большого труда, чтобы не развернуться и не сесть обратно рядом с ней.

Но у меня есть дела.

Солнечный свет ярко контрастирует с темным интерьером бара, и пока мои глаза пытаются привыкнуть, я не сразу замечаю девушку, стоящую на тротуаре с руками, скрещенными на груди.

Она фыркает при виде меня, губы сливаются в одну тонкую нить.

– Я так и знала.

Глава 14. Елена

Я все еще прожигаю взглядом официантку, когда Кэл покидает заведение, оставляя меня одну, не сказав ни единого слова на прощание. Я моргаю, когда солнечный свет быстро заливает пол, на мгновение позволяя мне увидеть картину на морскую тему, висящую на стене, и гигантскую поющую рыбу над баром.

Я не была ни в одном баре в Бостоне, поэтому не могу сравнивать, но готова поспорить на свою жизнь, что это место слишком сильно отличается от ночной жизни там.

Возможно, в этом часть очарования маленького безвкусного острова. Может быть, я так думаю только потому, что лучше всего у Кэла получается бросать меня одну.

Гвен подходит к моему столику с керамической миской в руке и ставит ее передо мной. Густой пар поднимается над блюдом, его блевотный аромат ударяет в лицо. Сморщив нос, отодвигаю его в сторону и делаю глоток напитка.

Уперев руку в бедро, Гвен кивает на лазанью:

– Не собираешься есть то, что заказала?

Ее тон действует мне на нервы, пожирая мою решимость.

– Не знаю. А ты будешь стоять и смотреть?

– Пожалуй, нет. Не хочу видеть, как ты тут все заблюешь.

Закатив глаза, выуживаю телефон из сумочки и проверяю непрочитанные сообщения. Их немного: парочка от Арианы, в которых она интересуется моим мнением по поводу ее гардероба; одно от Стеллы, в котором она вспоминает те времена, когда я помогала им с Ари в выборе одежды; и одно от мамы, в котором она просит не паниковать, потому что уже едет за мной.

Очевидно, несмотря на то, что я пробыла на острове Аплана уже больше недели и не отправляла сигналов бедствия, родители все равно считают меня какой-то безвольной жертвой в этом браке.

Весьма иронично, учитывая, что они сами собирались приговорить меня к такой же участи с другим парнем, хотя, полагаю, мои отношения с Матео оказались бы для них более выгодными, чем с Кэлом.

И все же они никогда не давали мне право выбора. Или делай, как они говорят, или готовься к верной смерти от рук Старейшин.

Нужно было выбрать смерть.

В конце концов, мне и так кажется, что я умерла.

Отправив короткие эсэмэски сестрам, я оставляю сообщение матери без ответа, убираю телефон обратно в сумку и встаю из-за столика.

Гвен вскидывает светлую бровь.

– Уходим, не заплатив? Супер.

Я накидываю сумку на плечо и плотно прижимаю ее к себе подмышкой, не желая сообщать Гвен, что, даже если бы и захотела, мне нечем платить. Мой суперзаботливый муж не только бросает меня одну в городе, но к тому же не оставляет мне денег и не говорит, где я вообще нахожусь.

– Очевидно, мой муж – владелец этого заведения, так что… запиши все на его счет, или как это делается.

Развернувшись на каблуках, я не дожидаюсь ответа и направляюсь к двери. Моя рука касается ручки ровно в ту же секунду, когда чьи-то пальцы хватают меня за локоть и дергают обратно.

Моя рука слепо летит в сторону обидчика; тыльная сторона ладони бьет по щеке, и воздух пронзает смачный шлепок.

– Господи, – говорит мужик, заламывающий мне руки за спиной. Я оказываюсь плотно прижата к его груди, ухом чувствую горячее дыхание, принимаюсь дико извиваться, пытаясь освободиться, и гадаю, почему другие люди в баре мне не помогают.

– Хватит дергаться, сучка, – гремит он, слегка меня встряхнув.

– Отпусти, и я перестану, – бросаю я, прядь волос липнет к лицу. Пот струится по лбу, в сердце закрадывается страх, хотя я уже бывала в таких ситуациях раньше.

С Матео я всегда знала, чем все закончится: синяками и выбитыми зубами. К семнадцати годам Матео перенес две стоматологические операции и заимел как минимум четыре зубные коронки.

Но это незнакомец, в незнакомом месте, и я не знаю, какие у него могут быть потенциальные уязвимые места. В таком положении – с руками, прижатыми к бокам, и его давлением сверху – мой защитный механизм сильно ограничен в действиях.

И все же я умудряюсь высвободить одну руку, затем сжимаю ее в кулак и бью через плечо; я слышу удар о кость, чувствую, как она ломается. Обидчик выпускает меня, сжимает нос и разражается ругательствами.

– Твою мать! Эта сука сломала мне нос! – стонет он, прижимая ладони к лицу. Его темные, длиной до подбородка волосы падают на глаза, когда он наклоняется, чтобы перевести дух.

– Доктор Андерсон узнает о том, что ты назвал ее сукой, и гарантирую, что сломает тебе не только нос, – говорит Гвен, наполняя пивной бокал за барной стойкой.

Остальные посетители либо каким-то образом пропустили нашу потасовку, либо привыкли не обращать внимания на подобные вещи, потому что никто и бровью не повел, когда я отошла в сторону от своего обидчика. Придя в себя через секунду, я узнаю в нем парня, который стоял за баром, когда мы только вошли, золотая цепь на шее выдает в нем члена бандитской шайки.

А вот его галоши, правда, наоборот.

– Он и попросил меня присмотреть за ней, – ворчит парень, прищурившись посмотрев на меня. – Стоило догадаться, что он специально меня подставил. Готов поспорить, Кэл думает, что Вайолет сегодня не пришла по моей вине.

Гвен закатывает глаза.

– Как бы ты ни любил строить из себя жертву, Винни, не думаю, что он считает тебя виновным в отсутствии Вайолет. Просто это сезонная работа, так уж она устроена. И он об этом знает; нельзя владеть половиной острова и быть не в курсе того, как работает бизнес.

Кэлу принадлежит половина острова?

На душе становится тяжелее от осознания, что я действительно толком ничего не знаю об этом парне.

Парне, которым восхищалась издалека с самого детства, который привил мне любовь к поэзии, природе и жизни, несмотря на то, что все это ровно полная противоположность человека, который насильно привез меня сюда.

Я не совсем понимаю, как сопоставить эти две сущности.

Наконец выпрямившись, Винни опускает руки, делает круговые движения губами. Он снова смотрит мне в глаза, я тут же разворачиваюсь, чтобы уйти, но из его горла раздается приглушенный звук.

– Серьезно… женщина. Ты не можешь уйти. Кэл с меня шкуру живьем спустит, если я не присмотрю за тобой, как пообещал.

Я вскидываю бровь и киваю на синяк, разрастающийся вокруг его переносицы.

– Если снова тронешь меня, я сама ее с тебя спущу. Кэл мне не хозяин, и нянька мне не нужна.

– Тебе нужны деньги, – бормочет Гвен, отойдя к клиенту в большой сиреневой шляпе.

Винни вздыхает, делает шаг в мою сторону.

– Ради бога, давай не будем все усложнять.

Он запускает руку в карман своих бриджей, и мне мгновенно вспоминается постоянный кошмар, который я видела на протяжении недель после той первой ночи с Кэлом. Начинается все скучно: я читаю или пишу, сидя на прелестном лугу, единение с природой, все дела. Затем все портит появление Матео, а под конец я вырубаюсь, когда кто-то зажимает мне рот и нос пропитанным хлороформом платком.

Картинка мелькает в моем мозгу так быстро, что я вижу короткий всплеск белого света. Затем она меняет свою форму на что-то более конкретное, более реальное.

Воспоминание, а не просто сон.

Кэл подходит ко мне на балконе моего дома, вынимает из кармана пальто шприц. Я мгновенно сдаюсь, потому что не хочу сопротивляться.

Какой был смысл, если он бы все равно меня нашел?

Лишь во второй раз на моей памяти мне предоставилось право выбора. Дерьмового, но все-таки выбора: выйти замуж за Кэла или наблюдать за тем, как он убьет моих родных. А затем, скорее всего, и меня.

Я знала, что он способен на это.

Даже хуже, я знала, что он сделал бы это.

В том-то и проблема, когда связываешься с парнями вроде него; с такими, кто пышит силой, знает, как обращаться с ней. Такие плюнут тебе в лицо, а затем предложат платочек, чтобы утереться, и ты еще останешься перед ними в долгу.

Таким почти нечего терять.

Этот кошмар не повторялся с тех пор, как я оказалась на острове. Возможно, потому что он превратился в явь.

Как бы то ни было, когда Винни достает вещь похожей формы и большим пальцем скидывает колпачок, инстинкт подсказывает мне бежать со всех ног.

– Э-э… – протягивает Гвен, вернувшись обратно к нам и бросив взгляд на шприц в руке Винни. – Кэл сказал тебе вырубить ее?

Винни фыркает.

– Он сказал присмотреть за ней. Как я смогу это сделать, если она слиняет, правильно?

– Определенно, добром это для тебя не закончится, – бормочет она, качая головой.

Но не останавливает его.

Винни смотрит на меня, как охотник, целящийся в жертву, руки тянутся к моей шее, и я двигаюсь в такт с ним.

Он здоровый; но как только я хватаю его за запястье, становится понятно, что мышцы у него чисто для вида; он легко ослабляет хватку, шприц со звоном падает на пол. Он наклоняется, чтобы поднять его, и ударяет локтем мне в лицо. Удар приходится в глаз, и я отшатываюсь назад, боль пронзает лоб.

Я уже чувствую, как появляется синяк, пока под кожей собирается кровь.

Удовлетворение накрывает меня, подобно густому туману, оседающему в моей душе, пока я фокусируюсь на боли, используя ее, чтобы настроить себя действовать.

Я пинаю его ногой в промежность.

Когда моя нога встречается с целью, Винни издает долгий гортанный стон, словно у него внезапно возникли проблемы с миндалинами. Он складывается пополам, снова роняет шприц, и я пинаю еще раз, для верности, затем обхожу его, пока он отползает на четвереньках, впиваюсь ногтями ему в уши и упираюсь коленом в лоб.

Он вскидывает руки, сдаваясь, наклоняет голову в сторону, одна рука падает на пол. Я поднимаю взгляд на Гвен, которая наблюдает за происходящим с невозмутимым видом, словно подобное случается каждый день.

Учитывая полное равнодушие других посетителей, возможно, так и есть.

Закинув сумочку повыше на плечо, я поднимаю ногу и со всей силы опускаю ее на пальцы Винни, наслаждаясь хрустом костей. Он визжит, как резаная свинья, вторая рука корчится и извивается, словно тоже чувствует боль.

Разворачиваюсь, выискивая глазами выход, и в этот момент чувствую укол в тыльную сторону голени. Опустив взгляд, я вижу, как рука Винни сжимает шприц, который он только что воткнул мне в ногу.

Паника нарастает в груди, я смотрю на Гвен, та пялится в ответ во все глаза, рот слегка приоткрыт.

– Винни… – говорит она, нотка волнения закрадывается в ее тон.

Он перекатывается на спину, бросает шприц за барную стойку, продолжая сжимать промежность.

– Плевать. Она сама напросилась.

Моя грудь напрягается через несколько секунд, ноги определенно застыли на месте, пока я наблюдаю, как Винни корчится на полу. Сердце начинает бешено колотиться, настолько быстро и громко, что я больше ничего не слышу, кроме него, а страх сжимает горло так, что трудно дышать.

Я разворачиваюсь, не зная, что делать и сколько времени понадобится той дряни, что он вколол, чтобы подействовать.

Гвен стоит на месте, даже когда я двигаюсь в сторону выхода. Толкнув дверь трясущимися руками, я жмурюсь от яркого солнца, не обращая внимания на прохладный морской воздух, затем стараюсь привыкнуть к резкой перемене атмосферы.

Сердце колотится где-то в горле, я оглядываюсь и понимаю, что вышла через другую дверь. Не знаю, как у меня получилось развернуться, но я берусь за ручку двери, чтобы зайти обратно, однако дверь оказывается заперта.

Сглотнув, иду вниз по переулку, глаза пульсируют с каждым шагом, пока я бреду к главной улице.

Кэла нигде не видно, и мысль о том, что меня по-настоящему бросили, снова всплывает в мозгу, отчего сводит живот. Замешательство плотно поселяется в моей голове, туда же закрадывается мысль о непринятии, отчего я чувствую себя идиоткой.

То, что он дал тебе свою кредитку и несколько оргазмов, не говорит о том, что ты ему действительно интересна.

К тому же я и не должна желать большего. Еще прошло совсем мало времени с начала нашего насильного союза, чего я вообще ожидала? Что он тоже будет сходит по мне с ума так же, как я сходила по нему всю жизнь? И что у нас все получится, несмотря на все препятствия, которые нас разделяют?

Нет, Елена, это не диснеевский фильм и не любовная поэма.

Глупая, глупая девчонка.

Позволив чувствам победить разум, я застряла в его доме и даже не пыталась все это время сбежать.

Окинув улицу взглядом, я поджимаю губы, задумавшись.

Набрав полную грудь воздуха, я не обращаю внимания на тревогу, нарастающую в душе, выпрямляюсь и одной рукой поправляю разрез платья.

Затем бросаюсь бежать.

Глава 15. Кэл

Как только моя сестра открывает рот, чтобы плюнуть ядом, на меня накатывает волна ностальгии и почти сбивает с ног.

На долю секунды я снова оказался ребенком, стоящим на просевшем бетонном крыльце маленького домика в Северной Каролине; мокрая после дождя одежда липнет к телу. Капли воды скатываются с кончика носа, пока я жду в надежде, вдруг, хоть на этот раз, человек, который подарил мне жизнь, откроет дверь.

Рука в кармане плаща сжимает клочок бумаги, прощальную записку от матери. К тому времени я прочитал ее столько раз, что уже запомнил наизусть.

«Похоронный блюз» Одена, нацарапанный трясущимися от рака руками, вверху адрес человека, о котором она никогда не говорила. Человека, который тринадцать лет назад встретил темноволосую незнакомку в ночном клубе, отвез ее домой, а потом исчез навсегда.

Только когда мама разыскала его вместе с доказательством их интрижки, она узнала, что он был женат.

Его жена только что родила первенца.

Я ему был не нужен. Он сказал матери разбираться со своими проблемами самой и больше не возвращаться.

Она и не стала.

В смысле, не стала разбираться со мной.

И я провел первые десять лет своей жизни, не зная, что отец от меня попросту отказался. Что я результат дурного решения, появившийся на свет, потому что моя мать была практически святой и не хотела никого наказывать за свои ошибки.

Однако вселенная ее за это не наградила.

Поэтому я оказался на пороге своего донора спермы, молясь, чтобы за тринадцать лет он научился лучше относиться к мысли о внебрачном ребенке. Что, возможно, он обрадуется еще одному сыну, который станет верным другом второму, не незаконнорожденному ублюдку.

В горле комок, я жду под дверью, как ждал до этого уже четыре раза на этой неделе, костяшки покраснели от стука. Ливень не заглушает стук в моей голове; он не прекращается, даже когда я опускаю руку.

Честно говоря, сам не понимаю, чего жду. Моя мать меньше суток лежит на глубине шести футов, а я уже пытаюсь найти, кем ее заменить.

Возможно, я действительно злой и эгоистичный, как постоянно твердит мой дед.

В дверном окошке маленького белого домика зажигается свет, а через секунду дверь открывается. Надежда расцветает в моей груди, как подсолнухи справа от меня, яркие и большие, готовые впитать любую потенциальную поддержку.

Вместо этого передо мной появляется девчушка с угольно-черными волосами, сжимающая ручку двери. Она недоуменно смотрит на меня сквозь вторую стеклянную дверь, в больших оленьих глазах отражается невинность, которой в моих никогда не было.

Она поднимает на меня свое бледное круглое лицо, молча пристально изучает меня.

Теперь, когда эта же девчушка смотрит на уже взрослого меня, я не могу сопротивляться боли, которая разрастается в груди, когда я возвращаюсь в настоящее. В тот раз я убежал, и сейчас мне хочется повторить ту сцену, умчаться как можно дальше от своей сестры, прежде чем успею разрушить ее жизнь.

Одна нога дергается в попытке убежать, но Вайолет замечает это и преграждает мне путь.

– Ну, нет. Ты никуда не уйдешь. Ты заманил меня на этот говно-остров работенкой, которая, я знала, слишком хороша, чтобы быть правдой, так что как минимум ты должен теперь объясниться.

Я откашливаюсь, окидываю взглядом ее черную одежду, до абсурда похожую на мою, отчего почти смеюсь. Против природы не попрешь, я полагаю.

Пытаясь успокоиться, я прячу руки в карманы и пожимаю плечами.

– Думаю, ты уже и так знаешь, зачем ты здесь, Вайолет. Ты не обналичиваешь чеки, которые я присылал, заблокировала мои переводы на свой счет. Это был следующий логичный шаг.

Она вскидывает бровь.

– Вообще-то следующим логичным шагом было бы оставить меня в покое, как я тебя об этом просила уже сотню раз.

– Прими деньги, которые я пытаюсь тебе дать, и я отстану.

– Мне не нужны твои деньги, – громко говорит она, отчего несколько прохожих, шествующих в «Данкин Донатс», оборачиваются. – Серьезно, Кэл, все это очень мило, но… мне ничего не нужно.

Сжав челюсти, я тяжело выдыхаю.

– Ты вся в долгах, Вайолет. Позволь мне помочь.

– Господи, ты ничего не понимаешь, да? – Покачав головой, она разворачивается на каблуках, оглядывается, словно проверяя, подслушивает ли кто. Как будто на Аплане кому-то есть дело до других – поэтому остров и существует преимущественно для туристов. Люди могут сбежать от проблем.

Или, как в моем случае, спрятаться.

Тут определенно никто не сплетничает, а местные знают, что не стоит совать нос в мои дела, пусть даже они не до конца понимают, почему именно им этого делать не стоит.

– Давай выпьем по чашке кофе, и я все объясню, – предлагаю я, кивая на «Данкин». Странно видеть такое заведение в этой части города, учитывая количество магазинов для мам и пап, заполонивших улицы, но дела у него идут на удивление хорошо.

– Не хочу я пить с тобой кофе. Я вообще не хочу быть здесь, на этом острове. Но я прилетела сюда, хоть лучшая подруга и говорила, что тут что-то не так. А я подумала, на острове живет меньше сотни людей – что может пойти не так? – Вайолет резко хмыкает, прищуривается. – Я только начала о тебе забывать.

Ее слова – стрела, направленная прямиком в сердце; она рассекает мышцы, глубоко вонзается в плоть, отказываясь ослаблять хватку. Я тру грудь, отступаю на шаг назад, размышляя, не вернуться ли в бар и все-таки оставить ее в покое.

– Это твоя проблема, Кэл. Ты хочешь наладить отношения, решив то, что тебе кажется проблемами. Я не просила твоей помощи и уверена наверняка, мой отец тебя тоже ни о чем не просил.

Я молча кусаю внутреннюю часть щеки. Ее отец.

Не наш.

Я не отвечаю, позволяя ее словам соскользнуть на землю под собственной тяжестью, на то место, где когда-то стоял я.

Наконец, она выдыхает, повторяя мои движения, делает несколько шагов назад и прикрывает глаза от солнца одной рукой.

– Ты… ты и правда похитил ту девушку?

– Следишь за мной, сестренка?

Она морщит нос.

– Дома только об этом и говорят. Она принцесса мафии, Кэл. О чем ты только думаешь?

В душе мне хочется рассмеяться от снисходительности, сквозящей в ее тоне.

Будто я боюсь долбаной мафии.

– Я знаю, кто она, и я никого не похищал. Елена вышла за меня замуж по собственной воле. Если хочешь знать в самых мерзких деталях, как она бегала за мной, а потом я за ней, я все тебе расскажу, как только ты обналичишь один из моих гребаных чеков.

– Разве она не должна была выйти замуж за кого-то другого? За какого-то репортера или журналиста? – Вайолет склоняет голову набок, изучая меня. – Ты ведь знаешь, что его нашли мертвым, верно?

Раздражение обжигает корень языка.

– Не понимаю, какое мне до этого дело.

Она поджимает губы, смотрит вниз, на свои сандалии.

– Наверное, никакого, это часть нашей проблемы.

Вынув руки из карманов, я поправляю ворот своей рубашки и качаю головой.

– Вообще-то, у нас нет никаких проблем. На самом деле, по твоему желанию, у нас и отношений никаких нет. – Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но замираю, заметив потрясение на ее лице.

– Знаешь, у меня всегда не было денег. Большую часть жизни, бедность – часть меня. Это хреново, и я подобного не пожелаю никому. Даже человеку, который до сего дня не признает меня за своего. – Вайолет моргает, напоминая мне девчушку, появившуюся на пороге много лет назад, смотревшую на меня, как на чужака.

Которым, полагаю, я для нее и остался. Даже сейчас.

– Я сообщу Джонасу, что работа тебе больше не нужна, – говорю я, направляясь обратно к двери «Огненной колесницы». – Постарайся убраться с моего острова до заката.

Сказав это, я возвращаюсь в бар.

Глава 16. Елена

Ухожу я недалеко, так как никто не дал мне времени изучить остров за пределами дома Кэла, поэтому я не знаю, где что находится.

Бегу, пока не оказываюсь в нескольких кварталах от бара, чувствуя, как ветер задирает юбку при каждом шаге. Хотя бы сегодня я надела трусики.

В конце ближайшей улицы есть автобусная станция, и я тут же прячусь в ней, стараясь не впасть в паранойю из-за отсутствия людей внутри.

Честно говоря, кажется, что на острове в принципе не так уж много народу.

По крайней мере так я себе говорю, когда подхожу к кассе и заглядываю в окошко в поисках жизни. Свет выключен, мониторы черные. Выглядит это так, будто здесь никто не появлялся несколько недель.

Со стоном опускаю голову на стойку, прислушиваюсь к своему телу, не появились ли признаки действия вещества, которое Винни вколол мне.

Прошло несколько минут, но я ничего не замечаю, кроме паники, которая разгорается в груди, пока я жду появления симптомов. Вздохнув, подхожу к одной из пластиковых скамеек перед кассой, опускаюсь на нее и достаю телефон.

Имя сестры появляется на экране, и я отклоняю видеозвонок, усталость затуманивает мой мозг. Телефон снова вибрирует, высвечивается несохраненный номер, который я знаю наизусть, отчего сердце сжимается в груди, подобно кулаку, защищая себя от боли.

Я скидываю и этот звонок, обмякаю на скамейке и опускаю голову на ее спинку.

Постукивая пальцами по голому колену, обдумываю свой следующий шаг. Времени, скорее всего, немного, учитывая, что Кэл знает остров, а я нет, к тому же он наверняка отслеживает мой телефон. Я всего в паре минут от бара и знаю, что первым делом он явно отправился бы меня искать на заброшенную автобусную станцию.

Потому что он умный. Хищник до мозга костей, вечно на страже, вечно обо всем осведомлен, как лев, который спрятался в траве перед атакой.

Я могла бы спрятаться в ванной или в кладовке. Может, найти дверь, которая закрывается на замок, или замаскировать свой запах землей из горшков с цветами, стоящих рядом с выходом.

Но глубоко в душе я знаю, что все это бесполезно. Кэл взял меня в жены не просто так, и шансов на то, что он так легко отпустит меня, попросту нет.

Я переворачиваю телефон в налившейся свинцом руке, гадая, была ли мама права, когда пыталась спасти меня от этой жизни.

По крайней мере с Матео я не была бы узницей собственных чувств; они словно капризные волны, которые плещутся туда-сюда, швыряя меня, как корабль, пока я пытаюсь сделать выбор между страстью и страхом. В последнее время обычно побеждает страсть, мой сексуально изголодавшийся разум замыкает каждый раз, когда я пересекаюсь с мужем.

Правда, страх звучит более логично. Я должна бояться Кэла. Должна все время думать о том, как сбежать от него подальше, а не похотливо таять каждый раз, когда он рядом.

Возможно, если бы я не была такой капризной, он не повел бы меня в бар, и тогда на меня не напали бы.

А может, никто бы не напал, если бы Кэл не оставил тебя одну.

Телефон звонит снова, на экране всплывает тот же номер; несмотря на собственное осуждение, я отвечаю, нажав на кнопку мизинцем, потому как все тело начало потихоньку превращаться в желе.

– Где ты, черт тебя подери? – голос Кэла – холодный и твердый, как сталь, – ударяет меня, подобно разряду молнии.

Мои губы расплываются в ленивой улыбке.

– Тебе действительно интересно?

– У меня нет привычки задавать вопросы, на которые мне не нужен ответ, – мрачно говорит он. – Ты же знаешь, что так делать нельзя, Елена.

Я кривлюсь, глядя на свое отражение в окошке.

– Говоришь, как мой отец.

Повисает длинная, многозначительная пауза, жар приливает к моим щекам.

– Вот как? – резко говорит Кэл. – Тогда возвращайся, и я накажу тебя как следует. Уложу тебя на свои колени и покажу, что бывает, когда убегаешь от меня.

Напряжение разрастается в моем теле, подобно клубку ниток, спутанных, как паутина, между бедер. Закусив губу, я пытаюсь переключиться на гнев, пылающий в груди; пока по киске расходится тепло, тело тает, представив себе картинку, как я лежу у него на коленях.

– Я от тебя не убегала, – лгу я, проглотив эмоцию, подступившую к горлу. – Тебя не было рядом, когда я ушла. Кстати, спасибо, что снова бросил меня одну. И спасибо, что нанял монстра в качестве няньки.

Кэл вздыхает, и я представляю, как он сжимает большим и указательным пальцами переносицу, пытаясь собраться с мыслями.

– Я и не думал, что Винсент так себя поведет. Я с ним разберусь.

Слезы обжигают глаза, и я шмыгаю носом, стараясь прогнать их прочь, затем поджимаю колени к груди. Опустив голову на колено и прижавшись к нему щекой, я тыкаю на экран телефона, чтобы посмотреть время.

– Мне здесь не нравится.

– Скажи мне, где ты, и я за тобой приеду.

– Нет, – отвечаю я, качая головой, хотя знаю, что он не видит меня. Мои веки слабеют, все мутнеет перед глазами, и мне кажется, что проще их закрыть. – Здесь. На острове Аплана. Мне одиноко.

Кэл молчит несколько секунд – так долго, что, когда он снова заговаривает, его голос доносится как сквозь сон.

– Да, – соглашается Кэл, холод исчезает из его тона вместе с одним-единственным слогом; я не знаю, с чем именно он соглашается.

Быть может, Аиду тоже было одиноко, и он привел Персефону в свой мир, потому что знал, что она принесет с собой свет.

Где-то вдалеке громко хлопает дверь, звук отдается под потолком. Чьи-то голоса плывут в моем направлении, подобно тучам; по мере приближения они становятся более грубыми и рассерженными.

Кэл едва слышно ругается.

– Елена, где ты?

На меня накатывает усталость, она медленно, но верно заполняет мой мозг, мешая сосредоточиться. Голоса приближаются, становятся более разъяренными; если бы я могла сфокусироваться на них, мне стало бы страшно. Но мой разум подобен плоту, который потерялся в море и медленно плывет по волнам, пока они уносят меня вдаль.

– Куда ты ушел? – спрашиваю я вместо ответа. По крайней мере, мне кажется, что спрашиваю, хотя я вдруг понимаю, что с трудом чувствую собственные губы.

– Нужно было кое с кем встретиться.

– С девушкой? – я не могу скрыть укол ревности; она скользит мимо и резко ударяет, подобно змеиному хвосту.

– Да. Но это не то, что ты думаешь. – Пауза, затем вздох. – Она моя сестра.

– У тебя есть сестра?

– Да. Что-то типа того. Все… сложно объяснить. – Кэл откашливается, и я задумываюсь, что он делает. Стоит ли он сейчас над распростертым телом Винни, прижимая пистолет к его виску, убеждаясь, что я в безопасности, прежде чем привести приговор в исполнение. – Но это все неважно, крошка. Скажи мне, где ты.

– Не знаю, – признаюсь я, слова даются все тяжелее. Звуки позади меня становятся громче, я слышу чьи-то шаги по бетонному полу, но глаза не открываю. – Какая-то автобусная станция.

– Автобусная станция? – Очередная длинная пауза, затем Кэл снова ругается, в трубке что-то шуршит. – Ты должна как можно скорее убраться оттуда.

– Не могу, – говорю я, тепло распространяется по венам, отчего все внутренности превращаются в желе. – Хочется спать.

– Елена. – Процеживает он сквозь зубы. – Винни вколол тебе разбавленную версию мощного наркотика, и он, похоже, начинает действовать. Ты должна перебороть его и выйти на улицу, где тебя смогут видеть люди.

Смех сотрясает мое тело; возле скамейки, на которой я лежу, появляются тени, я вижу их сквозь веки, но слишком устала, чтобы открыть глаза и посмотреть, что происходит. Возможно, сотрудники станции вернулись с обеда.

– Так-так-так, – говорит голос с акцентом, который я не могу распознать, – кто это у нас здесь, парни?

Все погружается во мрак.

Глава 17. Кэл

Я не из тех, кто часто теряет самообладание.

Что касается работы, тревога всегда была роскошью, которую я не мог себе позволить.

Но когда связь с Еленой вдруг обрывается, волнение пронизывает все мое существо, роет яму в моем теле и пускает корни. Я смотрю на стену в кабинете Джонаса, ожидая дольше, чем нужно, чтобы посмотреть, восстановится ли связь, прежде чем мои уши разрывает оглушающий телефонный звонок.

Он воет целую минуту, отчего у меня начинает дергаться глаз, взгляд слегка затуманивается. Раздражение вспыхивает под кожей, звук еще долго эхом отдается в голове после того, как телефон замолкает, и я медленно кладу его на металлический стол Джонаса, затем оборачиваюсь.

Винсент сидит привязанный скотчем к пластиковому стулу, один из грязных спортивных носков Джонаса торчит у него во рту, чтобы заглушить его жалкое нытье. Я его еще даже почти не тронул, а этот засранец уже два раза обоссался.

Сев на край стола, я свожу пальцы вместе и наблюдаю за тем, как он пытается высвободиться. Его страх был бы так сладок, если бы не ярость во взгляде, сообщающая мне, что он нисколько не раскаивается.

Отчего мне еще проще исполнить задуманное.

Через мгновение вибрирует телефон, на экране всплывает входящее от Джонаса.

Джонас: Станция тринадцать, на углу Пятой и Поплар. Я уже в пути.

Хотя его не было в баре всю неделю, Джонас всегда находился неподалеку, приглядывая за экспортом крафтового пива, над которым он работал в свободное время. Я добавил его в конференц-звонок, когда набрал номер Елены, на случай если он окажется ближе и успеет забрать ее быстрее.

Застегивая манжеты рукавов, я, как могу, стараюсь стереть с них кровь, восхищаясь тем, как Елена приложилась к Винсенту. Когда я вошел в бар, он лежал, свернувшись в клубок, на полу, пока Гвен пыталась разогнуть его руку, которая, как она сообщила, вкратце пересказывая случившееся, по ее мнению, была сломана.

Его пальцы определенно не сгибались, и он не мог ими пошевелить, когда я попросил об этом; и тут я заметил использованный шприц в другом конце зала – деталь, о которой Гвен нарочно умолчала, – я улыбнулся Винсенту и с силой наступил на уже поврежденную руку, наслаждаясь воплем, разрывавшем его грудь.

Если пальцы и были целы, то теперь они точно сломаны.

Затащив его в кабинет Джонаса с помощью Блю, который наконец вернулся с затянувшегося обеда, я сильно бью Винсента основанием ладони по распухшему носу, стараясь, чтобы хрящ тоже хрустнул. Пока я вытирал кровь и звонил Елене, Блю по моему приказу привязал Винсента к стулу и заткнул ему рот, ожидая, пока я поговорю с женой, прежде чем продолжить.

К несчастью для него, разговор, очевидно, закончился не так, как Винсент рассчитывал.

Блю наблюдает из угла комнаты, где он расположился на старом кожаном диване, сжимая в руке бутылку пива. Его небесно-голубые глаза прикованы ко мне, пока он молча ждет дальнейших приказов.

Сняв свой пиджак с крючка у двери, я встряхиваю его от возможной пыли и накидываю на плечи, обдумывая выдержку Блю. Он вернулся с обеда и сразу занялся работой, не задавая вопросов.

Такое качество обычно ищешь в каждом сотруднике. Солдат.

Я почти ничего не знаю о его прошлом, но квадратная короткая стрижка и выглядывающая из-под рукава рубашки тату в виде якоря говорят мне о том, что у него, вероятно, есть какой-то военный опыт, а это означает, ему известно что такое дисциплина и преданность.

То, что он работает здесь вышибалой, слегка приглушает мое раздражение на Джонаса и его дерьмовые навыки подбора персонала.

Лишь слегка.

– Ты просто оставишь его здесь? – спрашивает Блю, вскинув густую бровь, когда я направляюсь к двери.

Пауза.

– Ты что-то имеешь против?

Он поднимает свободную руку и качает головой.

– Не-а. Просто проверяю, правильно ли я понял.

– Я за ним вернусь. Не выпускай его из поля зрения и не пускай сюда никого, пока меня нет.

Захлопнув за собой дверь сильнее, чем было необходимо, я быстрым взглядом окидываю бар, убеждаясь, что все посетители успели выйти. Выкинув тощую задницу Гвен на тротуар, я сообщил нескольким подошедшим гостям, что мы закрываемся пораньше, и закрыл двери на засов, чтобы никто не смог попасть внутрь.

Выйдя через заднюю дверь, я закрываю ее на замок, иду к своей машине и сообщаю водителю – водители здесь меняются так часто, что я даже не стал запоминать его имя, – о месте назначения. Он ведет автомобиль по улицам, практически пустым в это время года, пока мы наконец не сворачиваем на Пятую авеню и не останавливаемся перед станцией номер тринадцать.

Эта станция закрыта уже многие годы. Семья Примроуз, основных владельцев острова, несколько лет назад сократила финансирование транспорта, сказав, что у нас недостаточно туристов каждое лето, чтобы отбить расходы.

Поэтому немногочисленные станции на острове были переделаны под что-то более прибыльное или – как в южной части острова – стали рассадником криминальной активности.

Конкретно эта славится темными сделками, но Елена, конечно, об этом не знала, потому что я бросил ее посреди своего мира и совсем ничего не объяснил.

Забрал ее из одной клетки и заточил в другой, причем, вероятно, зря, смотря что я обнаружу внутри.

Если они хоть пальцем ее тронули, я даже не знаю, что с ними сделаю. Уже давно я не устраивал резню, но теперь, когда выхожу из машины и направляюсь к стеклянной двери, именно эта картина всплывает в моей голове.

Я тоже в этом виноват.

Эта мысль – как отравленный клинок в животе, приносящий быструю болезненную кончину.

Хоть я и говорил, что она бесполезна для меня мертвой, но сам же отправил ее по тропе смерти.

Джонас встречает меня прямо за дверью, в уголке его рта торчит пластиковая зубочистка. Он расстегивает свою кожаную куртку и идет со мной в ногу, пока мы осматриваем помещение в поисках следов нападения или борьбы.

Я ничего не замечаю вначале; Джонас молча уходит проверять уборные, оставив меня гадать, не почудились ли мне те звуки и голоса, что я слышал по телефону.

В передней части зала я вдруг вижу копну темных волос, затем удивленно приглядываюсь, не узнав сначала фигуру, которой они принадлежат.

Елена лежит на пластиковой скамейке, подол платья задран, волосы мокрые от пота и…

– Твою мать, – бормочу я, гнев вспыхивает во мне, пронизывая до мозга костей. Я замираю на месте, глаза скользят по ее бессознательному телу, пульс учащается по мере нарастания ярости.

Буква К, вырезанная на ее бедре, виднеется из-под платья, и рана отчасти открыта; кожа испачкана кровью, длинными мазками, словно нападавший проводил по ней пальцами.

Лапал то, что принадлежит мне, мать его.

Я слышу приближающиеся шаги Джонаса, когда он возвращается из туалетов, он резко втягивает ртом воздух, завидев ее.

– Черт возьми, – говорит он, проводя рукой по кучерявым волосам. – Это…

Проглотив комок отвращения, застрявший в горле, я киваю.

– Похоже на то.

– Как это вообще возможно? – спрашивает он, нахмурившись. – Еще даже десять минут не прошло после того, как ваш разговор прервался, а на нее уже во второй раз за день напали?

Ярость накатывает волнами, меня обуревает непреодолимое желание изувечить людей, которые сделали это с ней; при виде ее, лежащей здесь, беззащитной и использованной, во мне вспыхивает примитивная реакция, разжигающая в душе огонь.

Джонас бросает на меня взгляд.

– Думаешь, они…

Сжав зубы, я обрываю его, резко покачав головой, не желая даже думать об этом, хотя ситуация выглядит не очень многообещающей.

– Давай перенесем ее в безопасное место, а потом я со всем разберусь.

– Разве ей не лучше в больницу?..

Я резко поворачиваю голову в его сторону, ноздри раздуваются от невысказанного намека.

– Думаешь, они найдут то, чего я не смогу? Что-то, с чем я не смогу справиться?

– Нет, просто подумал, может, ей понадобится передышка. Ну, знаешь, на случай, если она очнется и будет помнить только о нападении и том, как ты оставил ее одну в незнакомом, прямо скажем, сомнительном баре.

Обойдя скамейку, я отмечаю каждую ссадину на ее теле, запоминая их на будущее. Фиолетовый фингал под глазом, шея красная, словно кто-то душил ее. Сняв пиджак, я поправляю ее платье на бедрах и плотно закутываю в него.

– Думаешь, здесь есть система безопасности? Камера, аудио? – Оглянувшись вокруг, Джонас хмурится. – Хотя представить не могу, чтобы они заморачивались всем этим в заброшенном здании. Преступность здесь не такая, как в городе. Здесь она не… организованная.

Просунув руки под тело Елены, я поднимаю ее со скамейки, убеждаюсь, что пиджак прикрывает ее всю. Прижимая ее к груди, я игнорирую вонь органических выделений в ее волосах и несу к выходу.

Пока иду, сердце бешено колотится в груди, чувство вины распускается внутри подобно ядовитому цветку; одна ошибка, и я покойник. Раб агрессии и боли, я все же стараюсь держать себя в руках.

Любой, кто к ней прикоснулся, сдохнет.

– Андерсон, – зовет Джонас, когда я подхожу к двери. Я оглядываюсь через плечо, вижу, как он стоит возле окна кассы и держит в руке, как оказывается, записку с логотипом Риччи. Он вскидывает бровь.

Тяжело дыша, я сосредотачиваюсь на клочке бумаги, поправляю Елену на руках, чтобы она не сползла. Мысли пускаются галопом, стараясь сосредоточиться на одном, пока кровь в венах превращается в электричество, которое с бешеной скоростью пульсирует во мне.

Записка насмехается надо мной, доказательство того, что Рафаэль и Кармен все еще пытаются протолкнуть идею о том, что я украл их дочь. Уверен, это была очередная уловка, чтобы выставить меня еще большим чудовищем; кто бы ни напал на Елену, наверняка он замел все следы, чтобы выставить меня в худшем свете.

Но как они узнали, что она будет там?

Мозгу не терпится разгадать эту загадку, я пытаюсь понять, замешан ли в этом Винсент или же это лишь череда неудач, но затем вспоминаю о сломленной богине у меня на руках.

Сейчас важнее оказать Елене медицинскую помощь, поэтому я покидаю здание и укладываю ее на заднее сиденье машины. Джонас вскоре тоже выходит наружу, садится в авто и уезжает в противоположном направлении.

Глава 18. Елена

Когда я была маленькой, мама однажды решила вылечить мой синяк под глазом при помощи теплого компресса. Она клялась, что тепло заставит сосуды расшириться, и я смогу пойти на следующий день в школу, не стыдясь, что ввязалась в очередную драку.

Не помогло; наоборот, от тепла фингал раздулся, из-за чего несколько дней глаз был заплывшим. В школу пришлось надеть повязку, а мои щеки залились краской, когда другие девочки начали перешептываться и показывать на меня пальцем, будто синяки в частной католической школе для учениц не были обычным делом.

В каждой из нас было накоплено больше гнева, чем могло уместиться в наших маленьких телах – результат жизни, которая подавляла все наши порывы, и это часто проявлялось в летающих кулаках и скинутых туфлях.

Родители никогда не спрашивали, что произошло, когда я заявлялась домой с новым синяком или ссадиной, но в глазах отца всегда появлялся какой-то блеск, отчего в моей груди густо разливалось тепло. Так он молча сообщал мне, что гордился мной, пусть и не знал, при каких обстоятельствах я подралась.

Это было и неважно, потому что я Риччи, и борьба у меня в крови. От меня ожидали подобного.

Даже поощряли, в пределах разумного.

Поэтому, когда я открываю глаза и вижу перед собой твердый, возмущенный взгляд мужа, я мгновенно вскакиваю. В основном потому, что не знаю, отчего он так сурово на меня смотрит.

Прогоняя прочь сон, я оглядываю комнату, узнаю черную мебель и шторы на окнах нашей спальни. Если бы не тусклый свет лампы на прикроватной тумбочке, мы бы сидели в полной темноте.

– Привет, – хрипло говорю я, единственное слово обдирает горло.

– Пей, – бросает Кэл, протягивая мне одноразовый стаканчик с трубочкой. Он встречается со мной взглядом, прямым и лишенным любых эмоций.

Ни намека на облегчение.

Все эти разговоры о его подходе к больным. Я всегда слышала, что доктор Андерсон относился умело, но холодно к своим пациентам, однако до сих пор не видела этого на практике.

Это сильно… его тон не терпит возражений. Сильный контраст со спокойным, но верным своему делу человеком, которого я знала, хотя, полагаю, в медицине этому всему мало места.

Я покорно пью, стараясь сохранять спокойствие, несмотря на то, что жидкость обжигает горло.

Сжимая трубочку губами, я внимательно смотрю на Кэла, когда он опускает взгляд на мой подбородок. На нем тот же костюм, что я видела в прошлый раз, только теперь он весь помятый и в каких-то пятнах, а волосы взъерошены и торчат в разные стороны, словно он беспрерывно проводил по ним рукой.

Сожалеет ли он, что оставил тебя одну?

«Скорее всего, нет», – молча размышляю я, переводя внимание на боль в собственном теле.

Глаз пульсирует в такт биению сердца, а каждый мускул ноет от боли, будто я без подготовки пробежала марафон.

Поставив стакан на прикроватную тумбочку, я вытягиваю руки над головой, морщусь, когда меня словно пронзают тысячи кинжалов, отчего я вздрагиваю. Опустив руки, я провожу ладонью по волосам, замираю, когда чувствую в них что-то странное.

– Что… – начинаю я, натягивая прядь на уровне подборка, чтобы понять, в чем дело. Белая субстанция склеивает волосы, и я морщу нос, пытаясь понять по запаху, что это такое.

– Тебе лучше не знать, – сквозь зубы процеживает Кэл, соединяя ладони воедино.

Я в изумлении вскидываю брови.

– Что произошло?

– Какие-то люди нашли тебя на той автобусной станции, – говорит он, его голос, низкий и опасный, ударяет меня, словно плеть. – Не знаю, кто они и связаны ли они с кем-то важным, но, полагаю, это не имеет значения. Уже поздно.

К моему горлу подступает тошнота. Зажмурившись, я пытаюсь вспомнить хоть что-то из того, что произошло перед тем, как я отключилась, но все как в тумане. Размытый фильм без звука, только чувство, что меня загнали в угол.

Чувство, от которого я пыталась убежать всю свою жизнь, чтобы в конце концов снова оказаться в его объятиях.

– Что они со мной сделали?

На его челюсти вздувается желвак.

– Не знаю. Я ждал, пока ты проснешься, чтобы мы могли это выяснить.

Слезы снова обжигают глаза, и я отпускаю прядь волос, приготовившись откинуть ее с лица.

Но в этом нет необходимости. Я чувствую, как они слипаются, прожигают глаза своим присутствием, но не падают на лицо. Стыд накатывает на меня мощной яростной волной, заставляя неистово дрожать, и я сжимаю руки в кулаки, пытаясь отогнать страх и замешательство.

Воспоминание протискивается вперед: я дерусь с барменом, которого Кэл попросил присмотреть за мной, а тот двинул мне локтем в лицо и воткнул в ногу иглу.

Когда я переживаю этот момент, все остальное тоже всплывает в памяти.

Я помню, как бежала.

Помню голоса.

Помню, как Кэл уговаривал вернуться.

А затем… ничего.

– Не помню ничего после нашего разговора по телефону, – говорю я, прогоняя воспоминания прочь.

Его взгляд становится еще более жестким, глаза мрачнеют, пока не становятся угольно-черными. Практически дьявольскими.

– Ты отключилась до того, как успела повесить трубку. Доза гамма-гидроксибутирата[14], которую Винсент тебе вколол, была недостаточно сильной, чтобы подействовать незамедлительно, но я замечал, как ты начала отключаться, пока мы разговаривали.

– Он накачал меня наркотиком?

– Да. – Откинувшись в кресле, Кэл крепко сжимает руками колени, отчего пластырь отклеивается с его пальцев, обнажая разбитые кровавые костяшки.

Цвет почти такой же, как пятна на его рубашке.

Я смотрю на израненную плоть, тепло разливается в животе и подкатывает к горлу. Встав на ноги, Кэл подходит к кровати и усаживается на краешек матраса, затем здоровой рукой берет меня за подбородок.

– Ты убил его? – спрашиваю я, подавшись ближе к нему, несмотря на боль. С ним боль – это нечто само собой разумеющееся.

– Нет, – мягко отвечает он, медленно поворачивая голову, изучая каждый дюйм моего тела на предмет повреждений. Я хмурюсь, открываю рот, чтобы возмутиться, но он качает головой и поворачивает меня к себе так, чтобы я встретилась с ним взглядом. – Подумал, ты захочешь посмотреть?

* * *

Я так и знала.

Кэл ломает замок постройки во дворе при помощи болтореза и одной рукой открывает дверь, жестом приказывая мне войти внутрь. Босые ноги наступают на сырую землю, а резкий прохладный воздух заставляет обнять себя руками, несмотря на плотный халат, который Марселин дала мне, когда я вышла из спальни.

После короткого осмотра мы поняли, что меня никто не насиловал, и мы отправились вниз. Марселин дала мне обезболивающее, и мы вышли во двор через заднюю дверь. Как только мы обошли дом и оказались у небольшой лачуги, меня осенило.

– Знаешь, – говорю я, пока мы идем вглубь постройки, пытаясь заглушить сердце, колотящееся в ушах, – это место не такое уж и укромное. Я сразу поняла, что к чему, еще в первый день.

Кэл бросает на меня взгляд и включает свет в коротком коридоре.

– Я ни от кого этого и не скрываю.

– Нет?

– От людей на острове? Вряд ли.

– Потому что тебе принадлежит половина всего здесь? – Мы доходим до конца коридора и останавливаемся перед закрытой дверью.

– Мне не принадлежит половина острова, – отвечает он, смахивая пушинку с моего халата. – Я инвестировал во многие прибыльные заведения здесь и унаследовал несколько коммерческих зданий. В добавок к этому, я проработал волонтером огромное количество часов в местной больнице, а еще часто предоставляю гранты для исследовательских программ и тому подобного.

– Значит… тебе принадлежат люди. – Что, как я полагаю, объясняет, почему никто не вмешался тогда в баре. Кто захочет лезть в дела дьявола?

– Ты удивишься, когда узнаешь, на что люди готовы закрыть глаза, когда их нужды удовлетворяются. И даже больше.

Затем Кэл открывает дверь, и мы оказываемся в огромной комнате со стенами из цемента, заставленной шкафчиками. В центре лежит Винсент, раздетый, пристегнутый ремнями к каталке, во рту грязная тряпка.

По моей коже бегут мурашки, когда я вижу рану размером с десятицентовую монету в его животе и окровавленную марлю вокруг его левой руки. Рядом с каталкой стоит небольшая тележка на колесиках, на ней расположились различные инструменты рядом с подносом, на котором лежат ногти.

И они не просто сострижены.

Кэл подходит к раковине и ополаскивает руки. Он смотрит на меня, пока вытирает их, на лице непонятное выражение.

Я сглатываю ком в горле, вхожу внутрь, позволяя двери захлопнуться за моей спиной.

Винсент стонет, глаза расширяются, когда он видит меня, и начинает дергаться на месте. Пытаясь порвать ремни, он трясется с такой силой, что каталка двигается вперед-назад.

– Что ты будешь с ним делать? – спрашиваю я, глядя, как Кэл приближается к Винсенту и берет со столика какой-то пузырек и шприц.

Он прищуривается, переворачивает пузырек, втыкает иглу через крышку и наполняет шприц. Поставив склянку обратно, он поднимает взгляд на меня, не прерывая зрительного контакта, вонзает иглу в шею Винсента и вводит содержимое.

Крики Винсента становятся громче и интенсивнее, словно кто-то насильно вырывает их из его груди.

Мое сердце начинает биться все чаще, пока я смотрю на его страдания и агонию. Не знаю, насколько сильную дозу Кэл ему ввел, отключится ли Винсент, прежде чем Кэл перейдет к главной части.

– Времени мало, – говорит Кэл, надевая пару резиновых перчаток. Он поднимает с пола циркулярную пилу и вставляет вилку в ближайшую розетку.

Я приоткрываю рот.

– Ты собираешься использовать это?

Бросив взгляд на пилу, он кивает.

– Я такого не прощаю, Елена. Человеку, который перешел мне дорогу, не будет пощады.

Все происходит не так быстро, как я ожидаю, но как только Кэл подносит лезвие к груди Винсента, я не могу отвести глаз, зачарованная тем, как кожа и кости расступаются перед ним, преклоняясь перед силой и точностью Кэла.

Словно души, которые преклоняются перед смертью.

Все мое нутро горит, пока я наблюдаю за его работой, наполняясь тревогой, правда, не от крови передо мной, а от того, что мне вовсе не противно.

Я жду, пока наступит шок, пока тело онемеет, а мозг попытается защитить меня от травмы, но этого не происходит. Небольшой огонек горит в моей груди, пока Кэл вскрывает Винсента, и я сжимаю бедра, чтобы сдержать чувства.

Может, дело в том, что я принцесса мафии; смерть мне определенно знакома.

Или, может, дело в том, что жестокость всегда была мне присуща, всегда владела мной так, как никем другим.

Когда растешь в мире la famiglia, ты учишься привыкать к жестокости. Давать сдачи, когда появляется возможность, но в целом, а особенно если в деле замешаны мужчины, учишься мириться с ней.

Вот почему я собиралась выйти замуж за Матео де Лука.

Вот почему думала, что смогу справиться с ним.

Когда Кэл заканчивает через несколько минут, вытирает лицо предплечьем и размазывает кровь по щеке, меня встречает опьяняющая, мощная волна возбуждения.

Быстро прибравшись, он ведет меня от лачуги обратно в дом; я даже не сопротивляюсь, слишком потерянная в шторме, бушующем внутри меня и угрожающем затопить все вокруг мощным ливнем.

Приведя в ванную, примыкающую к нашей спальне, он останавливает меня перед стеклянной душевой, тянется внутрь кабинки и открывает кран. Его руки покрыты кровью Винсента, одежда испорчена, но, кажется, ему абсолютно наплевать, когда он тянется ко мне.

Воздух густеет от пара и страсти, тяжело давит на нас, пока мы молча стоим друг напротив друга.

Скинув халат с моих плеч, он не сводит с меня глаз, словно боится, что может разрушить этот хрупкий момент.

Скользя пальцами под платьем, тем же красным, что было на мне вчера, он начинает медленно подниматься вверх по моим бедрам, останавливаясь на мгновение, когда достигает самого пика.

Кэл сглатывает в тот же момент, когда прохладный воздух обдает мои кружевные трусики, отчего по бедрам бегут мурашки. Проведя пальцем по шраму, он хмурится, когда я морщусь, прикусывая кончик языка, пока боль пронзает раненую плоть.

Сердце бешено колотится в груди, бьется о ребра, как заточенный в клетке монстр, жаждущий вырваться на свободу. Чувство неловкости поднимает свою мерзкую голову, заставляя меня задуматься, слышит ли он его тоже; плохо ли, что мой муж будет знать, как влияет на меня.

Кэл продолжает задирать мое платье, оголяет живот и останавливается, когда доходит до груди. В его взгляде пляшут угрожающие огоньки, отчего все внутри меня тает, страстно желая его прикосновений к моей коже.

Он двигается выше, проводит большими пальцами по моим соскам, отчего они твердеют, а моя грудь заливается краской. Одним быстрым движением он срывает с меня платье через голову и бросает на пол, затем делает шаг назад и кивает на душ.

– Тебе нужна помощь? – спрашивает он, отрывая от меня взгляд.

Облизнув губы, я качаю головой, разворачиваюсь и встаю под горячую струю, позволяя ей смыть с меня всю грязь. Я беру кусок мыла с одной из встроенных полок и принимаюсь смывать с себя остатки последних двадцати четырех часов.

Я стою лицом к стене и изучаю свое тело на предмет еще каких-либо травм, когда слышу скрип двери позади себя. Кэл тянется мимо меня к бутыльке с гранатовым шампунем, который я привезла из дома, наливает в ладонь щедрую порцию и равномерно распределяет его по рукам.

Через несколько секунд я чувствую, как его руки касаются моей головы, массируя кожу и намыливая волосы. Когда я нахожу порез на внутренней части бедра, колени подкашиваются, а рука скользит между ног, проведя по покрытому кружевами клитору, пока я пытаюсь удержать равновесие.

Напряжение нарастает в моем животе, когда внезапное прикосновение сочетается с его плавными движениями, и я кусаю губу, чтобы сдержать стон.

Моя кожа горит, а кровь вскипает, усиливая желание.

С ним я всегда хочу большего.

Кэл передвигает меня так, что моя голова оказывается прямо под струей воды, затем аккуратно ополаскивает волосы.

– Молодец, крошка, – тихо шепчет Кэл; я даже не уверена, что он вообще что-то сказал.

Я поднимаю руки и упираюсь в черную плитку на стене.

– В смысле?

– То, как ты наваляла Винсенту. Не каждая на твоем месте справилась бы с ним. Молодец.

В горле застревает теплый комок от его слов, ласкающих мою кожу, словно мед. Мы оба тяжело дышим, мне кажется, что я перевозбудилась в погоне за ощущением, которое должно прогнать прочь дурные воспоминания.

Медленно повернувшись, я намеренно задерживаю дыхание, не зная, как он отреагирует на смену положения. Кэл так близко, чуть в стороне от потока воды, наклонился наполовину, чтобы помочь.

Он хмурится, когда я поднимаю голову, открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают на языке, когда мои руки прижимаются к его твердой груди и скользят вокруг ворота его рубашки.

Медленно выдохнув, я подаюсь вперед, прижимаюсь к нему и в третий раз за наш короткий брак целую его.

Глава 19. Кэл

Немногих женщин я целовал за свою жизнь.

Трахал куда больше.

Мне никогда особо не нравилось целоваться.

Это слишком интимный момент, который делает тебя уязвимым. Когда чьи-то губы ласкают твои, остается слишком много вариантов для атаки, а я всю жизнь провел настороже, в полной готовности отразить нападение.

Но когда Елена прижимается ко мне, обвив шею руками, и притягивает мои губы к своим, я позволяю ей это сделать. Это более невинный жест, чем сцены в моей голове, в которых я прижимаю ее к стене и пронзаю своим членом, будто за последние двадцать четыре часа у нее и так не было стресса.

Я не должен хотеть добавить собственный бренд к смеси в ее волосах.

Не знаю почему, но каждый раз, когда наши губы сливаются воедино, она чертовски божественна на вкус; как священная скрижаль, написанная, чтобы избавить меня от грехов. Такая сладкая, сочная и совершенно невинная себе на беду.

С другой стороны, действительно невинная душа наверняка не стала бы смотреть на меня таким взглядом, после того как я убил Винсента. Наверняка не стала бы целовать меня, когда я все еще в его крови.

Возможно, она темнее, чем мы оба полагаем.

Ее грудь прижимается ко мне, соски пронзают кожу, и я встаю под воду, раз уж все равно намок. Заставив ее сделать шаг назад, я поворачиваюсь так, что Елена оказывается зажатой между мной и стеной, с опущенными вниз руками, я хватаю ее бедро, пока она не начинает стонать от моего прикосновения.

Мое горячее дыхание обдает ее лицо, для этого приходится прилагать осознанное усилие с моей стороны, пока меня увлекает ее язычок, воюющий с моим. Елена безудержна и твердо намерена получить от меня то, что хочет; я стону, когда она кусает мою нижнюю губу, вся моя уверенность рушится, член твердеет.

Скользя руками вверх по ее бедрам, я обхватываю упругие округлости ее зада и делаю движение бедрами вперед, поднимая ее. Елена двигается со мной в такт и, не прерывая поцелуя, запрыгивает на меня; мы оба стонем, когда ее ноги обхватывают мою талию, и я прижимаю ее обратно к стене.

– Я хочу тебя, – шепчет она мне в губы, нежно вздыхая, когда я провожу пальцами по гранату на ее коже, прежде чем скользнуть по ее твердому соску.

Вода льется на нас обоих, ее голова чуть в стороне от струи; она смотрит на меня своими золотистыми глазами, наполненными желанием.

Я знаю, что она хочет меня – в этом всегда и была проблема.

Но прямо сейчас, когда передо мной ее великолепное тело, когда ее грудь тяжело вздымается от каждого сладостного вздоха, киска пульсирует там, где встречается с моим животом, вода струится по коже, каждый дюйм которой я хочу ласкать языком, – я не помню ни о чем, кроме того, что она моя.

Несмотря на то, как она оказалась здесь, или нехватку любви между нами, она все равно моя.

– Уверена? – невольно спрашиваю я, нуждаясь в вербальном заверении даже теперь.

Она кивает.

– Сделай меня своей.

Прервав наш поцелуй, я опускаю голову и подсаживаю ее повыше, пока ее сосок не оказывается у меня во рту; быстрыми короткими движениями я обвожу его языком, отчего все ее тело содрогается.

– О, моя маленькая Персефона, – говорю я, медленно обводя ее розовые пики и не прерывая зрительного контакта. – Ты уже и так моя.

Несмотря на фиолетовый синяк под глазом, она зажмуривается, когда я принимаюсь ласкать ее губы своими, посасывать и облизывать, пока она не превращается в стонущую, извивающуюся, роковую красавицу. Ее пальцы скользят по моим мокрым волосам, прося больше; бедра двигаются вперед-назад, моля не останавливаться.

Чуть отстранившись, я выпускаю сосок изо рта и принимаюсь делать то же самое со вторым; облизываю его снизу вверх, заменяя капли воды своей ДНК, отчего она изгибается еще сильнее.

Пальцы глубоко впиваются в ее зад, определенно оставляя синяки, но в эту секунду мне все равно.

Я хочу оставить на ней как можно больше отметин. Чтобы кожа была фиолетовой от моих пальцев, губы красные от моих, киска распухла и сочилась моей спермой.

Рассечь ее плоть, чтобы она кровоточила для меня.

Я хочу, чтобы после сегодняшней ночи не осталось вопросов о том, в чьей постели она спит. Чей член берет так, как я ей его дам. Чья кровь поет для нее.

Температура моего тела резко повышается от мысли, я чувствую необходимость как можно скорее приступить к делу. Я нежно прикусываю ее, чтобы проверить реакцию; Елена изгибает спину, молча прося еще. Зажав ее сосок меж зубов, я кусаю его, наблюдаю, как вскидывается ее подбородок и открываются глаза.

– Да-а, – выдыхает она, хватая меня за волосы.

– Нравится? – шепчу я, увеличивая давление.

Ее горло сокращается, когда она кивает.

Широко улыбаясь, я кусаю еще раз, затем ставлю ее на пол и опускаюсь ниже; руки обвивают ее бедра, чтобы перекинуть их через мои плечи, затем встаю на колени. Ее бледно-розовые трусики насквозь промокли и не скрывают очертания ее распухшей киски от моего голодного взгляда.

Я облизываю губы и смотрю на нее снизу вверх, пока мои руки скользят вверх по бедрам, и большой палец проникает под ткань. Трусики кружевные, поэтому рвутся практически без усилий, после чего я отбрасываю их в сторону и секунду наслаждаюсь шелковистой плотью между бедер моей жены.

Елена берет себя одной рукой за грудь и нежно сжимает. Она наблюдает горящими глазами за каждым моим движением. Я наклоняюсь вперед, провожу губами по ее бедру, и она не отводит глаз.

Я замираю, заметив свежий порез, сделанный тем, кто напал на нее на автобусной станции; небольшая рана, которую нанес плохо умеющий обращаться с ножом человек, касается буквы К, которую вырезал я.

Елена смотрит на меня сверху вниз, эмоции заполняют ее зрачки, словно моя нерешительность снова вызывает в ней дурные воспоминания. На секунду стиснув зубы, я наклоняюсь и вонзаюсь зубами в рану, заново вскрывая ее.

Кровь тут же выступает на порезе, я припадаю к нему ртом и медленно провожу языком по жидкости с привкусом меди.

Я кружусь туда-сюда, позволяя ей напитать мои вкусовые рецепторы, наслаждаясь отсутствием сопротивления с ее стороны. Наслаждаясь восхищением в ее взгляде.

Елена дрожит, царапает мою голову, пока я посасываю рану, отчаянно пытаясь запомнить вкус, однако она не прерывает зрительного контакта. Словно я актер в пьесе, поставленной специально для нее, и она не может отвести глаз, потому что боится пропустить что-то очень важное.

Что ж, если она хочет шоу, я его ей устрою.

Оставив рану в покое, я двигаюсь глубже внутрь, размазывая кровь и наслаждаясь тем, как алый сочетается с ее кремовой кожей, словно поле красно-белых маков.

У меня сводит живот, когда я добираюсь до ее поблескивающей киски. Я провожу носом по ее губам, вдыхаю аромат возбуждения. Обхватив руками ее бедра, я плотнее прижимаю Елену к стене, медленно принимаюсь за дело, открываю ее языком и кончиком атакую клитор.

Она вскрикивает от первого же прикосновения к чувствительной плоти, ноги уже дрожат на уровне моих ушей, словно она ждала именно этого.

Меня это только подзадоривает, и я удваиваю усилия, прильнув губами к ее влажному центру, облизывая и дразня, пока сам не начинаю стонать, опьяненный ее сладостным вкусом.

До той нашей ночи я несколько лет ни с кем не был. После немного хаотичного тяжелого расставания я погрузился в работу и пытался наладить отношения с сестрой, отказав себе в базовых плотских утехах.

До прошлого Рождества я и не знал, что упускал все это время.

Не понимал, что практически жил без одной из своих конечностей и делал вид, будто это нормально.

Я обезумел от отчаянного желания погрузиться в нее после того, как долго жаждал ее. Она была настолько же неистова, сливаясь со мной в каждом движении, готовая подчинятся каждому моему приказу, но времени у нас было мало. Искра быстро вспыхнула и прогорела еще до того, как успела превратиться в пламя.

В этот раз все будет по-другому.

– Кэллум… – выдавливает она, сжимая бедра, прижимая меня к себе сильнее. – Пожалуйста.

Ее клитор пульсирует под моим языком, и я жадно посасываю этот пучок нервных окончаний, словно противоядие от жалкой жизни. Ее движения посылают разряд электричества по моим венам, и я принимаюсь ласкать ее быстрее и жестче.

– Пожалуйста что? – спрашиваю я, отстраняясь от киски; слова вибрируют на ее коже, и она яро содрогается, замерев на краю обрыва.

Возобновив усилия, я располагаю язык слегка под углом и делаю вращательные движения против часовой стрелки, замедлившись, пока Елена не откидывает голову назад и не принимается двигать бедрами мне в такт.

Замерев, не услышав ответа, я вскидываю бровь и снова отстраняюсь. Она стонет, дергает меня за волосы, пытаясь заставить продолжить.

– Пожалуйста что, Елена? – твердо повторяю я.

Она хмурится, брови почти сливаются в одну.

– Ты и сам знаешь что.

– Хочу, чтобы ты это сказала.

Отпустив мои волосы, она смотрит на меня сверху вниз.

– Ты серьезно?

– Я бы ни за что не стал шутить по поводу того, как заставить тебя кончить. – Мой член твердеет, как камень, от одной мысли.

– Тогда почему бы тебе просто не сделать это?

– Сделаю, – обещаю я, горячо выдохнув на ее клитор. Она вздрагивает, сглатывает комок в горле и снова хватает меня за волосы. – Как только ты меня попросишь.

Сжав зубы, Елена раздувает ноздри, ее мозгу, скорее всего, даже трудно понять, чего я от нее хочу. В любой другой ситуации Елена бы уже сделала это, но пока она пребывает на грани оргазма, послушание находится где-то на задворках сознания.

И все же через секунду она потерянно хнычет:

– Пожалуйста, дай мне кончить, Кэллум. Я тебя умоляю.

Прежде чем она успевает закончить предложение, я снова принимаюсь за дело, открываю ее языком и наслаждаюсь клитором. Он распухает от моих манипуляций, пульсирует в такт моему сердцебиению, затем наконец, когда я вывожу на нем восьмерку, она надламывается.

Рот открывается в беззвучном крике, бедра сжимают мою голову. Она до боли хватает меня за волосы и кончает так бурно, что, кажется, будто у нее перехватило дыхание.

Я принимаю ее соки, смешанные с водой, чуть ли не кончая сам, пока она увлажняет мое лицо.

Когда волна удовольствия накрывает ее, как цунами после подводного землетрясения, она изгибает спину, словно пытаясь продлить ощущение.

Наконец, Елена прислоняется к стене, я отстраняюсь, напоследок провожу языком по ее киске, прежде чем вытереть рот о внутреннюю часть бедра и аккуратно убрать ее ноги с моей шеи.

Она тяжело дышит, пока я с трудом встаю в полный рост; мой член так набух, что перед глазами все плывет. Бросив взгляд на бугорок под моими штанами, она ухмыляется и проводит по нему дрожащей рукой.

Я дергаюсь от прикосновения, наверное, хватит еще одного, чтобы взорваться. Ее обнаженное тело практически сияет, когда она делает шаг вперед, снова прижимаясь ко мне, в ее золотистых глазах игривые искорки.

– Твоя очередь? – спрашивает она, но я качаю головой, опускаю руки, чтобы снова заключить ее в тесные объятия. Ее ноги мгновенно обвиваются вокруг меня, и я поворачиваюсь так, что она оказывается прижата к стеклянной двери душевой. Я поддерживаю ее бедрами, пока пытаюсь расстегнуть ширинку.

– Во рту его надолго не хватит, – выдавливаю я, руки дрожат от безудержного желания. Я замираю, жадно вбираю глазами влажные изгибы ее тела, пораженный аккуратными синяками от пальцев, которые оставил после себя. – Нужно еще раз кончить в эту сладкую киску.

– Да… – протягивает она, опуская руки, чтобы помочь мне вытащить его.

Ее дыхание замирает, когда мой член вырывается на свободу; на головке прозрачная жемчужина – доказательство того, как сильно я ее хочу. Она кусает губу, глядя на меня из-под длинных ресниц, обхватывает пальцами – которые почти не касаются друг друга – мой ствол, медленно проводит ими вверх и вниз.

Я стону, зарываюсь носом в ее волосы и делаю глубокий вдох. Ее движения зажигают искры в моем теле, заставляя яйца болеть от необходимости разрядиться.

– Господи, – рычу я, сжимая ее бедра, пока не чувствую, как остаются новые синяки. – Я не могу, Елена. Ты слишком хороша, и я не собираюсь кончать в твою руку в наш первый раз.

– Технически это наш четвертый раз, – говорит она, набирая темп и сжимая сильнее, затуманивая мой взор. – Кончи для меня, Кэллум.

Снова покачав головой, я убираю ее руку и прижимаю задницу к стеклу.

– О, да, крошка. – Взяв член в руку, я располагаю его у ее входа. – Но ты пожалеешь, что открыла эту дверь. К тому времени, как я с тобой закончу, я накачаю тебя так, что моя сперма будет сочится из каждой твоей поры. Ты будешь потеть мной, и больше никогда никто другой к тебе не притронется.

Свободной рукой я хватаю ее за подбородок, заставляя посмотреть мне в глаза, затем вхожу, медленно, на всю длину, в ее влажное тепло.

Она обхватывает ладонями мою голову и страстно целует; мы стонем, когда наши тела сливаются воедино, скрепляя наш брак и подтверждая мою одержимость раз и навсегда.

Глава 20. Елена

Наконец, я довольна.

Эта мысль расцветает в моем мозгу, пока Кэл насаживает меня на свой член, головка которого практически щекочет матку. Возбуждение мешает дышать, распускаясь в груди, подобно цветку после напряженной ночи; один за одним разворачивается каждый лепесток, пока бутон окончательно не раскрывается, готовый впитать солнечный свет.

Он движется медленно, ужасно медленно, наши губы переплетены в поцелуе, который отдается аж в кончиках пальцев ног. Удерживая меня на своих бедрах, Кэл плотно сжимает руками мой зад, поднимая и опуская меня, словно давая время привыкнуть.

Конечно, прошло несколько недель с тех пор, как я ощущала его в себе в последний раз, но мне не нужна разминка. Я не хочу ее; моя киска дрожит с каждым его движением, сжимается, пытаясь оставить его внутри, тело жаждет еще одной разрядки, когда он задевает нужную точку.

Но тогда он замедляется, вынимает член, чтобы снова загнать его внутрь, и эта пауза заставляет меня царапать его шею, моля дать шанс приблизиться к оргазму.

Отстранившись от моих губ, Кэл судорожно выдыхает, смотрит затуманенным взором вниз, между нами, туда, где он исчезает во мне.

Капли воды стекают по коже, цепляясь за мокрые пряди его чернильно-черных волос, его одежда промокла насквозь. Хотя Кэл, кажется, не обращает на это никакого внимания, сосредоточившись на обнаженном теле перед ним.

Страсть на его лице заставляет мой желудок свернуться в мягкий клубочек, но этого недостаточно.

– Кэллум, – стону я, потеряв счет тому, сколько раз уже успела назвать его по имени. Он упирается в меня вплотную бедрами, я вся дрожу на его члене, совершенно потеряв рассудок.

Что-то зловещее проскакивает в его глазах, когда он поднимает взгляд, изогнув бровь.

– Что-то не так? – спрашивает он, продолжая свое чувственное нападение.

В уголке его губ собралась бусинка из моей крови, я наклоняюсь и слизываю ее кончиком языка, наслаждаясь металлическим привкусом. Мое тело взрывается фейерверком при воспоминании, как он высасывал ее из меня.

Легкая боль, успокоенная сумасшедшим взглядом его темных глаз, пока Кэл посасывал и облизывал рану, словно моя кровь была гранатовым соком, а он умирал от голода в подземном царстве.

Закусив его нижнюю губу, я резко дергаю, наслаждаясь тем, как это движение заставляет его войти в меня жестче. Я хватаю ртом воздух, пытаясь запомнить ощущение, когда он полностью во мне; Кэл отстраняется и хмыкает.

– В чем дело? Моей распутной маленькой жене мало моего члена? – Каждое его слово сопровождается резким толчком бедрами, головка упирается в точку G, сводя меня с ума.

– Еще, – хрипло протягиваю я, слегка перемещаясь, стараясь взять ситуацию под контроль.

Он щиплет меня за зад, затем сильно шлепает.

– Я пытаюсь трахать тебя помедленнее.

– Мне не нужно помедленнее, – отвечаю я.

Мрачно усмехнувшись, Кэл выходит из меня, моя киска сжимается вокруг пустоты.

– Я делал это не для тебя, крошка.

Кэл вдруг принимается делать интенсивные толчки бедрами, трахая меня так жестко, что стеклянная дверь дребезжит, готовая сорваться с петель. Мои ладони упираются в поверхность, постоянно скользят с каждым мощным ударом; напряжение нарастает в животе, грозя разрядкой в любой момент.

– Хороших женушек нужно хорошо трахать, – говорит Кэл, прижимаясь губами к моему виску. – А я про тебя совсем забыл, не так ли?

– Боже, да, – стону я, мой голос низкий и хриплый, словно его бросили на угли и обожгли до твердой корочки. Голова бьется о дверцу, пока Кэл трахает меня, и я обвиваю его шею руками, чтобы не упасть. – Да, боже, пожалуйста. Да, вот так.

– Никто тебя не услышит, – говорит он, прислонившись к моему лбу. – Здесь только я, твой муж, который утаскивает тебя за собой в ад.

Если это ад, заприте меня здесь и выбросьте ключ.

Напряжение внутри меня начинает расширяться, словно огненный шар, грозящий уничтожить все на своем пути. Я пульсирую вокруг него, чувствую, как подступает оргазм, пытаюсь отсрочить его, но ничего не получается.

– Сейчас… кончу, – стону я, не обращая внимания на то, каким отчаянным звучит мой голос.

Я в отчаянии. Жалкая, измученная и несчастная – каждую секунду, что он меня не трахает, наполняя своей темнотой, наплевав на мою собственную.

– Черт, я тоже, – говорит он, набирая темп, словно пытаясь разорвать меня. – Ты чертовски невероятная.

Кэл подносит руку к моей шее, и его длинные пальцы сдавливают мне горло, и воздух не находит дороги в мои легкие. Он так уже делал раньше.

Только в этот раз он не останавливается; давление нарастает, пульс учащается, дышать становится практически невозможно. Я смотрю на него широко распахнутыми, полными неуверенности глазами, но удовлетворение в его взгляде приводит меня в восторг.

Странное ощущение, когда тебя лишают кислорода, но оно перерастает во что-то большее, во что-то лучшее, когда удовольствие смешивается со страхом.

– О, да, – протягивает он, заставляя меня дрожать от удовольствия, – возьми мой член, крошка. Вот так. – Он делает мощный толчок бедрами, из его груди вырывается низкий рык, мой взгляд затуманивается, и я тоже растворяюсь в оргазме.

Я содрогаюсь вокруг его члена, я кричу, пока облегчение накрывает меня волной, мои стенки сокращаются, опустошая его яйца. Кэл довольно выдыхает, прижимая меня к стеклянной дверце, его рука отпускает мое горло и обвивает за грудь.

– Господи. – Он тяжело дышит в мои мокрые волосы, свободной рукой тянется за спину и закрывает кран.

Несколько минут мы не шевелимся. Просто молча стоим, укутанные безопасностью молчания, не желая нарушать его.

По моим предплечьям бегут мурашки, я вздрагиваю. Кэл усмехается и наконец выходит из меня. Я морщусь от внезапной утраты, стараясь не обращать внимания на огромную пустоту, которую он оставил после себя, гадаю, насколько все было таким же, как в прошлый раз.

– Ты в порядке? – спрашивает он, опуская меня на пол и делая шаг назад. Он окидывает меня взглядом, включив режим доктора, осматривает мое тело на признаки повреждений. Пробегает пальцем по шраму на моем бедре, хмурится, на лице появляется мрачное выражение. – Не нужно было этого делать.

Я моргаю, опускаю взгляд туда, где он меня касается, вытирая кровь с кожи.

– Мне понравилось.

Он вскидывает бровь, шумно глотает.

– Да?

Единственный слог, который он выдохнул полным неуверенности тоном. Я чувствую ее, неуверенность, и она на мгновение застает меня врасплох, ведь я подумать не могла, что такой опасный и сильный человек, вроде Кэла, может быть таким уязвимым.

Кивнув, я беру его за руку и подношу к тому месту, где чувствую, как он струится у меня между бедер.

– Мне нравится все, что ты со мной делаешь, – шепчу я, пытаясь выровнять ситуацию своим признанием, хотя от этого физически больно.

И все же, если бы Кэл Андерсон попросил меня вырвать свое окровавленное сердце из груди и подать его ему на серебряном блюде, я бы сделала это, не задавая вопросов. Возможно, попросила бы его понаблюдать за операцией, убедиться, что я все делаю правильно.

Правда, не думаю, что он готов ответить на это взаимностью.

– Ты не принимаешь противозачаточные, – невозмутимым тоном говорит он. Это не вопрос, а утверждение, и меня озадачивает властность, с которой он его произносит.

– Нет, – говорю я, убирая прядь волос с плеча. – Папа никогда не позволял мне даже думать о сексе, не то чтобы изучать методы борьбы с его последствиями.

Он молчит несколько секунд, за которые мое сердце начинает биться в несколько раз чаще, эхом отдаваясь в ушах. Я чувствую себя ослабленной, выпотрошенной и почему-то высмеянной.

– Я запишу тебя к своему знакомому, он тебе что-нибудь подберет.

Кэл проходит мимо меня, открывает дверь, подходит к раковинам и берет с настенного крючка белое полотенце. Вода капает на пол с его одежды, когда он возвращается, но Кэл протягивает полотенце мне, я позволяю ему закутать меня, переваривая его слова.

– А у меня есть право решать, хочу я этого или нет?

Обернув меня полотенцем, Кэл подтыкает уголок подмышкой, затем поворачивает меня к себе лицом.

– Я не настолько стар, чтобы запрещать тебе распоряжаться собственным телом, – говорит он, аккуратно взяв меня за подбородок. – Просто подумал, так будет проще.

Я внимательно смотрю на изгиб его горла, обдумывая эти слова.

– А если бы я попросила тебя пользоваться презервативами, ты бы согласился?

Кэл морщится.

– Конечно. Я бы не видел восхитительной картины, как моя сперма вытекает из твоей сладкой киски, но я не монстр. Каким бы законным ни был наш брак, было бы сумасшествием вмешивать в него детей.

Что-то сжимается в моей груди, но я не обращаю внимания и просто киваю.

– Хорошо, я… попробую, наверное.

– Если не получится, придумаем что-нибудь еще. – Его руки баюкают мое лицо, он наклоняется и легко целует меня в губы; жест куда более нежный, чем я могла ожидать от человека вроде Кэла, отчего в животе снова разрастается желание.

Подойдя к раковинам, мы быстро чистим зубы, и я невольно пялюсь на него в зеркало, понимая, что все это было лишь результатом моей атаки, ничего более.

Это ничего не значит, Елена.

Все же, когда через несколько минут я забираюсь в постель, меня наконец накрывает усталость, я натягиваю одеяло до самого подбородка и перекатываюсь набок. Наблюдаю, как Кэл берет пижаму из шкафа и уходит в ванную, через несколько минут возвращается переодетым.

Он вытирает полотенцем волосы, затем бросает махровую ткань в ближайшую корзину и подходит к моей стороне кровати с пластиковой аптечкой в руке. Скинув крышку, он осторожно вынимает упаковку с антибактериальной мазью и широким пластырем.

– О-о-о, – протягиваю я, играя бровями, пока мое тело борется со сном. – Собираемся играть в доктора?

Не обращая на меня внимания, он скользит рукой под простыню, находит на ощупь рану на моем бедре и зубами вскрывает упаковку с мазью. Выдавив на палец мазь размером с горошину, Кэл прячет вторую руку под простыней и размазывает прохладную субстанцию по порезу.

Я делаю резкий вздох, и он стискивает зубы.

Кэл молча открывает пакетик с пластырем и наклеивает его на рану, проводя пальцем по очертанию буквы К.

Поставив аптечку на прикроватную тумбочку, Кэл встает и обходит вокруг кровати, откидывает простыни и забирается под них.

Мое дыхание учащается, его близость заставляет меня дрожать, а сердце – бешено колотиться в груди.

Однако он ничего не говорит. Молча берет том из полного собрания сочинений Уиттера Биннера[15] в кожаном переплете и открывает его.

Я переворачиваюсь на другой бок, подпираю щеку подушкой и внимательно наблюдаю за тем, как он надевает очки в черной оправе и принимается читать. Его глаза медленно, словно гипнотизируя, скользят по строчкам.

Впитывая изгибы его острых скул и крошечную ямочку на щеке, которая становится глубже, когда он сосредоточен, я изо всех сил стараюсь сохранить все это в памяти, на случай если все это окажется случайностью, завтра я проснусь, а он будет снова меня игнорировать.

Желудок сворачивается от страха, что именно так и будет.

Хорошее не может длиться вечно.

Этот же страх мешает мне погрузиться в сон.

Не то, что за мной действительно кто-то охотится, как Кэл и говорил, или что всей моей жизни в Бостоне пришел конец.

Но то, что произошедшие сегодня изменения, в результате травмы или со временем, снова исчезнут.

Что я застряну в браке без любви, как в тюрьме, чего всегда опасалась.

– Почему я не видела тебя голым? – не выдержав, спрашиваю я, пытаясь скрыть тревогу в голосе.

Кэл вскидывает бровь под очками и бросает на меня взгляд.

– Уверяю тебя, без одежды он такой же большой.

Жар приливает к щекам, когда я думаю о размере его члена, отчего я невольно сжимаю бедра и перекатываюсь поближе к нему.

– Нет, просто… ты видел меня голой. Я и сейчас голая.

– Я не против, прямо скажу.

Его рука скользит вниз по моей талии, я открываю рот, чтобы что-то добавить, но он резко прижимает меня к себе.

Мой клитор пульсирует от соприкосновения с его кожей, уже готовый к новому заходу, но мне уже ясно, что Кэл использует секс, чтобы отвлечь меня, поэтому я перестаю задавать вопросы и пытаюсь довольствоваться тем, что действительно знаю о нем.

Прямо сейчас я знаю, что он хочет всеми силами защитить меня, и, несмотря на ситуацию и все, что ее усложняет, это самое главное.

От этого проще осознавать, что на его руках не только моя кровь.

Я лежу рядом с ним, пялясь на стену, слушая, как он периодически переворачивает страницы, ровный ритм его дыхания убаюкивает меня.

«Ты была ручьем, а я утесом, и ты сбегала по мне сияющим водопадом», – тихо цитирует он, эта строчка едва задевает мой разум, прежде чем я погружаюсь в сон.

Глава 21. Кэл

– Выглядишь на удивление отдохнувшим.

Откусив кусочек от своего круассана, я смотрю на Джонаса через стол и вскидываю бровь.

– На удивление?

Потерев подбородок ладонью, он пожимает плечами, перебирая бумаги, что лежат перед ним на столе.

– За все эти годы я ни разу не видел, чтобы ты выглядел хоть чуточку лучше, чем зомби. Просто интересно, вот и все.

– «Интересно», – повторяю я, проглатывая последний кусочек выпечки. – Это такой вежливый способ сказать «скучно».

– А, лучшая защита – нападение. Значит, вы все-таки это сделали. – Он откидывается на спинку стула и соединяет ладони вместе. – Наконец воссоединились на семейном ложе и скрепили свой союз?

– Я не собираюсь это с тобой обсуждать.

– Если подумать… как там говорят в американском футболе? Отвлекающий маневр? – Он отделяет небольшую кипу бумаг от основной стопки; контракт, который я подписал несколько лет назад, незадолго до смерти моего дедушки. Согласно этому контракту, я получаю доступ к мультимиллионному трастовому фонду, который старый мерзавец завел на мое имя.

Он уже оформил передачу прав на полдюжины бизнесов на Аплане, а также акции и облигации различных компаний, но, полагаю, он никогда не прекращал попытки исправить меня, даже когда уже стало слишком поздно.

Одним из условий контракта являлось то, что я не смогу получить доступ к деньгам, пока мне не исполнится как минимум двадцать пять. А во-вторых, я должен быть чистым, то есть отойти от преступного мира, в который успел погрузиться.

Сделать это куда труднее, чем может показаться со стороны.

Если становишься частью мафии, обратного пути нет. Они не отпускают людей просто так. Честно говоря, когда я сообщил Рафу о своем намерении отойти от дел, я ожидал большего сопротивления.

Я ждал более серьезных последствий.

Следующим условием было то, что я должен состоять в законном браке.

Разумеется, я уже нажил собственное состояние, мне не слишком хотелось подчиняться воле деда по отцовой линии, чтобы получить его жалкие деньги.

Но затем я попытался наладить отношения с сестрой; с ней и двумя братьями, которых намеренно обошли в завещании. Они не получили ни наследства, ни трастового фонда.

По идее, они вообще не должны были увидеть ни цента из тех денег, поэтому я и отправлял Вайолет чеки из собственных сбережений. Я планировал перевести деньги из фонда на офшорный счет и передать ей банковские детали.

Но она постоянно отказывалась от моих чеков, и по мере того, как приближалась дата истечения срока доступа к фонду, я понимал, что нужно принимать более серьезные меры.

Я знал, что Майлз, доверенный юрист дедушки, вскоре поинтересуется доказательствами. Просто я пока отодвинул эти дела на второй план, учитывая все остальные события последних дней.

– А в футболе не говорят не совать свой нос в чужие дела? – спрашиваю я, стряхивая крошки со стола в мусорное ведро и забирая у него контракт. Я переворачиваю страницы, отмечая свою подпись и выведенное аккуратным курсивом имя дедушки внизу каждой страницы.

– В любом случае времени осталось мало. Как ты собираешься доказать Майлзу, что у тебя с Еленой все серьезно?

Постучав пальцем по странице с пунктом о браке, я выдыхаю. При обычных обстоятельствах самого факта женитьбы было бы достаточно, чтобы доказать серьезность моих намерений, но в мире фиктивных браков, которые устраивают именно с этой целью, полагаю, я не могу винить деда за желание убедиться в моей искренности.

И дело не в том, что наш брак настоящий в том смысле, в котором это важно, – в наших душах.

В наших сердцах.

Нет, просто на бумаге и в постели.

Проведя сверху вниз пальцами по виску, я вздыхаю.

– Что ж, я определенно не повезу им простыни, покрытые девственной кровью.

– Тем более ее уже и не будет.

Я прищуриваюсь, глядя на него, и Джонас ерзает на стуле, теребя воротник кожаной куртки.

– Противозачаточные, – говорю я наконец, вспомнив разговор с Еленой, после того как трахнул ее в душе.

Джонас вскидывает бровь.

– Ради бога, только не говори, что вы ими не пользуетесь.

Я корчусь, выпрямляюсь на стуле и открываю окно браузера.

– Запишу ее к доктору Мартину, и он ей что-нибудь подберет. Затем отправлю Майлзу рецепт.

– Думаешь, ему этого будет достаточно? Технически она может принимать их по разным причинам.

Заполняя форму для онлайн-записи, я оставляю поле с именем пустым и нажимаю «отправить».

– Думаю, да.

Надеюсь, что да.

После того, как мы просмотрели потенциальные кандидатуры на замену трем сотрудникам «Огненной колесницы», которых мы потеряли, и назначили встречу с командой «Айверс Интернешнл», Джонас уходит, а у меня звонит телефон. Он вибрирует так долго, что чуть не сваливается со стола.

Маятник, стоящий на деревянном шкафчике в углу комнаты, качается туда-сюда, мгновенно успокаивая меня, когда я беру телефон в руку.

Меня захлестывает волна раздражения, когда я вижу имя на экране. Я отвечаю на звонок, прежде чем успеваю отговорить себя.

– Кармен, – говорю я, ожидая услышать в трубке громкий голос своей бывшей любовницы, но вместо него меня приветствует низкий тембр.

– Андерсон. – Голос Рафа резок, каким я его никогда не слышал. – Думал, придется устроить за тобой охоту, чтобы поговорить, но, оказывается, ты, как прежде, жаждешь пообщаться с моей женой.

– Уж поверь, – говорю я, облокотившись на стол, скрестив ноги на уровне лодыжек. – Я не хочу иметь ничего общего с этой стервой.

Он тяжело выдыхает.

– В любом случае я позвонил не для того, чтобы говорить о Кармен.

Конечно, нет, потому что, когда речь заходит о Кармен, ему всегда приходится признавать поражение. Она неисправима, ее уносит в пучину моря, пока остальные просто за этим наблюдают.

– Как моя дочь?

Смех щекочет горло, но я проглатываю его, понимая, что нужно быть осторожным со словами.

– Имеешь в виду, после того, как ты устроил на нее нападение? Она чувствует себя лучше, чем тебе бы того хотелось.

Мне не терпится упомянуть узкое тепло, в котором я побывал уже дважды со вчерашнего дня, но я закусываю язык, не желая подливать масла в огонь.

– Уверяю тебя, я не имею ни малейшего понятия, о чем ты говоришь, – отвечает Раф, и я буквально вижу, как он теребит массивное кольцо на большом пальце, пялясь на тот же герб, что был на карточке, которую мы нашли на автобусной станции. – Она давно не отвечает на сообщения матери, и мы начали переживать.

– Может, стоит перестать распространять ложь о ее свадьбе, и тогда она будет более склонна к разговору с вами.

– Какую именно ложь, Кэл? – Он делает паузу, ожидая ответа, но продолжает, прежде чем я успеваю открыть рот. – Разве не ты убил ее жениха, пока он готовился к церемонии? Разве не ты заставил меня свидетельствовать, как ты крадешь руку моей девочки после того, как уже украл ее невинность?

– Я никого не заставлял. Я обрисовал тебе ситуацию и предоставил право выбора. Ты выбрал ее безопасность вместо контракта с теми медийными стервятниками.

Раф шмыгает носом, и я удивленно смотрю в пространство своего кабинета. Он плачет?

– Дело в том, доктор Андерсон, что мы хотим, чтобы наша Елена вернулась домой. Мне плевать, что мы должны будем сделать, чтобы вернуть ее, но, ради бога, выпусти ее из своего плена. Она моя… bambina[16].

Его голос надламывается на последних двух словах; итальянское словечко вкинуто для драматического эффекта. Мысль щелкает в моем мозгу, я встаю на ноги, пока гнев закипает внутри.

– Что ты делаешь, Раф? – медленно произношу я, свирепо глядя на единственную фотографию в моем доме; на ней шестнадцатилетний я, зажатый между Рафом и Кармен, на одной из вечеринок по поводу их годовщины. Рука Кармен крепко обнимает меня за талию, прижимая к ней, и я стою так годами, как идиот.

Раф смотрит на меня с фотографии, ни о чем не догадываясь. Как мне и было нужно.

Правда, однажды он обо всем узнал.

С тех пор все уже не могло быть как прежде.

Полагаю, поэтому он теперь такой скрытный – все это какая-то подстава, и от мысли о том, что он пытается заманить меня в ловушку, кровь вскипает в жилах.

Особенно учитывая тот факт, что он не давал мне никаких заданий после нашего небольшого уговора, и я уже начал думать, что он принял мою отставку, но теперь я понимаю, что, похоже, все это время он планировал избавиться от меня в более изысканной манере.

Рядом с фотографией продолжает постукивать маятник, и мускул под глазом дергается ему в такт.

Через мгновение Раф откашливается, и, когда он нарушает молчание, в его голосе нет ни намека на грусть.

– Мне нужны деньги. Ты испортил сделку с Болленте, и мне пришлось продать значительную часть бизнеса Риччи, чтобы выбраться из этого дерьма.

– Не я сказал тебе продать дочь, – говорю я. – Или уговорил ее прийти в мою постель.

– Так же, как ты не уговаривал Кармен, верно? – бросает он, распаляясь с каждой секундой.

«Я никогда не приходил к Кармен, – хочу сказать я. – Она сама ко мне всегда приходила».

Но я молчу. Сделав глубокий вдох, я стараюсь усмирить гнев, нарастающий, как вода в дамбе, грозя утопить меня в своей ярости. Я фокусируюсь на мягком покачивании маятника, абстрагируясь от всех звуков, кроме его тиканья.

Тик.

Тик.

Тик.

Раздражение нарастает под кожей, я обхожу стол, пока Раф продолжает зудеть, и вынимаю пистолет из ящика. Я прицеливаюсь, несмотря на то, что нервы мешают сосредоточиться, снимаю с предохранителя и жму на курок. Смотрю, как пуля летит через комнату.

Она рассекает стекло рамки с фотографией и врезается в стену позади нее; осколки разлетаются в разные стороны, импульс сбивает равновесие маятника, я наблюдаю, как он падает на пол и наконец замолкает.

– Ты меня слышишь, Андерсон? – спрашивает Раф. – У тебя два варианта: деньги или твоя чертова верность. Иначе ты покойник.

Убрав телефон от уха, я возвращаю пистолет обратно в ящик и сбрасываю звонок.

* * *

Чуть позже я нахожу Елену в саду. Она достает мешки с землей из картонных коробок и тащит по траве туда, где устроила себе импровизированное рабочее место рядом с живой изгородью.

Марселин стоит в нескольких ярдах, макает чайный пакетик в синюю керамическую чашку и наблюдает.

Убрав мокрую от пота прядь волос с лица, Елена оглядывает наш сад, уперев руки в бока. Лавандовое платье на ней идеально подчеркивает округлый зад, отчего меня захлестывает воспоминание о том, как я хватался за него, насаживая ее на свой член.

На мгновение я могу забыть обо всем остальном и затеряться в ее присутствии. Она как милый весенний полдень; аромат свежих почек и морского воздуха разносится вокруг ветром и укутывает меня, прогоняя прочь отвратительную реальность.

Я никогда не бежал от проблем, но пока я стою здесь и смотрю на эту девушку, которую втянул в свои дела, именно это мне и хочется сделать. Стать тем, кого Елена заслуживает.

– Только не сердись, – говорит она, резко обернувшись, не успеваю я подойти. Нежные черты ее лица светятся энтузиазмом, который я могу объяснить лишь остаточным эффектом умопомрачительного секса.

– Почему я должен сердиться? – спрашиваю я, проводя ладонью по ее щеке. Большой палец скользит по синяку у нее под глазом, отмечая, что с прошлой ночи отек и фиолетовость значительно спали.

– Я вот-вот испорчу твой двор, – говорит она, указывая на мешки с землей. – Ведь я понятия не имею, что делаю. Марселин должна была читать мне статью в Википедии, но…

Она закатывает глаза, затем бросает взгляд на мою домработницу, которая пожимает плечами и делает глоток чая.

– Но садоводство в мои обязанности не входит.

Елена хмыкает.

– Как и помощь Кэлу в моем похищении, верно?

Мои внутренности скручиваются в узел, когда она так ветрено использует это слово, и я задумываюсь, не пересказали ли ей сестры новости из дома. И не поменялись ли от этого ее взгляды на происходящее.

Откашлявшись, я сую руку в карман пиджака.

– У меня назначены встречи на следующие несколько дней, но, думаю, я смогу помочь тебе на выходных.

– Правда? – Ее брови ползут наверх, и она кивает на прямоугольник, который разметила корягами. – Ты разбираешься в садоводстве?

– Я ассистировал на операции по успешному тройному шунтированию и зашил столько ран, сколько ты, скорее всего, за всю жизнь не видела. Уверен, я справлюсь с растениями.

Оставив их двоих на улице, я возвращаюсь в «Асфодель» и закрываюсь в библиотеке, пытаясь избавиться от странного ощущения в животе. Боли особо нет – лишь тошнотворная волна, которая неотступно снова и снова бьется о берег.

Откупорив бутылку пятидесятилетнего скотча, я щедро наливаю в бокал, беру первую попавшуюся книгу и опускаюсь в одно из двух кожаных кресел перед потухшим камином.

Открыв книгу, я кладу ее на колено, глаза прикованы к странице, но не читают. Сердце бешено колотится, живот горит от мыслей, в которых я пытаюсь игнорировать тот факт, что Риччи снова меня переиграли.

Потому что именно к этому все и сводится; если бы не дружеская помощь и обещания роскоши, которые дал мне Рафаэль, когда мы познакомились, вся моя жизнь сложилась бы иначе.

Может, у меня бы сложились нормальные отношения с сестрой.

Может, я женился бы по любви, а не потому, что мне нужна королева на своей стороне доски.

Может, я бы до сих пор строил карьеру в медицине, о чем так мечтала моя мать, и не чувствовал себя обязанным заниматься этим, чтобы искупить все те жизни, что отнял.

Через несколько минут дверь библиотеки со скрипом открывается, и входит Елена. Она закрывает ее, подходит на цыпочках и встает прямо передо мной.

– Ты в порядке? Ты казался… напряженным, там, во дворе. – Она бросает взгляд на корешок книги в моей руке, морщится. – О-о, Дориан Грей? Знаю, ты уже многое повидал, но, если честно, в наше время в тридцать два ты еще молод. Самому пожилому человеку в мире сто пятнадцать лет, ты не знал? У тебя еще много времени.

Захлопнув книгу, я бросаю ее на край стола, хватаю Елену за запястье и усаживаю себе на колени. Она пищит, располагается так, что ее киска оказывается прямо на моем члене.

Он мгновенно твердеет под ней, готовый ринуться в бой.

– Самому пожилому человеку действительно столько лет? – спрашиваю я, проводя носом по ее скуле.

Дрожа, она пожимает плечами, обвивает руками мою шею и прижимается ко мне.

– Понятия не имею, но это помогло тебе отвлечься от дурных мыслей, верно?

Отстранившись так, чтобы посмотреть ей прямо в глаза, я выдыхаю и слегка качаю головой.

– Нет. Ты помогла мне отвлечься. У тебя природный талант.

– Вот как. – Широко улыбаясь, она наклоняется вперед, скользит языком по раковине моего уха, затем щиплет за мочку. – Что ж, тогда давай я попробую еще раз.

Ее рука отпускает мою шею, скользит вниз по груди, прежде чем нырнуть за пояс штанов; Елена изгибает локоть, крепко сжимает пальцами мою нарастающую эрекцию, скользит подушечкой большого пальца по влажной головке.

Откинув голову, я судорожно выдыхаю, стресс превращается в приближающуюся разрядку, пока кровь отливает вниз.

– Кое-кто уже готов для меня, – шепчет она, поглаживая мою разгоряченную плоть. Елена расстегивает ширинку, не без труда достает мой член и приподнимается.

– Всегда готов, – выдавливаю я, задирая ее платье выше бедер, зажав ткань в кулаки, чтобы не мешалась. – Господи, крошка. Ты вообще носишь трусики?

Она широко улыбается, берет член в руку, направляя.

– Нет, и больше никогда не буду.

Медленно опускаясь, она вбирает меня дюйм за дюймом, пока ее зад не соприкасается с моими бедрами. Резко вздохнув, когда я делаю толчок, она сглатывает комок в горле, запускает руки в мои волосы.

Двигая бедрами, она осторожно скользит вверх и вниз, словно не понимая, что делает; и это очередной удар под дых для меня, говорящий о том, что она совсем неопытная, а это добавляет для меня еще ряд проблем.

Но так сложно думать об этом, когда она как чертов рай на земле. Как богиня, которая спустилась, чтобы спасти мою изуродованную душу от проклятия.

– Прости, – шепчет она, легкий румянец выступает на ее милых щечках.

– Господи, за что ты извиняешься? – Слова даются мне с трудом, ее киска сжимает меня так сильно, что перед глазами плывут звезды. Мои руки хватаются за ее бедра и принимаются двигаться в такт.

– Я… для меня это все в новинку, и я не хочу все испортить.

– Это невозможно, – говорю я, закусив губу, когда она наращивает ритм, очевидно, найдя точку, от которой все ее тело поет. – Продолжай в том же духе, и я кончу в тебя раньше, чем нужно.

– Вот дерьмо, – протягивает она, изгибая спину; ее внутренние стенки дрожат. – Ты так говоришь… словно это плохо, но мне… мне нравится.

– Моей распутной женушке нравится, когда я теряю самоконтроль, да?

Кивнув, она находит мою руку и подносит к своему горлу; круговые движения ее бедер прогоняют электрический разряд в мои яйца. Они сокращаются, меня захлестывает волна оргазма, и я сжимаю ее шею в ту же секунду, когда ее киска содрогается, не в силах больше сдерживаться.

Белые пятна застилают мое зрение, когда я понимаю, что нахожусь в ней так глубоко, насколько возможно, пульсация в ее киске опустошает мои яйца. Елена припадает к моей шее, со стоном вонзает зубы в плоть, кусая, пока не пробивается через барьер.

Она скользит языком по моей шее, затем отстраняется и целует меня в губы. Этот поцелуй как спасение души, которое вдруг исчезает. Я чувствую медный привкус на ее губах и практически снова кончаю без всякой стимуляции.

Позже, когда она расслабляется, кладет голову мне на грудь и ждет, пока к ногам вернется чувствительность, я испытываю знакомое чувство из прошлого, правда, теперь у него совершенно новая мишень.

Глава 22. Елена

– Говорю тебе, эта женщина сходит с ума.

Закатив глаза, я осматриваю вспаханную почву в саду, тяжело вздыхаю, когда в очередной раз не вижу никаких признаков жизни в растениях, которые посадила в прошлом месяце. Стебли начали прорастать из земли, но так и не собирались цвести. Даже лилейники, несмотря на то что у них короткий период цветения.

В глубине души я начинаю думать, что, возможно, атмосфера смерти вокруг дома не позволяет цветам выйти на поверхность. Внизу, под слоем почвы, они в безопасности.

Или, может, помощь Кэла в прополке и подготовке почвы высосала жизнь из сада.

Я сердито смотрю на горшки с мятой, которую посадила Марселин. Стебли свешиваются с контейнера, купаясь в солнечных лучах.

Сестра, Ариана, бубнит по телефону о том, как жутко мама скучает по мне.

– То есть она сидит на твоем балконе каждую ночь и пялится вдаль, будто ты умерла или что-то в этом духе.

Тоска закрадывается в мою душу, мне не хочется думать о том, что я стала причиной страданий своих родителей. Даже если их собственные мотивы никогда не были лишены эгоизма, моя миссия состояла в том, чтобы не добавлять несчастий в наш мир.

С самого детства стремление угодить родителям было моим проклятием. Идеальная принцесса мафии, послушная и покорная, всегда готовая дать им повод для гордости.

Что угодно, лишь бы увидеть блеск гордости в темных глазах отца или чтобы мать не смотрела на меня как на молодую худшую версию самой себя.

И все же я та, кто есть, из-за них и их поступков. Меньшее, что мать могла бы сделать, – это дать мне немного свободы, и все же она до сих пор пытается вызвать во мне чувство вины, все еще пытается контролировать меня, даже когда мы так далеко друг от друга.

– В Штатах большинство женятся и уезжают из родительского дома, – сообщаю я Ариане, срывая засохший стебель мяты и бросая его в мусорный бак. – Честно говоря, мне немного стыдно, что я не съехала раньше.

– Тебе никто бы и не позволил этого сделать, – говорит она, и, когда я беру телефон и включаю видео, меня встречают огромные карие глаза сестры, пока она смотрит в камеру, накладывая тонкий слой макияжа на веки. – Тебе повезло, что Кэл успел тебя забрать.

Я вскидываю брови.

– Звучит жутковато. Ты чего-то недоговариваешь?

Она криво усмехается, накручивая прядь каштановых волос на наманикюренный палец.

– Вовсе нет, ничего. Просто… все изменилось после твоего отъезда.

– Что, например?

– Не знаю. Все стали какими-то закрытыми; папа почти не выходит из кабинета, а если и выходит, то взгляд у него, как…

Ариана замолкает, и я сжимаю край мраморной столешницы, ожидая продолжения.

– Как у кого?

– Как у ходячего мертвеца. – Ариана смотрит куда-то мимо камеры, слегка расширяет глаза, демонстрируя раздражение, как она всегда это делала в детстве. – Ладно… как замужняя жизнь? Уже узнала, где ты? Я знаю, мама все еще одержима мыслью тебя найти.

Чувствуя неладное по поводу того, что последняя тема оборвалась так быстро, я предпочитаю проигнорировать этот факт и идти дальше; мои сестры не из тех, кто стал бы молчать о том, что ставит их жизнь под угрозу.

По крайней мере так я себе говорю, когда направлюсь по коридору в библиотеку и усаживаюсь поудобнее в кресло, пока Кэл на очередном совещании.

За последние несколько недель мы определенно сблизились – как минимум, в физическом плане. Кэл как каменная статуя, и каждый раз, когда он меня трахает, небольшой кусочек откалывается. Но фрагменты настолько крошечные, что я вообще не чувствую прогресса.

Он напряжен сильнее, чем пружина старинных часов с кукушкой, и каждый раз, когда мы занимаемся сексом, он словно пытается выместить все свои проблемы в этом акте.

Не то чтобы я была против; мое тело постоянно болит в тех местах, о существовании которых я даже не догадывалась, а разум постоянно захлестывает волной экстаза. Просто все это напоминает американские горки, и сотрудник парка не дает мне с них спуститься.

Проблема в том, что я хочу, чтобы он мне открылся. С того дня, как на меня напали, я перестала держать в секрете свое влечение к нему и вместо этого стала пользоваться каждой удобной возможностью проявить его.

Иногда я делаю это, приходя в его кабинет и садясь на краешек стола, пока он перебирает контракты на недвижимость и иски о халатности – не к нему: Кэлу просто нравится быть в курсе громких дел, раскачивающих мир медицины, «на всякий случай», – и медленно раздвигая ноги, пока он не замечает, что я предлагаю, и не отбрасывает работу, чтобы вместо нее заняться мной.

Иногда задавая миллион вопросов, начиная с пустяковых, пока он не будет настолько раздражен, что начнет отвечать на важные.

Так я узнала, что он никогда не был знаком с отцом и что узнал о сестре и братьях только после смерти матери.

Или о том, что он вырос в бедности и мой отец помог ему выбраться из нее.

Так или иначе, я работаю над тем, чтобы растопить его ледяное сердце, и с каждым днем мои чувства к нему вырастают десятикратно. Все это хорошо, вот только это так сильно противоречит тому, что я испытывала в начале нашего союза. И получается, все выходит так, как предсказывала мама.

– Ты научишься любить его, – говорила она, и, хотя контекст и сам муж отличались, во мне вспыхивает дух мятежа из-за того, что она оказалась права.

Разумеется, Ариане я ничего из этого не говорю. Насколько ей известно, мои отношения с Кэлом подлинные и глубокие, несмотря на гадости, которые родители про нас рассказывают. Я уверяю ее, что они все преувеличивают, каждый раз, когда Ариана заговаривает о том, как весь Бостон думает, что меня похитили, и она обычно соглашается и меняет тему.

Технически меня и правда похитили. Так что они не так уж и не правы.

Но и всей картины целиком они не знают.

– Каждый раз, когда ты звонишь, мы только и делаем, что обсуждаем мою жизнь, – говорю я, пытаясь сменить русло разговора и отогнать прочь тревожные мысли. – Мне это надоело. Что нового у вас со Стеллой?

– У нее не бывает ничего нового, – фыркнув, говорит Ари. – У меня через пару недель выступление.

Сердце проваливается в желудок.

– Вот дерьмо, уже так скоро?

– Ага, – говорит она, отчетливо произнося согласную посередине, и я чувствую себя ничтожеством. – «Щелкунчик» для школьного Рождества весной. Странное время для празднования Рождества, как по мне, но полагаю, так проще.

Чувство вины продолжает меня терзать, когда я вспоминаю все другие ее выступления, на которых присутствовала. Я не пропустила ни одного с тех пор, как Ари надела свою первую пару трико.

– Я приду.

Ариана моргает. Дважды.

– Не давай обещаний, если все равно не сможешь их исполнить.

Не знаю, откуда она этого набралась, и невольно задумываюсь, что такого происходит дома, о чем мне не рассказывают. И, хотя я снова даю обещание, от всего сердца надеясь его исполнить, лишь позже я понимаю, насколько трудно будет это сделать.

Марселин говорит водителю отвезти меня в «Огненную колесницу» вскоре после того, как я заканчиваю разговор с сестрой. Мы распрощались после того, как мама вошла в комнату и разрыдалась при виде моего лица.

Я выхожу из машины, кивая водителю, что он может уезжать без меня, секунду стою на тротуаре у бара, прижимая к себе сумочку, вспоминая о том, что произошло в прошлый раз, когда я здесь была.

Как игла проколола кожу, как Винсент смотрел на меня, словно я была полным ничтожеством, драка, которая последовала за этим.

В горле встает комок, мешая дышать, пока я заново переживаю воспоминания. Мурашки бегут по рукам, по спине прокатывается холодок.

Нормального человека, скорее всего, напугала бы манера Кэла решать проблемы, но, по правде говоря, мне она нисколько не помешала спать по ночам. Возможно, дело в том, что с тех пор мы каждый день занимались бурным сексом и я была слишком уставшей для того, чтобы думать об этом.

Мне понравилась категоричность, с которой он позаботился обо всем.

До сих пор я подавляла в себе это желание, но, оказавшись рядом с баром, глядя в лицо моим кошмарам, я снова с трудом сдерживаюсь от того, чтобы не сбежать.

Мягкий смех сбоку от меня на время отвлекает внимание от заведения, и я медленно поворачиваю голову; мышцы напрягаются от дурного предчувствия. Девушка с черными волосами, заплетенными в две французские косички, стоит в нескольких футах от меня и копирует мою позу, скрестив руки на груди и глядя на бар.

Наморщив нос, я отворачиваюсь от нее, пытаясь унять адреналин, с бешеной скоростью мчащийся по венам.

Сколько времени должно пройти после травмы, чтобы ты снова могла посмотреть в лицо своим демонам?

– Шестнадцать.

Широко распахнув глаза, я снова смотрю на девушку, стоящую рядом со мной. Она поправляет ворот своей черной блузки, качает головой, и я паникую, на мгновение подумав, что произнесла мысли вслух.

Бросив на меня косой взгляд, она опускает руки.

– Я прихожу сюда уже в шестнадцатый раз за последние несколько недель, но так и не смогла войти внутрь.

Меня накрывает волна облегчения, я выдыхаю и окидываю ее более пристальным взглядом; она одета во все черное, джинсы закатаны до лодыжек, на шее подвеска из смолы в виде подсолнуха – единственная цветная вещь на ней.

Даже глаза, теплые, но темные, отражают мрачность ее одежды, и я практически слышу осуждение Арианы по поводу ее непритязательного вкуса.

«Люди, которые носят только черное, ненормальные, – говорила сестра. – Они либо поклоняются Сатане, либо сами себя ненавидят. На нашей зеленой Земле слишком много цветов, чтобы выбирать полное отсутствие оных».

А мама всегда не могла понять, почему Ари не могла найти себе нормального парня.

Учитывая одежду девушки в сочетании с бледной кожей и худощавой фигурой, она легко могла бы сойти за вампира. Может, поэтому она не может войти.

– Боишься того, что там внутри? – спрашиваю я наконец, как только молчание становится неловким.

Она поджимает губы.

– Что-то типа того.

Снова тишина, я заправляю волосы за уши и пожимаю плечами.

– Можем пойти вместе. Я знаю владельца; не думаю, что с нами что-то случится, пока он там.

По крайней мере, не в очередной раз.

Кэл не похож на человека, который допустит одну и ту же ошибку дважды.

Девушка склоняет голову набок, окидывая меня внимательным взглядом сверху вниз; я шаркаю ногами, чувствуя себя неловко и сожалея, что не надела нижнее белье под это темно-синее платье-рубашку. Я чувствую все, включая тяжесть ее взгляда.

– Ты знаешь Кэла?

Я поднимаю руку, демонстрируя кольцо, переливающееся на солнце. Я чувствую легкий укол ревности, когда понимаю, что она знает его имя.

Лучше принять это чувство, чем пытаться подавить.

Раздувая щеки, она тихо присвистывает, раскачиваясь вперед-назад на пятках.

– О, значит, ты его знаешь-знаешь. Ты, должно быть, Елена.

Протянув руку, она косо улыбается. Я недоуменно смотрю на ее ладонь, нерешительно сжимаю ее и встряхиваю два раза, как учил папа.

Я больше ничего не говорю, она убирает руку и поджимает губы.

– Меня, кстати, зовут Вайолет.

– А-а, – протягиваю я, снова пробегая взглядом по чертам ее лица, пытаясь понять, видела ли я ее где-то прежде, а потом забыла. По правде говоря, я особо не исследовала остров Аплана с тех пор, как прибыла сюда, кроме нескольких визитов на фермерский рынок в сопровождении Кэла и заезда в булочную за маффинами на севере вместе с Марселин.

Так как моя последняя самостоятельная вылазка закончилась не очень удачно, я решила сидеть дома, смирившись с жизнью отшельницы, которая бы все равно меня ждала в качестве миссис де Лука. По крайней мере, будучи женой Кэла, я не должна посещать или устраивать торжественные мероприятия; наоборот, чаще всего Кэл сам не поощряет выходов на публику, предпочитая закрыться в «Асфоделе» и трахаться ночи напролет.

– Ты понятия не имеешь, кто я, верно? – спрашивает она, снова усмехнувшись, правда, на этот раз смех переплетается с нотками раздражения.

– Прости, – поспешно говорю я, – я на острове недавно и…

Подняв ладонь в воздух, она качает головой, и я замечаю зеленую краску на ее большом пальце; цвет словно впечатан у нее под кожей.

– Все в порядке, честно. Я никому о нем не рассказываю, с чего бы он рассказывал кому-то обо мне?

Мои брови соединяются на переносице в замешательстве, ревность обжигает горло, хотя я не совсем понимаю, почему.

– Откуда ты его знаешь?

Она молча смотрит на меня несколько минут; так долго, что ревность распространяется по всему телу, словно огонь, и в душе я хочу наброситься на нее, но стараюсь держать себя в руках, принимая мысль о том, что у Кэла может быть прошлое, к которому я не имею никакого отношения.

Многое могло случится задолго до того, как мы стали вместе, несмотря на продолжительность моих чувств. К тому же он определенно никогда не отвечал взаимностью, и теперь, когда все еще более сложно, я не знаю, что именно он думает по поводу всего этого.

Возможно, то же, что и в самом начале, когда говорил, что использует меня как пешку.

Но если именно так Аид пользуется тобой, я постараюсь остаться в подземном царстве как можно дольше.

Вайолет облизывает губы, играя с кончиком косы, когда мимо нас проходит парочка, держась за руки и обсуждая поездку на пляж. Есть в ее взгляде что-то странное, такое отчаянное и такое знакомое, поэтому я снова задаю свой вопрос, пытаясь получить на него ответ.

– Откуда ты знаешь Кэла?

Переведя взгляд на меня, она грустно улыбается.

– Я его не знаю.

Глава 23. Кэл

Дверь в кабинет Джонаса неожиданно распахивается и ударяется в стену так сильно, что на уровне ручки облетает штукатурка. Елена стоит на пороге, источая гнев, от которого ее золотистые зрачки пылают огнем, освещающим их на фоне бара позади нее.

– Если ты трахаешься с другой, я хочу об этом знать.

Откинувшись на спинку стула, я кладу руки на колени и внимательно смотрю на нее. Волосы волнами струятся по ее спине, а маленькое синее платье абсолютно никак не скрывает от меня ее фигуру.

Изгибы, от которых я стал зависим; мой личный сорт наркотика.

Справа от меня Джонас встает из-за стола, собирает кипу анкет на вакансию вышибалы в папку, однако из кабинета он не выходит.

Я должен был удивиться, увидев ее здесь, но я не удивлен. Несмотря на то, что после нападения на Елену, я попросил перепрошить ее телефон так, чтобы было можно отслеживать ее местоположение в любое время, определенные вещи в человеке нельзя изменить.

Стоит Елене вкусить свободу, она больше не вернется в клетку без боя.

Честно говоря, я удивлен, что ей понадобилось столько времени, чтобы покинуть дом. Нельзя все время тупо смотреть на клочок земли и дожидаться весны.

– Елена, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на волну раздражения. Не из-за нее, а из-за всего остального, что происходит в моей жизни. – Я сейчас занят. Это не может подождать?

– Не знаю, Кэл, потому что мы никогда не говорили о заболеваниях, передающихся половым путем, а у меня только что состоялся увлекательный разговор с одной девчонкой снаружи, которая тебя знает. – Ее губы искривляются в усмешке. – Кроме тебя я больше ни с кем не была, так что, насколько я понимаю, с тобой все в порядке, а со мной? Кто знает, черт возьми, ведь я типичная девственница, и я просто поверила, что мужчина с куда более богатым опытом, чем у меня – тем более чертов доктор – разбирается в этом лучше.

– Господи. – Проведя рукой по щеке, я тру разболевшуюся скулу. Взглянув на Джонаса, я киваю на дверь. – Сам выход найдешь или тебя проводить?

– Я не прочь остаться посмотреть шоу.

Я пронизываю его взглядом, он выдыхает и идет к двери, тяжело ступая своими берцами по полу. Когда он доходит до порога, Елена слегка двигается в сторону, чтобы дать ему пройти, при этом не спуская с меня глаз.

– Будь с ним поласковее, ладно, детка? – говорит Джонас, и я стискиваю подлокотники кресла, чтобы не броситься на него и не вырвать кишки через задницу за то, что он посмотрел на нее после всего.

Она поворачивается, удивленно моргает, явно озадаченная, непонятно, его акцентом или самим фактом, что он с ней заговорил. Его внимание мгновенно тушит огонь, пальцы дотрагиваются до пламени, пока оно не гаснет.

– Кто ты? – спрашивает она, прищурившись глядя на кожаную куртку, накинутую на широкие плечи, нечесаную бороду, общее чувство опасности, следующее за ним повсюду, как грозовая туча.

Она делает крошечный шаг назад; Джонас, похоже, этого не замечает, но я улавливаю ее отступление, отчего живот скручивается в узел.

– Джонас Уолф, рад знакомству, – говорит он, учтиво кивая. – Не удивлен, что ты обо мне не слышала. У этого парня отвратительные манеры.

Он указывает большим пальцем через плечо в мою сторону, и я чувствую, как барьер между моим терпением и отсутствием такового исчезает с каждой секундой, которую он стоит там и открыто меня критикует.

– Давай я познакомлю тебя с внутренней стороной гроба? – говорю я, достаю пистолет из-за пояса, наклоняю его вперед и вставляю магазин в рукоять.

Нацелив его точно в коленную чашечку Джонаса, я притворно нажимаю указательным пальцем на спусковой крючок и мысленно засекаю, сколько времени ему нужно, чтобы отреагировать.

Он не обращает на меня внимания и заговорщически улыбается Елене.

– Не самый вежливый парнишка, верно?

– Это уж точно, – тихо соглашается она, переводя взгляд на меня; злость перерастает во что-то более скучное, что-то более тоскливое.

Ей некомфортно находиться здесь, и мне нужна секунда, чтобы понять, что ей должно быть тяжело возвращаться сюда после того нападения.

Хотя уже прошло несколько недель, видимо, Елена все еще не оправилась, и, ворвавшись в кабинет, чтобы накинуться на меня, она, вероятно, пропустила несколько важных шагов по восстановлению.

Даже самое крепкое стекло трескается под высоким давлением.

– Прощай, Джонас, – бросаю я, прищуриваясь, чтобы поточнее прицелиться. Как только я начинаю отводить курок назад, наплевав на то, что внутри посетители, Джонас резко открывает дверь.

– Ладно, – говорит он, машет папкой в мою сторону, затем кивает Елене. – Еще раз рад знакомству, мисс Елена. Уверен, скоро мы еще увидимся.

Она кивает, не отводя от меня взгляда, и затем, когда он выходит из кабинета, не сказав больше ни слова, плотно закрывает дверь.

– Запри дверь и медленно подойди, – приказываю я, поманив пальцем.

Ей нужно мгновение, сомнение на долю секунды мелькает на ее лице, но затем она поворачивается и с трясущимися руками подчиняется. Елена тяжело сглатывает комок в горле, когда идет в мою сторону, прижимая руки к животу; более скромная и послушная, чем я когда-либо видел.

Контраст практически пугающий; между девушкой, что ворвалась в мой кабинет несколько минут назад, и той, что стоит сейчас передо мной.

– Иди, – говорю я. Положив пистолет на стол, я выпрямляюсь и разглаживаю брюки на коленях. – Садись.

Она хмурится и оглядывается вокруг, отметив, что второе кресло в кабинете задвинуто за стол Джонаса. Елена медленно переводит взгляд на меня, знакомый сладкий румянец разливается по ее шее.

– Ты уверен? Твой друг может вернуться.

– Через запертую дверь? Это вряд ли. – Похлопав себя по коленям, я выжидательно вскидываю брови, глядя, как она борется с сомнением. – Можешь сесть, куда хочешь, крошка, если тебе некомфортно. На стол или на пол. Можешь даже просто стоять. Но в любом случае мне нужно, чтобы ты спокойно объяснила мне, в чем дело, а не просто плевалась ядом.

Сжимая и разжимая кулаки, Елена колеблется, глаза бегают по комнате, пока она, кажется, подбирает слова. Наконец она снова кивает, подходит и усаживается мне на колени.

Платье задирается на бедрах, и я поправляю его, когда она устраивается поудобнее. Мне ужасно хочется сорвать его с нее, но я также понимаю, что у нее какие-то проблемы. И прямо сейчас ей нужно что-то большее, чем быстрый жесткий перепихон.

– Итак, – подсказываю я, запустив пальцы в ее волосы у основания шеи и слегка откинув ее голову назад. – Ты встретилась с девушкой у бара.

Елена сглатывает, глаза широко распахнуты, она такая уязвимая, пока смотрит на меня снизу вверх, что вся моя чертова душа горит огнем.

– И ты автоматически решила, что в прошлом у меня с ней была интимная связь? Или я до сих пор имею с ней интимную связь, если твои предыдущие обвинения все еще в силе.

– Она сказала, что знает тебя.

Запрокинув ее голову сильнее, я провожу носом по ее бархатной шее, глубоко вдыхаю аромат. Мои верхние зубы нежно царапают синяк, украшающий участок между ее горлом и плечом.

Я много видел искусных работ в своей жизни, все в разных проявлениях, но никогда мне не попадались такие чарующие, как она. Бледный холст ее нежной плоти разукрашен свидетельствами наших грехов.

– Я знаю многих людей, Елена. И я определенно не сплю со всеми подряд. – Я вонзаю зубы в широкую мышцу сбоку от ее горла, прижимаю Елену к себе, когда она вздрагивает от боли.

– Меня она тоже знает, – шепчет Елена, сжимая в кулаке воротник моей рубашки. – Она удивилась, когда я не смогла ответить взаимностью. И я подумала…

Когда она осекается, я отстраняюсь, пока мы не соприкасаемся носами, ожидая продолжения.

– Что?

– Я тебя почти не знаю, – говорит Елена, и, хотя она говорит это так мягко, как может, я улавливаю скрытый намек. Ее тон сквозит обвинением, словно она хочет поверить мне, но не может себя заставить сделать это.

Очередной вдох ощущается так, словно я глотаю раскаленный уголь, затем я медленно выдыхаю через нос, фокусируясь на пульсации у основания ее горла.

Язык распухает, когда я начинаю говорить; препятствие, которое нужно преодолеть.

– Что ты хочешь знать?

Елена не успевает раскрыть рта, как я знаю, что ее ответ будет: «все».

Глава 24. Елена

Почему-то не успевает Кэл еще открыть рта, я уже знаю, что он не расскажет обо всем.

Зачем раскрывать все карты, если игра еще далека от развязки?

Кэл подсаживает меня повыше, так что моя задница частично оказывается на его предплечье, частично на подлокотнике кресла, и я смотрю на него сверху вниз. Похоже на молчаливый компромисс: словно он понимает, что не может выдать мне все свои секреты, поэтому решает дать мне немного власти над ним.

Его левая рука скользит по моим бедрам, и на секунду мне кажется, что Кэл собирается залезть мне под платье, чтобы отвлечь, но он этого не делает. Его пальцы коротко сжимают бедро и замирают, Кэл смотрит на меня, будто ожидая продолжения.

Я соединяю руки и пожимаю плечами.

– Честно говоря, не знаю, с чего начать.

– Не обязательно обсуждать всю жизнь за один день. Почему бы тебе не начать с того, что тревожит тебя больше всего?

Он такой логичный, такой расчетливый, и я почти ощущаю себя дурочкой из-за того, что вообще сюда пришла. Хоть и очевидно, что моя вспышка гнева является частью чего-то большего, что по крайней мере мне самой, пока стыд плетет кривую паутину в груди, трудно игнорировать.

Я покусываю внутреннюю сторону щеки, пытаясь собраться с мыслями.

– Ты спишь с кем-то еще?

– Если и да, тебя это тревожит? – спрашивает Кэл, опуская взгляд туда, где лежит его рука. – По каким-то другим причинам, кроме… потенциальных проблем со здоровьем?

Опустив взгляд на его ключицу, торчащую из-под ворота рубашки, я взвешиваю последствия своего признания. Последствия того, что я раскроюсь перед человеком, который, я знаю, никогда меня не полюбит. Как я буду кровоточить, а он даже не поможет вытереть кровь.

Но мне всегда нравилась боль.

– Да, – шепчу я; то, что на языке, не совсем совпадает с тем, что чувствует сердце.

Пальцы Кэла сжимаются, они словно лед на моем бедре. По его лицу пробегает тревога, отчего зрачки расширяются, но сам он остается совершенно неподвижным.

– Нет, я ни с кем не сплю.

Я выдыхаю, облегчение опустошает легкие, и я перехожу к следующему вопросу; мой разум мчится вперед галопом, когда его рука резко сжимает мое бедро, отправляя горячую искру вниз по ноге.

Эта область краснеет, и Кэл ослабляет хватку, как раз когда я собираюсь оттолкнуть его, и проводит по бедру подушечками пальцев.

– Ай, – говорю я, живот переполняется чувством раздражения.

– Думаю, лучше спросить, почему ты решила, что я сплю с кем-то еще. – Теперь рука Кэла действительно скользит вверх и кончик его среднего пальца исчезает под подолом моего платья и замирает там. – Разве я неясно сказал, что наш брак настоящий?

Я качаю головой.

– Нет, просто…

– Просто что? Неуверенность в себе? Ревность? – Его рука скользит на дюйм выше, с моих губ срывается вздох, когда он проводит по букве К. – Должен признать, твоя ревность чертовски заводит, крошка. От одной мысли член твердеет, как камень.

Словно по команде я чувствую, как его эрекция усиливается подо мной, натягивая ткань его брюк. Между ног у меня становится влажно, тело накрывает волна желания.

Вскинув брови, я отрываю взгляд от его бугорка, по коже бегут мурашки.

– Разве большинство не считают ревность плохим чувством?

– Менее образованные, чем я, возможно. Или больше, в зависимости от того, как посмотреть на это. – Я вздрагиваю, когда он проводит кончиком пальца, по моему клитору, скользя так легко, словно прощупывая почву. – Но благодаря этому я понимаю, что ты такая же сумасшедшая, как и я.

Я моргаю, сердце буквально замирает в груди.

– Что ты имеешь в виду?

– Лишь мысль о том, что кто-то другой смотрит на тебя, переполняет меня неописуемой болью, – говорит Кэл, делая ударение на последнем слове, резко введя палец в мою вагину, создавая пространство там, где его не было. – Боль, которую я не могу себе позволить, но, господи, иногда удержаться просто невозможно. Кто-то глянет в твою сторону, и мне тут же хочется вырвать его сраное сердце из груди. Мне нравится знать, что ты испытываешь то же самое.

Кэл прижимается ко мне, невыносимо медленно двигая пальцем внутри, и моя голова опрокидывается на плечи, отчего шея чуть не ломается пополам.

Грудь вздымается и резко опускается с каждым движением его пальца, Кэл смотрит на меня затуманенным взором с приоткрытым ртом, словно его возбуждение становится сильнее с каждым сбивчивым вздохом, вырывающимся из моих легких.

– Понимаешь, крошка? – спрашивает он, погрузив в меня еще два пальца, и я расширяюсь, отчаянно желая ощутить его в себе. – Никто никогда не пробуждал во мне таких чувств, поэтому как я могу спать с кем-то другим? С тобой я чувствую…

Мой нежный вздох отвлекает его, оргазм нарастает у основания позвоночника, который напряжен так сильно, что мое тело изгибается в обратную сторону. Чавкающие звуки, исходящие оттуда, куда он вгоняет пальцы, отражаются от стен кабинета так громко, что, мне кажется, они доносятся сквозь обшивку до ушей посетителей в баре.

Каким-то образом, не вытаскивая пальцев, Кэл поднимает и прижимает меня к двери, скользя свободной рукой по всему моему телу; он резко опускает мое декольте под грудь и дергает за сосок, прежде чем опуститься на колени.

– Господи, ты это видишь? Видишь, какая ты стала мокренькая от моего голоса и пальцев? Чувствуешь, как жадно твоя маленькая киска старается заглотить меня?

Если честно, я с трудом могу сосредоточиться на словах, которые срываются с его уст, не говоря уже о том, как развратно мое тело открывается для него.

Задрав платье до талии, Кэл смотрит на меня снизу вверх, от его темных глаз мышцы в моей груди напрягаются.

– Не дай ему упасть, – говорит Кэл, взяв меня за руки и прижав материал к бедрам, затем наклоняется, я чувствую своей киской его горячее дыхание.

– Кэл, здесь ведь люди…

Он улыбается дьявольской, жадной и незнакомой улыбкой. Я ни разу не видела, чтобы он улыбался.

Подняв предплечья, он прижимает меня ими к двери, заточая между своими губами и деревом. Я сглатываю, дикость в его глазах скручивает мой желудок в один огромный узел.

– Я хочу, чтобы они услышали, крошка. Хочу, чтобы знали, что я с тобой делаю, что только я способен на это. – Одно движение языком снизу вверх, он принимается активнее двигать пальцами, и я уже на грани извержения. – Если ты ревнуешь, то я чертов психопат.

Припав губами к моему клитору, он выуживает стон из моей груди, от которого все внутри содрогается. Его язык атакует меня быстрыми короткими выпадами, отправляя заряды электричества через мои нервные окончания.

– Посмотри на меня, Елена, – говорит он в перерыве между круговыми движениями, язык Кэла вибрирует на моих губах, создавая великолепное ощущение в паре с его манипуляциями. – Смотри на своего мужа, когда кончаешь для него.

– О, боже. – Моя голова бьется о дверь, глаза зажмурены.

– Не думаю, что господь поможет тебе кончить, – говорит Кэл, зубы покусывают клитор, привлекая мое внимание. – Смотри на меня.

Его приказ не терпит возражений, взгляд прикован ко мне и не отпускает. Прижавшись губами, он посасывает мой клитор и ласкает его языком.

– Что? – хрипло спрашиваю я, вспомнив его незаконченное предложение; мои бедра приподнимаются навстречу движениям Кэла, в погоне за сладостной разрядкой. – Что ты чувствуешь со мной?

Похоть сверкает в его зрачках, затемняя их, пока они не становятся такими же черными, как его волосы, и он на секунду отстраняется, чтобы освободить язык, оставляя меня в подвешенном состоянии.

– Чувствую себя живым, – рычит он, возвращаясь обратно к пиру, ради которого упал на колени. Пока он работает ртом, насаживает меня на пальцы и массирует языком, мои киска содрогается, грозя вот-вот взорваться. – Ты готова? Кончи для меня, жена. Покажи, как сильно я свожу тебя с ума.

Я лихорадочно киваю, едва сохраняя зрительный контакт, когда волна эйфории вскидывает голову, разбиваясь о меня с такой силой, что в глазах темнеет, а тело бьется в конвульсиях. Кэл продолжает ласкать меня, рычит и стонет, словно я самый вкусный деликатес, который он когда-либо пробовал, и эти звуки стимулируют меня, вызывая спазм за спазмом, когда тело пронизывает оргазм.

Я медленно возвращаюсь на планету Земля, когда Кэл отстраняется от меня, мои соки покрывают его рот. Он вытирает губы и пальцы о шрам на моем бедре, словно это часть его послеобеденного ритуала.

Встав на ноги, он проводит руками по груди, расправляет мою юбку, оставляя груди торчать наружу. Я замечаю очертания его члена, едва сдерживаемого в штанах, когда он замирает, восхищаясь тем, как вздымается моя грудь.

– Такая красивая, – говорит он, взгляд прикован к порезу, которого он любит касаться каждый раз, когда мы трахаемся.

– Оставь на ней отметину, – говорю я, мой голос звучит тише шепота.

Кэл встречается со мной взглядом, его глаза полны желания. Он тяжело сглатывает, отчего его адамово яблоко прыгает вверх-вниз, и делает шаг вперед.

– Да? Ты этого хочешь?

Я киваю, облизываю губы и позволяю себе снова опустить взгляд. Хотя я только что кончила, мое тело возвращается к жизни при виде его возбуждения, киска жадно сжимается, словно она уже успела изголодаться.

Протянув руки, он хватает меня за груди, сжимает их, затем проводит большими пальцами по соскам.

– Тогда вставай на колени.

«Я не совсем это имела в виду», – думаю я, опускаясь, чтобы вернуть должок. Хочу сделать, что угодно, лишь бы этот парень смотрел на меня так, словно я голыми руками развесила в небе звезды.

Возможно, для человека, который привык к темной ночи, именно это я и сделала.

Он расстегивает ремень на штанах, медленно, зубчик за зубчиком, расстегивает ширинку. Короткие вздохи вырываются из моей груди, пока я смотрю на него, мой рот на уровне его члена, когда он вырывается на свободу, слегка изгибаясь вверх, в сторону живота.

У меня текут слюнки при виде его толстого, покрытого венами достоинства, и я мгновенно наклоняюсь и целую розовую головку. Я не часто делала минет, так как Кэлу он, казалось, не особо нравится, но стоны, которые срываются с его губ каждый раз, когда я касаюсь его ртом, говорят мне о том, что я делаю все правильно.

Кэл запускает руки мне в волосы за ушами, удерживая мои губы прямо перед головкой своего члена.

– Хочу рассказать тебе все о себе, – говорит он, поворачивая мою голову из стороны в сторону, покрывая меня жемчужными бусинами смазки, выступившей на кончике его члена. – Хочу раскрыть тебе каждый свой секрет, Елена. Обычно такого не случается. По крайней мере, не со мной.

Я отвечаю не словами. Приоткрыв рот, я беру его член, демонстрируя, какие чувства во мне вызывает его признание. И хотя мне кажется, что сегодня я не получу никаких ответов, обещания, скрытого в его словах, достаточно.

Взяв его глубже в рот, я обвожу ствол языком, раздувая щеки, когда опускаюсь так глубоко, как могу. Его пальцы в моих волосах теплые и нежные, несмотря на страстные вздохи и обезумевший тон.

– Не удивлен, что у моей распутной женушки такой грязный ротик, – рычит Кэл, его бедра дрожат, когда я обвожу языком его головку, а затем снова заглатываю на всю длину. – Ты была создана для меня, не так ли? Создана для моего члена. Моя маленькая шлюшка.

Я утвердительно мычу, грязные слова вызывают страсть в моем животе, желание сделать все феноменально затуманивает остальные мысли.

Мои ногти впиваются в его бедра сквозь брюки, когда я пытаюсь взять его глубже, двигаясь вверх-вниз в такт своему второму пульсу.

– Ласкай себя, – властно говорит Кэл, от его приказа у меня по спине бегут мурашки.

Я выпускаю его изо рта, киска сжимается от предвкушения.

– Потом все будет болеть, – говорю я. – Я не могу.

– Еще как будет, – отвечает Кэл, посмотрев на меня с вызовом. Снова схватив меня за волосы, он придвигает меня к своему слюнявому члену и шлепает меня им сначала по одной щеке, затем по второй, прежде чем затолкнуть его внутрь. – Расслабь горло и поиграй со своей киской. Сделаешь это для меня?

Я снова колеблюсь, мои пальцы сжимаются, но в конце концов я едва заметно киваю. Кэл выдыхает, сует член до основания в мое горло; я расслабляю язык в последнюю секунду – мой мозг едва обработал его приказ, чтобы я смогла его выполнить, – и пытаюсь подавить рвотный рефлекс.

Кэл не сводит с меня взгляда, даже когда входит в меня настолько, что мой нос щекочет его лобок. Когда становится понятно, что он не даст мне продохнуть, пока я не начну себя трогать, мои пальцы скользят вниз по бедрам и касаются влажных складочек.

Как только касаюсь себя, я морщусь: там все гиперчувствительно после оргазма. Жар приливает к щекам, а взор затуманивается, и Кэл выпускает меня, я захлебываюсь слюнями и кашляю, когда кислород снова поступает в легкие.

Слюни покрывают мои губы, стекают по подбородку, тонкая струйка соединяет меня с ним, и я чувствую, как во мне нарастает знакомое давление, обычно предшествующее болезненным ощущениям.

Я интенсивно обвожу клитор двумя пальцами, когда меня накрывает волна экстаза, и Кэл усмехается, снова вгоняет член в рот, лишая доступа к кислороду.

Странное выражение, что-то между болью и удовольствием, появляется на его лице, когда Кэл в очередной раз освобождает мой рот, затем выдыхает.

– Я сейчас кончу, крошка. Оставлю на тебе отметину, как ты и просила. И ты уйдешь отсюда с ней, как послушная шлюшка-жена. – Он проводит большим пальцем по моим распухшим губам, и я принимаюсь ласкать себя быстрее, чтобы догнать его в погоне за оргазмом. – Готова?

Я киваю и послушно высовываю язык.

Член скользит внутрь, головка упирается в горло, Кэл делает несколько толчков бедрами, словно готовясь к финалу. Мой клитор набухает до такой степени, мне кажется, что он вот-вот взорвется, искры летят у меня из-под пальцев, тогда Кэл вгоняет член до основания и замирает.

Все остальные мысли исчезают, пока я фокусируюсь на его хватке, впитываю солоноватый вкус его возбуждения, смотрю, как мышцы его живота дрожат от нарастающего напряжения. Мои пальцы двигаются все интенсивнее и интенсивнее, в груди возникает легкое покалывание, когда становится нечем дышать.

Я чувствую это, мое сознание ускользает из-под пальцев, куда-то за пределы досягаемости, и вместе с ним приходит разрядка.

– Я хочу слышать это, – говорит Кэл, постукивая меня по носу. – Когда ты кончаешь с моим членом во рту, я хочу слышать это, черт возьми.

Не успевает он закончить, как все начинается, словно извержение вулкана, от которого темнеет в глазах. Клитор пульсирует под пальцами, Кэл делает еще один толчок бедрами, я кричу, когда шок и возбуждение плещутся в животе, пронизывая каждый нерв в моем теле.

– Вот так, – стонет Кэл низким грудным голосом, и, клянусь, я чувствую, как он разбухает у меня во рту, из него вырываются горячие потоки спермы.

Кэл вынимает член, продолжая кончать, проводит им по моим губам, затем опускает на грудь, покрывая ее своим семенем.

Прислонившись к двери, он жадно вдыхает воздух и смахивает пот со лба.

– Господи. Мне кажется, однажды ты меня убьешь.

Я пытаюсь отдышаться, мне нужна минута, чтобы прийти в себя. Улыбнувшись, я встаю, несмотря на то что ноги как ватные, и оглядываюсь в поисках салфетки, чтобы вытереться. Я подхожу к столу и беру одну из коробки, но Кэл осуждающе цокает языком.

– Что ты делаешь? – Он подходит ко мне и забирает салфетку. – Думала, я шутил, когда сказал, что ты уйдешь отсюда, покрытая моей спермой?

Мои щеки пылают.

– Просто думала, ты сказал это в порыве страсти.

– Все время с тобой – один большой порыв страсти, – говорит Кэл, снова улыбнувшись той чертовой странной улыбкой, затем помогает мне просунуть руки в рукава платья и вернуть груди обратно в декольте. Его сперма прохладная на фоне мягкой ткани, она спрятана под ней, но я чувствую запах.

Я знаю, что она там, словно наш общий секрет, и сама мысль об этом заставляет меня… почувствовать себя живой.

Глава 25. Кэл

Никогда не забуду взгляд своей первой жертвы.

В свои шестнадцать я уже три года был под покровительством семьи Риччи. Я познакомился с Рафаэлем во время одного из походов с матерью в институт исследования рака Даны Фарбер на клинические испытания препарата, который мог остановить рост раковых клеток.

Рафаэль сидел в лобби и ждал новостей по поводу того, наступила ли ремиссия у его бабушки или нет. Он сидел прямо в своем темно-синем костюме с иголочки, перебирая пальцами молитвенные четки с видом человека, который не до конца верил в их силу.

Помню, как прошел мимо него по пути в столовую и как золотое кольцо на его большом пальце переливалось в флуоресцентном свете.

За то короткое время, что я провел на Земле, я никогда не видел ничего и никого столь роскошного. От него разило богатством и властью, и он понимал это. Позволял этой атмосфере царить вокруг него, бросая вызов каждому попробовать заявить обратное.

Официально я познакомился с ним лишь в наш последний день в Бостоне. Я стоял на улице, смотрел, как изо рта вылетает пар и растворяется в холодном ноябрьском воздухе, пытаясь спрятать разочарование в лице, когда медсестра вывела мать наружу.

Рафаэль вышел, одетый в другой темный костюм, вынул сигару из нагрудного кармана, раскурил ее и прислонился к бетонной стене со знаком «Не курить». Он бросил на меня взгляд, кивнул, словно распознал какую-то немую просьбу.

– Ты здесь один со своей мамой, парень?

Я сглотнул, кивнул, понимая, что не должен разговаривать с незнакомцами. Но явно богатый незнакомец, который торчит в больнице? Что плохого он может сделать?

Он закурил сигару – «Коиба Бехайк», бренд, который позже я выучу наизусть, – и опустил подбородок.

– Как тебя зовут?

Я прищурился.

Он усмехнулся при виде выражения моего лица, словно смеялся над нашей общей шуткой.

Через несколько минут к нему присоединилась длинноногая брюнетка в темно-сиреневом меховом пальто, прижимавшая к груди ребенка. Они пошли к наглухо затонированному «Кадиллаку», ждавшему их на парковке для спецтранспорта, но сперва он потрепал меня за плечо и уронил на землю визитку с логотипом «Риччи Инкорпорэйтед».

Это был простой герб со львом, на которого была надета корона из черепов, однако он отпечатан в моем мозгу по сей день, словно ему суждено было там остаться.

Но я не мог оторвать глаз от той женщины, и когда она садилась в машину, ее темный чарующий взгляд на мгновение встретился с моим, и я пропал.

После того, как мать скончалась, а биологический отец снова от меня отказался, я отыскал семью Риччи, не подозревая, как сильно они изменят течение моей жизни.

Началось все с невинного задания: мне поручили проверять незаконные игорные клубы, которые Раф открыл в подсобках магазинов в Роксбери. Но когда он начал учить меня драться и защищаться, я понял, что все должно было измениться.

Впервые я ударил человека поздно ночью в грязном переулке, и парень, которого обвиняли в крысятничестве на отца Рафа, обоссался.

Когда я всадил ему пулю в зубы, кровь забрызгала белую блузку его жены, а мозги попали мне на лицо, я видел лишь ужас в его глазах. Неподдельный страх, застывший во времени, пока он смотрел на меня, моля о прощении.

Многие годы спустя я так и не забыл этого взгляда, но не потому, что раскаиваюсь в содеянном.

А потому что мне было все равно.

Сегодня, когда я провожу скальпелем по груди одного из нападавших на Елену, я стараюсь сосредоточиться именно на том ощущении. Отодвигая то, что осталось от моих моральных принципов, на задворки разума, я получаю доступ к глубокой расщелине внутри меня и использую ее, чтобы сбросить туда эмоции, которые испытывал бы на моем месте нормальный человек.

Чувство вины. Беспокойство. Тошноту, когда передо мной вскрывается плоть другого человека. Его глаза широко распахнуты и полны слез, пока он смотрит на меня, кричит через кляп, вероятно, моля о прощении.

На мгновение я хочу поддаться соблазну и выслушать его. Сыграть роль, которую хотел для меня мой дедушка, роль, которую моя сестра с радостью могла бы взять на себя.

Но когда вижу кольцо на его правой руке, такое же, как у Рафаэля, я вспоминаю, что не могу так поступить.

Тони провел в доках несколько дней после того, как я выгнал Джонаса из его офиса в баре, и Джонас случайно узнал парня по фотографии, которая несколько недель назад была напечатана в статье, где Раф и Кармен старались выглядеть скорбящими родителями.

Он заманил его под предлогом кокаиновой сделки, затем связал, засунул кляп в рот и оставил на пороге моего дома.

И хотя я отошел от дел и в медицине, и в официальном бизнесе, я не мог оставить его просто так, когда он объявился.

Мне нужно передать Рафаэлю сообщение о его дочери: она принадлежит мне.

Мой надрез недостаточно глубокий, чтобы полностью рассечь кожу Тони с первого раза, но этого достаточно, чтобы его залило кровью, когда мое лезвие доходит до его пупка.

Я тянусь вперед и выдергиваю кляп изо рта рукой в окровавленной перчатке. Пот катится по его лбу, покрывая черные короткие волосы, он судорожно вдыхает воздух, грозя захлебнуться им.

– Готов рассказать мне, зачем дон отправил тебя нападать на мою жену?

Он кивает, откашливается, открывает рот, чтобы что-то сказать. Но получается лишь разрывающий уши вой, и я засовываю кляп обратно ему в рот, мускул под глазом начинает подергиваться. Меня мучает соблазн затолкнуть кляп так глубоко, чтобы тот задохнулся, но я закрываю глаза и пытаюсь успокоиться, делая несколько вдохов.

– Я попробую снова вытащить кляп у тебя изо рта, – говорю я наконец, медленно выдыхая. – И единственное, что я хочу услышать, – это ответ на мой вопрос. Понятно?

Снова кивнув, Тони начинает стонать, явно пытаясь заговорить. Я достаю кляп, оставляя уголок тряпки торчать из его пересохших губ, на всякий случай.

– Деньги, – сбивчиво говорит он, слова даются ему с трудом. – Дон сказал, ему нужны деньги, и ты с радостью выложишь их, если он пригрозит той, кто тебе дорог.

В мой желудок проваливается кирпич, раздражение перерастает в гнев.

– Своей собственной дочери?

– У него неприятности, – бросает Тони, зажмуривая глаза; он стонет, когда я надавливаю пальцем на сломанное ребро. – Мать твою! Я же отвечаю на твои вопросы.

– Боюсь, слишком складно. – Я упираюсь в его ребра ладонью и давлю, пока они не трескаются сильнее, и тот принимается вопить. – Звучит слишком искусственно. Словно Рафаэль знал, что я найду тебя.

Тяжело вздыхая через боль, Тони брыкается на столе, привязанный к нему ремнями, которые его сдерживают.

– Конечно, знал! Поэтому и использовал сначала Винсента, чтобы было проще. Разве ты не славишься тем, что можешь найти кого угодно?

– Я славлюсь многими вещами, – говорю я, сжимая пальцами скальпель, затем отрезаю красный сосок острым концом. Не удивлен, что Винсент был пешкой. – В частности, проведением вскрытия наживую.

– О, боже, нет. Успокойся, я ведь расскажу тебе обо всем, что ты хочешь знать.

Я замираю, кончик лезвия покоится рядом с раной на его груди.

– Зачем он проталкивает тему с похищением?

Тони качает головой.

– Не он, Кармен. Она быстро передала эту новость в прессу. Сказала, что тебя уволили или что-то в этом духе и ты решил отомстить им, украв старшую дочь.

Хмурясь, я мысленно закатываю глаза. Немудрено. Ревнивая стерва.

– Что еще?

Тони выдыхает, оглядывается вокруг, собираясь с мыслями.

– Он хочет тебя убить. Даже если ты заплатишь, он все равно тебя убьет.

Улыбаясь, я пытаюсь изобразить удивление. Будто я не знал, что так будет, как только решил отойти от дел мафии.

От них просто так не уйдешь. Ты либо с ними, пока не сдохнешь, или живешь на грани нервного срыва, зная, что за тобой охотятся. Ожидая, пока они придут за тобой.

– Полагаю, я заплачу ему сполна, когда загляну в гости, – сообщаю я Тони, сам не знаю зачем, ведь он все равно не сможет передать мое сообщение. Бросив скальпель на стол, я наклоняюсь и поднимаю с пола свою циркулярную пилу, затем поправляю капюшон комбинезона, чтобы прикрыть волосы. – Я передам ему от тебя привет.

Позже, когда его вопли перестали эхом отдаваться в моем мозгу и я вытер кровь и внутренности с пола, я вынимаю сердце из его груди и бросаю в пластиковый пакет для медицинских отходов вместе с большим пальцем руки с надетым на него кольцом.

Запечатав пакет вакуумом, я запихиваю его в спортивную сумку и оставляю снаружи у двери. Джонас вскоре отправит ее в Бостон.

* * *

– Это просто смешно.

Мое сердце пропускает один удар. Видела ли Елена заголовок на первой странице воскресной газеты Аплана: «Девушку из Бостона все еще ищут; родители утверждают, что она в опасности».

Я не совсем удивлен этому заголовку; каждый раз, когда отклоняю очередное сообщение Рафа, я практически чувствую, как он приходит все в большее отчаяние, а отчаянные люди сделают что угодно, лишь бы выжить.

Могу лишь догадываться, сколько денег наш с Еленой брак высосал с его банковского счета. Для человека, чье состояние и так начало иссякать, уверен, он паникует и без моей помощи.

А может, дело в сердце и пальце, что я ему отправил, ясно дав понять: мне похрен, разрушится его империя или нет.

Когда я поднимаю взгляд, Елена стоит, согнувшись, во дворе, руки уперты в бока, она прищурившись всматривается в клочок земли перед собой.

– Не понимаю, почему ни один из этих цветов не пророс. Уже ведь почти лето!

Сложив газету пополам, я кладу ее на стеклянный столик на террасе, закидываю ногу на ногу.

– Может, тебе попались плохие семена.

Она качает головой.

– Дело не в этом, Кэллум.

Мои имя так легко срывается с ее губ, что у меня щемит в груди, я встаю и подхожу к клочку земли. Она права, ни один цветок не пророс, почва такая же коричневая и аккуратная, какой мы ее уложили.

– Ничего страшного, – говорю я, заправляя прядь волос ей за ухо. – Когда что-то не получается, не нужно отчаиваться и прекращать попытки. Нужно попробовать что-то новое, пока не найдешь то, что получится хорошо.

Она корчит рожицу.

– Я уже знаю, что у меня хорошо получается, но спасибо за поддержку.

Сделав шаг в сторону, она наклоняется, проводит пальцами по земле, словно высматривая признаки жизни. Я скрещиваю руки на груди и наблюдаю.

– Тогда почему садоводство для тебя так важно?

Она замирает и бросает на меня взгляд через плечо, опираясь руками на землю.

– Хотела, чтобы в «Асфоделе» было что-то мое. Дома у меня весь балкон был заставлен разными растениями, я сидела и читала там, окруженная живыми цветами, в тишине и спокойствии. Я подумала… может, если получится воссоздать то ощущение… мне будет не так одиноко здесь.

Щемящее чувство снова разрастается в груди, словно шипы впиваются в мышцы, отравляя меня. Она отводит взгляд в сторону, вытирает указательным пальцем под уголком правого глаза, и я вспоминаю о своей миссии.

Елена – пешка в грандиозной схеме. Безвольный участник игры, которая куда крупнее, чем она может себе представить. Средство, ведущее к цели.

Однако это не мешает мне сказать ей следовать за мной. Я быстрыми шагами пересекаю двор и подхожу к воротам под замком, ведущим на пляж. Елена выпрямляется – любопытство пересиливает жалость к себе – и поспевает за мной.

Я толкаю старые ворота, длинная полоска черных камней делит золотой песок пополам, ведя к полузаброшенному доку. Перед песком, прямо там, где он встречается с травой, цветут дикие пляжные розы, раскрашивающие местность красивыми оттенками розового и сиреневого.

– Считай это своим… элизиумом, моя маленькая Персефона.

Глаза Елены загораются, она зачарованно смотрит на цветы, губы расплываются в искренней улыбке.

– Здесь так красиво.

Я следую за ее взглядом, наслаждаясь видом.

– Ага, – соглашаюсь я, и когда она поднимает глаза, ее улыбка исчезает, цвет щек сливается с цветами.

Она смотрит на лазурную воду, затем хватает пальцами ворот своей футболки.

– Насколько этот пляж безлюдный?

– Ближайший дом в милях отсюда. – Это единственная причина, почему я спокойно могу позволить себе выпустить ее за пределы дома.

Драматично надув губы, Елена стягивает футболку через голову, обнажая свои голые груди и тот маленький гранатовый плод. Мой член мгновенно оживает, язык жаждет пробежать по линиям, которые я уже практически выучил наизусть.

– Дело дрянь, – говорит она, зацепившись большими пальцами за эластичный пояс своих белых хлопковых шортов и опустив их на бедра. Распустив волосы, она трясет головой, чтобы распутать темные локоны. Елена абсолютно голая, когда отходит от меня. – Пожалуй, придется придумать что-то поинтереснее.

Я сглатываю, язык во рту распух.

– Что поинтереснее?

– Купание голышом.

Развернувшись на пятках, она бросается к воде, совсем не обращая внимания на то, как морской ветер обдувает каждый изгиб ее тела.

Я стою на берегу, наблюдаю, как Елена заходит по колено в воду, оборачивается и смотрит на меня.

– Ну? Ты идешь?

Она играет бровями, я снова сглатываю тяжелый ком в горле.

Никто никогда не видел меня голым.

Даже я сам не люблю видеть свое испещренное шрамами тело, яркое напоминание о жизни, которая обрушилась на меня, не успел я понять, на что согласился.

Чем дольше Елена стоит в воде, терпеливо ожидая, тем более дискомфортным становится ее пристальный взгляд. Я слишком обеспокоен тем, как она смотрит на меня, когда в голову приходит мысль, что, возможно, когда Елена увидит шрамы, они отобьют ее желание ко мне.

Возможно, она наконец увидит, что я действительно монстр, о котором ее все предупреждали.

– Я не кусаюсь, – кричит она, заходя глубже в воду, сжимая груди руками. – Точнее, кусаюсь, но тебе понравится.

Невольно фыркнув, я слегка качаю головой, член так и норовит вырваться из штанов. Он пульсирует, страшно желая воссоединиться с ней, и я наконец выдыхаю, вспомнив о том, что ей одиноко.

За все то время, что мы с ней пробыли на острове Аплана, это первый раз, когда она не выглядит грустной, если не считать занятий сексом.

И все же, хоть мне и кажется, что с меня заживо сдирают кожу, я начинаю расстегивать пуговицы на рубашке.

Глава 26. Елена

Кэл просит меня закрыть глаза. Мне это не нравится, учитывая, что я едва достаю ногами до дна. Но я слушаюсь, потому что его лицо начинает приобретать зеленоватый оттенок, и я не хочу, чтобы стало еще хуже.

Не знаю почему, но у этого парня какие-то комплексы по поводу собственного тела. И хотя я уверена, что лучше не доканывать его, все же не знаю, сколько еще раз смогу заниматься сексом с полностью одетым мужчиной и не чувствовать себя проституткой.

По воде идет рябь, ласкающая мою кожу, и я слышу, как Кэл заходит в воду, чертыхаясь, словно она холоднее, чем он ожидал.

– В чем дело? – говорю я, не открывая глаз. – Бог подземного царства испугался прохладной водички?

Подскочив от неожиданности, когда Кэл обхватывает меня за талию, я открываю глаза, руки ищут что-нибудь твердое, чтобы я могла зацепиться и удержаться на плаву. Пальцы цепляются за его плечи, наслаждаясь крепкими мускулами, затем я замираю, почувствовав удивительно шероховатую, но нежную плоть.

Такие же участки я чувствую животом, когда прижимаюсь к Кэлу, и мое сердце уходит в пятки, бешено колотясь где-то между нами.

Встретившись с ним взглядом, пока мои пальцы продолжают исследовать его тело, я стараюсь не смотреть вниз. Уверена, то, что я увижу, очеловечит его. И тогда я стану совершенно беспомощной, мое влечение к нему вырвется на свободу и перерастет во что-то настоящее.

Что-то, что сможет причинить мне боль.

Печаль обжигает горло, когда я узнаю шрамы на коже, восемь на правом плече и пять на левом. Мои ладони скользят навстречу друг другу, обхватывают его шею, Кэл тяжело сглатывает.

В его глазах ничего нет – ни уязвимости, ни тревоги, ни стыда. Кэл просто смотрит на меня, умело скрывая чувства, хотя я понимаю по тому, как напрягается его шея, что ему все это не нравится.

– Я не бог, – говорит он, сбивчиво выдыхая. Его пальцы впиваются в мой зад, удерживая на плаву, и я чувствую, как член Кэла упирается в меня, выискивая вход без его помощи. – Просто несчастная душа, которой каким-то образом удалось сотню раз обмануть смерть.

Я рискую посмотреть вниз, скольжу взглядом по его залитой солнцем коже. По большей части она гладкая и бронзовая, явно такой тон у него от природы, учитывая, что Кэл предпочитает проводить время дома.

Но крупные участки украшены шрамами, которые поблескивают в преломляемом под водой свете. Некоторые меньше, некоторые длинные и широкие, разбросанные по всему торсу.

Один особенно длинный тянется через грудную клетку, я неуверенно опускаю руку и скольжу по нему большим пальцем. Шрам грубый, шероховатый и немного менее розовый, чем все остальные, испещряющие его кожу.

Кэл резко втягивает воздух сквозь зубы, и я замираю, испуганно распахнув глаза.

– Вот дерьмо, прости. Больно?

Подсадив меня повыше, Кэл усмехается. Моя киска пульсирует в том месте, где наша кожа соприкасается, от этого стремительного наступления у меня кружится голова.

– Не самое приятное ощущение, – говорит он; его губы близки к моим, и это очень отвлекает. – Не сильно больно, но шрамы, как правило, более чувствительны. – Он меняет положение, одна рука оказывается по середине моего зада, а вторая скользит по бедру и гладит букву К. – Нервные окончания восстанавливаются, но келоидные рубцы обычно хуже всего, из-за излишков коллагена.

Я медленно провожу по шраму рукой, высматривая в его лице признаки дискомфорта.

– Что произошло?

Кэл улыбается.

– Когда именно? Киллерам не всегда все сходит с рук.

На мгновение я задерживаю дыхание, стараясь оставить отпечаток грубых краев в своей ладони и сопоставить их с мужественной фигурой, которая держит меня.

– Откуда у тебя этот шрам?

Что-то холодное появляется в его лице, отчего по спине бегут мурашки. Кэл начинает заходить глубже в воду; не знаю, как скоро он перестанет доставать ногами до дна, но мне кажется, мы уже опасно близко к этому.

Как метафорично.

– Меня предали, – тихо говорит он, его правая рука запутывается в моих волосах. – И я поклялся не подпускать к себе больше никого, чтобы снова не испытывать ту боль.

Похоже на признание, правда, я не совсем уверена в чем. Своего рода обещание, прошептанное на ухо, напрямую твоей душе. Свое я нарушаю – наклоняюсь и дарю ему поцелуй, прежде чем заговорить.

– Ты не несчастная душа, – шепчу я, боясь проткнуть пузырь между нами; сердце колотится так быстро, что меня мутит.

Сжав пальцы в моих волосах, Кэл выдыхает, мятный аромат его дыхания скользит по моему подбородку.

– Прямо сейчас я определенно с тобой согласен.

* * *

Я сошла с ума.

Не вижу другой причины, зачем я решаю вернуться в «Огненную колесницу», словно у меня не было там достаточно проблем.

Но меня сжирает любопытство, поэтому я отправляюсь туда, чтобы отыскать девушку, которую встретила в прошлый раз, и попытаться узнать, кем она приходится Кэлу.

Может, это она его предала.

Вышибала окидывает меня взглядом с ног до головы, когда я вылезаю с заднего сиденья машины Кэла, и скрещивает массивные руки на груди. Из-под рукава его рубашки торчит нижняя часть татуировки в виде якоря, а его глаза кристально-голубого цвета. Никогда таких не видела.

Я стою и около секунды тупо смотрю в его глаза, потерявшие яркость.

Он откашливается и машет ладонью перед моим лицом.

– Извини, несовершеннолетним сюда нельзя. «Данкин Донатс» в той стороне.

Я смотрю на вышибалу в ответ, откидываю волосы с плеч.

– Э-э, нет, мне не нужен «Данкин Донатс». Я надеялась посидеть внутри у бара? Я… пытаюсь кое-кого найти и надеюсь, они объявятся, если я пробуду здесь достаточно долго.

– Ошиваться в баре просто так строго запрещено.

Его твердый отказной тон выводит меня из себя.

– Я не собираюсь там ошиваться, я же только что сказала, почему хочу посидеть там.

Он смотрит на меня и пожимает плечами.

– Ты заходишь в бар и ничего не заказываешь, значит, согласно нашей бизнес-политике, ошиваешься без дела.

– Ладно, тогда я что-нибудь закажу.

Вышибала фыркает, но его лицо каким-то образом остается непоколебимым.

– Милочка, если ты думаешь, я поверю, что тебе больше двадцати одного, то ты гораздо тупее, чем кажешься в своем коротком платьице.

Кровь вскипает в жилах, когда он оскорбляет меня, и я собираю волосы в пучок.

– Платье короткое, чтобы было удобнее хорошенько пнуть тебя.

Я замахиваюсь ногой, целясь в его промежность, подавшись вперед всем корпусом. Вопросы будем задавать потом. Вдруг кто-то хватает меня за бицепс и дергает назад, так что я разворачиваюсь лицом в сторону улицы. Меня переклинивает, страх так быстро разрастается в животе, что я чуть не складываюсь пополам от приступа.

– Эй-эй, какого черта ты тут делаешь? – спрашивает отдаленно знакомый британский акцент, рука отпускает мой бицепс практически так же быстро, как схватила его, словно прикосновение ко мне обожгло его. Я открываю глаза, отмечаю густую темную бороду и кожаную куртку, с облегчением выдыхаю, узнав человека, которого видела несколько дней назад в кабинете.

Уолф что-то там. Друг Кэла или его доверенное лицо, совладелец бара.

Оправившись от его касания, я скрещиваю руки на груди и мечу глазами кинжалы в сторону охранника.

– Меня только что оскорбил твой сотрудник, который не пускает меня внутрь, потому что я причиню ущерб бизнесу.

– Нам и так хватает забот со всякой шушерой, – говорит вышибала своему боссу, пожимая плечами. – Просто пытаюсь поддерживать в заведении порядок, пока работников не хватает.

Друг Кэла хмурится, качает головой, так что темно-коричневая челка падает на глаза.

– Блю, это у тебя такая привычка – бросаться на потенциальных клиентов?

Джонас Уолф, вот как его зовут.

– Я на нее не бросался, я…

Потерев рукой скулу, Джонас вздыхает и смотрит на меня.

– Может, тебе стоит быть повнимательнее, когда не пускаешь кого-то в бар, прежде чем усомниться в их умственных способностях? Представляешь, что доктор Андерсон с тобой сделает, если узнает, что ты обозвал его жену тупой и намекнул на то, что она шлюха?

Вышибала – очевидно, по имени Блю – окидывает меня на сей раз более внимательным взглядом. Он задерживается на ногах дольше, чем нужно, но поднимает взгляд до того, как я успеваю почувствовать себя неловко.

Этот парень меня не пугает – женская интуиция не говорит мне бежать или держаться от него подальше, как это было с Винсентом. Блю только похож на подонка.

– Его жена? – Джонас кивает, и Блю раздувает щеки, медленно выдыхая. – Она для него слишком молода, тебе не кажется?

– Никто не спрашивал твоего мнения, – огрызаюсь я, но Джонас поднимает руку в воздух, словно приказывая мне замолчать.

Этот жест выбешивает меня еще сильнее.

– Я убью вас обоих, – говорю я угрожающим тоном, по большей части бурча себе под нос, представляя их двоих в луже крови.

Картинка предстает перед глазами еще до того, как я успеваю все обдумать; комната, забрызганная кровью, их искореженные трупы, разбросанные как попало, в ожидании, пока кто-то придет и уберет их.

Прогнав эту сцену из головы, я прижимаю руку к животу, пытаясь унять жар внутри. Я даже не знаю этих людей, но при этом представляю себя их палачом?

Джонас смеется, его смех такой громкий и пугающий по сравнению с тихой, сдержанной натурой моего мужа.

– Не стоит угрожать убийцам, крошка. Они воспринимают это очень серьезно.

Выходя из себя все больше с каждой минутой, я упираю руки в бока и смотрю на обоих парней, вскинув бровь.

– Что ж, мы выяснили, что к чему. Могу я теперь войти?

– К сожалению, нет, хотя то, как ты одета, здесь совершенно ни при чем. – В отличие от своего сотрудника, Джонас даже не смотрит на мой наряд, вместо этого фокусирует внимание на точке позади меня, словно кого-то высматривая. – У тебя на лбу написано, что от тебя одни неприятности.

– Ерунда!

Он кивает, не обращая на меня внимания, хватает за локоть и ведет вниз по улице прочь от бара.

– Еще как написано… достаточно лишь твоего присутствия. Всякое дерьмо к тебе так и липнет, верно, крошка?

– Прекрати так меня называть.

– Ты права, Андерсону это, скорее всего, тоже не понравится. – Его длинные ноги быстро ступают по тротуару, и хотя я не считаюсь низкой по многим стандартам, мне приходится практически бежать, чтобы не отставать от него. – Ты ему очень нравишься, не так ли? Словно ты наконец смогла вытащить палку у него из задницы.

Я морщу нос, не обращая внимания на его посыл.

– Я ничего не делала.

– Тебе и не нужно. Парнишка был тобой одержим уже многие годы. – Он опускает на меня взгляд, когда мы заворачиваем за угол, в конце улицы виднеется «Данкин Донатс». – Ладно, не прям годы. Все началось не так давно, но боже-боже, ты его сразила.

От слов Джонаса мое лицо заливается краской, и когда мы останавливаемся перед дверьми заведения с пончиками, он отпускает мою руку и поворачивается ко мне лицом.

– Не знаю, о чем ты говоришь. – Я пожимаю плечами, стараясь не дать ему понять, что от его утверждения у меня перехватило дух. Я скрещиваю руки на груди на случай, если сердце вдруг колотится так сильно, что тот может это увидеть.

– Технически он мог жениться на ком угодно, – говорит Джонас. – Но Кэл выбрал тебя.

– Его заставили это сделать шантажом. Нас обоих заставили.

Мрачное веселье скользит по лицу Джонаса, и он улыбается, демонстрируя свои яркие, неестественно белые зубы. Он напоминает мне волка, который только что поймал свой ужин, но так и не узнал, что с едой играть нельзя.

– Точно. Я и забыл. – Откашлявшись, он сует руки в карманы куртки и поджимает губы. – И все же, Елена. Подумай об этом. Так ли просто шантажировать кого-то вроде Кэла?

Нервы перемалываются в моем теле и ядом разливаются по животу.

– Не знаю…

По правде говоря, я подумала об этом еще в тот раз, когда Кэл потребовал моей руки. После того, как он убил Матео, лишив меня выбора.

Не то чтобы я скучала по Матео.

Но какие-то подозрения закрадывались.

Прищурившись, я смотрю на британского друга Кэла, делаю шаг назад, и он снова смеется, так громко и заразительно, что меня накрывает тоска по дому.

Уже несколько недель не слышала смеха.

– Я не утверждаю, что у него был выбор, – говорит Джонас наконец, приподняв плечи. – Просто имею в виду… может, это не вся картина. Может, тебе стоит поискать у кого-то оборотную сторону фотографии.

Когда он разворачивается и оставляет меня перед «Данкин Донатс», возвращаясь в бар, я стою там еще несколько минут, гадая, что делать с информацией, которую он мне только что сообщил.

Стоит ли пойти и спросить Кэла, что тот имел в виду, или закончить миссию по поиску Вайолет.

Вместо этого я вхожу внутрь, заказываю эклер и сажусь за один из металлических столиков на улице, отталкивая все проблемы в сторону, пока не поем.

Глава 27. Кэл

Подперев голову руками, я давлю ладонями на глазницы, создавая калейдоскоп разноцветных пятен перед глазами.

Вена в виске болезненно, практически маниакально пульсирует, пока я внимательно изучаю список возможных IP-адресов потенциального владельца флешки, все больше раздражаясь некомпетентностью «Айверс Интернешнл», которые так и не смогли никого найти.

Ранее этим утром появилась третья флешка, с таким же зернистым видео, не имеющим ничего общего с моей современной системой слежения, но записанным на постороннюю камеру.

Марселин принесла ее с почтой, и когда я вставил флешку в компьютер, меня встретило черно-белое доказательство того, как я раскрываю душу перед своей женой, пока мы оба обнаженные купаемся в океане.

Почему-то, по сравнению с остальными записями, на которых мы в процессе любовного акта, это видео более интимное. Более изобличительное.

Более содержательное.

Не могу понять, зачем кто-то вообще делает эти записи.

Если для того, чтобы сдать меня прессе, то, учитывая количество преступлений, которые я вычеркнул из своего личного дела за многие годы, что-нибудь из них уже бы и так просочилось.

Если это дело рук Рафа, то я представить не могу, почему он согласился отдать мне Елену, разорвав контракт с «Болленте Медиа» и разрушив посредственную криминальную империю, которую построил сам.

Хотя его имя уже не имеет в Бостоне того веса, который у него некогда был, не думаю, что он стал бы прибегать к саботажу собственной компании, а потом вытягивать деньги из меня.

Откинувшись на спинку офисного стула, я пялюсь в сводчатый потолок, на несколько минут потерявшись в мыслях. Сегодня в доме тихо, Елена лежит в постели с книгой Вирджинии Вулф[17] «Своя комната», которую купила в единственном книжном магазине на острове.

Впервые за долгое время я тянусь под стол, рука скользит по пистолету, закрепленному чуть выше бедра, и отрываю приклеенную под крышкой фотографию, сделанную на полароид.

В отличие от затертой и мятой фотографии Вайолет, эту я достаю так редко, что она все еще как новенькая; края ровные, только немного выцвела от времени. А так будто только что выскочила из камеры.

Моя мать сидит на больничной койке, на голове розовая бандана, потому что от химиотерапии у нее начали выпадать волосы.

Она выковыривает ложкой шоколадный пудинг из пластикового стаканчика, глядя на того, кто делает фото, однако улыбается она мне. Даже пока мать сидит там и ее тело уничтожает себя изнутри, она все равно пытается заверить меня, что все хорошо.

Что все будет хорошо.

«Вот это я понимаю – материнская любовь», – иногда говорили медсестры, потому что не каждый способен пребывать в хорошем настроении, пока пытается побороть смертельную болезнь, год за годом, день за днем. И все же мать всегда старалась смотреть на происходящее с оптимизмом.

Ее широкая улыбка вызывает во мне боль, которую я не позволял себе испытывать долгие годы, и свежая доза стыда поступает в вены, когда я невольно думаю о том, как сильно бы она расстроилась, узнав, какой жизнью я живу.

– У тебя такой вид, словно ты привидение увидел.

Голос Елены внезапно возвращает меня к реальности, и я выпрямляюсь, когда она входит в кабинет. Елена подходит ко мне и садится на мои колени, я не успеваю попросить ее об этом.

Словно она знает, где ей самое место.

Она смотрит на фотографию, затем снова на меня, словно ждет моего ответа.

– Это моя мать, – говорю я, мягко улыбаясь. – Ее не стало, когда мне было тринадцать.

Одна рука обвивает мою шею, вторая скользит вокруг плеч, затем Елена прижимает свою голову к моей.

– Рак?

– Инфильтрующая дольковая карцинома, – отвечаю я, едва заметно кивнув. Боль пронзает мое сердце от этого термина, разрезая его пополам. – Когда ей ставили первый диагноз, врачи просто назвали это аномальным образованием в ее груди. Думаю, они не хотели признавать, что это была именно такая форма рака, потому что мать была так молода.

Подобно удару молнии, внезапная резкая боль пронзает грудь, потрясая меня до глубины души.

Тридцать два. Маме было тридцать два года, когда она умерла.

Осознание того, что скоро я проживу на этой планете дольше, чем она, врезается в меня ножом и открывает рваную рану, которая, как мне когда-то казалось, уже зажила. И все же то, как эта рана пульсирует, болит и истекает свежей кровью, свидетельствует об обратном.

– Она красивая, – тихо говорит Елена, нежно вытаскивая меня из ведущей вниз спирали мыслей, возможно, сама об этом не догадываясь. Она внимательно смотрит на фотографию, не зная об экзистенциальном кризисе, назревающем в моей голове, довольная тем, что я поделился еще одним своим секретом.

Если бы на ее месте был кто-то другой, я бы не осмелился на подобное. Никогда не привел бы другую в свой дом жить, не говоря уже о том, чтобы изливать ей душу.

Не люблю рисковать и доверять свою жизнь в руки судьбы. Но в этой женщине есть что-то, ради чего я хочу рискнуть всем.

– Благодаря ей я в детстве увлекся поэзией. Она постоянно читала Шекспира и знала Чосера наизусть. Ты бы ей понравилась.

Я убираю волосы с ее бледного плеча, оставив следующую мысль неозвученной, спрятанной в глубинах моей души, где ей самое место. Понравился бы ей я?

– Это точно. Я очень обаятельна, – хихикает Елена, и этот звук пронзает мою грудь, как тупой нож, который пробивает плоть и кость и выходит с другой стороны.

Подавшись вперед, я достаю кошелек из кармана штанов, затем выуживаю из него фотографию. Небольшая копия, которую я украл из школьного выпускного альбома и которую хранил годами, как напоминание о том, что я не один в этом мире, даже если собственный отец от меня отказался.

Оказалось, ей я тоже не нужен.

Елена выпрямляется, подается вперед и всматривается в фотографию.

– Кто это?

Ее тон звучит отрывисто, значительно менее игриво, чем три секунды назад, и я улыбаюсь, сжимаю ее бедра, практически впитывая ее ревность.

– Моя сестра.

– Твоя сестра? – моргнув, она нахмуривается. – Это… та девушка, которую я встретила возле «Огненной колесницы».

– Ты видела Вайолет?

– Она стояла на тротуаре снаружи и сказала, что приходила уже много раз, но не могла собраться с духом, чтобы войти. – Склонив голову набок, Елена снова смотрит на фотографию, явно о чем-то задумавшись. – Теперь понятно, почему она так обиделась, когда поняла, что я ее не знаю. Что за жена не узнает своей золовки?

– Та, которая никогда ее не видела?

Поджав губы, Елена сутулится, убирает руку с моих плеч и опускает ее себе на колени.

– Есть у тебя еще тайные члены семьи, о которых я ничего не знаю?

Я колеблюсь, на языке материализуется слово «дедушка», но я проглатываю его, не готовый открывать эту банку с червями. Елена замечает мое замешательство, прищуривается, и я снова улыбаюсь, пытаясь сделать вид, что молчание вызвано тем, что она меня отвлекла.

Проведя рукой вверх по ее ребрам, я поглаживаю большим пальцем нижнюю часть ее правой груди через ее бледно-голубую шелковую пижаму.

– У Вайолет есть двое братьев, но я их не знаю.

Елена сглатывает, когда я касаюсь ее, взгляд опускается на мои пальцы, которые продолжают подниматься выше, пока вся грудь не оказывается в моей руке. Я сжимаю, пока Елена не вздыхает.

– Я знаю, что ты делаешь.

– Наслаждаюсь своей женой? – говорю я, бросив фотографию на стол, прильнув к ее шее и обнажив зубы.

Елена поддается моему укусу, но не закрывает глаза.

– Вайолет сказала, что ты о ней никому не рассказываешь.

– Так и есть. – Елена напрягается, позвоночник становится твердым. Я вздыхаю и убираю руку. – У человека, который помог меня создать, будем его так называть, только что родился первый сын, когда он переспал с моей матерью. Он был женат, и на меня ему было плевать. Я думал, что, когда Вайолет станет старше, возможно, будет проще наладить отношения с их семьей, если я сначала смогу наладить отношения с ней. Но она не хочет меня видеть.

Не то чтобы это помешало мне продолжить попытки.

– О, Кэл…

Что-то в ее тоне укалывает мои и без того напряженные докрасна нервы, я резко выдыхаю и сжимаю ее горло руками. У Елены перехватывает дыхание, и мой член дергается под джинсами от головокружительного ощущения, когда чья-то жизнь находится в твоей власти.

– Не надо меня жалеть, крошка. – Елена ерзает на моем пульсирующем члене, и даже через слои одежды я чувствую, какая она горячая. – Хочешь сделать так, чтобы мне стало получше, дай мне эту маленькую сладкую киску.

Глаза Елены стекленеют, но я не могу понять, печаль или желание затмевают их. Как бы то ни было, она прогоняет это чувство прочь, наклоняет голову и смотрит на меня из-под своих длинных ресниц.

– Хорошо, – говорит она, разворачиваясь и расставляя ноги, принимаясь тереться о мой каменный член. – Что тебе нужно, Кэллум? Бери что угодно.

Позже, когда я накачал ее до краев, она лежит на спине на моем письменном столе, теребит в руках поясок от пижамы и смотрит в потолок.

– О чем думаешь? – спрашиваю я, проводя пальцами по чувствительной плоти, размазывая свою сперму по ее коже. Я рад, что она теперь принимает противозачаточные, так что я могу кончать в нее, когда захочу.

Я стою над ней, член опал и висит у меня между ног, никто из нас не горит желанием покидать покой комнаты.

Елена смотрит на меня с задумчивым выражением лица.

– Просто думала об Ариане и Стелле. О том, как мне повезло, что я выросла рядом со своими сестрами.

Хотя я уверен, что она не это имела в виду, ее слова режут швы на моей ране, снова открывая ее и заставляя кровоточить пуще прежнего.

– Ты по ним скучаешь, – замечаю я, рука безвольно падает.

Елена кивает.

– Всегда. У Ари скоро выступление, и меня убивает мысль о том, что я его пропущу. – Она искоса смотрит на меня, словно проверяя мою реакцию. Я выбираю что-то среднее. – Не то, чтобы мне не нравился остров, наоборот. Несмотря на то что я здесь пленница.

– Ты не пленница…

Хихикая, она поджимает ноги и качает головой. Жест выглядит наигранным. Вымученным. И от этого словно камень на сердце.

– Все в порядке, я уже привыкла к жизни со стокгольмским синдромом. Просто по своей старой жизни я тоже скучаю.

Сжав зубы, я смотрю на то место стола, где раньше стояла фотография со мной и ее родителями. Я не верю, что собираюсь сказать то, что крутится в голове. Не обращая внимания на любые сигналы тревоги, слова сами срываются с языка, прежде чем я успеваю их остановить.

– Тогда полетели в Бостон.

Глава 28. Елена

Заговорив о сестрах, я определенно не ожидала, что Кэл предложит поехать к ним.

Мне кажется, это против правил похищения, когда пленницу отправляют к тем, кто хочет вернуть ее домой.

С другой стороны, я никогда раньше не оказывалась в подобной ситуации, так что откуда мне знать?

Марселин помогает мне собраться. Она тихо берет вещи из шкафа и складывает их в открытый чемодан. Я бросаю на него взгляд, теребя в руках записную книжку. Не знаю, брать ее с собой или нет.

До приезда на остров писательство было моей второй натурой. В него я изливала вдохновение, полученное от стихотворений и книг, которые читала. Записывала в блокнот случайные мысли и вымышленные истории.

Я не прикасалась к записной книге с момента прибытия сюда; не было вдохновения, несмотря на умиротворяющую красоту вокруг дома. Технически «Асфодель» – рай для писателя, просто сложно творить в месте, пропитанном смертью и мраком.

Вероятно, поэтому я даже и не пыталась.

– Что думаешь, Марселин? – Подняв блокнот повыше, я поворачиваю его, чтобы она могла увидеть розовую кожаную обложку. – Взяться снова за старое хобби?

Она поджимает губы, накручивает на палец прядь своих светло-рыжих волос. По большей части наше общение с ней всегда сводилось к тому, что я бросаю случайные фразы, а она уклоняется от каждой, игнорируя мои комментарии и вопросы, если Кэла нет рядом.

– Какое хобби? – спрашивает Марселин; ее голос звучит хрипло, как после долгого молчания.

– Э-э, писательство. – Я сажусь на краешек кровати, переворачиваю страницы, исписанные аккуратным почерком.

– В смысле истории? Или стихи?

Жар приливает к лицу, пламя смущения облизывает щеки.

– И то, и то. Раньше я постоянно писала, но, если честно, забросила это дело после переезда на Аплана.

Марселин кивает, широко распахнув свои голубые глаза.

– Ага, остров имеет свойство оказывать такое влияние на людей. Приезжаешь сюда, и твоя прежняя натура просто… испаряется. Местные называют это бермудским эффектом Новой Англии. Одна женщина как-то сказала, что Аплана полон древней магии предков, которая заменяет личность человека личностью острова.

– Ты тоже в это веришь?

– Нет, мне просто кажется, что легко забыть обо всем, когда твои ноги ступают на песок. – Марселин пожимает плечами, указывает на мой блокнот. – Помножь это на два, когда влюбляешься в мужчину.

Жар разливается от лица вниз по пищеводу, пока наконец не оседает в животе. Я наклоняюсь, засовываю блокнот в передний карман чемодана, пытаясь сделать вид, что ее комментарий ничего не значит, хотя мое сердце бьется так громко и быстро, что, мне кажется, оно вот-вот выпрыгнет из меня.

– Дело определенно в песке, – быстро говорю я, несмотря на подкатывающую тошноту.

Губы Марселин превращаются в две тонкие ниточки, она кивает и кладет последнюю футболку в чемодан.

– Ага, – соглашается она и снова замыкается, как это происходит каждый раз, когда я стараюсь начать разговор. – Скорее всего, ты права.

Больше я не вижу ее до самого отъезда. Прежде чем загрузиться в машину, я бросаюсь во двор и тихим успокаивающим тоном принимаюсь говорить с цветами, которые так и не взошли.

Глядя на перекопанную землю, я вздыхаю, не зная, что именно нужно говорить.

– Во всех блогах по уходу за садом советуют разговаривать с растениями. И хотя этому нет никаких научных подтверждений, люди клянутся, что это работает. И вот я здесь. Ненадолго. Мы на некоторое время полетим в Бостон, и, когда вернусь, надеюсь увидеть цветущий сад, ладно?

Если бы мама меня сейчас видела… Она бы наверняка обвинила меня в колдовстве и сожгла на костре.

– Понимаю, – говорю я клубням, надеясь, что они слышат меня под толщей земли, – вы боитесь того, что ждет вас снаружи. Вам тепло и уютно там внизу. Даже безопасно. Очень трудно набраться храбрости и сделать прыжок веры, но нельзя ведь прятаться вечность. В конце концов, нужно ведь пользоваться возможностями, которые вам предоставляются, и верить в то, что вселенная знает свое дело.

Надежда рвется наружу из моей груди, как из прорвавшейся трубы, но я запихиваю ее обратно, где ей самое место, не желая развивать эту мысль.

– Апрель – самый жестокий месяц, – добавляю я, цитируя «Бесплодную землю»[18], словно цветы смогут оценить стихотворение. – Лилии взошли на мертвой земле, воспоминание смешивается с желанием, весенний дождь взывает к жизни вялые корни. Пора.

Когда разворачиваюсь, я вижу Кэла; он стоит рядом с воротами и смотрит на меня с непонятным выражением лица. Я медленно подхожу к нему, чувство стыда тяжело давит на грудь.

– Твой сад – большой фанат Т. С. Элиота? – спрашивает он, на лице написано легкое веселье.

– Не смейся, – говорю я, глядя на небо, отмечая густые облака над океаном. – Любовь – великое средство для оживления, и мне кажется, что поэзия – лучший ее аналог.

Кэл ничего не говорит, когда я обхожу его и иду к дому, где нас ждет машина; Марселин уже сидит на переднем пассажирском сиденье.

При взлете начинается дождь, отчего мне не становится легче подниматься на борт самолета Кэла. Как только мы набираем нужную высоту, я отстегиваю ремень, иду в спальню и забираюсь под роскошное одеяло, стараясь не позволять словам Марселин, сказанным ранее, поселиться в моей душе.

– Она меня не знает, – шепчу я сама себе в подушку. – Не ей решать, влюбилась я или нет. – Я, задумавшись, замираю. В какой момент одержимость перерастает во что-то большее?

Возможно, когда чувствуешь, что это взаимно.

«Если ты ревнуешь, то я чертов психопат».

Нахмурившись, я отталкиваю воспоминание об этих словах Кэла в темные задворки сознания, куда сваливаю все, о чем не хочу думать.

– К тому же это ведь полное сумасшествие, верно?

Кто-то покашливает у порога, все мое тело напрягается, страх струится вниз по позвоночнику. Я приподнимаюсь на локте и вижу Кэла. Он стоит, прислонившись к дверному проему, в руке бокал для мартини, наполненный красной жидкостью.

От одного вида его дьявольски симпатичного лица в моем животе начинают порхать бабочки, и я сглатываю комок в горле, блокирующий все связные мысли.

– Снова разговариваешь сама с собой? – спрашивает он, входя в комнату и ставя бокал на полку над кроватью. Несколько секунд он просто стоит, даже не собираясь ложиться рядом со мной, меня переполняет тревога. Как много он успел услышать?

– Я душа компании, – говорю я, поднимая плечо так, что оно оказывается поверх одеяла.

– С этим не поспоришь. – Кэл снова берет напиток и протягивает его мне. – Попросил Марселин его для тебя приготовить. Подумал, это поможет тебе справиться с боязнью полетов. Не спрашивай, что это, потому что я сам не знаю. Единственное, я попросил Марселин добавить гранатовый сироп.

Глядя на бокал, я вскидываю бровь.

– У тебя в самолете есть запас гранатового сиропа?

– Теперь да. – Он не отводит от меня взгляда; сильного, смелого, бросающего вызов. Все качества, которыми я хотела бы обладать, присущи ему без видимых усилий.

– Ты ведь помнишь, что мне еще нет двадцати одного, верно? – шучу я. Нарастает напряжение.

– Возраст, я бросаю тебе вызов, – Кэл цитирует Шекспира, затем жестом предлагает мне взять бокал. Не знаю, понял ли он это сам и заметил ли, как эта цитата изменила атмосферу и переписала мою ДНК.

Возможно, Кэл настолько привык цитировать стихи, что сам не замечает, как слова срываются с его губ. А может, он ничего такого не имеет в виду.

Сердце пульсирует на уровне горла так сильно, что я больше ничего не чувствую. Я принимаю бокал из его руки и делаю глоток. Прохладная сладкая жидкость скользит вниз, охлаждая меня там, где греет его взгляд, я знаю об этом.

Сердцем, всеми фибрами души я знаю.

Знаю, что влюблена в своего мужа.

* * *

Когда мы приземляемся в Бостоне, я не ожидаю, что все репортеры города будут ждать у выхода, в отчаянном желании заполучить эксклюзивное интервью у девушки, которую похитил Доктор Смерть.

Не знаю почему – может, потому что людям на острове было все равно или потому что они не верили в эту историю, – но я определенно не думала, что кому-то может быть интересна моя версия событий.

Кэл ведет меня вниз по трапу, нас встречает охрана. Один из тех, что стоят впереди, с шеей толщиной со ствол дерева и оливковой кожей, кивает Кэлу, когда мы подходим.

Вспышки сверкают за стеклом, отчего у меня слегка начинает кружиться голова, несмотря на то, что взгляд сосредоточен на обуви. Впервые с тех пор, как я покинула Бостон, на мне розовые лабутены и бархатное с кружевом мини-платье от Живанши, которое я никогда бы не осмелилась надеть, живя в отчем доме.

Или с Матео, учитывая, что верх прозрачный, а юбка едва достает до середины бедра. Он бы сразу счел это приглашением.

В душе я надеялась, что Кэл будет против моего наряда или хотя бы попытается залезть под него, но, когда я вышла из ванной самолета, он едва заметил перемену.

– Лучше быстро провести ее через толпу, – говорит охранник. – На парковке ждет внедорожник, он отвезет вас сразу в дом Риччи.

Я смотрю на Кэла.

– Мы сначала едем к родителям?

Он озадаченно смотрит на меня в ответ.

– Конечно. Мы ведь за этим сюда и приехали.

Бабочки покидают живот, их место занимает пчелиный рой. Я обвиваю себя руками, пытаясь не обращать на них внимания.

Лицо Кэла становится более жестким.

– Елена. В чем дело? – спрашивает он.

Страх мощными потоками струится вниз по позвоночнику, кожу обжигает осуждение родителей. Теперь, когда мы вернулись в город, я уже чувствую, как моя душа требует их одобрения, хотя они и сами его до конца не заслуживают.

– Ни в чем, – говорю я, слегка покачав головой.

Морщинки по уголкам его губ становятся отчетливее, когда он хмурится. Кэл подходит, берет волосы на моем затылке в кулак и тянет вниз, заставляя посмотреть ему в глаза.

– Не лги мне, крошка. Не нужно ничего от меня скрывать, ведь я от тебя ничего не скрываю.

«Не совсем правда», – мысленно возражаю я, хотя он рассказал мне больше, чем я рассчитывала. Может, пора научиться довольствоваться тем, что есть.

– Просто я не думала, что увижу их так скоро.

– А ты не хочешь их видеть? Насколько мне известно, твои сестры живут с ними, так что…

– Нет, все в порядке. Правда. – Я хлопаю ресницами, стараясь сменить тему. – Наверное, я просто надеялась, что мы сначала успеем побыть вдвоем.

– Мы были вдвоем в самолете.

Закатив глаза, я смотрю боковым зрением на толпу вокруг; люди снуют туда-сюда, не обращая на нас никакого внимания, и мы стоим спинами к окнам.

– Я имела в виду этот вариант проведения времени, – говорю я, опуская голос и руку, затем стискиваю его член через ткань брюк.

Кэл крепче сжимает мои волосы, из его груди вырывается стон.

– Осторожнее с желаниями, крошка. Мне ведь придется нагнуть тебя над багажной тележкой и трахнуть на глазах у всего города.

От этой мысли сладостный трепет струится по спине, согревая все тело.

– Так сделай это.

Сделав шаг ближе, так что моя рука оказывается зажата между нашими лобками, Кэл коварно улыбается. Склонив голову, он прижимается губами к моему уху, заставляя дрожать.

– Хочешь, чтобы они смотрели, как я тебя трахаю? Показать им, как сильно они ошибались по поводу злого доктора и его маленькой пленницы? Что ты не просто добровольная участница, но похотливая шлюшка, которая каждую ночь умоляет меня в нее кончить?

Хочу ли я этого? Чтобы люди видели, как он берет меня, объявляя своей?

– Все мужики бы чертовски разозлились из-за того, что ты досталась мне. – Голос Кэла надламывается, словно он теряется в фантазиях. – И девушки тоже сходили бы с ума, потому что ты достигла того, чего ни одна из них не смогла. Им оставалось бы только стоять и смотреть.

– Да-а, – выдыхаю я, слово само срывается с языка, прежде чем я успеваю остановить его. Пульс учащается между бедер. Хотя этот слог – согласие и все, что Кэлу, очевидно, нужно знать.

Кэл со стоном отступает, бросая меня холодную, неудовлетворенную, захлебывающуюся в собственном желании. Его улыбка становится шире, обнажая идеальные зубы, которые так часто впиваются в мою плоть, и Кэл вытирает слюнки в уголке моего рта.

– Мы еще устроим шоу, – обещает он, сжимая тыльную сторону моей шеи. – Просто не сейчас. Сначала дела.

Я киваю, позволяю ему отвести меня обратно к охране, потерявшись по пути в мыслях о том, как сильно я влюблена в этого злодея.

Глава 29. Кэл

Как сильно бы я ни хотел взять Елену прямо на заднем сиденье этого арендованного внедорожника, все же мне кажется, не лучшая идея заниматься этим сейчас, прямо перед встречей с ее родителями.

Елена, кажется, немного успокаивается, когда мы пробираемся через толпу папарацци и репортеров, каждый из которых отчаянно жаждет первым продать историю о ее возвращении. Они окрикивают ее, очевидно, не догадываясь, что рядом с ней я, ее сумасшедший похититель, спрятанный под плотным шарфом, вязаной шапкой и «Рэй-Бэнами».

И хотя мы быстро обсудили в самолете, что ей следует говорить, если кому-то из репортеров удастся задать вопрос, – желательно ничего или «без комментариев», если все-таки будет нужно что-то ответить, – меня переполняет необъяснимое чувство тревоги, когда мы выходим из здания аэропорта, и я жду, что она сломается.

Повернется к оператору и скормит ему историю; расскажет, что я не просто похитил ее, но силой заставил выйти за себя замуж и убил ее бывшего жениха.

Все это, конечно, правда, и все же. По какой-то причине она единственная не злится на меня из-за этого.

И внешнему миру было бы все равно, что я убил агрессивного придурка, который, вероятно, попытался бы прикончить ее сразу после свадьбы, особенно узнав, что Елена больше не девственница. Как им было бы все равно, что я пытался защитить ее и сам выбраться из преступного мира.

Когда описывают монстра, народ поверит в любую историю, даже не пытаясь ни в чем разобраться.

Их кормят с ложечки ложью, и потому, что они обычно слишком тупые, чтобы думать самостоятельно, никто никогда не спрашивает, почему их суп отдает ядом.

– Ариана говорит, мама все еще хочет, чтобы я вернулась домой, – произносит Елена после длительного молчания, ерзая на сиденье.

Бросаю взгляд на ее бюстгальтер – розовый, под цвет ее каблуков; и я готов пойти на убийство, лишь бы они прямо сейчас обвили мою талию, и издаю невразумительный звук, стараясь не показывать, как сильно презираю ее мать.

Слишком многое произошло между нами, чтобы я рассказал Елене об этой части своего прошлого. Моя история с Кармен Риччи навсегда останется в могиле, в которую она ее сбросила, а я всегда буду сожалеть о том, что это вообще случилось.

Но как и все прочие смерти, смерть отношений бесповоротна. Финал всех финалов.

Окончательность чистой воды.

Остается лишь надеяться, что Кармен не захочет ничего менять.

– Ты никогда не думал… переехать в Бостон?

Я смотрю Елене в глаза, широкие и полные любопытства. Потирая большим пальцем колено, я склоняю голову набок, притворяясь, что задумался.

– На постоянку?

– Ага, ну, знаешь, стать бостонцем. Ставить свою тачку в Гарварде и все такое. – Она улыбается, хихикая над собственным акцентом, намек на нечто, ужасно похожее на надежду, мелькает в ее взгляде.

– У тебя какие-то проблемы с Аплана?

Елена становится серьезнее, улыбка угасает.

– Нет никаких проблем, но…

– Тогда я не хочу слышать о том, как сильно ты хочешь уехать, – бросаю я, не успев обдумать слова, прежде чем они срываются с языка и приземляются на сиденье между нами с глухим стуком.

Наклонив голову вперед, я сжимаю пальцами переносицу и выдыхаю. Моя вторая рука скользит по коже сиденья к ее, но Елена отдергивает руку и кладет ее на колени.

– Господи, так и знал, что возвращаться сюда была плохая идея. Слушай, я не…

– Нет, нет. Я тебя услышала, четко и ясно. Больше не буду говорить о переезде.

Когда я снова смотрю на нее, Елена задирает нос и демонстративно отводит взгляд в сторону.

– Елена, – говорю я, мое терпение на исходе. Внедорожник останавливается, паркуется на улице перед домом Риччи, красный кирпич которого побледнел от многих лет нахождения под солнцем.

– Я не это имел в виду.

– Серьезно? Великий Кэллум… как там тебя, Андерсон говорит, не думая? Мне казалось, ты так не делаешь.

Я искоса смотрю на нее, сдерживая смех, пока Елена злится, отчего мне только сильнее хочется ее трахнуть.

– Как там тебя?

Ее глаза превращаются в две узкие щелки.

– Не знаю, какое у тебя второе имя. Потому что на самом деле мне до сих пор кажется, что я про тебя ничего не знаю. А ты хочешь, чтобы я осталась с тобой на твоем островке и не задавала вопросов, как какая-то рабыня.

Ты единственная, кто хоть что-то про меня знает.

– Ашер, – быстро говорю я, сжимая и разжимая челюсти. Отстегнувшись, я наклоняюсь и хватаю ремень безопасности с ее стороны, прежде чем она успевает до него дотянуться. Прижав Елену к двери, я скольжу рукой вверх по бедру, наслаждаясь ее идеальной кожей под своими грубыми пальцами.

– Мое второе имя Ашер.

– Кэллум Ашер Андерсон, – выдыхает она, грудь быстро вздымается и опускается, словно ей не хватает воздуха. Ее взгляд опускается на мои губы, отчего член слегка увеличивается в размере.

– Мое имя звучит как молитва в этих симпатичных розовых губках, – шепчу я, скользя рукой по телу Елены и поднося большой палец к ее рту. – На нее я хотел бы услышать ответ.

Кончик ее языка ласкает подушечку моего пальца, в глазах танцуют огоньки. Возбуждение разрастается в груди, подобно плющу, и я не могу сдержать стон, срывающийся с моих губ.

– Не могу на тебя злиться, когда ты так на меня смотришь, – говорит она через палец во рту, густая краска заливает ее шею. – Так нечестно.

– Когда как я на тебя смотрю? – спрашиваю я, рука скользит по ее бедру, пока не достигает нежной теплой вершины. Костяшки пальцев легко скользят по ее клитору. Она опять без трусиков, даже в чертовом Бостоне.

Кармен совсем с ума сойдет.

Елена судорожно вздыхает, ее ресницы дрожат, когда я погружаю один палец во влагу, собравшуюся на ее плоти, затем обвожу кругами пучок нервных окончаний. Она хватает меня за бицепс, до боли впиваясь в него ногтями, и шумно сглатывает.

– Словно испытываешь чувство вины.

Звучит как обвинение, какое обычно бросают оппоненту во время ссоры, как доказательство его злодеяний. Но на самом деле все еще хуже.

Ведь она знает, что это неправда.

Через секунду водитель распахивает дверь авто с моей стороны, и я подпрыгиваю, убеждаюсь, что Елена полностью прикрыта, еле слышно ругаюсь, когда до меня доносятся шокированные вздохи толпы.

Голова начинает раскалываться еще до того, как я слышу ее голос, свирепая ярость разливается по венам с бешеной скоростью, и я отстраняюсь от Елены, опасаясь, что она может ее увидеть.

– Dio mio![19] Не прошло и нескольких часов после вашего возвращения, а ты уже публично ее домогаешься! Отличный способ доказать свою невиновность, Кэллум.

Елена напрягается, когда ее мать называет меня полным именем, поправляет платье и распахивает дверь. Отстегнувшись, она выходит из машины и обходит ее сзади. Елену приветствуют радостные выкрики, смех и свист; вокруг, как оказалось, собралась вся улица.

Чтобы взять себя в руки, я провожу ладонью по лицу, пытаясь успокоить свое учащенное дыхание. Когда я поворачиваю голову через несколько секунд, Елену уже поглотила толпа и ее нигде не видно.

Но Кармен стоит у двери авто и смотрит на меня.

Глава 30. Елена

– Dio mio[20], ты фунтов десять набрала, пока тебя не было.

Комментарий матери рассекает воздух нашей гостиной, отскакивает от белых стен, мебели им в цвет и поселяется в моем мозгу, где ее критика всегда чувствует себя как дома.

Теперь, когда соседи и друзья детства ушли, после того как каждую секунду с начала моего приезда радостно ахали, говорили, что рады видеть меня живой, и расспрашивали о жизни в плену, несмотря на то что я много раз горячо спорила о неуместности этого термина.

По большей части, когда сияние от моего возвращения поугасло и они перестали расспрашивать об острове, все исчезли, проявляя не больше интереса к моей жизни, чем до того, как я покинула Бостон.

Конечно, не особенно приятно видеть, что людям, которых я знаю уже многие годы, явно скучно слышать правду о моем исчезновении, но по крайней мере так меньше шансов, что Кэл совершит массовое убийство, теперь, когда в доме тихо.

Или было тихо.

Мама врывается в комнату, за ней по полу тянется шлейф длинного халата из красного шелка, в руке бокал белого вина. Она встает рядом с камином из белого камня, держась в стороне, пока мы ждем папу и Ариану со Стеллой, которые, по-видимому, чем-то заняты.

– Могла хотя бы постараться одеться как Риччи, – замечает мама, поджав губы, осматривая мой внешний вид сверху вниз. – А не потакать дешевому вкусу Кэла.

Я молчу, понимая, что скоро она устанет меня оскорблять. Она всегда сначала критикует, а затем любезничает; самое сложное всегда – переждать первую фазу.

Медленно потягивая вино, мама мрачно смотрит на нас с Кэлом, тяжесть ее взгляда чуть не заставляет меня встать и пересесть в другое кресло.

Пальцы сжимают колени, нервы съедают любые признаки комфорта, создаваемого близостью моего мужа. Скорее бы она перешла к любезностям.

Хотя Кэлу, кажется, все равно; он откинулся на спинку дивана и закинул на нее руку. Пальцы играют с кончиками моих волос, заставляя мое тело напрячься и приготовиться к большему.

Я всегда готова к большему с этим парнем.

Бабушка медленно входит в комнату через несколько минут, одетая в ярко-синий брючный костюм, ворча что-то по поводу того, как мухлевали ее партнеры по бриджу. Она замечает меня, ее морщинистое лицо расплывается в улыбке. Бабушка подходит, наклоняется и заключает меня в удушающих объятиях.

– Nipotina![21] – восклицает она, ее голос звучит теплее, чем когда-либо прежде. Легкий запах перегара вперемешку с парфюмом объясняет мне почему. – Твоя мать ходила с таким скорбящим видом последние несколько месяцев, что я уж подумала, ты умерла, а я пропустила похороны.

Я выдавливаю усмешку, которая звучит не очень убедительно.

– Нет, просто вышла замуж.

– Одно и то же, разве нет? – говорит она, криво улыбнувшись, затем переводит взгляд на Кэла рядом со мной. – Разумеется, без обид, дорогуша. Просто я знаю мужчин в мире моего сына. Черт, мой муж начал этот семейный бизнес. Я знаю, как тяжело он влияет на брак.

– Может, не стоит сравнивать незнакомца и дерьмовых мужиков, которые попадались вам в жизни. – Кэл так быстро бросает взгляд через комнату, затем обратно, что я не успеваю понять, на что именно он смотрел. – Поверьте мне, мы сильно отличаемся.

Мама фыркает в бокал вина.

Бабушка щурится на него, закидывает сумочку повыше на плечо.

– Ты удивишься, когда узнаешь, как часто я это слышу. – Зевнув, бабушка откидывает седые волосы с лица, треплет меня за щеку и выпрямляется. – Я пойду спать, пока твой отец не приехал, но, уверена, мы еще увидимся на концерте Арианы.

Кивнув, я смотрю ей вслед, пока она направляется по коридору мимо лестницы в сторону спальни в дальнем конце дома.

Я чувствую покалывание, понимая, что мама сейчас начнет новую нотацию, поэтому собираюсь встать, но Кэл хватает меня за волосы и наматывает их на руку, пока она не касается моей шеи. Я бросаю на него косой яростный взгляд и мягко отстраняюсь, чтобы мама не заметила, что происходит.

– Она пытается тебя достать, – тихо говорит Кэл так, что только я его слышу. – Не позволяй ей управлять собой.

– Она просто пялится, – бросаю я в ответ таким же тихим тоном.

– Ревность, крошка. Не всем она идет так же, как тебе.

Я едва слышно недоверчиво хмыкаю.

– Я даже не знаю, к чему или кому она ревнует.

Кэл приоткрывает рот, собираясь ответить, но в ту же секунду дверь распахивается, и в комнату входят отец с сестрами. Вода капает с их дождевиков на пол.

– Grazie a Dio[22], Рафаэль! – бросает мама и расплескивает вино, указывая в сторону фойе. – Сколько грязи от вас по всему дому.

Папа бормочет что-то на итальянском, входит в гостиную, готовый к спору. Он резко замирает, заметив Кэла и меня на диване, глаза чуть не выскакивают из орбит.

– Елена, – произносит он, затем моргает, словно не может поверить, что я настоящая. – Ты здесь.

Я встаю, когда Кэл ослабляет хватку, хотя то, как его пальцы скользят по моим волосам, подсказывает мне, что делает он это не особо охотно. Обняв удивленного отца, я целую его в обе щеки, воспоминания о нашей последней встрече испаряются, как только он заключает меня в теплых объятиях.

На мгновение я почти могу забыть о том, как он рискнул моей безопасностью, насильно выдав замуж ради собственной выгоды. Дважды.

Почти могу забыть о том, что он закрыл глаза на годы насилия, только потому, что ужасно хотел и дальше поддерживать свою власть в Бостоне и для этого ему был нужен союз с семьей Болленте.

Я могу забыть обо всем этом.

Но… не хочу.

Когда я высвобождаюсь из его объятий, что-то холодное струится вниз по коже, дурное предчувствие, от которого к горлу подступает тошнота. Словно я хочу найти что-то, что не заслуживает быть пойманным.

Кэл молча поднимается с дивана и встает прямо позади меня; его огромные ладони опускаются на мои плечи и прижимают к себе, затем он протягивает руку отцу, на лице непроницаемая маска.

– Раф, – произносит Кэл, учтиво кивая, хотя этот жест слегка отдает пассивной агрессией.

Папа полностью игнорирует Кэла. Взгляд прикован ко мне, он становится более жестким, когда молчание затягивается, но затем сестры решают, что так продолжаться не может, и вваливаются с гостиную, пища и хихикая, отрывают меня от Кэла и стискивают в объятиях.

Насколько можно судить, они не сильно изменились за те несколько месяцев, что меня не было; каштановые волосы Арианы стали немного светлее, чем раньше, веснушки с наступлением весны стали более отчетливыми, а Стелла носит все те же очки в толстой оправе, на ее круглом лице все то же спокойное выражение.

– Итак, это официально самое долгое время, что мы тебя не видели, – говорит Ариана. Она отстраняется, хватает меня за бицепс и окидывает взглядом сверху донизу. – Хотя должна признать, ты, черт возьми, вся светишься, Е! Должно быть, здоровая доза витамина D пошла тебе на пользу.

Она играет бровями, я закатываю глаза и отталкиваю ее в сторону. Мама вскидывается и отходит от камина, чтобы посмотреть на нас свирепым взглядом с более близкого расстояния.

– Ариана, ради бога. – Она делает глоток вина, затем снова бросает сердитый взгляд. – Как ты разговариваешь с сестрой?

– Почему я не могу порадоваться, что он у нее наконец-то появился?

Папа удушливо кашляет.

– Che palle[23], Ариана, следи за языком.

Еле слышно кривляясь, она снова поворачивается ко мне, принимается играть с кончиками моих волос.

– Они стали еще более занудными после твоего отъезда, – шепчет Стелла, поправляя очки на переносице.

– Как еще два безэмоциональных робота могут правдоподобно сыграть скорбящих родителей? – говорит Ариана, даже не понижая голоса.

– Все правда так плохо? – спрашиваю я, глядя через плечо Стеллы на отца, как раз когда он отходит к шкафчику рядом с дверью, достает из него сигару и поджигает ее. Никогда не видела, чтобы он курил за пределами кабинета.

– Еще как, – говорит Ариана, потирая предплечья ладонями. – Папы дома почти не бывает. Стелла думает, что он завел себе любовницу.

Стелла прыскает, дико качает головой, отчего несколько прядей светло-коричневых волос выбиваются из пучка.

– Я этого не говорила. Я сказала, что удивлюсь, если у него нет любовницы. Это не одно и то же.

– Все равно, – говорит Ари. – Уверена, у него кто-то есть. Мама-то теперь не будет больше возмущаться после своего романа.

Мое сердце чуть не выскакивает из груди. Одно-единственное предложение рушит весь мой взгляд на мир. Я бросаю взгляд на мать, затем обратно на сестер, пытаясь переварить то, что они только что сказали.

– Прошу прощения, – говорю я, удивленно моргая. – После чего?

Ариана и Стелла озабоченно смотрят друг на друга, словно пытаясь решить, говорить мне или нет. Стелла опускает взгляд, замечает бриллиант на моем левом безымянном пальце и мгновенно забывает о том, что они собирались сказать.

– Иисус, Мария, Иосиф, – говорит она, резко поднося мою руку к своему лицу. – Какой огромный, черт возьми.

– Уверена, это не единственная огромная штуковина…

– Довольно! – бросает папа. Он подходит, хватает Ариану за запястье, заводит руку ей за спину и уводит сестру от меня.

Мой взгляд перебегает на Кэла, молча стоящего в стороне. Его руки спрятаны глубоко в карманах. Мускул под глазом нервно пульсирует – единственный признак, что происходящее его напрягает.

Или, может, его беспокоит не столько поведение моих родителей, сколько сам факт того, что он здесь и должен терпеть общение с ними.

– Вы двое уже и так достаточно опозорили la famiglia, – говорит папа, выходя из комнаты и волоча Ариану за собой. – Подождешь отца Сабино на крыше.

– На крыше? – она сопротивляется, пока он ведет ее по винтовой лестнице. – Что ты собираешься сделать, столкнуть меня вниз?

– Не драматизируй, Ариана, черт бы тебя побрал. Радуйся, что я не отправил тебя в монастырь после того, что ты натворила.

Их перебранка отражается эхом от стен и доносится до нас, пока наконец не стихает и полностью не сходит на нет. Стелла нервно ерзает, бросает взгляд на маму через плечо.

Та, вздохнув, делает шаг вперед, кладет руку на плечо Стеллы. Этот успокаивающий жест могла бы получить и я несколько месяцев назад, но определенно не сейчас, несмотря на истории о том, как сильно мама скучала по мне все это время.

Когда она встает прямо позади Стеллы, я делаю шаг в сторону и встаю перед Кэлом, находя успокоение в его твердом теле, прижатом к моему, и запахе корицы и виски, который всюду следует за ним.

Мама замечает мое передвижение, щурится.

– Стелла, carina, почему бы тебе не пойти наверх и не начать готовиться к экзаменам? Уверена, всемирная история сама за себя эссе не напишет.

Стелла хмурится.

– Было бы неплохо.

Она секунду колеблется, неуверенно смотрит на меня, словно сомневаясь, нужно ли уходить.

– Уверена, завтра твоя сестра все еще будет здесь, – говорит мама, подталкивая Стеллу к лестнице. – Давай, беги.

Стиснув меня напоследок в крепких объятиях, Стелла исчезает в том же направлении, куда ушли папа с Ари, глухой скрип ее кроссовок остается единственным звуком, который мы слышим следующие несколько мгновений. Затем дверь захлопывается, и мы втроем тонем в тишине.

Глава 31. Кэл

Я позволяю тишине, в которую погрузилась гостиная дома Риччи, пропитать мою кожу. Наслаждаюсь моментом, пока есть такая возможность, ведь я знаю, что Кармен любит все разрушать.

Если бы сердца были сделаны из стекла, осколки моего разлетелись бы вдребезги, и обратно соединить их уже не было бы никакой возможности.

Ее круглые глаза мечутся от Елены ко мне и обратно, как маятник, который я разбил несколько недель назад, пока Кармен пытается решить, на кого из нас наброситься в первую очередь. Напряжение нарастает в животе, вытесняя воздух из легких.

– Почему бы вам двоим не присесть, – предлагает Кармен, указывая на диван, с которого мы только что встали.

Ее голос звучит так, словно кто-то скребет гвоздями по школьной доске, отчего моя рука дергается на уровне бедра, желая заставить ее умолкнуть раз и навсегда.

– Нет, спасибо. – Я открываю рот, чтобы сказать то же самое, но Елена меня опережает. Мать удивленно смотрит на нее.

– Кэллум испортил все манеры моей милой невинной дочери? – спрашивает Кармен, сердито глядя на меня. – Присядь, bambina. Прояви уважение к матери.

– Так же, как ты проявляла уважение к моему браку, распространяя сплетни и ложь о нем во всех желтых газетенках?

Нахмурившись, Кармен некоторое время молчит, я практически вижу, как винтики крутятся в ее голове, пытаясь придумать, как развернуть ситуацию в свою сторону и выставить себя жертвой.

В ее глазах тот чертов блеск, который я видел каждый раз, когда она появлялась на пороге моего арендованного дома, рыдая, с размазанной по щекам тушью, умоляя меня простить ее слабость касательно мужа.

То она говорила, что «детям нужен отец», то – что «он найдет ее и убьет, если она уйдет от него». Ни разу она не сказала правду, что изначально не собиралась разводиться с Рафаэлем.

Кармен всегда пыталась усидеть на двух стульях.

– Не знаю, что сестры наговорили тебе о моей реакции на твою… молниеносную свадьбу, но я уверена, они сильно преувеличили. – Кармен усаживается в пышное кресло, закидывает ногу на ногу; она намеренно тянет носок, чтобы ноги, выглядывающие из-под разреза халата, казались длиннее. – Возможно, если бы ты ответила хоть на один мой звонок или сообщение, Елена, ты бы это знала.

– Мне приходили сообщения только о том, как ты хотела спасти меня, – говорит Елена, вынимая телефон из бюстгальтера и открывая переписку с матерью. Она листает сообщения, зачитывая вслух мольбы и обещания Кармен.

– Хочешь сказать, что я зря подняла шум, учитывая все обстоятельства? Ты покинула свой дом. Матео был… – Она понижает голос, хотя никто вокруг ничего не скажет. – Убит. Я переживала за твою безопасность.

– Мне ничего не угрожало. Папа сам подписал свидетельство о браке.

Бокал Кармен замирает на полпути к ее алым губам, брови встречаются на переносице.

– Scusi?[24]

– Господи, он тебе не сказал? – спрашивает Елена, и я внезапно чувствую дурноту, впервые после своего первого убийства.

Кармен сглатывает ком в горле, бросает на меня полный боли взгляд; она все еще пытается воззвать ко мне.

– Это правда. – Я пожимаю плечами, игнорируя боль в ее глазах.

Поставив бокал на кофейный столик, она прижимает пальцы к губам, взгляд где-то потерян, пока она глубоко задумывается. Вероятно, стараясь придумать, как использовать эту информацию против нас.

– Не может быть, – заключает она наконец, слегка покачав головой. – Твой отец никогда бы не позволил тебе выйти замуж за Кэллума.

– Что ж, мама, позволил, и когда Кэллум снова покинет Бостон через несколько дней, я поеду с ним, – бросает Елена, ее тело выпрямляется, подобно струне, которую слишком часто натягивали сильнее, чем было нужно.

Кармен ошарашенно моргает.

– Черта с два.

Не дав матери сказать больше ни слова, Елена разворачивается на каблуках и медленно выходит из комнаты. Через секунду хлопает парадная дверь, эхо отражается от потолка.

Сжав зубы, Кармен бросает на меня яростный взгляд. Она встает на ноги, но я поднимаю руку, останавливая ее.

– Я бы не советовал приближаться.

– А что ты сделаешь? Убьешь меня? – Она со смехом проводит трясущейся рукой по волосам, высвобождая несколько прядей из-за воротника халата. – Елена тебе этого не простит.

Мои руки дрожат, пальцы сжимают пустой воздух, когда я делаю шаг вперед. Обычно у меня нет желания убивать; это всегда было, скорее, необходимостью, способом сохранить репутацию среди знакомых и долгое время – единственным источником дохода и связей.

Не люблю отбирать жизни просто так. Это нечестно.

Они должны заслужить свою кончину от моей руки. От этого их мольбы о пощаде становится куда приятнее игнорировать.

И хотя Кармен определенно заработала себе место в аду, по крайней мере по моему мнению, у меня нет повода ее убирать.

Неважно, как сильно все мое нутро жаждет сделать это.

– Простит, – говорю я, мои губы изгибаются в усмешке. – Попрыгает несколько раз на моем члене и забудет о своей холодной, злопамятной сучке-матери.

Кармен лишь ухмыляется, чем выводит меня из себя. Волосы встают дыбом, по спине скользит жар, словно огонь, пожирающий поле сухой травы, а желание обхватить руками ее горло и давить, пока у нее глаза не выскочат из орбит, становится труднее контролировать.

Я щипаю себя за бедро, пытаясь унять пыл, напоминая самому себе, что Кармен делает все это специально.

– Ты ей не рассказал, верно? – спрашивает она, вскинув бровь. – Открою тебе секрет, она очень покладистая девочка. Всегда готова сделать то, о чем ее попросят. Рафаэль так ее воспитал. Но она не простит тебя за то, что ты спал с ее матерью.

– Только попробуй сказать ей, и я перережу тебе глотку.

Цокая языком, Кармен отворачивается, отходит обратно к креслу. Она берет бокал вина, делает огромный глоток и садится, снова скрещивая ноги.

– Как бы тебе ни хотелось меня убить, мы оба знаем, что ты этого не сделаешь. Я видела, как ты на нее смотришь, Кэллум. Елена дорога тебе. Более того, тебе важно, что она думает о тебе, и, думаю, мы оба знаем, что подобного она не простит.

Я не отвечаю на ее слова, зная, что Кармен просто вывернет все сказанное мной наизнанку, и она смеется, откинув голову назад, словно это какая-то невероятная шутка, мать ее.

– Что ж, – говорит она, делая очередной глоток и вытирая рот тыльной стороной ладони. – Наверное, тогда тебе лучше добраться до нее раньше меня.

Я придумываю три разных способа убить Кармен Риччи, прежде чем выхожу из дома в поисках Елены. Она устроилась на заднем сиденье внедорожника, бесцельно листая ленту в телефоне, жалуясь Марселин на мать.

Окно слегка приоткрыто, вероятно, чтобы впустить внутрь прохладу после короткого дождя; я замираю, прежде чем открыть дверь, и тихо подслушиваю.

– …нет, серьезно, она постоянно ведет себя так правильно и благопристойно, а сегодня сестры сообщили мне, что у нее был роман? Какого черта? Моей матери даже не нравится, когда мужчины надевают короткие носки, потому что считает их слишком неприличными, а сама с кем-то спит за спиной отца? И она еще меня осуждает?

Елена шумно выдыхает, а Марселин сидит в привычном каменном молчании, время от времени поддерживая рассказ короткими «угу».

Взявшись за ручку, я распахиваю дверцу автомобиля и вижу свою жену. Она лежит на сиденье, упершись ногами в противоположное окно, и пялится в телефон. Она закатывает глаза и смотрит на меня вверх тормашками.

– Она еще дышит? – спрашивает Елена. Вопрос подобен удару ножом в грудь; доказательство того, что Кармен была права.

Елена, скорее всего, меня не простит.

– Твоя мать жива и здорова, – отвечаю я, подсовываю руки ей под спину и приподнимаю так, чтобы сесть. Елена ворчит, пока я устраиваюсь, ее тело обмякает и опускается на меня, как только я сажусь.

Елена со вздохом опускает руки и прижимает телефон к груди.

– Все прошло не так, как я надеялась.

Я глажу ее волосы, сердце сжимается в груди от ее боли.

– Знаю.

– Наверное, сама виновата, что тешила себя ложными надеждами. – Ее голос срывается в конце предложения, и она шумно втягивает воздух, затем переворачивается на бок, лицом к спинке сиденья. – Твоя мама была нормальная?

– Нормальность – относительное понятие.

Елена хмыкает, закрывает глаза, а ее нос скользит по кожаному сиденью.

– Что ж, относительно говоря, мне кажется, моя мать сумасшедшая.

Фыркнув, я молчу с секунду, прежде чем ответить; щемление в сердце перерастает в тупую боль, от которой я не могу избавиться.

Потому что продолжаю невольно размышлять о том, что Елена думает обо мне.

Позже в дверь нашего арендованного на время пребывания в Бостоне пентхауса кто-то стучит. Елена лежит в постели, тяжело дышит и подергивается во сне, поэтому я тихо выскальзываю из кровати, надеясь, что она не услышит, как я ухожу.

Когда я открываю дверь, меня нисколько не удивляет появление на моем пороге Рафаэля. Он курит сигару, хотя в холле висит табличка «не курить».

Полагаю, некоторые вещи просто не меняются.

Мы стоим и несколько секунд тупо смотрим друг на друга, пока наконец он не ломается первым.

Раф всегда ломается первым.

– Ты не пригласишь меня внутрь?

– Нет, – безучастно отвечаю я.

У Рафа перекашивает лицо, он вынимает сигару изо рта и выдыхает облако дыма в мою сторону.

– А ведь когда-то ты уважал наши порядки. Понимал, что я твой босс, а не наоборот.

– Ты мне не босс, Раф. Все просто. Я не выполнял для тебя никаких заданий уже несколько месяцев, не занимался сбором информации и не зашивал твоих людей. Я больше на тебя не работаю.

– Все не так просто, – бросает он, указывая на меня тыльной стороной сигары. – Ты не можешь просто так уйти. Есть определенные правила. Клятвы, которые нельзя нарушать.

Я пожимаю плечами.

– Похоже на ваши семейные проблемы. Передай им мои соболезнования.

– Ты не такой неуязвимый, каким себя считаешь, Андерсон. Не забывай, кто тебя создал.

Криво усмехнувшись, я тянусь к двери и начинаю медленно ее закрывать, моя квота на словесный понос уже исчерпана.

– О, я не забуду.

Раф еле слышно ругается, когда дверь со щелчком закрывается, и я стою там еще несколько секунд, чтобы посмотреть, постучит ли он снова. Прежний Раф никогда бы не спустил подобное никому с рук без драки, но, быть может, возраст берет свое.

Или возможно, он запланировал что-то похуже.

Хотя вряд ли что-то может быть хуже, чем то, что я приготовил для него.

Я плетусь обратно в спальню, ныряю под одеяло, опираюсь локтем на подушку и смотрю на свою жену, убираю с ее щеки мокрую от пота прядь волос. На экране телефона всплывает оповещение: Вайолет снова отклонила один из моих последних денежных переводов.

– Гордыня предшествует падению, – бормочу я сам себе, открываю защищенное банковское приложение, которое мне установили в «Айверс Интернешнл», и отменяю все будущие переводы на ее счет.

Затем я пишу сообщение дедушкиному адвокату, сообщаю ему, что я в Бостоне и хочу договориться о встрече, чтобы окончательно отказаться от траст-фонда.

Глава 32. Елена

На следующий день я встречаюсь с сестрами и Лоренцо, их телохранителем, за поздним завтраком в элитном ресторанчике в гавани, и на какое-то время все кажется как раньше.

Они сидят напротив меня за столиком, волосы Арианы собраны в пучок, а рукава светло-голубой блузки застегнуты на уровне локтей. В то же время Стелла заправляет волосы за воротник рубашки и склоняется над своей тарелкой, пока Ари в подробностях пересказывает голливудский скандал, затмивший «новость о моем возвращении».

– …и я лишь говорю, что мужиков, которые так яро защищают права женщин, всегда первыми обвиняют в сексуальном насилии. Они слишком хороши, чтобы быть правдой.

Стелла фыркает, кусочки яичницы вылетают у нее изо рта.

– Ты ведь не веришь рассказу той девицы, верно? Они случайно встретились в Нью-Йорке и ему прям было нужно овладеть ей? Она ничтожество из провинции, а он рок-бог; почему бы он выбрал ее?

Ари бросает в нее гренкой.

– Я больше верю жертве, идиотка.

– В Америке действует презумпция невиновности, – говорит Стелла, качая головой. – И не делай вид, что не пела последний сингл Эйдена Джеймса[25] всего на прошлой неделе. Я слышала, пока ты была в душе.

Мы довольно долго заняты уничтожением яиц бенедикт, огромного количества бекона из индейки и бесконечных бокалов игристого сидра, прежде чем кое-кто упоминает маму.

Точнее, я. Я ее упоминаю.

– Девчонки, вы говорили, что она страдает, – замечаю я обвинительным тоном, указывая на Ариану вилкой. – Якобы она хотела, чтобы я вернулась домой.

Ари пожимает плечами и откусывает кусочек датского сыра.

– Так и было, клянусь. Она иногда целыми днями сидела у себя в комнате. Не знаю, почему она так отвратительно себя вчера вела.

– Может, она ревнует, – замечает Стелла, пожимая костлявыми плечами.

Уже второй раз за последние двадцать четыре часа слышу эту версию, и мне не нравится, что всем известно что-то, о чем я не знаю ничего.

– К кому или к чему?

– Не знаю. – Стелла щурится на меня через стекла очков и поджимает губы. – Попробуй угадай? Ты ведь знаешь маму; теперь представь, что ты застряла в жизни из-за своей семьи и теперь никогда из нее не выберешься. Если уж застряла, то застряла по полной.

– Все мы застряли в этой жизни, – говорю я.

– Все мы? – Стелла поднимает очки на голову. – А не ты провела последние несколько месяцев на острове, вдали от драмы la famiglia, со своим невероятно опасным, но до ужаса симпатичным мужем, который тебя холил и лелеял?

Я ковыряюсь в остатках яичницы и хмурюсь.

– Не то чтобы я взяла отпуск. Я…

Умолкнув, я понимаю, что сестры не знают всех подробностей моей женитьбы с Кэлом. А я не до конца уверена, что именно родители им рассказали, поэтому решаю прояснить все раз и навсегда, надеясь скинуть этот массивный груз со своей груди.

– Кто-то записал на видео первый раз, когда мы с Кэлом переспали.

Ари хихикает.

– Первый раз подразумевает, что был и второй, и третий, и…

Стелла обвивает рукой шею Ари и закрывает ей рот ладонью.

– Мы уже об этом знаем. Папа быстро всем рассказал о том, как Кэл тебя соблазнил. Не то чтобы тебе было нужно сопереживание общественности, будучи похищенной и все такое.

Раздражение разрастается в животе, но я не обращаю на него внимания и кладу вилку на тарелку.

– Хорошо, ладно. Люди, которые сделали запись, шантажировали отца и Кэла, и они хотели, чтобы я вышла за Кэла замуж… я полагаю.

Моргнув, я смотрю на золотистую скатерть на столе, понимая, что и сама не знаю всей картины целиком.

Отмахнувшись от мрачного ощущения, я продолжаю.

– Вроде того, не знаю всех подробностей, но суть в том, что нас обоих заставили пожениться. Возможно, подход Кэла был не самым удачным, но мы оба жертвы.

– Ты-то жертва? – спрашивает Ари, тыча Стеллу локтем под бок. – То есть теперь понятно, почему вы поженились, но… почему вы до сих пор вместе? – Она берет клубнику с тарелки и отправляет ее в рот. – Ты явно не похожа на жертву.

Я тут же открываю рот, ответ вертится на языке, но я не могу его окончательно сформулировать. Сомкнув губы, я прислоняюсь к спинке стула, желудок ухает вниз.

Стелла быстро меняет тему, пока я не успела ответить Ариане, и говорит о летнем курсе физики в Гарварде, ее пятнадцатилетний разум явно устал от разговоров о браке. Но Ариана смотрит на меня весь остаток завтрака, молча и внимательно, и я гадаю, видит ли она то, что я отчаянно пытаюсь скрыть.

Видит ли она правду?

* * *

Ужин в моей семье – всегда серьезное событие.

Не уверена, дело ли в итальянском наследии или в том, что на другие трапезы папа просто не успевал, но мама всегда доставала красивую посуду вместо обычных бумажных тарелок и накрывала стол на целую армию.

В следующий раз, когда мы идем в дом родителей, в вечер выступления Арианы, ужин кажется скорее посиделками в тесном кругу, чем пиром, которым он когда-то был.

Мы с Кэлом выходим во внутренний двор через кухню, посматривая на сверкающие гирлянды, развешанные вокруг, крошечные по сравнению с огнями города на фоне. На столе стоит мамин свадебный сервиз, словно у нее очень важные гости, приборов подготовлено только на нас семерых.

Не припомню ни одного вечера за всю историю нашей семьи, чтобы мы ужинали компанией меньше восьми человек. Если не группа девчонок из школы – чьи родители тогда еще не знали, в чей дом ходят их дети, – то другие члены семьи. Иногда мы даже принимали дипломатов, каждая из сестер Риччи надевала лучшее платье и натягивала фальшивейшую улыбку, чтобы папе было проще делать вид, что с бизнесом все хорошо.

Отсутствие былого изобилия вызывает во мне тревогу, и я замираю на пороге, не зная, стоит ли идти дальше или лучше собрать вещи и отправиться домой. Просто продолжать жить в нашем маленьком пузыре.

После осознания в самолете мои чувства к Кэлу переместились на передний план и затмили все остальные мысли, пока я живу, дышу и кровоточу ради этого мужчины.

Не знаю даже, есть ли в этом смысл, поэтому держу свои эмоции при себе, боясь, что это втайне сломленное создание, которое сейчас передо мной, не хочет продолжения нашего брака.

Или что, наоборот, хочет.

Кэл останавливается чуть впереди, видимо, почувствовав, что меня больше нет рядом. Он разворачивается, хмурится, затем подходит.

– Елена?

Покачав головой, я стараюсь прогнать туман, застилающий разум, и тревогу, поселившуюся в теле.

– Я… мне не очень хорошо.

Мгновение Кэл молчит. Просто смотрит на меня, пока мне не становится неуютно от его внимательного взгляда. Наконец он проводит руками по черному костюму, бросая взгляд через плечо на моих сестер, которые склонились друг к другу и заговорщически перешептываются.

– Хочешь отсюда уехать?

Покусывая губу, я задумываюсь, чувство вины с силой давит на плечи. Как так может быть, что место и люди, которых я люблю, стали главным камнем преткновения в моей жизни?

– Только скажи, крошка, и я верну тебя на остров Аплана, не успеешь глазом моргнуть. – Он подается вперед, на его симпатичном лице появляется игривое выражение. – Подумай о том веселье, что мы упускаем.

Я почти сдаюсь. Было бы так легко притвориться больной и позволить Кэлу увезти меня туда, где остальной мир прекращает существовать.

Раствориться друг в друге и делать вид, что наши отношения не обречены.

Правда, слишком легко. Судя по тому, как мама вела себя в первый раз, когда я уходила, она явно не отпустит меня с миром сейчас. Она, скорее, спалит весь Бостон дотла, лишь бы я осталась под ее крылом, словно симпатичная кукла, которую она может одевать и манипулировать ей вечность.

Поэтому вместо того, чтобы принять предложение Кэла, я снова качаю головой и выпрямляю позвоночник, пока он не начинает хрустеть.

– Я заставила тебя сюда приехать. Значит, я должна досидеть до конца, верно? Так будет справедливо.

Он кривит губы, мускул под глазом начинает пульсировать.

– Ничего ты меня не заставляла делать. Я приехал, потому что…

– Ужин подан!

Один из личных поваров родителей толкает тележку через французские двери и ставит на стол накрытое крышкой блюдо. Бабушка и папа входят следом за ним, папа занимает привычное место во главе стола. Обычно мама сидит в противоположном конце, а все остальные занимают места посередине, но Кэл подходит к столу и усаживается на мамин стул.

Стелла и Ариана замирают, поднимают головы, когда он садится. Я чувствую жар их взглядов на себе, но не могу отвести глаз от мужа, живот напрягается, отчего к горлу подступает тошнота, обжигая грудь изнутри.

Господи, это будет долгий вечер.

Бабушка тихо садится рядом со Стеллой, похлопывает ее по локтю и говорит, что букатини ал аматричана[26] восхитительно пахнет. Папа и Кэл не сводят друг с друга глаз, словно играют в гляделки, правда, начинает казаться, что между ними происходит нечто более серьезное.

Что-то, о чем они мне не говорят.

Обычно мы ждем, пока все гости соберутся за столом, а так как мама еще не пришла, все Риччи ждут, откинувшись на спинку стула, потягивают напитки или намазывают масло на хлеб.

Однако Кэл тянется к центру стола, снимает крышку с блюда с пастой и накладывает себе в тарелку.

Сев слева от Кэла, я разворачиваю салфетку и кладу ее себе на колени. Я говорю тихо, едва слышно, но Кэл наклоняется и слушает, отправляя параллельно вилку с букатини в рот.

– Вы с отцом сейчас членами меряетесь или что-то вроде того?

– Мой больше. Незачем меряться. – Кэл заправляет салфетку за воротник, откашливается, не отводя взгляда от отца.

Я корчу гримасу.

– Фу. Что между вами двоими происходит? Тебя не волнует, как на это посмотрят старейшины?

– На что посмотрят?

Я пожимаю плечами, делаю рукой круговое движение.

– На это. Ты разрываешь его контракт с «Болленте Медиа», женишься на дочери, которую он обещал им, а теперь борешься с ним за власть?

– Никто не борется, крошка. У твоего отца нет власти. – Наконец Кэл смотрит на меня, его взгляд смягчается, и у меня между бедер становится жарко. – Единственный, у кого здесь есть власть, особенно над тобой, – это я. Твой муж.

От его слов становится труднее дышать, хотя звучат они отдаленно угрожающе по натуре, его тон, однако, пропитан сексом, и хотя мой разум не в состоянии поспевать за всеми эмоциями, которые я испытываю, именно за эту он решает зацепиться.

Как старый друг, возбуждение приходит и затмевает все остальное, заставляя забыть даже о том, на что я жаловалась секунду назад.

Сжав бедра, я ерзаю на стуле и тянусь за бокалом воды, стоящим передо мной на столе. Делаю глоток, не отводя глаз от Кэла, пока папа не откашливается, привлекая мое внимание.

– Bambina, – говорит он за бокалом скотча. – Как учеба?

Моя рука замирает на полпути, я давлюсь и чуть не роняю стакан. Затем делаю еще один глоток, тяну время, чтобы подобрать нужные слова.

– Я… я ее бросила.

Хорошо, получилось не очень удачно, но да ладно.

Его глаза расширяются, и он ставит бокал на стол.

– Perche´?[27]

Я чувствую на себе взгляд Кэла, но смотрю только на отца.

– Не хотела больше этим заниматься. Преподавание литературы мне неинтересно.

– Понятно. – Ноздри отца раздуваются, он постукивает перстнем на большом пальце по бокалу. – Полагаю, ты решила не информировать человека, который платит за твое обучение, что кредит ему придется отдавать раньше, чем он думал?

Краска заливает мое лицо, свирепо обжигая кожу. Ариана и Стелла смотрят на стол, а бабушка залпом допивает вино.

– Не считая того, что я с самого начала говорил, что учеба не твое. Но ты мне не верила. Надо было самой убедиться и меня поиметь в процессе.

Кэл напрягается, пальцы сжимают вилку так крепко, что костяшки его пальцев белеют. Я резко прижимаюсь к его ноге своей под столом, молча моля не швырять столовый прибор отцу в горло.

– Прости, пап, – мягко говорю я, от гнева в его взгляде к горлу снова подкатывает тошнота; она нарастает, как туман, который заполняет контейнер, и я хватаюсь за край стола, чтобы сдержать рвотный позыв. – Я даже не подумала об этом.

– Конечно, нет, ведь ты все еще незрелая, эгоистичная девчонка.

Мамин голос прерывает тихую атмосферу за столом, и впервые я слышу злобу в ее тоне – неприкрытую злобу. А когда она обходит вокруг стола в длинном, до пола, ярко-красном вечернем платье, я вижу, что написано на ее лице.

Женщина, которая помогала мне готовиться к свадьбе, и та, что сейчас стоит передо мной, – два разных человека.

Абсолютно разных.

Кэл встает из-за стола с такой силой, что гремят тарелки. Угроза, написанная в его взгляде, разжигает в глазах недобрые огоньки.

– Кармен.

Она широко улыбается, вскидывает бровь и подносит бокал вина к губам.

– О, да ладно тебе, Кэл. Я знаю свою дочь. Яблоко от яблони недалеко падает, тебе так не кажется?

Вздохнув, папа потирает висок.

– Кармен, что ты делаешь?

Когда мама садится на стул рядом с отцом, ее улыбка становится настолько широкой, что даже больно смотреть. Она взбалтывает вино в бокале и указывает на сестер.

– Девочки, почему бы вам не проводить бабушку до ее спальни? Мы ведь не хотим, чтобы она уснула во время концерта.

Ариана фыркает.

– Я не хочу ничего пропустить.

Но Стелла толкает ее локтем в бок и тянет за собой из-за стола; они берут бабушку под руки с обеих сторон, ловят, когда она чуть не падает вперед от выпитого.

– Я лишь имела в виду, – говорю я, ставя бокал с водой на стол, – что забыла об этом на фоне всего остального.

– Да, – говорит мама, подаваясь вперед на стуле, – трудно помнить о важных вещах, вроде той, из какой ты семьи, когда слишком занята, раздвигая ноги перед первым мужиком, который сделал вид, что ему есть до тебя дело.

У меня горит все лицо, тошнота дерет горло, принося с собой чувство гнева.

– Что здесь не так? В конце концов, он мой муж.

– Только потому, что твой отец хотел, чтобы он был подальше от меня.

Глава 33. Елена

Обвинение моей матери переворачивается в воздухе, как в замедленной съемке автомобильной аварии; время замирает, пока мир в то же время взрывается вокруг нас.

От импульса ребра лопаются, разлетаются на миллион кусочков и растворяются в моей крови. Сердце как чрезмерно надутый воздушный шар, который вот-вот лопнет, если на него чуть надавить. Я пытаюсь проглотить ком в горле, когда встречаюсь с Кэлом взглядом, надеясь увидеть в его глазах намек на то, что она лжет.

Что она просто пытается достать меня, сделать мне плохо за то, что я покинула ее.

Плотно сомкнув челюсти, Кэл встречается со мной взглядом, настороженным, но открытым. Он совсем слегка сутулится и сглатывает; я быстро опускаю взгляд на стол, слезы обжигают веки изнутри от его молчания.

Это знак. Подтверждение.

Но не того, на что я надеялась.

– Manache[28], – ворчит отец, рисуя воображаемый крест на груди. – Мое решение никак не было связано с тем, что ты трахалась с Кэлом много лет назад, Кармен. Cristo[29].

Мама фыркает и делает щедрый глоток вина. Ее рука дрожит, опускаясь, и я невольно думаю, что она смешивает напитки, как это, похоже, делают другие жены гангстеров, полагаясь на алкоголь, чтобы было легче переносить свою жалкую жизнь.

– О, дорогуша, я что, вытащила наружу грязное белье Кэллума? Вы двое казались так… близки, что я подумать не могла, будто он до сих пор не рассказал тебе о нашем романе.

Нашем романе.

Эта фраза отдает горечью на языке, словно откусываешь фрукт, который еще не созрел, потому что у тебя не хватило терпения. Еще один день, немного самоконтроля, и ты насладилась бы чем-то сочным и ладким.

Вместо этого тебе достается кислый вкус собственных ошибок. Ты сидишь и думаешь, почему парень, в которого ты влюбилась, делит хоть что-то с другой.

Тем более с твоей матерью.

Руки так и чешутся схватить ее за горло и задушить за то, что она использовала его полное имя так небрежно. Хотя она вообще не заслуживает его произносить.

– Вот только я сказал тебе в прошлый раз, что она ничего не знает. – Голос Кэла как раскаленный ржавый нож, разрезающий мою кожу.

– Правда? – Мама пожимает одним плечом, хмыкает. – Должно быть, я забыла. Мы о многом говорили.

Глядя на горло Кэла, впадинку, по которой я проводила языком столько раз, что уже и не сосчитать, я облизываю губы, боясь поднять взгляд выше.

– Когда ты успел поговорить с моей матерью?

Он кладет обе ладони на стол, его кольцо поблескивает на свету.

– Прошлой ночью, когда ты ушла из гостиной.

– Ах да, когда ты так любезно толкнула его в мои трепетные объятия.

– Кармен, – резко бросает папа, сжимая руки в кулаки. – Какого хрена ты делаешь?

– Я позволил бы тебе обнять себя, только если бы твои руки были отделены от тела и подожжены, – говорит Кэл, так же сжимая пальцы в кулаки. – И даже тогда я сделал бы это только для того, чтобы вместе с тобой отправиться в загробный мир и лично бросить тебя под ноги сатаны.

Его голос сквозит ненавистью, с языка летит яд, но я выросла на идее, что любовь и ненависть – лишь две стороны одной медали. Разница только в обстоятельствах, и пока мой взгляд перебегает с Кэла на мать и обратно – один – яростный зверь, готовый разорвать свою жертву, другая – голодная хищница, ищущая, чем бы поживиться, – я понимаю, что не могу понять, на какой стороне медали находятся они.

– Ты спал с моей матерью? – спрашиваю я, мой мозг все еще не может переварить эту новость.

– Ну, спать нам особо было некогда, если ты понимаешь, о чем я, – бормочет мама, смеясь над собственной шуткой, несмотря на то что все остальные сидят пугающе неподвижно, в одном шаге от полного оцепенения. – Надеюсь, вы двое предохраняетесь лучше, чем это делали мы, потому что, уж поверь мне, этот парень очень силен, если ты понимаешь, о чем я. – Мама икает, подтверждая, что она как минимум немного пьяна, хотя от этого определенно не легче. – Упс, я сказала это дважды?

Ее слова тяжким грузом висят в воздухе над нами четырьмя, обжигая мой желудок, который грозит показать всем свое содержимое. Мое горло сжимается, груз этого откровения обхватывает меня когтистой лапой, пока я не начинаю задыхаться.

– Господи боже, ты действительно та еще сука. – Кэл срывает салфетку с ворота, бросает ее на стол, встает на ноги и поворачивается ко мне. – Елена. Мы можем поговорить с тобой, пожалуйста, наедине?

– Не думаю, что она куда-либо с тобой пойдет, Кэллум. – Мама указывает на Кэла бокалом, расплескивая вино, и сердито смотрит на него. – Держись подальше от моей девочки.

Я тупо смотрю на вазу в центре стола, позволяя глазам потерять фокус в мареве далий и лилий. Цветы, которые украшали бы мою свадьбу или похороны, их присутствие здесь столь иронично, потому что я никогда не была больше уверена в том, что умираю.

И все же именно так ощущается разбитое сердце; кто-то сует руку тебе в грудь и вырывает орган из тела, только они не пользуются инструментами и не стараются сделать процесс безболезненным. Они тянут и выкручивают его, пока не вырывают с корнем, оставляя после себя разорванные мышцы и ткани, кровь вытекает из вен, потому что больше нечему ее качать.

Это беспощадная, ослепляющая боль, которая зарождается в ране и крадется от нее в разные стороны, словно прощупывая почву, пытаясь убедиться, сколько ты сможешь выдержать.

Предательство, как лава, струится вниз по позвоночнику, уничтожая все на своем пути. Подняв взгляд на Кэла, я поражаюсь тому, как сильно может измениться взгляд на человека, когда узнаешь о нем что-то новое.

Когда я прикоснулась к шрамам, подтверждающим злодеяния, которые он совершил в жизни, я увидела в Кэле человека, заточенного в теле монстра.

Когда увидела фотографии его матери и сестры, мое сердце сжалилось над мальчиком без семьи, который рос и заполнял дыры в душе любыми объедками внимания и любви, которые мог найти.

Теперь я вижу в нем лишь лжеца.

Я даже не узнаю его; тело Кэла превращается в зловещее существо, пока я молча смотрю на него, надеясь изо всех сил, что он опровергнет слова моей матери. Что я не просто была для него игрушкой, запасным вариантом.

Способом отомстить.

«Мне нет толку от твоей смерти, крошка».

Полагаю, вот и ответ на загадку.

Медленно отодвигая стул от стола, я не свожу глаз со своего бокала с водой, отказываясь смотреть на кого-либо еще, опасаясь мгновенно разрыдаться.

– Не хочу опоздать на выступление Ари.

Я чувствую на себе три пары глаз, которые удивленно смотрят на меня.

– Елена, – говорит папа, и я слышу, как его стул царапает по бетону, затем скрипит, когда он встает. – Наверное, стоит поговорить об этом…

Покачав головой, я поджимаю губы, боясь того, что может вырваться наружу, если представится хоть малейшая возможность. Рыдание щекочет горло, и неважно, сколько раз я пытаюсь прогнать это ощущение, оно не сдается и продолжает яростно требовать моего внимания.

Тот, кто сказал, что стадии агонии относятся не только к смерти, явно что-то знал.

Развернувшись на каблуках, я обхожу стул и направляюсь в дом через кухню. Я хватаю свою сумочку и пальто с дивана в гостиной, почти дохожу до входной двери, когда чья-то рука хватает меня за запястье и дергает обратно.

– Не смей выходить из этого дома, не поговорив со мной, – бросает Кэл, разворачивая меня к себе лицом. – Мы так не поступаем.

Пытаясь вырваться из его хватки, я рычу:

– Нет больше никаких мы. Не проси меня рассказывать о том, что я чувствую, когда сам ты врал мне все время, что я тебя знаю.

– А был удобный случай рассказать тебе об этом? Не мог же я зарыться в твоей киске и мимолетом упомянуть, что видел твою мать в таком же положении.

Это предложение обжигает, как звонкая пощечина, лучше бы он просто убил меня на месте. По крайней мере тогда боль быстро бы прекратилась.

– Что ж, к твоему счастью, она обошлась без посредника и сделала это за тебя. Быстро решила дилемму, верно?

Моя свободная рука цепляется за ручку двери и поворачивает ее. Кэл снова дергает меня, и я бросаю на него яростный взгляд.

– Пусти меня.

Его взгляд пронзает меня насквозь, моя душа в огне. Но это не тот согреваюший огонь, который ласкает кожу. Это пламя опаляет и разрушает.

– Не могу, – процеживает он, хотя одновременно отпускает меня и проводит рукой по волосам. – Господи, Елена, дай мне пять минут.

В душе я хочу этого, отчаянно хочу остаться и послушать, что он скажет, но гнев берет верх и желает ему страданий.

– Не могу, – повторяю я его слова. Ари плавно спускается по ступенькам, половина ее лица украшена блестками и золотистым макияжем, она понятия не имеет, что произошло. Я ловлю ее у двери, когда она уже собирается выходить, и вскидываю бровь. – Уже уходишь?

Она кивает.

– Мы всегда репетируем самые трудные части номера перед выступлением. – Посмотрев снизу вверх на Кэла, она поджимает губы, затем снова переводит взгляд на меня. – Хочешь со мной?

Кивнув, я следую за ней к машине, ожидающей у бордюра; Лоренцо уже за рулем. И когда я забираюсь на заднее сиденье и бросаю короткий взгляд через плечо, я вижу Кэла, он все еще стоит на пороге, замерев, как статуя.

Когда мы отъезжаем, я даю волю чувствам; Ари придвигается ближе, позволяя мне плакать ей в плечо, хотя она, кажется, не понимает, что происходит.

Мне всегда было интересно, что будет, если у меня появится открытая рана, а Кэла не будет рядом, чтобы подлатать ее языком, пальцами или при помощи аптечки.

Похоже, теперь у меня есть ответ на этот вопрос.

Глава 34. Кэл

Я хочу пойти за ней.

Сделать для Елены то, что никто никогда не делал для меня.

Но все это бессмысленно, если сначала я не разберусь со своими проблемами.

Поэтому, хоть мне и кажется, что я возвращаюсь в Ад, пока иду во дворик, я проталкиваюсь сквозь гнев, кипящий в мозгу, и подхожу к своему краю стола. Положив ладони на пышную обивку спинки стула, я мгновение смотрю на недоеденную пасту и стакан Елены со следами розового блеска для губ.

Раф исчез, видимо, чтобы раскурить еще одну сигару, оставив меня наедине со своей женой. Кармен хлещет вино, явно потеряв чувство меры, и хихикает.

– Проблемы в раю, amore mio[30]?

Стиснув зубы, я поднимаю взгляд и сосредоточиваюсь на ее прихлебывании, позволяя ему раздуть пламя во мне до огромных масштабов, пока не начинаю чувствовать, как по коже бегут мурашки, требуя удовлетворить жажду насилия.

– Назови хоть одну причину, по которой я не должен выпустить тебе кишки прямо сейчас, – говорю я низким тоном, стараясь не показывать, как сильно она меня бесит. Если дашь таким людям понять, что они вызывают в тебе такие эмоции, они сразу используют это против тебя.

И я сам во всем этом виноват, черт возьми.

– Dio mio[31], ты никогда не умел флиртовать. – Она ставит бокал на стол и опускает руку, чтобы поправить лямку своего красного платья, соскользнувшую вниз по плечу. Она берется за нее пальцами, затем замирает и резко отпускает, словно передумав.

Кармен смотрит на меня кокетливым взглядом, наклоняет бронзовое плечо вперед, будто пытаясь меня соблазнить.

Вцепившись в спинку стула так, что ногти начинают ломаться под давлением, я еле сдерживаюсь от желания рассмеяться этой суке в лицо, понимая, что только раздразню ее.

– Всего одну причину, Кармен. – Я тянусь к пистолету за поясом брюк. Пальцы скользят по прохладной металлической рукояти, я снимаю его с предохранителя и направляю дуло на нее. – Не обязательно, чтобы она была весомой. Но лучше тебе думать побыстрее, мать твою, пока я не принял решение за тебя.

Она даже не вздрагивает, будто не знает, что я не бросаю пустых угроз. Поправив лямку с резким шлепком, Кармен выпрямляется и смотрит на меня пресным взглядом.

– Ты не убьешь меня, Кэллум. Если бы хотел, ты бы сделал это, как только увидел меня в постели с другим.

Бок начинает яростно пульсировать, словно мою плоть снова распороли ножом, после того как я оказался в засаде. В собственном доме.

Это был член соперничавшей семьи, кто-то с юга; если бы я мог подумать, что он окажется в моей постели, у него не было бы преимущества.

Но обычно не ожидаешь, что люди, о которых ты заботишься, предадут тебя.

Помню резкую боль, когда в меня вонзили нож; думал, что это конец. На тот момент, я не так уж долго проработал киллером и пытками уж тем более не занимался, поэтому, когда нож вошел в мою плоть и начал двигаться в ране, шок поглотил боль от первой пытки.

Помню, как очнулся посреди операции; меня отвезли в ближайший госпиталь после анонимного звонка копам в моем штате. Врачей настолько напугала потеря крови и возможные повреждения печени и селезенки, что они даже не стали промывать рану или попытаться сшить порванные мышцы, отчего на моем боку теперь огромный шрам.

Помню боль после операции; врачи называли ее фантомной болью. Сказали, что я, скорее всего, буду чувствовать ее до конца жизни, еще долго после того, как все заживет.

Сказали, что мне повезло. Что ангел-хранитель, должно быть, внимательно следил за мной, потому что селезенка была серьезно повреждена, но у них получилось ее зашить.

Это был мой девятнадцатый день рождения.

И хотя нормальный человек стал бы держаться подальше от людей, которые сделали с ним подобное, я был связан с ними контрактом. Подписанным кровью. Тогда нельзя было просто так уйти от Риччи.

Я никогда не считал себя везунчиком.

Ни разу за всю свою жизнь я не считал, что мне повезло, несмотря на бесчисленные случаи, когда был на волоске от смерти.

Пока не встретил Елену.

Стул скрипит под тяжестью моей хватки, дерево под мягкой обивкой с легкостью гнется. Сжав зубы, я принимаю спокойный вид, несмотря на яростный циклон в моей груди, рвущийся из-под контроля.

Подняв руку повыше, я навожу пистолет прямо ей в лоб.

– Можем исправить эту ошибку сейчас. Я определенно не хочу повторять ее дважды.

Кармен сглатывает, смотрит на меня стеклянными глазами.

– Елена тебя никогда не простит за то, что ты убил ее мать. Ей больно, но она знает, кто всегда ей поможет. Она всегда выберет семью, а не незнакомца.

Отпустив стул, я медленно обхожу стол, не сводя с нее пистолета.

– Ты отняла ее у меня, так что эта твоя тактика запугивания больше не работает. Какая мне разница, простит она меня или нет, если Елена больше не будет согревать ночью мою постель и член?

Кармен фыркает, ее взгляд полон отвращения.

– Такой же грубый и мерзкий, как всегда.

Я подхожу ближе, указательный палец скользит по спусковому крючку.

– Думаешь, это грубо? Представь, сколько раз я приказывал твоей дочери встать на колени, а потом смотрел, как она давится моим членом. Сколько раз я резал ее кожу, а затем слизывал кровь, ее вкус практически отпечатался в моих рецепторах.

Остановившись прямо сбоку от Кармен, я поднимаю пистолет и прижимаю дуло к ее виску.

– Она кончает от этого. От боли. Елена никогда не смотрела на меня как на психопата, извращенца или какого-то монстра. Уверен, если Елена сейчас окажется беременна, она не станет избавляться от проблемы. Она могла бы даже умолять меня кончить в нее, а знаешь почему, Кармен? Знаешь, почему я выбрал ее?

Язык Кармен быстро скользит по губам, капли пота собираются в том месте, где пистолет касается ее кожи.

– Потому что она такая же сумасшедшая, как я.

– Не смей так говорить о моей дочери…

Резкий звук выстрела рассекает воздух, подобно удару кнута, Кармен громко визжит и дергается на стуле. Даже после того, как приходит осознание, что я выстрелил в воздух, она все еще кричит. Пронзительный звук так быстро начинает раздражать, что мои нервы уже снова на пределе.

Ее руки сжимают подлокотники стула, и Кармен отклоняется от меня как можно дальше.

Учитывая все обстоятельства, это недалеко. Но я ценю старания.

Так ситуация немного меньше похожа на победу.

– Я буду говорить о своей жене, как захочу. Потому что знаешь, что сегодня вечером было действительно мерзко? – Я жду, но она не отвечает. – То, как ты себя вела, было мерзко, и если бы мне было наплевать на твою чертову дочь, твое тело уже было бы на дне Чарльза за то, что ты так феерически все испоганила.

– Прости, – всхлипывает она, рушась под минимальным давлением, словно привыкла к этому. Удивительно, что у Елены есть хоть капля собственного достоинства. – Я не… – Кармен судорожно выдыхает, пытаясь взять себя в руки. – Я любила тебя, Кэл. Просто не знала, как… вести себя. Ты меня пугал.

Ее слова долетают до задворков моего сознания, потайных мест, которые дремали годами после нашего расставания. В душе я жду, что они разбудят старые чувства, юношеское незрелое удовлетворение, которое я испытывал, купаясь в ее расположении к себе.

Но теперь нет ничего, кроме пустоты.

И позволив этой пустоте пустить корни в моем сердце, я понимаю кое-что еще.

Может, Кармен меня и любила, но я никогда не любил ее.

После того как я потерял ее, мне не казалось, что меня четвертовали или что из моего тела выпустили всю кровь, оставив в одиночестве, которого я никогда не испытывал.

Никогда не казалось, что я прожил всю свою жизнь грешником, а с ней вкусил Рай, который тут же вырвали из рук.

Но с Еленой все именно так. Есть в ней доброта и тепло, огонь, который горит не просто так, он пылает страстью, и пониманием, легким намеком на мрак.

Ее врожденная добродетель делает потерю такой чертовски невыносимой.

Без нее я чувствую себя половинкой целого, которая бесцельно ждет, пока смерть заберет меня так же, как я забрал многих других.

Несколько месяцев назад, когда я насильно взял ее в жены, я даже не понимал, что в моей жизни чего-то не хватало. Не понимал, что мне был нужен кто-то для баланса, кто отодвинул бы занавеску и впустил внутрь немного света. Я не осознавал этого так долго, что начал рисовать ее в тенях.

Елены нет лишь несколько минут, но я не могу думать ни о чем другом, как о ее отсутствии.

Тревога взбирается когтями вверх по позвоночнику, оставляя за собой рваные кровавые раны, которые становятся только глубже с каждой секундой, что я не бегу за ней.

Кармен все еще рыдает, лживые слезы стекают по щекам, и я слегка опускаю пистолет и качаю головой.

– Звучит мило, но ты опоздала на десять лет. И если честно, мне не нужны твои оправдания. Единственная, кто их заслуживает, – это Елена, потому что она тебя любит.

Замахнувшись, я резко рассекаю воздух и ударяю Кармен в скулу рукоятью пистолета, наслаждаясь последовавшим за этим треском. Кармен кричит, хватается рукой за лицо, захлебываясь слюнями.

– Пусть это послужит тебе уроком, – говорю я, отходя в сторону. – Ты будешь жить потому, что я просто не хочу марать о тебя руки.

Пока Кармен продолжает вопить, я провожу рукой по волосам и оставляю ее, а сам иду в дом. На сердце почему-то стало легче, чем когда бы то ни было, несмотря на все происходящее.

Рафаэль стоит, прислонившись к лестнице, когда я прохожу через кухню, вокруг его головы клубится сигарный дым.

– Ты не собирался стрелять в воздух, верно.

Он не спрашивает, а утверждает, словно это самая очевидная вещь в мире.

Я засовываю руки в карманы и пожимаю плечами.

– Похоже, ты и сам уже знаешь ответ.

Вздохнув, он выпускает очередной клуб дыма и смотрит на меня.

– Я замну историю о похищении, если ты заплатишь мне, сколько должен.

Удивленно моргая, я едва сдерживаю смех, убираю пистолет обратно за пояс брюк.

– Я ничего тебе не должен. Более того, не думаю, что твои выдумки по поводу похищения уже хоть кому-то интересны.

– Сделка с Болленте, которую ты сорвал, обошлась мне в четверть миллиона. Я закрыл «Монталтос» в Кингс-Трэйс и продал весь товар, который там был, но если Риччи и могут все это вытерпеть, то шантаж, коллекторы и федералы, которые начнут тут все вынюхивать, когда поймут, что я больше не плачу местной полиции, чтобы они закрывали глаза на наши дела, то…

Ухмыляясь, я иду в сторону парадной двери, прохожу мимо Рафа, хотя он вытягивает руку, пытаясь меня остановить; Раф значительно ниже меня, поэтому я просто поднимаю руку, отклоняя его руку.

– Проблема в том, дорогой Рафаэль, что мне абсолютно плевать, даже если «Риччи Инкорпорэйтед» сгорит к чертовой матери. Если нет, хорошо. Если да, еще лучше. – Распахнув дверь, я салютую ему средним пальцем. – Ты и так оттяпал значительный кусок моей жизни. Пора возвращать долг.

Глава 35. Кэл

Театр, название которого указано в билете на концерт Арианы, находится в получасе езды, на другом конце города, поэтому я запрыгиваю в арендованный внедорожник сразу, как только выхожу из дома Риччи, и тут же направляюсь туда.

Фасад здания украшен орнаментами и массивными греко-римскими колоннами. Потолок сделан из витражного стекла, сквозь которое смутно видно ночное небо. Я показываю швейцару билет, и он отправляет меня в нужном направлении, но я еще несколько минут хожу взад-вперед перед входом в ложу на случай, если Елена еще не пришла.

Проходит пятнадцать минут, но ее все нет, поэтому я захожу внутрь.

Мы в частной ложе, в которую, очевидно, можно попасть лишь по отдельной лестнице, охраняемой швейцаром с брекетами, которая ярко мне улыбается, сканируя мой билет.

– Мистер Андерсон, место 11Б. – Она оглядывается вокруг, затем возвращает мне билет. – Ваши гости скоро присоединятся?

– Мои гости?

Поднеся к глазам клипборд, она листает небольшую стопку бумаг, прикрепленных к нему, кивает, найдя нужную информацию.

– Да, наша частная ложа забронирована для мистера и миссис Андерсон, и соседняя, номер двенадцать, зарезервирована для мистера и миссис Риччи и двух гостей.

Качая головой, я убираю билет в карман пиджака и обхожу ее.

– Понятия не имею, придут они или нет. Можешь позаботиться о том, чтобы меня и миссис Андерсон не тревожили?

Девчушка хмурится, ее лицо заливается краской, которую заметно даже в приглушенном свете.

– Сэр, должна вас проинформировать, что интимные связи в театре строго запрещены. За это грозит штраф до одной-двух тысяч долларов.

Нетерпеливо постукивая ногой по полу, я достаю из кармана бумажник, вынимаю из него пачку наличных.

– Считай это авансом.

Я не жду, пока она примет деньги, молча сую их ей в руку, протискиваюсь мимо и перешагиваю через вельветовую веревку, преграждающую доступ к лестнице. Быстро поднявшись наверх, я пытаюсь угомонить бешеное сердцебиение, готовя себя к тому, что Елены там может не быть.

Все же, когда я отодвигаю в сторону шторку в ложу, мое сердце начинает колотиться так быстро, что кажется, сейчас взорвется; ее силуэт подсвечивается светом со сцены внизу, пока она наклоняется вперед на своем кресле, перегнувшись через поручень балкона. Я вхожу внутрь, тихо подхожу, моя рука тянется, чтобы взять ее за плечо, как вдруг Елена говорит:

– Не смей.

Два слова, достаточно длинных, чтобы проткнуть мою грудь и пронзить насквозь орган, бьющийся только для нее. Она не смотрит через плечо и даже не шевелится, ее тело уже настолько связано с моим, что, кажется, она просто знает, когда я рядом.

Или, может, она знала, что я приду. Может, она этого хотела.

Моя рука безвольно падает, в животе возникает чертовски знакомая боль.

– Елена, я…

– Если ты пришел извиняться, то можешь не стараться.

Ее тон застает меня врасплох, учитывая, что, когда мы виделись в прошлый раз, она выглядела жалкой, каким я себя ощущал. Сломленной, словно новость о моем прошлом как-то влияла на наше будущее.

Опустошенной, будто я выбрал секреты вместо нее.

Сев рядом с ней, я вытягиваю ноги, упираюсь ими в подножие балкона и кладу руки на колени. Если Елена меня не игнорирует, значит, у нее было время посидеть и обдумать то, о чем узнала этим вечером, и она просто решила жить дальше.

– Я пришел не затем, чтобы извиняться, – мягко говорю я, наклонившись к ней, чтобы прошептать эти слова ей на ухо. – Хотя мне правда очень жаль. Но на самом деле я пришел убедиться, что ты в порядке.

Она какое-то время молчит, просто смотрит, как работники сцены начинают расставлять декорации, торопливо бегая от одного края сцены к другому, стараясь успеть вовремя до начала шоу.

Вздохнув, Елена качает головой.

– Я не в порядке. Далеко не в порядке, Кэл. И я абсолютно не имею ни малейшего желания обсуждать это с тобой.

Сжав подлокотники кресла, я откидываю голову назад, стараясь не показывать свое разочарование.

– Ты моя жена, крошка. Мы должны об этом поговорить.

Она поворачивает голову в сторону, света настенных светильников достаточно, чтобы я мог разглядеть ее красивое лицо. Ее золотистые глаза светятся в темноте, или, может, я это себе придумал, создав страсть и борьбу там, где, боюсь, ее нет.

– Насколько наш брак настоящий, на самом деле? И не корми меня дерьмом, вроде того, что он такой же настоящий, каким был бы мой брак с Матео. Я не выходила за Матео замуж. Я не ношу его кольцо. Я вышла замуж за тебя, и на мне твое кольцо, так что скажи мне, Кэллум…

Ее голос надламывается на последнем слоге, отчего боль в моей груди разрастается так, что готова меня уничтожить; Елена быстро выпрямляется и возвращает взгляд на сцену.

Несмотря на болтовню, доносящуюся из партера, я слышу, как она шумно сглатывает; затем Елена берется руками за поручни и заговаривает снова:

– Что было настоящим и что ты делал для того, чтобы отомстить моей матери?

Желание солгать обжигает кончик языка – защитный механизм мгновенно включается, как только она обвиняет меня в попытке отмщения.

– Кармен здесь ни при чем.

– Она вела себя так, будто вы были влюблены друг в друга, – шипит Елена, повернувшись на кресле, чтобы швырнуть эти слова мне в лицо. Они обдают меня, как кипяток, мучительная боль вспыхивает в шрамах, и я удивленно вздрагиваю. – Господи, не удивительно, что она пыталась помешать мне быть с тобой. Она уже тогда знала, какой ты и чем это все закончится. Я бы могла оградить себя от стольких проблем, если бы тогда послушала ее.

– Ты и я не имеем ничего общего со мной и твоей матерью. – Я беру ее за подбородок двумя пальцами и заставляю посмотреть себе в глаза. – Те чувства, что я испытываю к тебе, никак не сравнятся с тем, что я когда-либо чувствовал по отношению к Кармен.

Пытаясь вырваться, она шумно выдыхает, когда я не отпускаю.

– Тогда почему ты просто мне обо всем не рассказал?

Зажмурившись, я опускаю голову вперед, стыд, подобно реке, струится через меня. Он растворяется в крови, заставляя меня чувствовать себя таким ужасным монстром, каким не чувствовал после всех тех убийств, что когда-либо совершил.

Сбоку от себя мы слышим шаги, когда свет в театре приглушается еще сильнее, и голос спрашивает людей в соседней ложе, не хотят ли они выпить освежающих напитков перед представлением.

– Лед? – спрашивает знакомый голос, мгновенно заставив меня пожалеть о том, что я не всадил ей пулю в голову в ее же собственном доме.

Надеюсь, ее лицо посинело и распухло. Была бы неплохая отсылка к тому, как я прибыл в ту больницу много лет назад.

Я слегка удивлен, что они приехали, да еще и так скоро. Вероятно, они надеялись загнать меня в угол, а вместо этого их сразу провели в ложу.

Елена вырывает подбородок из моей руки, и я отпускаю; кровь шумит в ушах, пока тело пытается заблокировать внезапные раздражающие звуки. Режиссер семенит на сцену и просит всех проявлять уважение к артистам и друг другу.

Кто-то шмыгает носом. Кто-то шуршит пачкой чипсов. Еще кто-то шмыгает носом. Где-то плачет ребенок. Все эти звуки отчетливо слышны поверх музыки.

Я напряженно откидываюсь на спинку кресла и стараюсь сосредоточиться на чем-то другом кроме звуков вокруг себя.

В зале темнеет, пока наша ложа не погружается в полный мрак, сцена вспыхивает разными цветами, когда начинается первый акт. Я ни хрена не смыслю в балете, поэтому первые несколько минут шоу просто сижу и смотрю, как танцоры под музыку порхают по сцене.

Однако каким-то образом, даже когда оркестр начинает играть громче, я все равно слышу мелкие звуки из прошлого. Они закрадываются в мой мозг, как паразиты, которые питаются остатками моего здравомыслия.

Я слышу тиканье старых ролексов и того чертового маятника. Прихлебывание Рафаэля, когда я пришел в его кабинет и убедил отдать мне Елену.

Как паводок после урагана, каждый звук, который раздражал меня в прошлом, стремится вперед, призраки преследуют меня после короткого перемирия.

Я перевожу взгляд на Елену, которая смотрит на меня, а не на сцену; я едва могу разглядеть ее нос, блеск в золотистых глазах и очертания пухлых розовых губ. Медленно подняв руку, я прижимаю ладонь к ее щеке, и внезапно все звуки пропадают.

Они просто… затихают.

Затихает все, кроме моей реакции. Но когда меня накрывает волна тишины, сердцебиение и тяжесть в груди тоже наконец успокаиваются.

– Ты в порядке? – шепотом спрашивает она, наклонившись, разрывая мое сердце прямо посередине.

– Это я должен был спросить, – отвечаю я, проводя большим пальцем по ее скуле.

Она фыркает.

– На секунду показалось, что ты отключился. Прости, что забеспокоилась.

Когда она пытается отстраниться, я качаю головой и обнимаю ее лицо двумя руками.

– Не извиняйся за это.

Ее глаза поблескивают в свете прожекторов, отражающихся от сцены. Опустив взгляд, Елена вздыхает.

– Я пока не готова.

Сжав мои запястья, она убирает мои руки от себя и укладывает их обратно мне на колени. Отвержение жалит, словно наступил на пчелу босой ногой, боль расползается по всей моей нервной системе. Мы тихо сидим следующие несколько актов, наше ледяное молчание хуже, чем любой другой звук, который я когда-либо слышал.

Наконец начинается антракт, свет в зале включают так, чтобы гости могли видеть руки перед собственным лицом.

Поерзав несколько минут в кресле, пытаясь прогнать тревогу, курсирующую по венам, я выдыхаю, отталкиваюсь от подлокотников и встаю на ноги. Елена поворачивает голову, смотрит на меня и слегка усмехается, хотя ее лицо совершенно лишено веселья.

– Найди меня, когда будешь готова поговорить.

Я разворачиваюсь и иду в сторону лестницы, когда она шепчет:

– Перестань делать вид, что это я сделала что-то не так, Кэл. Ты солгал, ты все испортил. А не наоборот. И если я не хочу об этом говорить, то я, черт возьми, не обязана.

Я открываю рот, чтобы возразить, но затем закрываю его, когда понимаю, что…

Она права.

Кивнув, я молча соглашаюсь и поднимаю обе ладони в воздух.

– Ты права, я…

– А если бы я даже и хотела поговорить об этом, что я могла бы сказать? – Елена резко встает на ноги, сиденье кресла мгновенно поднимается. Поправляя свое короткое кружевное черное платье, она подходит ко мне; вглядывается в меня в приглушенном свете.

Мне не обязательно видеть ее глаза, чтобы знать, что они горят; я чувствую, как они облизывают мою грудь, обжигая душу, обливая меня керосином, пока она делает шаг назад и наслаждается видом пламени.

Я бы с радостью прожил остаток жизни в огне, лишь бы она была рядом.

– Хочешь, чтобы я рассказала, как сильно меня ранила новость о том, что у тебя были отношения с моей матерью? – спрашивает Елена на толику громче, чем нужно, и я невольно гадаю, делает ли она это, потому что знает, кто сидит в соседней ложе. Хочет ли она, чтобы они тоже услышали. – Тебе стало бы от этого легче, Кэл? От мысли о том, что ты наконец разрушил мою жизнь?

Ее голос надламывается на последнем слоге, прямо когда она останавливается передо мной; носки ее туфель упираются в мои черные оксфорды. Каждый мускул в груди напрягается, отчего дышать становится чертовски тяжело, пока она стоит здесь, обнажая свою душу, обвиняя меня в том, что она вся изранена, кровоточит и больше не подлежит восстановлению.

Мои руки подергиваются по бокам, когда Елена прижимает меня к стене и тычет указательным пальцем прямо в центр моей груди. Хочу заключить ее в объятия, осыпать извинениями и надеяться, что они как-то смогут все исправить.

Я пытаюсь коснуться ее, но Елена резко дергает подбородком, хватает меня за запястья и прижимает руки обратно. Я легко мог бы ее пересилить, но чем дольше смотрю на нее, чем дольше впитываю омывающие ее волны страдания, тем больше понимаю, что не хочу этого делать.

Я сам ее попросил поговорить.

– Ответь на вопрос, – бросает она, двигаясь так, что ее бедра касаются моих, отчего подол ее платья слегка задирается.

Сжав зубы, не понимая, специально ли она меня соблазняет или просто так получается, я резко выдыхаю через нос.

– Нет, Елена. Легче бы мне не стало.

Отпустив одну мою руку, она как бы случайно проводит пальцами по переду моих брюк; я шумно выдыхаю, когда они скользят по моему члену, который мгновенно твердеет от ее прикосновения.

– Осторожнее, крошка. Меня начинают посещать дурные мысли.

Она поднимает на меня взгляд, ее золотистые глаза источают жар; в них смешались гнев и страсть, оба чувства борются за первое место. Не говоря больше ни слова, она крепко сжимает меня через штаны, и моя рука на автомате взлетает и сжимает в кулак ее волосы.

Запрокинув ей голову, я нависаю над ней, ожидая, пока широкая улыбка озарит ее прелестные черты.

Но этого не происходит, и через мгновение я понимаю.

Елена не хочет разговаривать; боль и гнев еще слишком свежи, постоянно крутятся в ее голове, как фейерверки, которые разрываются, пока от них не останутся лишь обугленные ошметки.

Однако ее тело не связано с мозгом, и оно, кажется, бессознательно тянется ко мне.

И если по-другому вернуть ее я не могу, то так тому и быть, черт возьми.

Толкая Елену назад, пока ее ноги не касаются держателя для стаканов одного из кресел, я хватаю ее за волосы так сильно, что с ее губ срывается испуганный вздох. Она хватает меня за предплечье, словно пытаясь высвободиться, но вместо этого сжимает меня через костюм.

– Разговор окончен? – хрипло спрашивает она, упираясь для баланса второй рукой в спинку кресла позади нее.

– Не знаю. Расскажешь мне что-то новенькое? – Ее ноздри сердито раздуваются, и я мрачно усмехаюсь, затем наклоняюсь, чтобы провести своим носом по ее. – Когда я сказал, что хочу поговорить, я не имел в виду, чтобы ты провоцировала во мне возбуждение. Но если ты не готова говорить, я согласен. Я согласен на все, что ты захочешь, крошка.

Елена не сводит с меня глаз, но дышит прерывисто, отчего мой член пульсирует, прижатый к ее животу. Медленно проводя рукой, я запоминаю нежные изгибы ее бедра, упругой груди, останавливаюсь на горле и сжимаю его.

– Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока ты не забудешь о том, как я тебя обидел? Хочешь, чтобы я вгонял в тебя свой член, заставляя кончать снова и снова, пока ты не начнешь меня умолять остановиться? – Я бросаю взгляд на заполненный зал, прислушиваюсь к тихому разговору, доносящемуся из соседней ложи, гадаю, насколько хорошо им нас слышно.

Мое лицо расплывается в коварной улыбке, злорадство в ней практически ощутимо; я наклоняюсь и касаюсь губами ее уха.

– Хочешь, чтобы я трахнул тебя прямо здесь и сейчас? Где весь город сможет услышать или даже увидеть, как ты раскрываешься для меня?

Я чувствую ладонью, как Елена сглатывает, она облизывает губы, золотистый взгляд сверкает.

Она коротко, едва заметно кивает, но я замечаю этот жест. Сердце ломает грудную клетку и перекрывает доступ к кислороду, когда я представляю, что собираюсь с ней сделать.

Проведя жадным взглядом по ее телу, я сглатываю; член сочится смазкой от одной мысли, что люди в театре станут свидетелями того, как я овладею своей женой.

Выпустив ее волосы, я скольжу рукой вниз и резко задираю подол платья; Елена вздыхает, когда прохладный воздух обдает ее киску, заставляя дрожать.

Скользя костяшками по ее цветку, я внимательно смотрю ей в глаза, пытаясь уловить мельчайшее изменение в поведении. Ее губы раздвигаются, когда я провожу снизу вверх большим пальцем, скольжу по ее клитору; стон срывается с ее губ, и это самый возбуждающий грех, который я когда-либо совершал.

Я ловлю ее стон, прильнув к ее губам и одновременно усилив давление на клитор, мой язык и большой палец медленно ласкают ее в синхронном танце. Елена пульсирует подо мной, ее тело – инструмент, а я музыкант. Я рычу, желая лишь забраться в нее и остаться внутри навсегда.

Затерявшись в поцелуе так, что больше ничего не чувствую, я отпускаю ее горло и высвобождаю груди из бюстгальтера. Одна лямка расстегивается, отчего Елена шипит на меня, но я не обращаю внимания и сжимаю сосок большим и указательным пальцами.

Чем быстрее я двигаюсь, тем сильнее извиваются ее бедра, отчаянно желая вкусить тот кусочек эйфории, что только я могу ей дать. Ее руки скользят вверх по моей груди, затем она хватает меня за шею, я вздрагиваю от легких болезненных импульсов и чуть не падаю в кресло.

– Черт, – бросаю я, скользя языком по ее губам.

Сделав шаг назад, я опускаюсь на колени. Чистота пола меня не интересует, когда мои глаза оказываются на одном уровне с ее влажной киской. Я подаюсь вперед, желая попробовать ее хотя бы один раз, прежде чем дело зайдет дальше; втягиваю в себя одну губу, затем отпускаю.

– Удержишься на этом кресле? – спрашиваю я. Мой голос такой сиплый, такой чертовски голодный, что его почти не узнать. Елена упирается локтями в спинку позади себя, усаживается на подлокотник и откидывается назад, открывая мне идеальный вид. – Раздвинь ножки, крошка. Хочу увидеть, как сильно ты на меня злишься.

– Думаешь, нас видно? – тихо спрашивает она, и я поднимаю взгляд, когда мой язык находит ее шрам – мой шрам – и скользит по зажившей плоти.

– А ты хочешь, чтобы кто-то увидел? – спрашиваю я, обдавая горячим дыханием ее киску – мой рот лишь в нескольких миллиметрах от нее.

Она смотрит на меня сверху вниз, покусывая нижнюю губу, прежде чем едва заметно кивнуть. Мурашки разбегаются по ее коже, подобно плетям плюща, и вся моя кровь отливает вниз.

– Конечно, хочешь. – Я наклоняюсь вперед, кончик моего языка легко касается ее шелковистой плоти, наслаждаясь вкусом. – Моя жена хочет показать всем, какая она маленькая шлюшка, верно?

– Хочу, чтобы она знала, – говорит Елена низким тоном, запуская пальцы в мои волосы. – Хочу, чтобы она знала, что у нас все по-другому. Что она не может заставить тебя кончить так, как это могу сделать я.

– Черт, – стону я, ее ревность – как провод под напряжением, протянутый прямо к моему члену. Мой взор затуманивается. Раздвигая ее большими пальцами, я провожу языком снизу вверх, посасываю и облизываю, избегая ее любимой точки до самой последней секунды. – Похотливая сучка. Хочешь заставить мамочку ревновать?

– Пожалуйста, – хнычет Елена, подаваясь вперед бедрами, моля продолжить.

Засунув обе руки под бедра, я слегка приподнимаю ее, впиваясь пальцами в сочный зад, прежде чем продолжить пировать.

Елена мгновенно запрокидывает голову назад, пальцы царапают мою голову, пытаясь придвинуть меня еще ближе. Мой язык то рисует круги, то выводит восьмерки, нежно касаясь ее, и облизывая, и массируя, пока ее бедра не содрогаются.

Они сдавливают мои уши, так что я слышу, как в них пульсирует кровь; сердце колотится в груди, и я принимаюсь ласкать ее с двойной силой, припав губами к ее цветку.

– О, черт, – стонет Елена так громко, что я уверен, все ее слышат.

– Смотри на меня, – приказываю я, ее кожа вибрирует от моего голоса. Я опускаю руку и ввожу два пальца в ее влажную обитель, Елена изгибает спину. – Никогда не отводи взгляд в сторону, когда кончаешь от моего языка, крошка. Взгляд на мне, а мое имя на этих пухлых губах.

Она противится, закусывает губу, когда я снова принимаюсь за дело, добавляю третий палец и продолжаю свое безумство, пока Елена не напрягается, а ее внутренние стенки не начинают дрожать.

Я чувствую ее сердцебиение в своей груди, напряжение ее мышц в своих костях, но она отводит взгляд в сторону, и я вижу лишь оставшуюся боль.

– Подожди, – говорю я, почувствовав, что она никак не может кончить, словно оргазм нарастает, но дурные мысли в голове мешают ей его испытать. Запустив свободную руку в карман пиджака, я быстро вынимаю перочинный нож.

Тот самый перочинный нож, который уже использовал раньше, чтобы оставить на ее коже первую часть своих инициалов, словно знал, насколько важной она станет для меня.

Продолжая поглаживать ее второй рукой, я прижимаю острие ножа к коже и долю секунду выжидательно замираю.

Елена сжимает меня крепче, и легкое движение ее бедер говорит все, что мне нужно знать.

Я медленно нажимаю, во рту собирается слюна, когда под лезвием выступают бусинки крови. Слегка усилив давление, я провожу ножом снизу вверх, затем поперек, затем снова снизу вверх, закончив размашистым жестом.

Она стонет от боли, вцепляется в мои волосы так, что белеют костяшки пальцев. Я отбрасываю нож в сторону и провожу языком по ране, слизывая жидкость с медным вкусом, пока она не растеклась по всему бедру.

Я чуть не кончаю от ее стона, затем Елена тянет меня, заставляя подняться на ноги.

Мои пальцы выскальзывают из нее, она подносит их к губам, берет в рот и начисто слизывает себя с них.

– Черт подери, какая же ты грязная шлюшка, верно?

– Только для тебя, – выдыхает она, обвивая меня рукой за шею и притягивая к себе.

– Это точно, черт возьми, – говорю я. – Только для меня. И ни для кого другого. Клянусь, прикончу любого, кто хотя бы вздохнет рядом с тобой, если посчитаю нужным.

Ее кровь и возбуждение на моем языке отправляют заряд удовольствия вниз по позвоночнику.

– Нужно тебя накачать, – рычу я, лаская ее губы, стараясь впитать в себя ее целиком.

Она опускает руки и непослушными пальцами пытается помочь мне высвободить член из брюк. Он вырывается наружу, красный и напряженный до предела. Елена скользит пальцами по свежему порезу на бедре и смазывает член кровью, прежде чем расположить его перед своим входом.

– Черт, – выдавливаю я, ее кровь на моем приборе сильно напоминает мне о той ночи, когда я лишил ее девственности. Когда впервые поддался одержимости, позволил ей поглотить себя, наплевав на все возможные последствия.

Когда одна моя рука скользит вверх и грубо сжимает ее грудь, вторая направляет член в ее влажную разгоряченную киску, меня накрывает дежавю.

Клянусь богом, до этого самого момента я никогда не верил в родственные души. Никогда не думал, что достоин иметь такую. Мне всегда казалось, что если кому и не повезет застрять рядом со мной, то он будет напрочь избегать меня.

Но когда я набираю ритм, когда вокруг нас царит запах крови и жаркого секса, когда я чувствую взгляды всего зала, прикованные к нашей страсти, и когда вижу улыбку на ее лице после того, как из соседней ложи доносится: «Что там за стоны?» – клянусь, это она.

Моя родственная душа. Моя чертова королева.

Моя маленькая Персефона.

Прижимаясь к ее груди, чтобы она не болталась, я вгоняю член внутрь, позволяя своим стонам и вздохам попадать в ритм с ее, пока они собираются вокруг нас подобно дыму. Кресло скрипит, пока я трахаю ее, забывшись в божественном ощущении, когда мой голый член находится внутри нее.

– Черт… такая… узенькая, – рычу я, зачарованно глядя, как ее груди подпрыгивают с каждым толчком.

– Быстрее, – стонет она как в раз в тот момент, когда дирижер объявляет возвращение наших танцоров. Свет снова приглушают, и я принимаюсь двигаться с такой силой, что вырываются болты, которыми кресло прикручено к полу. – О, боже, да. Вот так.

Схватив Елену за горло, я заставляю ее смотреть себе в глаза, пока трахаю ее.

– Чувствуешь? Видишь, как идеально мы подходим друг другу? Это правда, Елена. Я не могу это подделать, как и ты.

Она кивает, остервенело прижимается ко мне губами в обжигающем, высасывающем душу поцелуе.

Его напряженность заставляет мой желудок сделать сальто, и я хмурюсь, ритм сбивается. Отстранившись, я сжимаю ее горло.

– Не целуй меня так, будто в последний раз.

Глядя мне в глаза, она ничего не отвечает, и чувство тревоги превращается в горькое отчаяние, которое, как я убедил себя, не должно было наступить.

– Дай мне кончить, – безжизненно говорит она. Такой мощный контраст с девушкой, которая стонала несколько секунд назад, что меня словно ударили по голове.

Пальцы на ее горле сжимаются крепче, раздражение пробуждает во мне что-то более яростное.

– Ладно, – говорю я, набирая прежний ритм, пока влажные шлепки нашей кожи друг о друга не становятся громче музыки внизу.

Даже когда оркестр достигает крещендо, как оргазм, который нарастает внутри Елены, я не слышу ничего другого. По коже бегут мурашки от осознания, что остальные тоже наверняка это слышат – или как минимум ее семья в соседней ложе.

– Но не говори, что это я разрушил тебя, когда мы оба знаем, что все как раз наоборот.

Она стонет, сжимает мои пальцы, увеличивая давление на горло.

– Как я разрушила тебя?

– Ты поглотила меня, как только подошла ко мне на той давней вечеринке. Я даже не думал о других женщинах с тех самых пор. – Я уже близко, чертовски близко, мои бедра увеличивают скорость по мере приближения разрядки. – Теперь будь хорошей сучкой и дай своему мужу кончить.

Я рычу, наблюдая, как ее взгляд расфокусируется, понимая, что она теряет сознание. То, как легко Елена дает мне контроль над собственной жизнью, над самой базовой потребностью дышать, практически заставляет меня кончить, пока я смотрю, как ее лицо краснеет, а в глазах становится темно.

Я отпускаю Елену, как только ее киска содрогается вокруг моего члена, сжимая практически до боли, наслаждаюсь судорожным вздохом, слетающим с ее губ.

Танцоры выходят на сцену одновременно с тем, как ее ногти царапают мою грудь, а имя срывается с ее губ.

– Кэллум.

– Да, – выдыхаю я, яйца подтягиваются наверх, грозя последовать примеру, пока ее соки струятся по моему члену. – Черт, сейчас кончу. Залью эту идеальную киску до краев. Нужно наградить свою жену за то, что она такая послушная шлюшка.

Елена вскрикивает, ее накрывает повторная волна, от которой она дико сокращается вокруг меня. Затем мой взор затуманивается, когда на меня накатывает собственная волна экстаза, и ее наполняют горячие потоки густого семени, которые начинают капать из нее, пока я еще внутри.

Низко рыча, пока музыка вокруг нас играет на полную катушку, я опускаюсь на нее, пытаясь прийти в себя.

– Слезь с меня, – бросает Елена, толкая меня в плечи.

Я упираюсь руками в кресло и встаю, хотя ноги все еще подкашиваются, опускаю взгляд на покрытую кровью и спермой красоту передо мной, восхищенно смотрю на новый шрам на ее бедре и отпечатки моих пальцев на горле.

Она мой магнум опус[32]. Картина маслом, которая должна висеть на моей стене до конца вечности.

– Ты такая красивая, – бормочу я, хотя не уверен, что она меня слышит.

Я пытаюсь помочь ей вытереться, но она шлепает меня по руке и расправляет платье, насколько это возможно.

– Мне нужно в уборную.

Сжав зубы, я делаю шаг назад и киваю, хотя знакомое чувство тревоги снова разгорается в животе, как предупреждение. Я сажусь, убираю член обратно в брюки и принимаюсь ждать, когда Елена исчезает за шторкой.

Проходит пять минут. Затем десять.

Вскоре тревога перерастает во что-то более глубокое, более тоскливое.

Что-то более постоянное.

И когда я выхожу из ложи до окончания балета, прокрадываюсь в каждую туалетную комнату и заглядываю под дверцу каждой кабинки, меня вовсе не удивляет, когда я нахожу лишь ее телефон, оставленный на бачке одного из унитазов.

Под ним клочок бумаги. Сердце грозит выскочить из груди, а к горлу подступает тошнота.

Как долго я тебя любила,

Но выразить любви не смела.

Лишь лик твой радостен мне был,

Лишь о тебе я пела.

Я стою в кабинке дольше, чем следует, читая и перечитывая слова Джона Клэра[33], невольно отмечая ироничность того, как жизнь сделала полный круг.

Интересно, ей было так же невыносимо больно, когда ушел я?

Глава 36. Елена

Ариана смотрит на меня, кусая свой сэндвич с тунцом, и ничего не говорит.

На самом деле обе сестры молчат уже сорок пять минут, и это начинает серьезно действовать на нервы.

– Хорошо, что случилось? Почему вы двое молчите?

Отломив корочку со своего сэндвича с сыром, Стелла смотрит на меня.

– А что нам сказать?

– Что угодно, – стону я и опускаю голову на стол. – Ну же, девчонки, я так не хочу сейчас оставаться наедине со своими мыслями.

Они обмениваются взглядами, и Ариана медленно выдыхает.

– Что ж… новостей много.

– Ага, – соглашается Стелла. – Для начала, мама и Кэл? Вот дела. Совращение малолетних в чистом виде. Надеюсь, папа расскажет об этом старейшинам.

Мой висок пульсирует, воспоминания о прошлой ночи – как кусок раскаленного железа, прижатый к мозгу.

– Я надеялась, разговор пойдет по другому руслу.

У меня не было достаточно времени, чтобы обдумать все, что произошло, и когда Кэл объявился вчера в театре, я позволила ревности и боли затмить логику. Позволила ему трахнуть себя в общественном месте, где вся семья могла нас услышать.

А судя по румянцу на щеках сестер, когда я приехала на обед сегодня, стало ясно, что они определенно все слышали.

– Эй, – говорит Ари, указывая на меня изогнутой картофелиной – фри. – Бери, что дают. Ты либо сама что-то рассказываешь, либо другие выбирают тему для разговора. Таковы правила.

Стелла фыркает.

– Кто придумал эти правила?

– Я. Только что. – Ариана вынимает телефон и несколько секунд молча листает ленту, прежде чем повернуть экран в мою сторону. Я вижу статейный заголовок, датированый этим утром. «СВЕТСКАЯ ЛЬВИЦА ВОЗВРАЩАЕТСЯ В БОСТОН ПОСЛЕ ИНСЦЕНИРОВАННОГО ПОХИЩЕНИЯ; КОМПАНИЯ ОТЦА ОБЪЯВЛЯЕТ ОБ ИЗМЕНЕНИЯХ В ШТАТЕ И НОВЫХ ИНВЕСТИЦИЯХ». – Хочешь лучше поговорить об этом?

Кровь вскипает в венах, кратно усиливая гнев на родителей. Я не видела их после того, как уехала из дома вчера вечером; вместо того, чтобы остаться в пентхаусе, я поехала за город в бабушкину квартиру в комплексе «Миллениум Тауэр», уверенная, что Кэл меня там не найдет.

Не в том смысле, что он не смог бы меня найти, а в том, что не стал бы этого делать.

И он не пришел.

И хотя это означало, что он ясно понял мое сообщение, в моей голове все равно невольно взошел росток надежды на то, что он появится.

Что он будет преследовать меня повсюду, неважно, сколько раз я его оттолкну.

Очевидно, оказалось не так.

Родители тоже не звонили, хотя, оставив телефон в театре, полагаю, я эффективно оборвала возможные каналы коммуникации с ними. Разумеется, никто из них не знает, что мне известно о бабушкиной квартире, а значит, они бы никогда не стали искать меня там.

Я узнала о ней только в канун прошлого Нового года, когда она отказалась брать такси от бара в отеле, сообщив, что у нее есть секретная квартира в элитном комплексе.

Мне повезло, я полагаю.

– О чем тут говорить? – спрашиваю я, отталкивая телефон. – Хотя бы теперь все знают, что Кэл меня не похищал.

– Ага, но теперь все думают, что ты лгала. – Ариана щурится в телефон, поджав губы. – Или думали бы, если бы фотографии некоей рок-звезды не затмевали новость о тебе.

Я пожимаю плечами.

– Пусть думают, что хотят. Я знаю правду.

Стелла промокает губы салфеткой.

– Тебе не кажется странным, что опровержение похищения и новость о воскрешении компании появляются в одно время?

– Не особо. Как они могли поддерживать свою ложь после моего возвращения в город?

Покачав головой, Стелла откидывается на спинку стула и вздыхает.

– Просто кажется странным.

– Это бизнес, детка, – говорит Ари наигранно-поучительным тоном.

Они со Стеллой принимаются хихикать, их беззаботный дух пытается приободрить меня, но мой взгляд скользит мимо них вдаль, вглядываюсь в бухту позади нашего ресторана; грусть заполняет трещины в сердце, стирая доказательства того, что в нем кто-то был.

– Так что ты будешь делать? – спрашивает Стелла, сделав глоток воды. – Учебу бросила, брак… в подвешенном состоянии. Вернешься к Кэлу?

– Он спал с нашей мамой, Стел. – Ариана бросает на нее взгляд. – Это мерзко.

Стелла закатывает глаза.

– Это было, сколько, десять лет назад? Это ведь не то же самое, как если бы он только что ушел от мамы и тут же женился на Елене.

Я морщу нос, хотя ее слова не лишены смысла.

– Если любишь его, – говорит Стелла, поправляя очки, – значит, любишь. Все легко и просто. Любовь не проходит просто так, какие бы ни были обстоятельства.

Вздохнув, я ковыряю вилкой в тарелке, пытаясь переварить эту мысль и найти в ней правду.

Что мне делать с любовью в сердце, если я не могу подарить ее ему?

Когда позже я возвращаюсь в бабушкину квартиру с завернутым в фольгу бисквитным тортом и старым айпадом Арианы, раздеваюсь и некоторое время просто лежу в кровати, пытаясь найти утешение в тишине, как это всегда делал Кэл.

Но она лишь напоминает мне о том, что его нет рядом, чтобы ее заполнить.

Боль и предательство накрывают меня с головой, пронизывая внутренности, грозя перевернуть мое эмоциональное состояние с ног на голову.

Вместо того, чтобы запихнуть их подальше на задворки сознания, как я это делала раньше, пытаясь соответствовать чужим ожиданиям, я позволяю себе утонуть в них; рыдания сотрясают мое тело, пока я смотрю в потолок, оплакивая себя, Кэла, свою семью.

Странное чувство – оплакивать не то, что потерянно навсегда, а то, чего нет или не хватает. В душе я знаю, что могу получить доступ ко всему этому, но с другой стороны, мне нужно время, чтобы разобраться в себе.

Однако от этого не легче.

Поэтому вместо того, чтобы лежать и жалеть себя, я слезаю с кровати, наполняю ванну, наливаю пену и добавляю бабушкины ароматические масла, затем достаю дневник из сумки и записываю в него все свои мысли.

* * *

Я не слышу новостей от Кэла весь остаток своего пребывания в Бостоне. Проходит неделя, затем другая, и до сих пор… ничего.

Каждый божий день я думаю, почему он солгал мне. Какая ему была польза от обещаний и клятв, запятнавших мое сердце его мраком, если он даже не остался, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

По словам сестер, мама уехала к тете в Роксбери сразу после балета и с тех пор не возвращалась. Поэтому, когда я забегаю, чтобы забрать несколько памятных вещей из своей старой спальни, я слегка удивлена, увидев ее на кровати с четырьмя столбиками. Она сидит и листает потрепанные страницы полного собрания сочинений Эдгара Алана По.

Когда я вхожу, она останавливается на «Сердце-изобличителе» и даже не поднимает взгляд после того, как я переступаю порог. Я стою, как вкопанная, отмечаю желтый синяк на ее правой щеке, который, как она утверждает, появился после того, как она поскользнулась на льду по пути на балет.

Мое сердце пропускает удар, понимая истинную причину, но я пытаюсь отогнать эту мысль.

– Знаешь, я специально попросила твоего отца не учить тебя итальянскому, когда ты родилась. – Она проводит пальцами по странице и грустно улыбается. – Я знала с первой секунды, как увидела тебя, что ты будешь силой, с который нужно считаться. В тебе сразу было столько прочности и упорства. В твоих прелестных глазах горел огонь, когда ты плакала. Я изо всех сил старалась разрушить любое потенциальное преимущество, которое у тебя могло быть передо мной.

Я молчу, зная, что ей не нужен ответ.

– Я завидовала ребенку, – говорит она. – Своему ребенку, потому что знала, что у нее будут возможности, красота и грация, которых никогда не было у меня. Всех, кто тебя видел, мгновенно очаровывала твоя… аура. Эта яркость притягивала их к тебе. И у тебя хорошо получалось все, за что бы ты ни бралась: чтение, письмо, творчество. Даже садоводство, которое я так никогда и не освоила. Иногда казалось, что ты просто заходила в комнату, и цветы распускали свои бутоны.

Она переворачивает страницу, мягко выдыхает.

– Мне казалось, что я жила в тени своей дочери, а твой отец определенно никак не помогал. Он говорил тебе прыгать, а ты спрашивала, как высоко, отчаянно желая быть идеальной девочкой в глазах этого мужчины.

Мои щеки пылают, стыд опускается тяжким грузом на плечи, давя на них, подобно огромному кирпичу.

Когда твой отец познакомился с Кэлом, нам сразу стало ясно, что ему было нужно… многое. Его мать только что умерла, у него не было другой семьи. Поэтому мы взяли его к себе, приняли, как собственного сына. – Сглотнув, она наконец поднимает глаза и встречается со мной взглядом. – Помню, как первый раз почувствовала, что он, должно быть, запутался в своих чувствах ко мне, и… воспользовалась этим. Я наслаждалась его вниманием, потому что твой отец определенно мне его не уделял. Было приятно, после того как у меня родились ты и Ариана, снова почувствовать себя желанной.

– Когда я узнала, что он решил жениться на тебе, я просто… не могла в это поверить. Не потому, что ты не достойна любви, а потому что ты делала именно то, чего я всегда боялась: отбирала то, что когда-то принадлежало мне.

– Поэтому ты выдумала историю с похищением? Чтобы наказать меня за то, в чем я не была виновата?

Мама кивает.

– Я думала, если мир будет настроен против вашего союза, может, тогда он вернет тебя. Даже заставила отца отправить людей, чтобы они напали на тебя, полагала, тогда Кэл поймет, что ситуация вышла из-под контроля.

Свинцовый груз падает в мое горло от этого признания, и я жадно глотаю воздух, пытаясь игнорировать состояние шока. Разумеется, папа все это устроил. Он готов на все ради кровной преданности.

– А ты никогда не думала, что я не хотела возвращаться? Или что наши дела не имеют к тебе никакого отношения?

– Я знала, что ты не поймешь, – говорит мама, отмахиваясь. – Ты не понимаешь, на что готовы пойти люди, когда влюблены.

Тошнота бурлит в желудке, сворачиваясь, как прокисшее молоко. Она толкает меня вперед, желание слушать маму дальше полностью пропадает, потому что мне начинает казаться, что она выдумывает сопливую историю, чтобы надавить на жалость.

Подойдя к краю кровати, я заношу руку и резко рассекаю воздух; ладонь со звонким шлепком ударяет по пожелтевшей коже на ее скуле. Мать вскрикивает и поднимает руки, пытаясь закрыться от меня.

– Это за то, что ты пыталась разрушить мой брак, – говорю я, снова занося руку, чтобы ударить по той же щеке. Рука горит после удара, покалывание бежит к кончикам пальцев, а ладонь быстро отпечатывается на ее лице. – А это за то, что испортила мое детство и пыталась испортить всю жизнь.

Она пытается оттолкнуть меня, но я убираю ее руку, сжимаю пальцы в кулак, ударяю костяшками прямо ей в лицо и даже не морщусь от мгновенной боли, бегущей вверх по предплечью.

– А это, – рычу я, встряхивая руку, пока она выплевывает выбитый зуб, – за Кэла. Нельзя приносить боль тем, кого любишь. Нельзя заставлять их страдать.

Подойдя к книжной полке, я кладу несколько сувениров от бабушки в сумку, достаю документы – свидетельство о рождении, страховку и все необходимое для того, чтобы начать жизнь с чистого листа, – спрятанные в потайном отделе шкафа, и направляюсь к двери, не обращая внимания на ее слезы так же, как она годами не обращала внимания на мои, каждый раз подменяя утешение критикой при любой удобной возможности.

– Ты когда-то говорила, что Кэл – воплощение Аида, – бросаю я через плечо, остановившись на пороге. – Теперь я понимаю. Ты хотела, чтобы он был злодеем в твоей истории, поэтому и сделала его таким. Нарисовала его монстром, когда на самом деле ему было нужно лишь немного бескорыстной любви.

Выудив новый телефон, я разблокирую экран и открываю черновик электронного письма, ожидающий, пока я нажму кнопку «отправить». Проведя первые несколько дней после балета, записывая собственные чувства, я начала писать и о других вещах.

Например, обо всем, что знаю про «Риччи Инкорпорэйтед».

– Мне она тоже когда-то была нужна. – Я добавляю еще несколько обличающих фактов и нажимаю «отправить». – Но затем поняла, что монстры не умеют любить. И чем дольше гоняешься за тем, кто не может ответить взаимностью, тем в большего монстра превращаешься сама.

Развернувшись на каблуках, я выхожу за дверь, испытывая душевный покой, когда оставляю ее там, зная, что солнце вскоре зайдет для всей империи Риччи.

Глава 37. Кэл

В тот день, когда я возвращаюсь на остров Аплана, Джонас ждет меня на крыльце «Асфоделя». Он сидит и попивает какую-то темную жидкость из стеклянной банки. Джонас приветственно поднимает ее при моем приближении и кивает.

– Бог подземного царства возвращается, – говорит он, опускаясь обратно в белое кресло-качалку. – Как там Бостон?

– Еще бы сто лет там не был.

Марселин открывает мне дверь. После возвращения на остров я затметил, что ей некомфортно исполнять роль моей подельницы в преступлениях. Я протискиваюсь мимо нее, пытаясь не задерживаться подолгу на одном месте, чтобы не позволить себе грустить из-за того, как пусто стало в доме.

Зайдя в кухню, я замираю на пороге, заметив расческу Елены на столе. На раковине ее розовый лак для ногтей и экземпляр шекспировского «Макбета», которого я заставлял ее читать мне вслух как-то днем, пока сам зарывался у нее между ног.

Ее смех, ее отношение, ее интеллект – она легко поддерживала наши разговоры, и мне не нужно было повторяться или что-то ей разъяснять.

Ее любовь.

– Господи, – бормочу я, резко разворачиваюсь и бреду в сторону своего кабинета, толкаю дверь с такой силой, что рукоятка двери ударяется в настенную штукатурку.

– Не могу не отметить отсутствия одной особы, – говорит Джонас, оглядываясь через плечо, словно ожидая, что Елена вдруг материализуется в воздухе рядом с ним. – Я буду прав, если предположу, что ты образумился и трезво посмотрел на ваш брак?

Наполнив два бокала скотча, я ставлю их на стол, сажусь и толкаю Джонасу кресло напротив. Он садится в кожаное кресло передо мной и принимает бокал, отставив свою банку в сторону.

– Ты будешь… почти прав, – говорю я и делаю глоток, позволяя обжигающей горло жидкости на время притупить боль в груди. Проведя ладонью по лицу, я медленно выдыхаю, обводя пальцем край бокала. – Я распустил траст-фонд.

Джонас моргает один раз. Два. Три. Он шумно опустошает бокал и подается вперед, отчего его кожаная куртка поскрипывает.

– Ты – что?

– Вайолет не отвечает на мои звонки, и она твердо сказала, что ей не нужны ни мои деньги, ни мое присутствие в ее жизни. Какой смысл держать этот фонд без дела, если единственный человек, которому я хочу его передать, отказывается?

– Он аккумулирует проценты…

Я киваю, уже зная все варианты того, что Джонас мог сказать. В самолете по пути домой юрист моего дедушки перебрал все потенциальные варианты вывода денег из фонда, и, хотя я мог отдать их на благотворительность или оставить себе на черный день, я решил выкупить себя у «Риччи Инкорпорэйтед».

– Погоди, – говорит Джонас, поднимая палец в воздух. – Ты выкупил себя из семейной компании жены?

– Я все равно хотел отойти от дел. Я слишком стар для такой жизни.

Джонас закатывает глаза.

– Черт возьми, приятель, тебе тридцать два. Уверен, что это не одно из тех чокнутых импульсивных решений, которые ты принимал, когда оказывался в тупике?

Ему не нужно говорить этого прямо, но намек понятен: как мой брак.

По крайней мере, как его видел Джонас.

Для него все произошло внезапно, возникло из ниоткуда, потому что меня начали шантажировать и мне нужен был план.

Это было сумасшедшее, опасное решение, последствий которого я представить не мог.

Но на самом деле оно, как и текущее мое решение, вовсе не было импульсивным.

«Каждое решение, которое я сделал в жизни, было тщательно обдумано. Я не рискую, если не уверен в исходе». Слова, сказанные мной Елене несколько недель назад, вдруг всплывают в голове, как доказательство, что уже тогда я пытался быть с ней честным.

Я не мог раскрыть ей всех подробностей, но я старался.

– Ничего импульсивного в этом нет, – говорю я, делая еще один щедрый глоток скотча. – Я хотел выйти из мира мафии и предпринимаю шаги, которые помогут мне сделать это.

– Ты сам сказал, что от них нельзя взять и уйти. – Поставив бокал на стол, Джонас скрещивает руки на груди и вскидывает бровь. – Что вдруг делает тебя таким особенным?

– На бумаге я не буду существовать для этих ребят. Когда федералы придут в «Риччи Инкорпорэйтед», по крайней мере я не буду иметь к фирме никакого отношения, мое имя вычеркнут из всех документов. – Сделав паузу, я пожимаю плечами. – Моя репутация и власть никуда не денутся. Скандальная известность – это навсегда, мой друг. Я просто отойду от более публичного аспекта дел.

Тяжело вздохнув, Джонас качает головой.

– Бостон, должно быть, плохо на тебя повлиял. Никогда не думал, что стану свидетелем чего-то подобного.

Я не отвечаю, откидываюсь на спинку кресла и пожимаю плечами; вдруг что-то поблескивает в свете под столом, я наклоняюсь и подбираю с пола бриллиантовую сережку-гвоздик, которая, должно быть, упала во время одной из наших многочисленных кабинетных утех.

От этой находки в горле застревает комок, обжигающий всю грудь, и я стискиваю зубы, затем бросаю украшение в мусорную корзину поблизости. Джонас поджимает губы и ерзает в кресле.

– Ладно, так а где, говоришь, твоя жена?

Потянувшись к компьютеру, я качаю головой, открываю сайт правительства штата Массачусетс и перепроверяю, что все формы заполнены правильно, прежде чем отправить их на проверку юристу.

– Учитывая, что она, скорее всего, больше мне не жена, полагаю, это неважно.

Следующие несколько недель я держусь подальше от города и остальных комнат в доме. Спать ложусь в кабинете в попытке избежать любых напоминаний о Елене.

Правда, это то же самое, что жить без солнца.

В единственный раз, когда я все-таки еду в «Огненную колесницу», Блю подходит ко мне за баром и практически вышвыривает меня, говоря, что я порчу вайб заведения, а так как сейчас туристический сезон, он рассчитывает на чаевые и не может позволить мне спугнуть посетителей.

В обычное время я бы, наверное, уволил его и велел бы проваливать с острова, но вместо этого я ухожу и направляюсь обратно в «Асфодель», где буду пить весь остаток вечера.

Приехав обратно, я иду в дом через черный ход – не в настроении сейчас видеться с Марселин или чувствовать на себе груз ее осуждения за то, что слишком давно не брился.

– Ты становишься похожим на своего неотесанного дружка, – говорит она, пренебрежительно вспоминая о Джонасе. – Господи, надеюсь, эта девочка к тебе вернется.

Я тоже, Марселин, но ни одного звонка за две недели? Шансов у меня маловато.

Я простоял, должно быть, несколько часов под дверью пентхауса ее бабушки в ночь после балета с кулаком, занесенным над дверью, готовый постучать и забрать ее с собой на остров.

В Ад, где я всегда хотел удержать ее.

И до сих пор хочу, если быть полностью откровенным.

Но каждый раз, когда я пытался постучать, я вспоминал, как мало раз в жизни ей предоставлялось право выбора. С самого рождения все решали за нее, и я сделал то же самое, заставив выйти за себя замуж.

Несмотря на наши чувства, возникшие после, я бы никогда не смог существовать хотя бы в полунормальном состоянии, думая, что ее чувства родились из-за необходимости. Как способ справиться с тем, что жизнь обрушила на нее.

Поэтому я даю ей время.

Вырасти, простить и все хорошо обдумать.

Познать всю прелесть возможностей.

После того, как я долго сходил по ней с ума, твердо решив сделать так, чтобы она не досталась никому другому, и пока наслаждался теплом, которое она дарила, расстояние для меня становится пыткой.

Если Елена не появится через несколько дней, тогда я найду ее. Выслежу хоть на краю чертового света и буду умолять вернуться, если потребуется.

До тех пор я подожду.

Обходя дом, я мгновенно чувствую напряжение, волоски на шее встают дыбом от ощущения, что я не один; воздух как будто загустел, ветер перестает дуть, словно другое живое существо впитывает в себя погоду.

Первым делом мое внимание привлекает вспышка темных волос, затем, окинув взглядом двор, я замечаю худую фигуру в черной одежде.

Разочарование оседает в груди, и я двигаюсь вперед, стараясь не упасть под гнетом ложной надежды.

Подхожу тихо, как хищник, подкрадывающийся к своей добыче, хотя ее едва можно считать таковой в данном случае.

– Вайолет. – Я останавливаюсь в нескольких футах от нее, чую запах лаванды и ванили, когда ветер треплет ее заплетенные в косички волосы. – Что… как ты нашла меня здесь?

Сестра оборачивается и окидывает меня внимательным взглядом, прежде чем ответить.

– Знакомый подсказал.

Я хмурюсь.

– Звучит подозрительно.

– Может, у нас куда больше общего, чем мне кажется. – Она едва заметно пожимает одним плечом, в уголках ее больших карих глаз появляются морщинки. – Мне позвонили вчера из банка и сказали, что заморозили мой счет, пока не смогут понять, кто пытался отправить на него деньги от моего имени. Ты не знал, что это весьма популярный вид мошенничества?

– Знал.

Она моргает, словно не ожидала такого ответа.

– Ладно. Что ж… а ты знаешь, что теперь они хотят закрыть мой счет из-за подозрительной активности и из-за того, сколько раз ты пытался отправить перевод?

– Ты могла бы просто их принять, и тогда у тебя не только были бы деньги, но и рабочий банковский счет. – Я склоняю голову набок. – Хотя это уже неважно. Больше я ничего переводить не буду.

Отвернувшись, я иду на террасу и сажусь на один из металлических стульев. Вайолет стоит на месте несколько секунд – кажется, внутри нее идет борьба, – затем, наконец, сдается и садится за столик напротив меня, закинув ногу на ногу.

– Обанкротился? – спрашивает она равнодушным тоном, словно уже убеждена, что знает ответ.

Я хмурюсь.

– Что? Нет, я не банкрот. У меня достаточно личных накоплений, чтобы не работать до конца жизни.

– Хвастун, – говорит она, тихо усмехаясь сама себе. – Тогда что стало с деньгами, которые ты так отчаянно пытался мне передать? Устал, что я не даю тебе решить все свои проблемы?

Я пожимаю плечами, ковыряя скол в лакированной поверхности стола.

– Может, я понял, что ты была права насчет моей тяги все контролировать, и решил над собой поработать.

Она снова смеется, на этот раз громче.

– Кэл, без обид, но ты практически следил за мной последние шесть лет. Ты не похож на парня, который просто… начинает жизнь с чистого листа, когда кто-то указывает ему на его недостатки.

Ее слова зарываются в долину в моей груди, опустошенную после урагана, в ожидании, пока в ней вырастет что-то новое на месте любви к Елене. Я постукиваю пальцами по колену, мычу мелодию себе под нос, когда знакомое желание пойти и привести ее домой снова разрастается внутри меня.

– Для некоторых стоит постараться.

Губы Вайолет подергиваются, и она отводит взгляд в сторону, смотрит на кучу земли, которая должна быть садом Елены.

– Что за грядки?

– Моя жена – Елена – пыталась разбить сад, но, очевидно, ее садоводческие навыки оставляют желать лучшего.

– Хм. Ага, не думаю, что они должны быть такими… коричневыми летом.

Я неопределенно мычу, глядя на солнце, заходящее за горизонт.

– Я с ней, кстати, встречалась. – Она снова смотрит на меня, откидывает волосы с глаз. – С твоей женой. Она… интересная. Красивая, но идеально тебе подходит, как мне кажется. Основываясь, конечно, в основном на твоей внешности и слухах, что про тебя ходят.

Я, усмехнувшись, киваю.

– Тут ты права.

Мы сидим в приветливом молчании несколько секунд, пока наконец оно не слишком затягивается, даже для меня.

– Что ты до сих пор делаешь на острове, Вайолет?

Ее пальцы обвиваются вокруг кулона в виде подсолнуха на ее шее, и она вздыхает.

– Если честно, понятия не имею. Наверное, поэтому и пришла сюда сегодня, потому что каждый раз перед тем, как улететь, я невольно возвращаюсь и стою перед твоим дурацким баром, собираясь с силами, чтобы зайти и поговорить.

– Ты часто прилетаешь на Аплана?

Она краснеет.

– У родителей моей лучшей подруги скопилось много миль, вот я их и использую. Для них это мелочь, они даже не замечают, понимаешь? – Я просто смотрю на нее, и она кивает. – Ну да, ты-то понимаешь. – Откашлявшись, она двигается на край стула. – Так или иначе, я хотела встретиться, потому что меня терзает чувство вины за то, как я себя вела тогда весной. Ты лишь пытался помочь, и мне не стоило быть такой стервой. Просто… деньги для меня тема деликатная.

– Не только для тебя.

– И я… мне жаль, что мы сейчас не в том месте, где мы бы могли… узнать друг друга получше. Просто семья…

– Тема деликатная. – Я поднимаю ладонь, останавливая ее, прежде чем она вонзит нож мне в грудь. – Я все понимаю, Вайолет.

Мы оба молчим еще несколько минут, затем она встает на ноги и заправляет косички за уши.

– Что ж. Так или иначе, это все, что я хотела сказать. Я верю, что извиняться нужно, даже если это задевает твою гордость.

Она сходит с террасы, собираясь попрощаться, когда другой, сильно отличающийся от ее голос разрезает воздух, заставляя Вайолет замереть на месте.

– Что это за хрень?

Глава 38. Елена

Сестра Кэла стоит, как испуганный олень на дороге, когда мой голос рассекает тишину во дворе, и я на мгновение радуюсь тому, что фактор неожиданности на моей стороне.

Затем я бросаю взгляд на Кэла, который сидит на своем стуле и даже не смотрит на меня, словно его не впечатлило и не шокировало мое возвращение.

Радость испаряется и сменяется гневом, который толкает меня вперед. Я пересекаю лужайку, останавливаюсь прямо перед ним, сую ему в лицо конверт и упираю одну руку в бок.

– Кэллум. Что это за хрень? – повторяю я.

Он смотрит на конверт, затем снова на меня, его темные глаза нарочно лишены любого намека на эмоции.

– Похоже на конверт, Елена. Откуда мне, черт возьми, знать, что там внутри?

Нахмурившись, я открываю конверт и сую ему содержимое.

– То есть, хочешь сказать, не ты велел своему адвокату прислать мне бумаги о расторжении брака? А то я вполне уверена, что это твоя подпись, ведь я видела ее, когда подписывала свидетельство о браке.

Неуклюже переминаясь с ноги на ногу, сестра Кэла расширяет глаза и двигается в сторону.

– Думаю, мне пора…

Кэл кивает ей напоследок. И когда она исчезает, оставляя нас наедине, мое тело принимается вибрировать от бесконечного электрического заряда, циркулирующего по венам, словно поток лавы. Я расцветаю под его взглядом впервые за несколько недель.

Как чертов цветок, который в одночасье лишился солнца, мое сердце раскрывается для него, выискивая питательные вещества там, где их может и не быть.

Может, я слишком рано сюда вернулась.

Отсутствие ответа ведь тоже ответ, верно? Две недели я ничего от него не слышала, и, возможно, таким образом он решил порвать со мной.

Бракоразводные бумаги, конечно, определенно можно считать ответом, но все же.

Если он хочет развода, пусть хоть скажет мне об этом в лицо.

– Хорошо выглядишь, – говорит он через несколько секунд, окидывая меня будничным взглядом – я чувствую его оценку в кончиках пальцев, когда крошечные искорки удовольствия рассыпаются по их поверхности.

– Не надо. Мне не нужны твои комплименты. Лучше скажи, почему пытаешься избавиться от меня.

Когда бумаги появились в квартире бабушки, это был двойной удар ниже пояса; доказательство того, что Кэл на самом деле знал, где я прячусь, но не пришел, а также оскорбление тем, что он решил расторгнуть наш брак.

Несколько месяцев назад я бы только обрадовалась этому.

Но с тех пор многое изменилось.

Я долго сидела, смотрела на его подпись и крайнюю дату для заполнения. Причиной развода было указано мошенничество, якобы Кэл заставил меня вступить с ним в союз и взял всю ответственность за коварную природу нашего брака.

И хотя все это правда, она никак не влияет на то, что произошло после того, как мы поженились.

Комфорт, утешение и принятие, которые я нашла в объятиях киллера.

Моя одержимость. Моя погибель.

Мой муж.

Переплетя пальцы, он откидывается на стуле и выдыхает.

– Я думал, ты сама этого хочешь, крошка. Свобода. Ты молода и заслуживаешь шанса насладиться жизнью.

Бросив бумаги на стол, я делаю шаг в его сторону и тычу ему в грудь указательным пальцем.

– Как ты смеешь принимать решения за меня? Ты предоставляешь мне только один вариант после того, как исчез из моей жизни в вечер балета, и я должна из чего-то выбирать?

Пламя загорается в его глазах, карие бездны темнеют от гнева. Встав на ноги, Кэл хватает мой палец и прижимает его к себе.

– Ты бросила меня на чертовом балете, Елена. Отличная идея, кстати, оставить тот отрывок стихотворения. Я предельно четко тебя понял.

– О, тот отрывок, в котором я сказала, что люблю тебя? – бросаю я, мой голос становится громче от отчаяния. – Если ты его интерпретировал как «пожалуйста, подай на развод», то, полагаю, тебе нужно вернуться к изучению поэзии.

– Думаешь? – Он делает шаг ко мне, и начинает играть древняя песня, к которой наши тела так привыкли за последние несколько недель. Я чувствую, как все мое нутро переворачивается и скручивается в узел при его приближении. Его запах обволакивает меня, когда Кэл прижимает меня к столу и наклоняется вперед, так что я оказываюсь загнана в угол.

Прядь его чернильных волос падает на лоб, и я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не поправить ее; вместо этого пытаюсь сосредоточиться на своем гневе, пока он не испарился, затерявшись в море прикосновений Кэла.

– Может, ты мне освежишь память? – спрашивает он, опускаясь на колени, а его руки мгновенно взлетают вверх по моим бедрам.

Я скептически смотрю на Кэла, прижимая бракоразводные бумаги к груди, когда он начинает медленно задирать подол моего желтого летнего платья. Каждое нервное окончание в моем теле кричит, умоляя, чтобы я остановила его, пока мы не поговорим, но, когда его дыхание ласкает мою киску, разговаривать больше не хочется.

Подумаешь, еще один неудачный ход в огромной череде провалов.

– Приподними зад, – приказывает он, и я не раздумывая подчиняюсь, подаюсь вперед, чтобы он мог задрать платье наверх. Он едва слышно ругается, качает головой. – Опять без трусиков, как я вижу. Решила добавить измену в список наших грехов или просто надеялась, что повезет?

Его рука давит мне на грудь, заставляя лечь; я не сопротивляюсь, только шиплю, когда голая задница касается прохладной поверхности стола, а следом за ней и плечи, когда он нажимает сильнее.

Зубы впиваются в мой клитор, и я вздрагиваю, когда острый укус накрывает меня волной удовольствия.

– Надеялась, что повезет, – зная, что именно этого ответа он ждет, выдыхаю я.

– Конечно, надеялась. Моя идеальная шлюшка, готовая к тому, чтобы ее трахнули, стоит только мужу вытащить член из штанов. – Кэл шлепает мою киску, и из моего горла вырывается удивленный крик. – Так какая, значит, у тебя любимая форма поэтической подачи? Оральные чтения?

Пальцы Кэла медленно скользят по шрамам на внутренней стороне моего бедра – буква К, плюс А, которую он добавил на балете. Мой личный бренд.

После этого ты от меня точно не избавишься, засранец.

Я пялюсь вверх на потолок террасы, обводя взглядом паутину, краем глаза вижу, как его голова снова исчезает между моих бедер. Его язык повторяет движения пальцев, оставляя после себя следы прохладной слюны, и, когда он касается моего клитора, я вся дрожу, уже опасно близко к оргазму после недель воздержания.

– Ключ к любому стихотворению, как нам всем известно, – выдыхает Кэл, проводя языком один раз. Второй. Третий, пока я не отбрасываю бумаги в сторону и не сжимаю края стола, чтобы не свалиться с него. – Это страсть.

Затем он зарывается в моей киске. Плотно прижимаясь губами, Кэл посасывает мой клитор, затем атакует его языком. Рука скользит вверх по моему телу, пальцы хватаются за верх платья и резким движением высвобождают одну грудь.

Кэл сжимает ее и проникает в меня языком, делает несколько движений вперед-назад, затем скользит по всем складочкам и обводит мой клитор. Затем повторяет снова, то посасывая, то облизывая, он наращивает темп, отчего в животе нарастает напряжение, которое волной разносится по всему телу.

– Знаешь, как часто мне снилось, что я овладеваю тобой здесь? – спрашивает Кэл, практически не останавливаясь, вибрация его губ пронизывает меня волнами экстаза. – Сколько раз я кончал от мысли, как ты лежишь передо мной и умоляешь трахнуть тебя?

Я качаю головой, хотя уверена, что он этого не видит. Кэл рычит, усиливает темп, и когда я кончаю в этот раз, ему даже не нужно просить меня посмотреть на него; я мгновенно встречаюсь с ним взглядом и не отвожу глаз в сторону, пока оргазм сотрясает все мое существо, спина изгибается над столом, а из горла вырываются придушенные стоны.

– Вот так. Знаю, мой слог слегка подзаржавел, но, судя по румянцу на щеках зрителей и вкусу оргазма на языке, я склонен верить, что все еще знаю свое дело.

Вытирая рот о мое бедро, Кэл выпрямляется и расстегивает пуговицы на своей рубашке. Он скидывает ее с плеч, и черная материя падает на землю, затем Кэл берется за штаны, стягивает их вниз и отбрасывает в сторону.

Его член вырывается на свободу, жемчужная бусинка возбуждения выступает на его толстой головке, и Кэл медленно подрачивает его, окидывая меня взглядом.

– Мне никогда не надоест смотреть на тебя так, – говорит он, слегка качая головой, словно не может поверить в то, что я здесь.

Сделав шаг в мою сторону, он сжимает член рукой и грубо трется им между моих губ, размазывая по ним наши соки. Каждый раз, когда он касается клитора, боль пронизывает тело – та самая, которая заканчивается безмерным удовольствием.

– Ты этого хочешь? – спрашивает он, вскидывая бровь, и, хотя я должна сказать «нет», привести себя в порядок и вернуться к делу, мое тело против.

Крошечный, едва различимый кивок, и все; Кэл нежно рычит и одним толчком бедер вгоняет в меня член до самого основания. После этого им придется выскабливать из меня его ДНК до конца моей жизни.

Упершись руками в стол по бокам от моей головы, он начинает медленно; скользит головкой по моим внутренним стенкам, по каждому чувствительному мускулу. Стол скрипит под нашим весом и качается от каждого толчка. Я обвиваю Кэла ногами за пояс, пытаясь прижать его к себе так близко, насколько это возможно.

– Черт, – говорит он, закрывая глаза и запрокидывая голову; один слог наполняет все мое существо теплом и вскруживает голову. – Я так чертовски по тебе скучал, крошка. По твоей киске, по твоему уму, по твоему чертовому острому язычку. «Асфодель» совсем не тот без тебя.

Я стискиваю зубы, стараясь не потерять контроль, пока он внутри и нам так хорошо. Мой живот напрягается, очередной оргазм подкатывает к позвоночнику; я провожу пальцами по его скулам, ладонями по легкой щетине на его лице.

Кэл резко открывает глаза, прищуривается.

– Ты опять это делаешь.

– Делаю что?

– Прощаешься со мной. Не делай этого, Елена. Не касайся меня так, словно думаешь, что это в последний раз.

Я вскрикиваю, когда он увеличивает темп, входя в меня с такой силой, что стол начинает двигаться в обратную сторону и ударяется в стену, прежде чем остановиться.

– Я ничего не делаю.

– Не лги мне, – говорит Кэл и хватает меня рукой за горло. – Зачем ты прилетела сюда, если не собиралась остаться?

– Ты отправил мне бумаги о разводе!

Рыча, он сдавливает мое горло сильнее и принимается трахать жестче, словно пытаясь разорвать меня пополам.

– Я пытался проявить зрелость и уважение.

– Ты даже не стал искать меня после того, как я оставила тебя в театре, – кричу я, все мое тело пульсирует от нарастающей разрядки и боли, которую она несет с собой. Оргазм нарастает, зависнув на пике горы, а мой взор затуманивается, говорить становится все труднее. – Как ты можешь утверждать, что скучал по мне, хотя сам даже не пришел за мной?

– О, черт возьми, Елена. – Кэл сдавливает сильнее, продолжая трахать меня так грубо, что я чувствую, как появляются синяки. – Я пришел за тобой. Хотел ворваться в квартиру твоей бабушки, закинуть тебя на плечо и забрать обратно домой, где тебе самое место. Я простоял под дверью, пытаясь понять, как сильно ты меня возненавидишь, если я лишу тебя права выбора. Если не позволю самой принять решение.

Я начинаю содрогаться вокруг его члена, кульминация начинается еще до того, как Кэл успевает закончить предложение. Черные пятна застилают глаза, знакомое парящее ощущение подвешивает меня во времени, когда я падаю с обрыва.

– Вот она, моя сладкая жена. Кончаешь на члене своего мужа, заставляя его жалеть, что он не провел последние две недели, зарывшись в тебе.

– Господи, Кэллум, – стону я, все еще пульсируя от оргазма, отправляющего по телу волну эйфории.

– Нужно кончить в мою грязную шлюшку?

Я яростно киваю, царапая его израненную грудь, затем приподнимаюсь на локтях и целую. Двигая бедрами вперед-назад, встречая каждый его толчок, я переплетаюсь с Кэлом языком, чувствуя на нем свой вкус.

Его ладони находят мою спину и крепко прижимают меня к его груди, когда Кэл делает последний толчок, а с его губ срывается глубокий стон. Пот струится по нашим телам, смешиваясь воедино, стол трещит под нами.

Я тычу его в бок, когда стол накреняется.

– Может, нам лучше сменить дислокацию.

Выпрямившись, Кэл смотрит на меня сверху вниз еще несколько долгих секунд, выражение его лица абсолютно непроницаемо.

– Хорошо, – мягко говорит он, встает и тянет меня за собой. – Идем внутрь.

Кэл становится пугающе молчаливым, когда мы заходим в дом, ведет меня в гостиную и усаживает на диван. Он накидывает мне на плечи плед, затем торопливо надевает обратно брюки, застегивает их и садится на кофейный столик прямо напротив меня.

Я тяжело сглатываю, понимая, что он, вероятно, ждет, пока я заговорю первой. Я открываю рот, но Кэл меня обрывает.

– Я люблю тебя, Елена.

Закрыв рот, я откидываюсь на спинку дивана, сдерживая самодовольную улыбку.

– Что ж, хорошее начало для извинений.

Кэл вздыхает, на его губах играет легкая усмешка, которая пугает меня своей… искренностью. За все то время, что я провела вместе с ним, я ни разу не слышала, чтобы он смеялся, и теперь в моей груди порхают бабочки.

Проведя рукой по волосам, Кэл смотрит на меня, темные глаза смягчаются, становятся привычными карими, которые опьяняют своей глубиной.

– Должен признать, мне кажется, никаких извинений не хватит, чтобы искупить грехи, которые я совершил против тебя. Конечно, это не значит, что я должен прекратить попытки, но все же. Я просто хочу, чтобы ты знала, что все, что я скажу, будет казаться странным.

Он теребит кольцо на моем пальце, которое подарил мне в день свадьбы, легкая улыбка играет на его губах.

– Я тебя не заслуживаю, ты это знаешь?

– Относительно, но продолжай.

– Будучи ребенком, я постоянно съеживался, оставляя больше места для матери и ее болезни. Ей нужно было внимание, поэтому большая часть времени знакомых и друзей уходила на нее. Они приходили навестить мою мать, приходили поговорить с моей матерью, а я просто отсиживался в тени, изо всех сил стараясь не расстроить ее сильнее, чем уже это сделал.

Кэл замолкает, качает головой.

– Забавная болезнь – рак, ведь она вызывает ревность в некоторых людях. Моя мать медленно умирала, а у меня хватало наглости презирать ее за то, что она меня бросала одного. Будто у нее был выбор.

Мое сердце болезненно сжимается, раскалываясь на кусочки с каждым его словом; руки хотят успокоить его, облегчить боль, но я знаю, что мне нужно узнать правду.

Нельзя любить человека и не знать о мраке в его душе.

Хочу узнать его так хорошо, чтобы его мрак стал и моим тоже.

– Так или иначе, я познакомился с твоими родителями за год до того, как матери не стало, и, когда она умерла, я отправился на поиски своего биологического отца в надежде, что он… не знаю, примет меня, я полагаю. – Он обвивает кольцо вторым пальцем, закрывая бриллиант. – Короче говоря, ему четвертый ребенок был не нужен. Так я пал жертвой системы и оказался в приюте в Бостоне. Вскоре после этого твой отец подошел ко мне на улице и предложил работу.

Кэл сглатывает и ерзает на столике.

– Не буду вдаваться во все детали начала моей карьеры, но суть в том, что мне отчаянно не хватало внимания, когда я встретил твоих родителей. Твой отец подарил мне роскошную жизнь, а для паренька, у которого буквально ничего не было, этого было достаточно, чтобы возвести его в статус героя. А твоя мама… Что ж, она дала мне любовь, которой мне недоставало от собственной матери. Полагаю, оттуда и развилось наше влечение.

Слезы обжигают глаза от того, каким учтивым тоном он вспоминает о моей матери, словно в их отношениях не было ничего странного.

– Она воспользовалась тобой, Кэл. Они оба тобой воспользовались. Украли с улицы впечатлительного ребенка и превратили его в свою марионетку.

– Все было не так…

– Кэл, – говорю я и касаюсь ладонью его щеки. Слезинка скатывается по моему лицу, когда я смотрю ему в глаза. – Ты не знал другой жизни. Они должны были воспитать тебя, но сделали это неправильно.

Его глаза горят от невысказанных эмоций, и он, кажется, смотрит куда-то вдаль, переваривая мои слова. Возможно, мне не следовало сразу переходить к обвинениям, но я почувствовала, как нарастает его сожаление, как груз вины за то, что он якобы разрушил мою душу, давит ему на плечи, и не могла этого вынести.

– Не хочу, чтобы ты извинялся передо мной за то, как преодолевал жизненные трудности, – тихо говорю я, – потому что я не вижу в тебе ничего такого. Немного грубоватый, далекий от совершенства, но…

– Удачливый, – выдыхает он, качая головой, словно прогоняя прочь череду эмоций. – Мне чертовски повезло, если ты хотя бы подумываешь вернуться ко мне.

Кэл тянет меня на край дивана и страстно целует; наши языки теряются в знакомом танце, мурашки от тепла и яркого света пронизывают все мое существо, страсть и любовь кипят в душе.

Отстранившись друг от друга, мы сбивчиво дышим, Кэл проводит большим пальцем по моим губам.

– Как бы там ни было, прости, что не рассказал тебе. Ты заслуживала знать правду.

Я сглатываю комок в горле, киваю, хотя воспоминание – как пощечина по лицу. Проведя рукой по его торсу, я хмурюсь; еще одна вещь меня тревожит.

– Она это сделала?

Его глаза следят за моими пальцами, скользящими по огромному шраму, и Кэл слегка кивает.

– Не своими руками, но да.

Сердце сжимается от всей той боли, что родители ему причинили. Несмотря на то, что он им не родной сын, постарались они как над собственным ребенком.

– Противно знать, что она тебя касалась, – тихо признаю я, понимая, что не смогу избавиться от этой мысли, пока не поделюсь ей вслух. – Противно осознавать, что она когда-то видела тебя голым.

– Она не видела, – перебивает Кэл, прижимая мою руку к себе. – Никто, кроме тебя, не видел, крошка. Что я могу сделать, чтобы ты поверила?

Я качаю головой, уверяя, что ему не нужно ничего доказывать, говоря, что некоторые раны может залечить только время. Но Кэл отмахивается; отклонившись назад, он сует руку в карман и выуживает перочинный нож.

– Пометь меня, – говорит он, протягивая лезвие.

Моя рука отдергивается от него и падает мне на колено.

– Господи, нет! Я не хочу причинять тебе боль.

– Еще как хочешь. – Он берет мою руку, сует в нее нож и заставляет пальцы обвить рукоять. – Причини мне боль, чтобы я понял, каково тебе было.

Я мешкаю, нож тяжело лежит в руке, металл обжигает кожу холодом. Страх сжимает горло, заставляя меня напрячься, пока я пытаюсь решить, хорошая это идея или нет.

В лучшем случае, если мы разведемся и Кэл найдет себе кого-то нового, хотя бы она увидит инициалы другой девушки, вырезанные на его коже.

В худшем – я порежу слишком глубоко, он истечет кровью и умрет.

И все же мне не хочется упускать такую возможность. К тому же, может, если я причиню ему немного боли, это поможет мне полностью прийти в себя.

Вытаскивая лезвие, я киваю и встаю с дивана. Кэл коварно улыбается, откидывается на кофейный столик. Я встаю, позволяя пледу упасть, и раздвигаю его бедра, пытаясь не обращать внимания на мгновенное возбуждение в области пониже задницы.

– Нужно неглубокое резкое движение, – говорит Кэл, направляя меня к своей левой грудной мышце, и прижимает лезвие к коже. – Чтобы осталось немного крови и шрам, но при этом чтобы я, ну, знаешь. Не умер.

Я сглатываю огромный ком в горле, давлю с небольшой силой, пока он мягко направляет меня; кончик ножа прорезает слой кожи, и его похвала заставляет мою киску пульсировать.

– Теперь одно движение запястьем – закончи букву, – говорит Кэл сквозь стиснутые зубы. Порез открывает некоторые давно зажившие шрамы, смазывая края последней линии моего первого инициала, но Кэл никак не реагирует, лишь стискивает зубы.

Кровь собирается в виде буквы Е, и я смотрю на нее с секунду, пораженная ярко-алым цветом; прежде чем он успевает сесть и остановить меня, я наклоняюсь к ней языком, впитывая металлический привкус, пробуждая в себе какие-то примитивные мотивы.

Не знаю, что именно происходит, когда его кровь попадает мне на язык; может, дело в том, что Кэл так часто пускал мою, что тело радо вернуть должок, а может, ответ кроется куда глубже.

Я не впервые попробовала его на вкус, но на этот раз все по-другому. Хаотичное отчаяние действий и уязвимость ситуации разжигают в моей груди пожар.

– Господи, – выдыхает Кэл; он проводит рукой по волосам, выпрямляется. Я сажусь ему на колени и бросаю нож на пол. – Черт, я так тебя люблю, Елена Риччи. Теперь ты мне веришь?

– Андерсон, – поправляю я его с улыбкой. – Я подала документы на смену фамилии. Не хочу быть Риччи, когда бизнес развалится.

Брови Кэла ползут вверх, все его тело замирает, когда он видит мое хитрое выражение лица. Прищурившись, он теребит кончики моих волос.

– Что ты сделала?

Я пожимаю плечами, принимаю невинный вид.

– Может, папе следовало научиться не рассказывать о своих секретах членам семьи, раз в наше время кто угодно может написать на новостное радио.

Кэл сжимает мои волосы пальцами и садится так, что наши губы почти соприкасаются.

– Ты сдала своего отца?

Я поджимаю губы, зная, что люди в нашем мире обычно думают об информаторах. Хотя, раз уж я все равно покидаю этот мир, мне плевать на их мнение.

И все же мне приятно, когда Кэл снова страстно меня целует, лаская меня, пока мое дыхание не сбивается и я не превращаюсь в желе.

– Ты сумасшедшая, – говорит он, отстраняясь. – Надеюсь, тебе понравилось быть моей пленницей прежде, потому что теперь ты определенно никуда не денешься, черт возьми.

– Значит, никакого развода не будет?

– Разумеется, нет, черт подери.

Глава 39. Кэл

Я выскальзываю из кровати на следующее утро после возвращения Елены на остров, пытаясь заново познакомить себя с теми частями дома, которых избегал, пока ее не было. Пляж, где я показал ей свои ужасные шрамы. Библиотека, где она провела так много времени после своего первого появления здесь, читая книги, которые прочла уже дюжину раз, отчаянно желая найти себе занятие.

Дав Марселин выходной, я подогреваю булочку, намазываю ее крем-сыром и разрезаю гранат. Я выкладываю еду на поднос и несу ее к кровати еще до того, как Елена просыпается.

Поставив завтрак на прикроватный столик, сажусь на краешек матраса рядом с Еленой, провожу рукой по ее телу, как неоднократно это делал прошлой ночью, просто напоминая себе, что она реальна.

Что она вернулась ко мне.

Красавица и чудовище.

Аид и Персефона.

Елена наконец потягивается, моргает своими золотистыми глазами и смотрит на меня, хихикая, когда я наклоняюсь и целую ее в губы. Оттолкнув меня, она постанывает, заставляя мой член затвердеть.

– Я еще зубы не чистила, – говорит она, откатываясь в сторону.

Взяв Елену за плечо, я тяну ее обратно и беру двумя пальцами за подбородок.

– После того, как мы испробовали физиологические выделения друг друга, вот где ты проводишь черту?

Высунув язык, Елена краем глаза замечает еду и радостно пищит.

– Ты приготовил мне завтрак?

Я пожимаю плечами, беру поднос и ставлю его ей на колени.

– Ничего особенного, и все уже наверняка остыло.

Закатив глаза, она игнорирует булочку и мгновенно берется за гранат. Елена жует и задумчиво смотрит на меня.

– Знаешь, – говорит она, – я на самом деле не подумала, как развал «Риччи Инкорпорэйтед» может сказаться на тебе, когда отправляла все доказательства на десятый канал.

– Никак, – говорю я, отмахиваясь. – Я уже позаботился о том, чтобы все официальные доказательства моей работы с твоим отцом и его компанией исчезли. Как только моя команда безопасности выполнит свою работу, я перестану существовать для Риччи.

– Это как-то повлияет на твой медицинский диплом?

Я морщу лоб, сдержанный, практически стеснительный вид на ее лице накрывает меня волной тревоги.

– Мой диплом, кроме того, что работа помогла его оплатить, никак не связан с твоим отцом или кем бы то ни было еще. Я заработал этот диплом, и никто не сможет его забрать.

– Но… ты не работаешь по профессии и никогда не говорил о работе доктором.

Слегка откинувшись назад, я обдумываю ее слова, сложив руки на коленях. Открывая ей последний секрет, который у меня есть, я чувствую себя так, словно вырываю из груди сердце и отдаю его ей, надеясь, что она не уйдет снова. Но я также понимаю, что это важно сделать, это начало нашей новой жизни.

– У меня есть… болезнь. Мизофония. Это физиологическая непереносимость определенных звуков. Ты когда-нибудь о таком слышала?

Елена качает головой.

– Чаще всего я держу себя в руках, но иногда… просто не получается. Иногда некоторые звуки сводят с ума, и я не могу сосредоточиться ни на чем другом. Даже когда они пропадают, я продолжаю заново переживать эпизод, когда слышал их и… Я просто хочу работать из дома, где могу контролировать раздражители. Не потому, что пытаюсь избежать их, но если это упростит мою жизнь, то стоит попробовать.

Кивнув, Елена пожимает плечами.

– Имеет смысл.

– Мое решение уйти из медицины никак не связано с решением выйти из бизнеса Риччи. Просто… кроме звуков, я больше не питаю той страсти к работе доктором, что прежде. И я начал подозревать, что пытаюсь завершить фантазии ребенка, который всего лишь хотел помочь своей матери.

Елена жует гранатовое зернышко, пока слушает, затем поджимает губы.

– А если я скажу, что подумываю вернуться к учебе?

– Отвечу, что это здорово…

– Но я хочу научиться ремеслу. – Ее взгляд опускается на мою грудь, пробегает по пластырю, закрывающему неглубокий порез, который она оставила прошлой ночью, затем снова поднимается на меня. – Не хочу преподавать литературу. Хочу сама писать.

Сердце бьется чаще и сильнее, до такой степени, что отдает болью в ребрах.

– Тогда скажу, что с нетерпением жду, пока моя библиотека заполнится твоими книгами.

После, когда Елена закончила есть, а я закончил свой завтрак – я выныриваю из-под ее бедер и опускаюсь на кровать рядом с ней, подкладываю руку под голову, когда она ложится мне на грудь.

– Знаешь, что привело меня обратно к тебе? – спрашивает Елена после недолгого молчания и задирает подбородок, чтобы посмотреть на меня.

– Что?

– Гранатовый сироп в твоем самолете. – Она улыбается, качает головой. – Один глоток, и я знала… все дело в сиропе. Он слишком хорош, чтобы всю жизнь прожить без него.

Когда она приподнимается на локте, впивается в мои губы поцелуем, усаживается на меня сверху и принимается насаживаться на мой член еще до того, как я успеваю понять, что происходит, я усмехаюсь про себя от ироничности ситуации.

Персефона съела гранатовое зернышко, которое навеки привязало ее к подземному царству.

Моя версия немного другая, немного более извращенная, кровавая и временами мучительная, но результат тот же.

Она останется здесь, и мрак внутри меня становится немного менее невыносимым.

* * *

«Айверс Интернешнл» – компания для преступников от преступников.

Кто еще сможет помочь спрятать нелегальную деятельность, кроме людей, которые уже делали это и все им сошло с рук?

Расположенное в убогом заштатном городишке под названием Кингс-Трэйс в штате Мэн, это место не относится к числу тех, где мне нравится бывать. Когда есть возможность проводить встречи онлайн, я так и делаю.

Честно говоря, если бы они обычно не делали свою работу так чертовски хорошо и я лично не знал бы владельца, то, скорее всего, не стал бы пользоваться их услугами только из-за местоположения.

Все же я решаю заехать через несколько недель после возвращения Елены на остров, чтобы проверить, узнали ли они что-то новое о моем шантажисте.

Я не слышал ничего от них обоих после того, как Кармен арестовали, а Рафа объявили в розыск, поэтому могу лишь догадываться о том, что происходит на фронте. Закончив встречу с Бойдом Келли, главным инженером по кибербезопасности, я приземляюсь в Портленде и еду в Кингс-Трэйс, пытаясь не позволить мрачности городка давить на меня, как обычно.

Есть причина, почему я приезжаю сюда только по работе. Невидимая грязь практически покрывает тесные улочки, что-то зловещее преследует каждого, кто пересечет черту города.

Я нигде не останавливаюсь по пути, паркуюсь прямо у здания «Айверс Интернешнл» и немедленно направляюсь внутрь.

Сверкающие полы в лобби выглядят так, словно их только что отполировали, а коротковолосая девушка на ресепшене приветствует меня и передает мне ключи от лифта после того, как я подтверждаю, что у меня назначена встреча. Направляясь через лобби к серебряным раздвижным дверям, я оглядываюсь вокруг и отмечаю, как до странности нормальным выглядит это место.

Не знаю, чего я ожидал от фирмы по кибербезопасности, но явно не офисных кабинок и скамеек с мягкой обивкой.

Выходя из лифта, когда он звякает, остановившись на моем этаже, я мгновенно напрягаюсь, заметив, как пусто наверху. Имена руководителей указаны на табличке прямо над ресепшеном; я отчетливо вижу несколько дверей вдоль холла и стулья для ожидания, но… никаких признаков жизни. Нигде.

Откашлявшись, я звоню в звоночек на столе, раскачиваюсь взад-вперед на пятках, пока жду.

И жду.

И жду.

Раздражаясь с каждой секундой, зная, что вместо этого мог отдыхать дома, я наклоняюсь вперед и, прищурившись, читаю табличку. Номер кабинета Бойда указан вторым сверху, поэтому я толкаю стеклянную дверь, разделяющую кабинеты и лобби наверху и направляюсь к нему.

– Терпеть не могу, когда меня заставляют ждать…

Я резко осекаюсь, когда открываю дверь, и замираю на месте, сильнее, чем когда-либо, озадаченный видом маленькой блондинки, сидящей за дубовым столом. Ноги в черных «конверсах» закинуты на деревянную поверхность.

Я удивлен по большей части потому, что, когда видел ее в последний раз, она была в коме и не могла найти в себе сил очнуться.

– Райли, – выдыхаю я, колени подкашиваются при виде девушки передо мной.

Сестра Бойда Келли, главы международной команды охраны «Айверс Интернешнл».

Ее медового цвета волосы коротко стрижены, голубые глаза глубокие и волнующие, как неисследованные уголки океана. Шрамы в уголке рта и на щеке зажили, но все еще более розовые, чем остальные черты лица.

Она выглядит безжизненной, темные круги вокруг глаз похожи на кратеры, свитер на три размера больше. Я медленно закрываю дверь, и она улыбается, когда я подхожу к столу.

– А ты знаешь, как заставить девушку ждать, – говорит она, жестом предлагая мне присесть.

Я сажусь, но только потому, что сбит с толку.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, оглядывая офис, чтобы убедиться, что никто не прячется в углу. – Где твой брат?

– Бойд обедает со своей девушкой. Это я попросила тебя о встрече.

Мои брови ползут вверх.

– Что?

– Ты хотел знать, кто тебя шантажирует, – говорит она, наклоняясь вперед и толкая по столу знакомую флешку.

Я смотрю на флеш-накопитель, затем поднимаю взгляд на Райли.

– Ты?

Улыбка становится шире на ее лице, но выглядит натянутой.

– С ума сойти, если подумать, какой куче вещей я научилась за короткое время, но полагаю, в этом плюс все время быть рядом с хакерами и айтишниками. Удивительно, что можно узнать о человеке, если лишь немного копнуть. Даже о таком скрытном, как вы, Доктор.

Я прищуриваюсь.

– Вот как?

Она кивает и достает еще одну флешку – эта слегка отличается от предыдущей.

Эта та же самая флешка, которую я показывал Рафу в день, когда убедил его отдать мне Елену.

Это моя флешка.

Я поднимаю на нее взгляд, беру флешку и прячу в нагрудный карман, понимая, что это делает ее единственным человеком, который знает мой самый грязный секрет.

Изначально никто не шантажировал «Риччи Инкорпорэйтед».

Шантажировали только меня.

Мысли крутятся вихрем в голове, пока я пытаюсь переварить ее слова. Как могла восемнадцатилетняя девчонка держать меня за яйца последние несколько месяцев, а самое главное – зачем?

Она сглатывает, когда я задаю ей этот вопрос, выпрямляется в кресле.

– Я могла бы попросить своего брата, но ты у нас эксперт по скрытности, верно? Что ж, я сделала кое-что… плохое, и мне нужно исчезнуть.

Эпилог. Елена

В большинстве версий мифа Аид – злодей.

Пленитель, вор, грешник, которого сбросили с Олимпа и приговорили к жизни в одиночестве в подземном царстве среди душ мертвых.

Говорят лишь о его жестокости, вменяют в вину его прошлые преступления.

Никто никогда не говорит о том, как он спас Персефону.

Утащил в Ад, чтобы сделать своей королевой, изменил целый мир, чтобы сделать ее счастливой.

Окутал ее любовью и заботой, отдал ей свою душу, как только увидел ее и очаровался красотой и непорочностью.

В нем видят только злодея, потому что сами хотят видеть его таким. Им нужно кого-то винить в своих неудачах и провалах.

Никто не видит мужчину, которого вижу я.

Который прямо сейчас сидит задницей в мокром песке в ожидании, пока следующая волна шлепнется о берег. Его руки такие огромные, что они легко обхватывают талию нашей дочери, когда поднимает и опускает ее каждый раз, когда вода доходит до них. Их смех доносится по пляжу туда, где я сижу и пишу письмо в литературное агентство.

Я так и не пошла учиться дальше; через несколько месяцев после моего возвращения на Аплана, я наблюдала, как жизнь в Бостоне превращалась в пепел; моих сестер вдруг выселили из дома, и им пришлось пожить некоторое время с нами на острове. Кэл был занят все это время инвестициями, пытаясь не позволить тому факту, что он не слышал ничего от Вайолет с прошлой весны, тревожить его, хотя я уверена, что он его тревожил.

И до сих пор тревожит.

Затем, несмотря на то что я исправно принимала противозачаточные, я забеременела, и хотя Кэл вначале старался не показывать радости из-за своего прошлого, в итоге он поддерживал меня весь срок и использовал собственные медицинские познания, чтобы ответить на любые вопросы или развеять любые мои переживания.

Я тоже сомневалась, потому что однажды он сказал, что не хочет приносить детей в этот мир, но, когда я сказала ему, что у нас будет маленькая девочка, я узнала, что дело было не в том, что Кэл не хотел детей, – он думал, что не заслуживал их.

Он наказывал себя за то, что с ним сделали мои родители. Особенно моя мать.

Но, когда родилась Куинси, все мои переживания по поводу того, сможет ли он любить и забыть о жестокости, исчезли, как только Кэл посмотрел в ее большие карие глаза.

Не то чтобы он окончательно отказался от старых дел. Иногда я нахожу его поздно ночью в старой пристройке, где он «решает дела» из жизни, к которой больше не возвращался. Когда Кэл ушел из «Риччи Инкорпорэйтед», он действительно оттуда ушел.

Насколько это возможно – уйти из мира мафии.

Иногда, когда он кусает мое тело, пока мы трахаемся, или снова вскрывает инициалы, вырезанные на внутренней стороне моего бедра, и слизывает кровь так, словно от нее зависит его жизнь, мне кажется, что это его способ держать себя в тонусе. Избавиться от жажды крови, вкусив моей.

Не то чтобы я жаловалась.

Их смех снова отвлекает меня от письма, я вздыхаю, сую листок в записную книжку и откладываю ее в сторону, затем обнимаю себя руками и иду по пляжу в их сторону.

Я закончила свою первую книгу, роман о том, как я влюбилась, за несколько недель до рождения Куинси и с тех пор писала запросы агентам. Но в душе мне хватает того, что книга просто лежит в моем кабинете – коллекция слов и воспоминаний там, где только я могу их увидеть.

Иногда я сижу на террасе и перечитываю ее, поглядывая на цветочный сад, который наконец расцвел после моего возвращения на остров Аплана. Словно весна все это время ждала, пока я поднимусь на борт.

В конце концов я допишу письмо. Но сейчас моя жизнь кажется более важной.

Кэл присвистывает, когда я приближаюсь, и окидывает взглядом мои формы, задерживаясь на ногах.

– Кью, – говорит он нашей дочери, зарываясь носом в ее темные кудряшки, – у тебя самая красивая мама на планете. Я говорю тебе об этом сейчас, чтобы ты знала: потом твои друзья-парни захотят почаще бывать у тебя дома, чтобы поглазеть на нее.

Я фыркаю и ногой брызгаю на него воду.

– Ради бога, будто кто-то пустит их в дом.

Он улыбается, его красивое лицо светится.

– Я сильно изменился, крошка. У нее могут быть друзья, даже друзья-парни. Кто знает, может, ей будут нравиться девочки, и тогда мне придется переживать, как бы они не разбили ей сердце.

Проводя пальцами по его волосам, я смотрю на них обоих, и сердце болезненно сжимается внутри от понимания, что, кто бы ни разбил ее сердце в будущем, это точно будет не Кэл, я в этом уверена.

Наклонившись, я прижимаюсь к их маленькому кокону, глубоко вдыхаю, стараясь запечатлеть в памяти запах радости; возможности и сладость, завернутые в нежную упаковку, иногда полную страха, который портит путешествие, но показывает тебя с совершенно новой стороны.

Это весна посреди зимы, лучик солнца, сияющий в твоей душе, от которого тебе становится менее одиноко.

Потому что вот оно, счастье. Люди, которых ты встречаешь на пути и которые делают твою жизнь немного лучше.

И если встретишь их, никогда не отпускай.

Примечания

1

Частная римско-католическая школа для девочек в Милтоне, штат Массачусетс, США.

2

Боже мой! (ит.) – здесь и далее прим. пер.

3

Семье.

4

Внучка.

5

Милая.

6

Дочь моя.

7

Джон Китс (1795–1821) – поэт младшего поколения английских романтиков.

8

Река в Бостоне.

9

Американская сеть магазинов дорогих товаров для дома.

10

Отсылка к другим произведениям автора. (Прим. ред.)

11

Тайной интрижке.

12

Тетушки.

13

Солдат.

14

Разновидность жидкого наркотика.

15

Херолд Уиттер Биннер (1881–1968) – американский поэт, писатель и ученый.

16

Девочка.

17

Вирджиния Вулф (1882–1941) – британская писательница, критик, феминистка. Эссе «Своя комната» (1929) содержит известный афоризм «У каждой женщины, если она собирается писать, должны быть средства и своя комната».

18

Поэма Т.С. Элиота «Бесплодная земля» (1922).

19

Боже мой!

20

Боже мой.

21

Внучка!

22

Слава богу.

23

Твою мать.

24

Прошу прощения?

25

Aiden James – американский певец, автор песен и продюсер.

26

Паста в остром соусе аматричана.

27

Почему?

28

Черт возьми!

29

Господи.

30

Любовь моя.

31

Боже мой.

32

Magnum opus – выдающееся произведение искусства.

33

Английский поэт (1793–1864).

Content

Сав Миллер
Обещания и гранаты

Примечание автора

Пролог. Кэл

Глава 1. Кэл

Глава 2. Елена

Глава 3. Кэл

Глава 4. Елена

Глава 5. Кэл

Глава 6. Елена

Глава 7. Кэл

Глава 8. Елена

Глава 9. Кэл

Глава 10. Елена

Глава 11. Кэл

Глава 12. Елена

Глава 13. Кэл

Глава 14. Елена

Глава 15. Кэл

Глава 16. Елена

Глава 17. Кэл

Глава 18. Елена

Глава 19. Кэл

Глава 20. Елена

Глава 21. Кэл

Глава 22. Елена

Глава 23. Кэл

Глава 24. Елена

Глава 25. Кэл

Глава 26. Елена

Глава 27. Кэл

Глава 28. Елена

Глава 29. Кэл

Глава 30. Елена

Глава 31. Кэл

Глава 32. Елена

Глава 33. Елена

Глава 34. Кэл

Глава 35. Кэл

Глава 36. Елена

Глава 37. Кэл

Глава 38. Елена

Глава 39. Кэл

Эпилог. Елена

Примечания