Геннадий Геннадьевич Сорокин

Между двух войн

Часть первая

1

«Дело было вечером, делать было нечего», – золотые слова написал известный советский поэт Сергей Михалков!

Дело было действительно вечером, 10 июля 1989 года. Делать было действительно нечего – в городе Степанакерте, столице Нагорно-Карабахской автономной области Азербайджанской ССР, действовало «особое положение»: спиртное в магазинах не продавалось, увеселительные заведения были закрыты. Ни одно предприятие в городе не работало с конца 1988 года. Бастовали, требовали то присоединения НКАО к Армянской ССР, то прямого управления из Москвы, то выделения Карабаха в отдельную республику в составе СССР.

Смута в Степанакерте началась еще в конце 1987 года, когда опьяненное свободой и перестройкой армянское население Нагорного Карабаха стало требовать воссоединения с матерью Арменией. До событий в Сумгаите народные волнения ограничивались митингами и забастовками. После армянских погромов в феврале 1988 года в Карабах потянулись вереницы беженцев из Сумгаита и Баку. Напряжение в обществе резко возросло.

Беженцы о сумгаитских событиях рассказывали ужасные вещи. Говорили, что число погибших при погромах армян исчисляется сотнями, а не парой десятков человек, как утверждали центральные власти. Для предотвращения столкновений на межэтнической почве в Степанакерт были введены войска, костяк которых составила 22-я отдельная бригада оперативного назначения внутренних войск МВД СССР из города Калач-на-Дону.

Вскоре выяснилось, что солдаты не в состоянии поддерживать порядок на улицах. В августе 1988 года войсковую группировку в НКАО усилили слушателями Ташкентской высшей школы МВД СССР. В январе 1989 года на смену им прибыли слушатели Дальневосточной высшей школы МВД СССР из города Хабаровска.

Первый сводный отряд Дальневосточной школы пробыл в НКАО с января по апрель 1989 года. По возвращении в Хабаровск слушатели приступили к учебе, но не успели они привыкнуть к обычному ритму жизни, как их снова послали в НКАО. Обстановка в стране была такова, что МВД СССР пошло на беспрецедентные для мирной жизни меры – прервало учебный процесс во всех высших учебных заведениях страны и направило курсантов, слушателей и преподавателей в горячие точки для поддержания общественного порядка.

В начале июня 1989 года Виктор Воронов оказался в НКАО во второй раз.

– Я же говорил, что ты вернешься! – радостно приветствовал Воронова высокий симпатичный мужчина по имени Шабо.

Официально Шабо отвечал за снабжение сводного отряда автотранспортом, но все офицеры в отряде были уверены, что Шабо – шпион, докладывающий об обстановке в отряде руководству таинственной организации «Крунк», готовящей вооруженный мятеж в НКАО. Среди штабных офицеров Шабо получил прозвище Доктор Зорге.

В первый же день второй командировки Воронов почувствовал, что отношение армянского населения к дальневосточникам изменилось, и совсем не в лучшую сторону. Еще в январе, сразу же после прибытия, хабаровчане заселились в кинотеатр «Октябрь» по улице Акопяна, расположенный практически в центре Степанакерта. Курс Воронова занял кинозал, старшекурсники расположились в фойе кинотеатра, офицеры – на втором этаже, в театральном зале.

Почти всю площадь кинозала заняли двухъярусные кровати. Воронов спал в углу на втором ярусе. У его изголовья с прежних времен остался висеть на стене портрет актрисы Натальи Аринбасаровой. Воронов никогда не слышал о такой актрисе, но с портретом «подружился»: вернувшись с дежурства, спрашивал у Аринбасаровой: «Как дела, Натаха? Не соскучилась?»

Примерно в начале марта делегация жителей Степанакерта посетила Аркадия Вольского, главу Особого комитета по управлению НКАО. Аркадий Вольский, друг и соратник Горбачева, был полновластным правителем НКАО. Войсковая группировка и все силы МВД в области напрямую подчинялись ему. Душой Вольский был на стороне армянского населения, но как истинный коммунист-интернационалист никогда публично не высказывал этого. Делегация степанакертских армян потребовала часть помещений кинотеатра по улице Акопяна для занятий народным творчеством. Вольский внял нуждам и чаяниям армян и велел командиру сводного отряда уступить часть кинотеатра для занятий ансамбля народных танцев.

Командир отряда полковник Трубачев попробовал объяснить, что часть кинотеатра отдать не может, так как другого помещения для размещения личного состава просто нет. Вольский был непреклонен: «Театральную сцену отдать!» Трубачев встретился с руководством ансамбля, и они договорились, что офицеры из театрального зала выселяться не будут, а сцену освободят для репетиций.

По армянскому телевидению в эти дни беспрерывно крутили ролик с Шарлем Азнавуром[1] в окружении детей у фонтана в Ереване. Азнавур – этнический армянин Шамруз Азнавурян – пел с детьми веселую песенку, которая стала чем-то вроде неофициального гимна армянского населения Нагорного Карабаха. Под эту песенку степанакертский ансамбль народного творчества стал разучивать танец, в котором участвовали человек тридцать. В первый же день репетиций слушатели встревожились: не повторятся ли спитакские события в искусственном исполнении?

«Ой-ли! Ой-ли! Ла-ла-ла-ла-ла!» – неслась сверху громкая музыка.

В такт ей стучали по сцене десятки каблуков. Армяне плясали так, что стены, казалось, трясутся и готовы пойти трещинами. Осторожный Вождь[2] посмотрел на потолок и молча вышел. За ним последовало еще несколько парней. Увидев их встревоженные лица, дежурный офицер спросил:

– Что случилось?

– Пляски! – показал рукой на здание кинотеатра Вождь. – Береженого бог бережет! Мне под завал попадать неохота. Если этот кинотеатр строили так же, как дома в Спитаке, то он от вибрации сложится, как карточный домик.

Но ничего не случилось. Здание устояло. Постепенно парни привыкли к репетициям, но иногда с опаской посматривали на стены.

В начале июня командиром сводного отряда стал начальник кафедры марксистско-ленинской философии Вадим Петрович Архирейский, научный руководитель и покровитель Воронова.

Вольский вызвал Архирейского в обком КПСС и велел полностью очистить кинотеатр.

– Переедете в школу номер десять на окраине города, – приказал он.

Архирейский – это не полковник Трубачев, за плечами которого была только служба во внутренних войсках и руководство кафедрой специальной тактики. У Вадима Петровича отец был историком с мировым именем, лучшим специалистом в Европе по Смутному времени. Его монографии изучались в университетах США, Франции и Канады. Мама Архирейского – известный экономист, а сам он – социолог, хороший знакомый Татьяны Ивановны Заславской, советника Горбачева по социологии. Указание высшего руководителя Карабаха полковник Трубачев молча бы принял к исполнению, Архирейский же решил осторожно возразить.

– Прошу прощения, Аркадий Иванович, – сказал он, – почему я должен перебазировать отряд куда-то в школу, не приспособленную для размещения личного состава?

– Мы должны предоставить здание кинотеатра «Октябрь» жителям Степанакерта.

– Если не секрет, зачем оно им? Пока действует особое положение, культурно-развлекательные учреждения работать не могут. Одно дело – предоставить ансамблю народного творчества сцену в театральном зале на несколько часов в день, и совсем другое – отдать весь кинотеатр. Осмелюсь напомнить: в кинозале ни экрана на стене, ни зрительских кресел нет.

– Вы что, меня учить вздумали! – повысил голос Вольский. – Кинотеатр отдать! Через сутки доложите об исполнении.

Взбешенный несправедливым решением главы Особого комитета, Архирейский быстрым шагом вышел из обкома партии. Перед Вадимом Петровичем был въезд на стоянку перед обкомом, перегороженный двумя БМП. На их броне сидели солдаты, покуривали, щурились от ярких лучей летнего солнца. Справа, за плотным забором, шла стройка, слышался отборный русский мат – солдаты возводили капитальное укрытие на случай вооруженной атаки на обком. Над входом в резиденцию Вольского, словно издевательство над здравым смыслом, был укреплен транспарант с давно утратившим актуальность лозунгом «Да здравствует марксистско-ленинское вечно живое интернациональное учение!».

Архирейский хмыкнул и поехал докладывать об указании Вольского генералу Коломийцеву, командиру объединенной войсковой оперативной группировки.

Пересказывая генералу встречу с Вольским, Архирейский подчеркнул:

– Он велел доложить не о том, что мы успешно перебазировались, а о том, что отдали здание! Ему наплевать, где мы будем жить: хоть в школе, хоть под открытым небом палатки разобьем.

– Что вы хотите от меня? – раздраженно спросил Коломийцев. – Вольский – член ЦК КПСС. Не мне и не вам ему возражать. Приказал оставить кинотеатр – оставляйте! За сутки уложитесь?

– Переустановить связь, вывезти вооружение, кровати, специмущество… Мне понадобится трое суток, не меньше.

– Вот это другой разговор! – похвалил генерал. – А то начал: «В чистое поле выгоняют, жить негде будет!» Я поговорю с Вольским. Думаю, он пойдет навстречу.

Приехав в расположение отряда, Архирейский собрал офицеров и сказал:

– В школе долго не задержимся. К первому сентября отберут.

Так и получилось. Но это будет потом, в августе, а пока Воронов с приятелями сидел на кроватях в превращенном в казарму актовом зале двухэтажной школы номер десять города Степанакерта и не знал, чем заняться.

2

Виновником этого вынужденного безделья молодых здоровых мужчин был, как ни странно, глава Особого комитета по управлению НКАО Аркадий Иванович Вольский.

Прибыв в Степанакерт 2 января 1989 года, слушатели Дальневосточной высшей школы МВД СССР немедленно приступили к несению службы по охране общественного порядка. Весь город был разбит на секторы, на каждую улицу выставлен пеший патруль. Служба по охране общественного порядка и соблюдению комендантского часа шла днем и ночью, не прерываясь ни на минуту. Свободного времени у парней почти не оставалось: пришел с дежурства, немного отдохнул, поспал – и снова в город патрулировать улицы! И так каждый день, без праздников и выходных.

26 марта 1989 года в стране прошли выборы народных депутатов в Верховный Совет СССР. Вольский без труда набрал 92 процента голосов. Воронов и принял участие в голосовании, и нет. В этот день он и начальник штаба отряда Сопунов все утро объезжали посты на окраине города. Часам к четырем дня они приехали в войсковую часть, где проходило голосование. Через КПП их автомобиль не пропустили. К воротам вышел молодцеватый лейтенант внутренних войск.

– Что хотели, мужики? – по-свойски спросил он.

– Голосовать!

– Поздно! – засмеялся лейтенант. – Вы уже проголосовали. Весь гарнизон к двум часам дня проголосовал.

– За кого мы голоса отдали? – спросил Сопунов.

– За Вольского, за кого же еще!

В Степанакерте проживало около 50 тысяч жителей, в основном армян. Азербайджанцев, имеющих право голоса, на избирательном участке в поселке Киркиджан проголосовало 630 человек. Личный состав войсковой группировки в Карабахе насчитывал 5 тысяч человек. В столице Нагорного Карабаха также проживало примерно десять-пятнадцать тысяч беженцев из Баку и других городов Азербайджана. По решению избирательной комиссии НКАО беженцы участия в голосовании не принимали, так как они не являлись постоянными жителями Карабаха, а слушатели Дальневосточной высшей школы МВД СССР проголосовали и через три дня уехали в Хабаровск.

Одержав убедительную победу на выборах, Вольский решил продемонстрировать Москве и лично Михаилу Сергеевичу Горбачеву, что он навел порядок в мятежном городе. По его приказу патрулирование в городе было прекращено, комендантский час отменен. Слушателей направили на КПП, установленные на всех въездах в Степанакерт и в некоторых поселках вблизи него.

С этого момента ритм службы в отряде поменялся, приобрел вахтовый характер. Смена на КПП заезжала на неделю. Семь дней слушатели жили в вагончике, питались тем, что готовили сами себе. По окончании вахты они возвращались в расположение отряда, день отдыхали, три дня были в резерве и три дня могли заниматься своими делами. Три дня свободного времени были пропитаны скукой и бездельем. Развлечься в Степанакерте было действительно негде.

Чем занимаются молодые здоровые мужчины вдали от дома и семьи? Флиртуют с женщинами, выпивают, играют в карты, некоторые занимаются спортом. С женщинами в Карабахе дело обстояло так: еще в январе парни обнаружили на заборах листовки: «Кто притронется к нашим женщинам – убьем!» Никто и не думал приставать к местным девушкам в чужой стране, а тут еще это дерзкое предупреждение! Командир отряда выступил перед слушателями и сказал:

– Не вздумайте подходить к местным женщинам независимо от их национальности! Даже к русским, живущим здесь, близко не подходите. Местный менталитет запрещает женщинам разговаривать с чужаками.

Слушатели вняли его словам, но один инцидент все же был. Каждый день азербайджанские девушки из поселка Киркиджан спускались с высокой горы, где был расположен поселок, за водой к роднику. Как-то раз парни, воспитанные на русском уважении к женщине, предложили помочь донести кувшины с водой наверх. Тут же с горы примчалась толпа разъяренных мужчин.

– Зачем вы пристаете к нашим женщинам? – захлебываясь от злости, кричал небритый азербайджанец. – Наши женщины испокон веков сами воду носили и в вашей помощи не нуждаются!

Конфликт удалось замять, но урок получился настолько наглядным, что больше к девушкам-водоносам никто и близко не подходил.

Следующее развлечение – спиртное. С введением особого положения торговля спиртным в Степанакерте была запрещена, хотя коньячный завод исправно выдавал продукцию. В январе завод встал на забастовку, но достать спиртное все равно не составляло труда.

Армяне с давних времен изготавливают тутовую водку – самогонку из ягод тутового дерева. «Тутовка» была двух видов: первой перегонки и второй. «Первач» считался у армян целебным напитком. Он был очень крепким, душистым, в умеренных дозах не вызывал похмелья. Местные жители не продавали его чужакам ни за какие деньги. Иногда могли угостить стопочкой, но это случалось очень редко.

«Тутовка» второй перегонки была опасным напитком. На вид она выглядела как самогон в фильмах про махновцев – мутная, непрозрачная. По крепости «тутовка» второй перегонки заметно уступала «первачу», но пьянила с первого глотка. Пилась она с трудом, а наутро наступала пытка. Похмелье с «тутовки» не сравнить ни с чем. От нее человека выворачивает наизнанку, рвота не прекращается ни на минуту, голова раскалывается на куски, руки трясутся.

Начальник медицинской части отряда выступил перед слушателями:

– Не сходите с ума, не пейте эту дрянь! Количество сивушных масел в «тутовке» превышает все мыслимые пределы. Никакими медицинскими препаратами похмельный синдром не снять, но если его не остановить, в желудке может открыться кровотечение. Кто вас здесь лечить будет, не подумали? До ближайшего госпиталя в России могут и не довезти.

Как ни стращал парней начмед, как ни правдивы были его слова, почти каждый слушатель в отряде попробовал «тутовки», прочистил наутро желудок и зарекся больше эту гадость в рот брать.

Летом Вольский продемонстрировал, что армяне Карабаха не зря дружно проголосовали за него на выборах. Он официально разрешил местным жителям изготавливать тутовую водку, то есть заниматься самогоноварением, запрещенным на всей остальной территории СССР. За самогоноварение вообще-то была предусмотрена уголовная ответственность, так вот ее Вольский своим постановлением отменил. «Гнать тутовую водку – это армянский национальный обычай, – разъяснил он свое решение. – Мы не можем препятствовать развитию национальной культуры».

– Черт возьми! – возмущались слушатели. – Как один человек может отменить республиканскую норму уголовного права? Ленин говорил: «Законность не может быть казанская или калужская. Она должна быть единой для всех». Видел бы Владимир Ильич, как к его наследию относятся члены ЦК КПСС!

– Какое же это «особое положение», если самогонку гнать можно? – недоумевали офицеры. – Он кого со спиртным ограничивает? Нас?

Летом стало еще интереснее. На железнодорожную станцию стали прибывать цистерны с вином. Зачем направлять в осажденный город вино, если его не разливают по бутылкам на коньячном заводе и не выставляют на продажу? В магазинах-то по-прежнему спиртное не продавали.

Слушатели быстро узнали об изменении обстановки и стали наведываться на станцию. Иногда удавалось договориться с железнодорожниками на канистру-другую вина, иногда – нет.

Именно на железнодорожной станции Воронов понял, как хорошо работает разведка «Крунк». В начале первой командировки Виктор, как и все его однокурсники, патрулировал город. В феврале в Степанакерт прибыл Архирейский, назначенный начальником штаба отряда. Вникнув в дела, он отозвал Воронова с патрулирования и взвалил на него всю штабную работу. По факту Воронов стал занимать должность помощника начальника штаба, но такой должности в штатном расписании сводного отряда не было, так что он занял офицерскую должность не по приказу начальника отряда, а в силу обстоятельств.

Архирейский был смелым, решительным мужчиной, но не безрассудным, а осторожным. С первых же дней он не выезжал на проверку постов без Воронова, вооруженного автоматом.

Шабо доложил в «Крунк» о прибытии нового начальника штаба, а вот с Вороновым разобраться никак не мог: кто он? Телохранитель Архирейского или переодетый в курсантскую форму офицер? Почему какой-то слушатель ест в офицерской столовой и со многими офицерами ведет себя просто и независимо?

В начале марта Архирейский сказал Воронову:

– В парфюмерный магазин завезли импортную косметику. После обеда поедем, посмотрим, что можно прикупить в подарок.

У магазина после обеда собралась огромная толпа местных жителей. Начальник милиции УВД города Степанакерта, пузатый пучеглазый капитан, едва сдерживал напирающую на крыльцо толпу. Архирейский и Воронов пробились к входу. Капитан открыл им дверь в еще закрытый для остальных покупателей магазин.

Первым вошел Архирейский. Толпа взвыла:

– Это кто такой? Почему он идет без очереди?

– Э! Замолчите! – рыкнул капитан. – Что вы рты открыли, как на базаре? Этот человек – большой начальник из Хабаровска.

– А-а, понятно, – выдохнула толпа.

Но как только следом за Архирейским к двери подошел Воронов, вопли возобновились.

– Этот-то кто? – закричал нервный мужичок в норковой кепке. – Он куда прет?

– Э! Замолчи! – прикрикнул капитан. – Этот парень – помощник большого начальника из Хабаровска.

Выйдя из магазина, Воронов сказал:

– Картина точно такая же, как у наших винно-водочных магазинов в час открытия. Кстати, почему они все говорят на русском языке?

– Капитан хотел продемонстрировать нам свое уважение, а толпа, наоборот, высказала нам, майору и сержанту милиции, свое презрение. Если бы вместо нас в магазин заходил местный милиционер, ему бы и слова никто сказать не посмел.

Воронову в магазине хватило денег только на одну польскую помаду, которую он подарил сестре. Валентина была растрогана до слез: такая помада в Сибири на базаре стоила ровно в десять раз дороже, чем на окраине Советского Союза, в далеком бунтующем Карабахе.

Как-то в июле парни уговорили Воронова съездить на станцию за вином. Виктор попросил у начальника штаба служебный автомобиль и поехал на вокзал. Железнодорожники вино продавать отказались, сделали вид, что не понимают, о чем идет речь. Воронов не стал упрашивать, пошел к автомобилю, и тут из подсобного помещения выскочил верткий мужичок, явно наблюдавший за развитием ситуации из окна.

– Дорогой! – остановил он Воронова. – Извини, не успел сразу выйти! Эй, вы! – крикнул он железнодорожникам. – Разуйте глаза! Это же помощник большого начальника из Хабаровска. Пойдем, дорогой, у нас для тебя все есть.

С этого дня Воронову вино продавали в любом количестве по самой низкой цене.

– Лихо они тебя срисовали! – сказал Сватков, свидетель первого посещения Вороновым станции.

– Плевать! – усмехнулся Виктор. – Лишь бы голову из-за угла кирпичом не проломили, а так пусть кем хотят называют.

Оставшись один, Воронов припомнил мартовские события у парфюмерного магазина и сделал вывод, что в толпе, сдерживаемой пузатым капитаном милиции, были осведомители «Крунк», немедленно доложившие руководству о статусе странного слушателя. Шустрый мужичок на станции был агентом «Крунк», знал Воронова в лицо. Подслушав, зачем приехал Виктор, он решил на всякий случай установить дружеские отношения с загадочным чужаком.

«Интересно, – подумал в этот день Воронов, – сколько еще человек в Степанакерте меня знает? К Доктору Зорге постоянно приходят приятели, стоят, курят у входа, говорят на армянском языке. Наверняка он рассказывает им, кто есть кто в отряде».

Следующим развлечением были азартные игры. В Карабахе в карты практически не играли. В Хабаровске на досуге одногруппники Воронова любили переброситься в картишки, а в НКАО такого желания не было.

Зимой некоторые слушатели стали совершать пробежки по окраинам города, но после того, как Леню Зайцева местные мальчишки забросали камнями, желание заниматься спортом пропало.

Когда дальневосточники базировались в кинотеатре, двое местных парней приносили видеомагнитофон и крутили в фойе заграничные фильмы. Плата была умеренной – 50 копеек с человека. Летом предприимчивые пареньки исчезли. Скорее всего, куратор из «Крунк» запретил им скрашивать досуг хабаровчан.

Итак, было 10 июля 1989 года. В осажденном со всех сторон Степанакерте одногруппники Воронова сидели на кроватях в бывшем актовом зале школы номер десять и болтали о всякой чепухе. О женщинах или несении службы говорить было неохота, других привычных тем не было, и разговор сам собой перешел на политику.

Советский Союз трещал по швам. На окраинах огромной страны то тут, то там вспыхивали массовые беспорядки на национальной почве. Неспокойно было почти во всех союзных республиках, даже на Украине. Поговаривали, что на Западной Украине активизировались тайные бандеровцы – то ли недобитые после войны, то ли появившиеся вновь.

– Того и гляди на четвертом курсе еще куда-нибудь пошлют, – предположил Сват. – Украина, конечно, не Карабах. Там поцивильнее будет.

– На Украину не пошлют, – уверенно возразил Воронов. – Там бунтовать некому.

– Почему? – удивились парни.

– Потому, что такой национальности, как украинец, нет. Не верите? Сейчас докажу.

Приятели оживились. До ужина еще оставалось время, от скуки хотелось зевать, а тут Виктор со своим рассказом! Кого же еще слушать, как не его?

3

– В армии я служил в ГДР, – начал Воронов, – в шестом отдельном разведывательном батальоне, дислоцированном в городе Гарделеген. На втором году службы решил поступить в высшую школу КГБ и стать военным контрразведчиком. Что скалитесь? Особист мне сказал, что сегодня ты служишь в военной контрразведке, а завтра выедешь с особым заданием за границу. Кто из вас не хотел бы побывать за границей – в ФРГ или во Франции? Слава богу, потом я раздумал поступать, а то бы до сих пор за солдатами присматривал.

Неожиданно Воронов сделал резкое движение и хлопнул себя по шее.

– Вот ведь мразь! Они когда-нибудь сдохнут или будут кусать нас до самого конца?

– Ворон, – загалдели парни, – плюнь ты на эту блоху! Давай рассказывай, а то до ужина не успеешь.

Блохи – очень маленькие кусачие насекомые – атаковали дальневосточников уже вторую неделю. От них было невозможно ни спрятаться, ни защититься. Блоху невозможно прихлопнуть или поймать. Она с места прыгает на два метра, летит бесшумно, кусает тут же, как только приземлится на открытый участок кожи. Воронов впервые увидел блох на третий день после летнего приезда. На окраине Степанакерта, в частном секторе на проезжей части между домами, на землю для просушки была выложена толстым слоем овечья шерсть. В воздухе над ней роились мириады насекомых.

– Кто это? – удивленно спросил Воронов у первого встречного армянина.

– Блохи, – равнодушно ответил тот. – Скоро кусаться начнут.

Что удивительно, в кинотеатре, расположенном близко к частному сектору, блох не было, а в десятой школе, окруженной панельными домами, от кусачих насекомых страдали все: и офицеры, и слушатели. Подвергшись первому нападению, парни матерились:

– Мать его! Что за бред? Конец ХХ века, человек полетел в космос, изобрел видеомагнитофон и атомную бомбу, а нас, как неандертальцев каких-то, блохи кусают! Самые настоящие блохи, не сказочные, подкованные умельцем Левшой, а местные, карабахские!

– Относитесь к нашествию блох философски, – посоветовал Архирейский. – Где еще вас блохи покусают? В Хабаровске, что ли? Вернетесь домой – будет что рассказать.

Почесав укушенную шею, Воронов продолжил:

– Особист сразу сказал, что для поступления в школу КГБ надо хорошо владеть иностранным языком. У нас в батальоне было два офицера-переводчика с английского. Один – сын начальника советской разведки в Сирии, выпускник МГИМО, журналист-международник. Другой – бывший школьный учитель. Оба офицера были двухгодичниками, призванными на службу после окончания вуза. Особист попросил офицеров позаниматься со мной. Они, естественно, не отказались. Журналиста хватило на два занятия, учителя – на полмесяца. Потом он дал мне школьный учебник за восьмой класс и сказал: «Если выучишь его от корки до корки, то хоть куда поступишь».

Командир нашего батальона был страстным любителем современной эстрадной музыки. По его приказу по выходным с утра до вечера начальник клуба крутил нам пластинки с популярными исполнителями. Частенько звучала песня Софии Ротару «Червона рута». Устав от английского, я заинтересовался: «Кто она такая, эта червона рута?»

Парни дружно засмеялись: «Червона рута» – популярнейшая песня среди учеников начальных классов в школах Сибири и Дальнего Востока. Правда, слова в ней отличались от оригинала.

– Ты признайся мини, куда рубль девала.

Целый месяц копил на стакан «Солнцедара»[3]!

Вариантов этой песни было множество, но секрет загадочной Руты в них не раскрывался.

Воронов продолжил:

– В нашем батальоне было примерно 370 человек. Не меньше трети из них – украинцы или русские, проживающие на Украине. Я обошел всех, и никто не мог мне подсказать, кто же эта Рута. Почти все говорили одно и то же: «Червона – значит красная, то есть красивая. Не шукай – не ищи. Рута – имя девушки. Почему ее не надо искать вечерами? Это ты у Ротару спроси. Она, кстати, не украинка, а молдаванка».

Не добившись вразумительного ответа, я на время успокоился. Но тут мне попался в руки учебник английского языка на украинском языке. С первых же строк я понял, что с английского на русский язык я могу перевести почти любое предложение, а с украинского на русский – не получается. В школе нам говорили, что украинский и русский – это родственные языки. Ничего подобного! Английский проще и понятнее, чем украинский. Итак, слушайте и попробуйте перевести предложение с украинского на русский: «У лису на мини напала хола дивка». Ну как?

– Чего-чего? – поразились слушатели. – В лесу на тебя напала голая девка? Ворон, ты точно учебник читал?

– Клянусь! Я перевел это предложение с английского, понял его смысл, но тут мне стало интересно, кто в батальоне сможет перевести эту историю про голую девку в лесу? Писарь строевой части дал мне список солдат, призванных с Украины. Я обошел всех. Не перевел ни один. Все, как и вы, были уверены, что на бедного путника в лесу напала развратная голая девка. После солдат я обошел офицеров – тот же результат. Весть о моих расспросах дошла до комбата, и он велел учебник сжечь, дабы не распространять дурь про голую девку по батальону. За несколько минут до того, как учебник должен был торжественно отправиться в топку котельной, ко мне подбежал прапорщик Боровой, родом из Западной Украины. Прапорщик этот был злобным субъектом. Солдат он считал бандой бездельников, которые только и смотрят, как бы им что-нибудь сломать или украсть.

«Дай сюда! – рявкнул Боровой, прочел строку в учебнике и бросил его в огонь. – «В лесу я проголодался».

Вот и все! Никакой голой девки. «Холодивка» – это голодовка. Теперь суть: если из ста украинцев в батальоне только один владел родным языком, то как можно вообще говорить о существовании украинского языка, которым сами же украинцы не владеют? Вспомните предмет «Государство и право». Национальность определяется по языку, а не по цвету кожи или разрезу глаз. Если украинским языком никто не владеет, значит, никаких украинцев на свете нет. Так, Петруха?

– У меня только фамилия украинская, – ответил Петр Кухаренко. – Я в Сибири родился. В моей семье никто на украинском языке не говорил.

– Но учебник-то у тебя был, – возразил Вождь. – Если его кто-то написал, значит, украинский язык есть.

– Существование украинского языка как такового я не отрицаю, – парировал Воронов. – Но есть одно но! В городе Риме расположено микроскопическое государство – Ватикан. Глава его – папа Римский. Строгий такой мужик, солидный, духовный отец всех католиков на свете. Официальный язык Ватикана – латинский. Папа Римский на нем говорит, кардиналы говорят, врачи на нем рецепты выписывают, ботаники названия растениям дают. А кто еще говорит на латыни? Никто! Во всем Риме больше на нем никто не говорит, только папа и его свита. Теперь представьте, что в Италии решили поднять смуту те, кто владеет латинским языком. Что у них получится? Ничего. Носителей языка не хватит. На Украине будет то же самое. Западные украинцы, которые могут отличить голую девку от голодовки, будут на нас зубы точить, но они – в меньшинстве. Им количества не хватит, чтобы действие превратить в качество.

– Там же еще есть какой-то суржик, – припомнил Рогов.

– Суржик – это не отдельный язык, – разъяснил Воронов. – Это смесь литературных русских слов с вкраплением искаженных русских и польских слов. В армии я понял, что многие ошибочно считают украинским языком как раз суржик, а не тот непонятный язык из учебника английского языка. Кстати, перед дембелем прапорщик Боровой раздобрился и поведал мне, что «червона рута» – это вовсе не девушка, а сказочный красный цветок, распускающийся раз в году. Нам не пора на ужин?

Вместо ответа стекло в окне напротив стадиона разлетелось вдребезги. Следом, со стороны дороги, в бывший актовый зал влетели еще два кирпича. Сквозь разбитые окна с улицы донеслись вопли, грохот взорвавшегося взрывпакета, выстрел из ружья и крик часового у входа в школу:

– Пацаны! Нас атакуют!

Воронов вскочил с кровати и бросился к дежурному по отряду за автоматом. Остальные слушатели побежали экипироваться: надевать бронежилеты, каски, получать резиновые дубинки. Вопли на улице становились все громче. В одно мгновение тихий мирный вечер перерос в массовые беспорядки, охватившие весь Степанакерт.

Впоследствии бесчинства толпы по отношению к военнослужащим и личному составу Дальневосточной высшей школы МВД СССР неофициально назовут «Первый степанакертский мятеж». Но это будет потом, а пока надо было действовать или хотя бы понять, что произошло.

4

По плану оперативного реагирования в случае возникновения массовых беспорядков Дальневосточная школа должна была перекрыть дорогу из армянской части Степанакерта в азербайджанский Киркиджан, вплотную примыкающий к городу. Автобусы для переброски дежурного взвода должна была предоставить степанакертская автобаза. Представителем ее был Шабо, но его на месте не оказалось. Доктор Зорге исчез в неизвестном направлении при первых же признаках смуты. На телефонные звонки на автобазе никто не отвечал.

– Черт возьми! – выругался Архирейский. – Они оставили нас без транспорта. Как добираться?

В распоряжении отряда был собственный транспорт, предоставленный облисполкомом НКАО: автомобили ЗИЛ-131, «Москвич-412» и УАЗ-«буханка». ЗИЛ использовали для хозяйственных нужд и доставки продовольствия, «Москвич» был в полном распоряжении Архирейского, УАЗ использовался как штабной автомобиль.

У входа в десятую школу стояла БМП-2, которую обслуживал механик-водитель срочной службы. На БМП ехать через весь город было нерационально. Оставался ЗИЛ. Дежурный взвод попрыгал в кузов грузовика, за руль сел один из слушателей. Архирейский и Воронов на «Москвиче» первыми выехали со двора школы. Метрах в тридцати от них бесновалась толпа подростков лет 14–15.

– Проваливайте домой! Мы с ними сами разберемся! – кричали разгоряченные спиртным школьники.

После отъезда Архирейского главным в расположении отряда стал начальник штаба подполковник Сопунов, офицер хладнокровный и решительный.

– Сколько у нас осталось человек? – спросил он Рогова. – Двадцать? Шпану разогнать сможете?

– Запросто! – заверил слушатель Федоренко, усатый здоровенный мужчина.

Скинув бронежилеты, с одними резиновыми дубинками в руках, бойцы выбежали на улицу.

– Сейчас мы вам, сволочам, дадим прикурить! – закричали они и бросились в атаку на толпу.

Подростков как ветром сдуло. Стадион перед школой был расчищен, даже БМП не пришлось заводить. Осада школы была снята, но со стороны города и, что было еще более настораживающим, со стороны трассы Агдам – Шуша слышались ружейные и пистолетные выстрелы.

Сопунов распорядился:

– Получите шесть автоматов, выставьте посты внутри здания так, чтобы контролировать пространство вокруг школы. Без моего приказа огонь не открывать!

К Сопунову подошел Шубин, преподаватель кафедры специальной тактики.

– Странное нападение, – сказал он. – Стекла в школе побили, а транспорт не тронули.

– Потом будем разбираться! – отмахнулся от него начальник штаба. – Сейчас пройдись по школе, проверь, кого у нас не хватает. Перед ужином часть слушателей ушла в город. Как бы с ними чего не приключилось.

Пока у школы разгоняли молодежь, взвод оперативного реагирования прибыл на КПП номер 24, перекрывавший дорогу в Киркиджан. Архирейский вылез из «Москвича», осмотрелся, поправил амуницию и оружие.

Экипирован начальник отряда был так, словно собирался командовать бригадой солдат, а не взводом слушателей. На голове у него была стальная каска, на левом плече висели планшет с картой местности и радиостанция «Виола», на другом плече – автомат. В руках – мегафон. На его фоне Воронов с одним автоматом на шее выглядел как бездельник, собравшийся на воскресную прогулку.

– Вперед! – скомандовал Архирейский и бегом повел взвод на вершину горы, в центр поселка.

«Господи! – мысленно взмолился Воронов. – Ну на фига же тебе это надо! Что он там хочет увидеть? Местных мужиков? Так они скоро сами спустятся».

Но делать нечего! Воронов поправил автомат и побежал следом за командиром. За ними – весь остальной взвод. Личный состав КПП остался на месте.

Вадим Петрович Архирейский был талантливым социологом и отличным преподавателем, но не стратегом уличной борьбы, не командиром-тактиком. Ему хотелось прославиться умелыми действиями в сложной обстановке, но получалось, честно говоря, не очень.

Доведя взвод до вершины, Архирейский обнаружил толпу мужчин, человек сто, не меньше. Все были с увесистыми палками в руках. Рядом крутились подростки, готовые обрушить на незваных гостей град камней.

– Всем немедленно разойтись по домам! – приказал в мегафон Архирейский.

– Ты что, майор, дурачок? – закричали мужики. – Мы и так возле своих домов.

Командир отряда хотел что-то объяснить местным жителям, но у него зашипела рация – на вершине горы появилась возможность прослушивать переговоры в городе. Архирейский прислушался и неожиданно скомандовал:

– Первое и второе отделения – за мной! Сержант Воронов остается за старшего!

Никакого деления взвода на отделения не было в принципе, так как взвод был сводным из разных учебных групп. Поняв, что сказал чушь, Архирейский исправился и забрал с собой половину личного состава, оставив Воронова с десятком парней в центре поселка. С изумлением Виктор увидел, как от КПП в сторону города выехали «Москвич» и ЗИЛ.

«Мать его, ну зачем же так-то делать! – выругался про себя Воронов. – Куда он помчался? Медаль за охрану общественного порядка зарабатывать? А нам-то что делать?»

Решение пришло само собой.

– Пошли вниз! – скомандовал Воронов и первым направился по кривой улочке к КПП.

– Слышь, Ворон, – догнал его один из ребят, – нам потом Архирейский задницу не намылит за то, что покинули пост?

– Какой пост? Ты о чем? – огрызнулся Виктор. – Вадим Петрович фиг его знает с какой целью притащил нас сюда, а сам смылся. Нам тут нечего делать.

– Ты уверен? – с сомнением спросил однокурсник.

– Ты обернись и посмотри, – предложил Воронов. – Нас – всего десять человек, их – уже больше сотни. У нас один автомат – у меня. Если сейчас у меня его снимут, то вас толпа палками забьет, даже рыпнуться не успеете. А на КПП есть еще два автомата. Там и будем держать оборону.

По какой-то странной разнарядке на КПП у въезда в Киркиджан не было своей БМП. У десятой школы неизвестно для чего БМП стояла, а на самом опасном КПП в городе – нет.

Воронов с парнями расселись вокруг вагончика КПП, закурили. Куртка на Викторе была насквозь мокрая, хоть выжимай. Вечерело, в сырой одежде становилось зябко. Воронов снял куртку, разложил на камнях, на плечи накинул солдатское одеяло из вагончика.

Как только стало смеркаться, к КПП из поселка спустились два мужика авторитетного вида.

– Что там, в городе, происходит, что за стрельба? – спросил с чудовищным акцентом один из них. – Армяне бунт устроили?

– Все нормально, – заверил Воронов. – Армяне Новый год празднуют.

– Как Новый год? – поразились мужики. – Сейчас же лето!

– Кто празднику рад, тот накануне пьян! Почему бы Новый год в июле не отпраздновать?

– Это ты так пошутил? – угрожающе спросил мужчина с золотыми коронками во рту. – Шути, шутник, только смотри, как бы хуже не стало.

– Погоди! – остановил его второй азербайджанец. – Вы запомните: если армяне пойдут на штурм поселка, мы их всех перебьем, никого в живых не оставим.

– Никто в поселок из города не зайдет. Мы не пропустим.

Мужики коротко переговорили между собой на родном языке и ушли в поселок.

Наступила подозрительная тишина. В городе смолкли выстрелы, чувствовалось, что взбунтовавшийся неизвестно из-за чего народ успокоился, выплеснул накопившуюся ненависть и разошелся по домам спать.

Воронов с двумя одногруппниками забрался на невысокую гору за КПП, откуда был виден почти весь поселок. На Степанакерт опустилась ночь. Небо над горой украсили яркие южные звезды. Огни в окнах киркиджанских жителей постепенно гасли.

Воронова клонило в сон, но он переборол себя и бодрствовал на вершине горы до наступления утра. В девять часов за ним приехал на штабном УАЗе Сват.

– Поехали! Архирейский ждет тебя, – сообщил он.

– Как остальные? – спросил Виктор.

– Придется подождать, когда Доктор Зорге транспортом обеспечит. Мужики, я вам завтрак привез! – крикнул Сват остаткам оперативного взвода и вытащил из салона УАЗа сумку из-под бронежилета, наполненную консервами.

По дороге в школу Воронов поинтересовался, как происходили события в расположении отряда.

– Все на удивление быстро улеглось. На трассе, там – да, там побоище было со стрельбой. Калачевская бригада на помощь пришла, если бы не они, неизвестно, чем бы дело закончилось. У нас же все нормально было, только столовую вдребезги разнесли. Вчера по столовой дежурили Биче-Оол и Батуев. Они, как увидели, что толпа собирается столовую штурмом брать, так через задний ход выбежали. Бегут, а им в след кричат: «Бей турок!» Бичу камнем по колену попали, он теперь из себя раненого изображает, на кровати лежит, стонет.

– Интересненько! – сказал Воронов. – Биче-Оол – тувинец, Батуев – бурят. Ни на турок, ни на азербайджанцев они не похожи…

– Ворон! – перебил его Сват. – Эта заварушка вообще ни на что не похожа. На нашем этаже, где мы спим, стекла побили, а в школьной столовой и в учебных классах не тронули. Странно, правда? Столовую на улице разгромили, но нашим пацанам дали возможность убежать. Если бы они хотели расправиться с нарядом по кухне, то окружили бы столовую и забили бы камнями до смерти и Бича, и Батуева. Сопунов скомандовал разогнать толпу. Как только мы выбежали на улицу, подростки тут же бросились врассыпную и больше не появлялись. Странный какой-то мятеж, правда?

Власти НКАО, предоставив в распоряжение отряда дальневосточников среднюю школу, закрыли на замок школьную столовую и запретили ею пользоваться. В качестве столовой предложили использовать бывшее уличное кафе, расположенное метрах в восьмистах от школы. Если бы отряд жил по зимнему распорядку, то никакого кафе бы не хватило разместить одновременно 460 человек. Летом в Степанакерт приехало меньше слушателей, из которых почти половина пребывала вне расположения – на КПП, так что в небольшом кафе в три смены можно было поесть.

По дороге в школу Воронов осматривал улицы, но никаких следов вчерашних беспорядков не видел. Ни баррикад, ни пожарищ – ничего, словно вчера был обычный скучный день.

5

События 10 июля развивались так. Утром к стадиону десятой школы подъехал самосвал и вывалил на землю полкузова битых кирпичей и булыжников. Никто из дальневосточников этому странному событию значения не придал. Мало ли что собрались делать с половинками кирпичей местные жители!

В Степанакерте было много диковинного, чего не увидишь в Хабаровске. Здесь, например, мужики жарили шашлыки не выходя из дома. Когда парни в первый раз увидели пламя на четвертом этаже многоквартирного дома, они подумали, что это пожар. Оказалось, нет! Хозяин квартиры гостей ждал. Для приготовления шашлыка у него была плоская жаровня, закрепленная на трубе метра полтора длиной. Труба была прикреплена к балкону шарниром. Для приготовления шашлыка на жаровню укладывали дрова, поджигали их и выставляли трубу перпендикулярно балкону. После того как дрова прогорали, жаровню подтягивали к балкону и жарили мясо.

Так что куча кирпичей на стадионе особого внимания не привлекла.

Примерно в 17.30 со стороны Шуши в направлении города Агдам по трассе ехали автомобили КамАЗ и ЗИЛ, скрепленные между собой жесткой сцепкой. У ЗИЛа накануне сломался двигатель. Починить его можно было только в заводских условиях или, на худой конец, на автобазе, где было соответствующее оборудование. В армянском Степанакерте азербайджанцы из Шуши починить автомобиль не могли, вот и потянули его в Агдам.

Примерно в километре от въезда в Степанакерт грузовики из Шуши догнал легковой автомобиль. Из пассажирского окна высунулся ствол охотничьего ружья. При обгоне грузовиков прозвучал выстрел сразу из двух стволов. Осколками стекла и дробью водитель КамАЗа был ранен в голову. Истекая кровью, он прибавил хода и остановился около КПП № 22, который контролировал въезд в Степанакерт. Легковой автомобиль обогнул грузовики и, не останавливаясь на КПП, свернул в город.

У поста хабаровчан окровавленный водитель КамАЗа выскочил из машины и бросился к слушателям:

– Помогите! Я ранен! Меня из ружья обстреляли.

Следом за ним из кабины ЗИЛа выпрыгнул второй водитель, обежал дежурного слушателя и спрятался за вагончиком КПП. Старшим наряда в эту смену был слушатель Агальцов, крупный молодой мужчина, медлительный и добродушный.

– Заходи внутрь! – велел он водителю. – Сейчас мы тебе раны обработаем, расскажешь, что случилось.

Антиподом Агальцова был его одногруппник Сергей Никитин, невысокого роста, подвижный холерик, частенько принимавший решения раньше, чем обдумывал их последствия. Никитин первым заметил спускающуюся со склона горы от Степанакерта толпу молодежи.

– По-моему, сейчас начнется! – крикнул он и бросился в вагончик за автоматом.

На КПП несли дежурство десять человек, вооруженных одним автоматом с двумя магазинами, резиновыми палками, касками и щитами на каждого человека. Такой странный набор средств защиты был предписан инструкцией МВД СССР. Автор инструкции составил ее, не выходя из теплого московского кабинета. Этот высокопоставленный милицейский чиновник считал, что один вид милиционера с резиновой палкой и щитом, в каске мгновенно утихомирит любого разбушевавшегося мятежника, а десять слушателей способны разогнать толпу человек в сто. Ничего подобного на практике, конечно же, не было. В смутное время, когда законы перестают действовать, только сила может сломить силу. У КПП сила была на стороне степанакертской молодежи.

С горы к трассе спустились человек тридцать, вооруженных палками с гвоздями, камнями, взрывпакетами и бутылками с горючей смесью.

– Э! Зачем вы прячете этих турок? – кричали подростки. – Они приехали нас убивать, а вы за них заступаетесь? Валите, откуда приехали! Мы тут сами порядок наведем.

– Спокойно, народ! – вышел к молодежи Агальцов. – Сейчас разберемся.

Ответом ему был град камней. Агальцову попали по каске и плечу, он был вынужден отбежать к вагончику КПП. Со звоном разбилась об асфальт бутылка, вспыхнула горючая смесь под КамАЗом. Раненый водитель взвыл, увидев, как его кормилец-грузовик начинает полыхать. Кто-то из толпы швырнул к вагончику взрывпакет, взорвавшийся с оглушительным грохотом.

Ситуация стала настолько критической и непредсказуемой, что Никитин наплевал на запрет первым применять оружие и дал из автомата короткую очередь в воздух. Подростки, как по команде, развернулись и лихо взбежали на гору.

– Ты рехнулся? – спросил опешивший Агальцов у Никитина. – На кой черт ты стрелять начал?

– Вызывай подмогу! – завопил в ответ Никитин. – Ты что, не видишь, что они не ушли и ждут подкрепления? С одним автоматом мы перед большой толпой не устоим! Растерзают на куски и по трассе разбросают.

Тем временем по Степанакерту разнеслась весть о том, что из Шуши громить город выдвинулась колонна КамАЗов с мужиками, вооруженными ружьями и ножами. Местные мальчишки заметили вторжение и попытались преградить дорогу, но милиция из Хабаровска открыла по детям огонь из автоматов. Один подросток был тяжело ранен и доставлен в больницу.

Город от таких известий вспыхнул, как спичка. Несколько сот человек пошли на штурм КПП № 22. Одновременно камни и кирпичи полетели в окна десятой школы и за забор воинской части, где дислоцировалась Калачевская бригада и где находилось руководство ВОГ[4].

Переговоры КПП № 22 и школы по радиостанции ни к чему не привели: по каким-то причинам рация в десятой школе не смогла принять сообщение, мешали помехи в эфире. Дрожащими от возбуждения руками Агальцов переключил канал и связался с дежурной частью ВОГ. Ответивший ему офицер внутренней службы с полуслова понял, что происходит.

– Держитесь! – обнадежил он. – Мы выдвигаемся!

Толпе у воинской части быстро надоело кидать камни за высокий бетонный забор. Какой интерес бросаться камнями, если не видишь, попал в кого или нет? Осыпав проклятьями и угрозами невидимых с улицы солдат, мятежники разошлись.

Командир оперативной бригады подполковник Колиберенко, ни с кем не советуясь, приказал оперативной роте выдвинуться на помощь хабаровскому наряду на КПП. Ворота воинской части распахнулись, две дежурные БМП-2 с солдатами взвода оперативного реагирования на броне рванули в сторону трассы Шуша – Агдам. Минут через десять за ними выехали три ЗИЛа с полностью экипированными бойцами внутренних войск.

В ожидании подкрепления Агальцов вновь попытался связаться со школой. Связь восстановилась. Агальцов доложил обстановку. Именно этот разговор услышал Архирейский на горе Киркиджана и бросился с частью сил на выручку попавшим в осаду слушателям.

За час до наступления темноты у КПП № 22 практически одновременно сошлись десятки разгоряченных мужчин. С горы, из Степанакерта, на трассу спустились примерно три сотни человек с палками и ружьями. Дорогу им преградили две БМП Калачевской бригады. Солдаты спешились, приготовили резиновые дубинки к бою.

Колиберенко, примчавшийся на КПП раньше грузовиков с солдатами, приказал толпе разойтись. В ответ полетели камни, пустые бутылки и взрывпакеты. Колиберенко при выходе в город или выезде на задание сопровождали два плечистых сержанта с автоматами. Не дожидаясь приказа, они открыли огонь в воздух. Толпа заметалась по дороге. Солдаты взялись за дубинки. Кому-то из мятежников перепало по хребтине, кто-то из солдат получил палкой в ответ. Начался хаос, бессмысленное броуновское движение десятков разъяренных мужчин, зажатых на узком отрезке трассы между двумя невысокими горами. Местная милиция, Архирейский и грузовики с солдатами прибыли практически одновременно. Патрульный милиционер Степанакертского УВД выхватил пистолет из кобуры и повернулся в сторону Никитина. Архирейский передернул затвор автомата.

– Только попробуй выстрелить! – пригрозил он.

Прибывшие солдаты внутренних войск оцепили КПП и начали выдавливать мятежников в направлении города. Неожиданно из толпы раздался громкий выкрик на армянском языке. Бунтовщики тут же побросали палки и убежали в город. На этом Первый степанакертский мятеж закончился.

6

На другой день начальник войсковой оперативной группировки генерал Коломийцев провел совещание, докладчиком на котором был начальник УВД НКАО полковник милиции Туманянц.

«Вот кому не позавидуешь! – подумал Архирейский. – Туманянц – слуга двух господ. С одной стороны, он вынужден выполнять указания «Крунк» – в армянском Степанакерте он не может действовать иначе, не может пойти против воли своего народа. С другой стороны, он офицер милиции и обязан беспрекословно исполнять приказы вышестоящих начальников из МВД Азербайджанской ССР. Формально Баку может снять его с должности в любое время, только кого вместо него поставить? Азербайджанец в кресле начальника УВД НКАО не просидит и дня».

– Вчерашние беспорядки были спровоцированы неизвестными лицами, – начал доклад Туманянц. – На трассе Агдам – Шуша из легкового автомобиля был обстрелян грузовик с водителем-азербайджанцем. Мы полагаем, что это совершили экстремисты азербайджанской национальности с целью вызвать волнения в Шуше и Агдаме. Группа степанакертской молодежи из любопытства вышла посмотреть на обстрелянный грузовик. Слушатели из Хабаровской школы, не разобравшись в обстановке, открыли предупредительный огонь из автоматов. Провокаторы тут же распространили слух о том, что один из мальчиков ранен и доставлен в больницу. Дальнейшие события носили характер массового хулиганства, политической подоплеки не имели. Хочу отметить, что военнослужащие Калачевской оперативной бригады излишне жестко действовали при разгоне любопытствующей молодежи. Они применили против безоружных людей резиновые дубинки, стреляли в воздух. У меня для доклада все.

Генерал Коломийцев задал несколько уточняющих вопросов и, сославшись на занятость, закончил совещание. На выходе из приемной начальника ВОГ адъютант генерала попросил Архирейского пройти в продовольственный отдел, подписать аттестат на поставку мясных консервов.

– О, мне тоже надо аттестат подписать! – вспомнил Колиберенко. – Пойдем, Вадим Петрович, я покажу, где находится продовольственный отдел.

– Как-то странно совещание прошло, – задумчиво сказал Архирейский. – Туманянц нас оклеветал, а генерал даже не дал слова в оправдание сказать.

– Политика! – прокомментировал совещание Колиберенко. – Нам сюда!

Вместо продовольственного отдела они вошли в небольшой кабинет, сели на стулья, расставленные вдоль стены. Через несколько минут вошел Коломийцев в сопровождении трех старших офицеров ВОГ.

– Все собрались? – спросил генерал. – Тогда продолжим. В настоящий момент обстановка в Степанакерте такова: местная милиция во главе с товарищем Туманянцем в любую минуту выступит против нас. Провокации будут продолжаться. Интенсивность их и накал будут возрастать. Руководство «Крунк» из Еревана потребовало у местной ячейки «Крунк» добиться наглядных примеров применения силы против мирного населения. В ход пойдет все: дети будут преграждать дороги, подростки – кидать камни, взрослые – стрелять из ружей. Провокаторам надо, чтобы пострадал невинный человек: ребенок, женщина, старик. Если при открытии предупредительного огня будет ранен или, не дай бог, убит случайный прохожий, то вся армянская пресса взвоет: «Солдаты расстреливают мирных жителей Степанакерта!» Будьте осторожны и бдительны! Огонь на поражение открывать только при угрозе жизни военнослужащих.

В переводе с эзопова языка на русский эта фраза означала: «Пока у вас кого-то из подчиненных не ранят или не убьют, в ответ стрелять запрещено!»

– Руководство «Крунк» жаждет крови, – продолжил Коломийцев. – Как только провокация удастся, представители общественности Степанакерта тут же потребуют от Вольского вывода всех войск из города. Если это свершится, то в течение недели в Степанакерте не останется ни одного азербайджанца. Они будут изгнаны, дома их сожжены.

На улице Зорге, где когда-то проживало смешанное население, как предупреждение непонятливым азербайджанцам стояли три сожженных дома. Семьи, жившие в них, вынуждены были уехать в Агдам. После отъезда жильцов двери в жилища были взломаны, газопроводные трубки отсоединены от печей. Как только помещения наполнялись горючим газом, в дом забрасывался факел, и происходил взрыв. От дома оставались только стены. Крыша обрушивалась, все имущество сгорало.

– Товарищ майор! – обратился Коломийцев к Архирейскому. – Что у вас с корреспондентами из Прибалтики?

Архирейский встал, одернул форменную куртку.

– За последнюю неделю почти все посты на КПП доложили, что к ним приезжали взять интервью корреспонденты прибалтийских газет и радиостанций. Командировочные удостоверения и редакторские задания у корреспондентов в порядке. В интервью им было отказано. Слушатели, несущие дежурство на КПП у деревни Дашбулаг, доложили, что, по их мнению, корреспонденты проводили рекогносцировку с целью выяснить способность наряда отразить внешнее нападение.

– Вполне возможно, – согласился генерал. – Вы, товарищ майор, проинструктируйте наряды: с журналистами вести себя вежливо и предупредительно: фотоаппараты не отбирать, фотопленку не засвечивать. Не дай бог, они спровоцируют кого-нибудь на применение силы! Прибалтийские журналисты находятся здесь по поручению сепаратистских национальных фронтов. Их цель – создать в зарубежных средствах массовой информации негативный образ военнослужащего или сотрудника милиции.

Сепаратистские движения в прибалтийских республиках идут по пути мирного выхода из состава СССР. Они делают ставку на митинги протеста, шествия, коллективные письма с требованием предоставить независимость. На их стороне правительства западных стран и многочисленные диаспоры по всей Европе, в Канаде и США. С прибалтийскими журналистами все достаточно ясно: они мелкие провокаторы. Их цель – отвлечь внимание общественности от событий в Прибалтике и сфокусировать его на Карабахе.

С появившимися украинскими журналистами все гораздо хуже. По сведениям нашего разведывательного отдела, в Степанакерт прибыли журналисты средств массовой информации Львовской, Тернопольской и Волынской областей. Цель их приезда не совсем ясна, но одно понятно: ничего хорошего от них ожидать не стоит. Корреспонденты из областей, где поднимает голову бандеровское движение, где националисты открыто требуют предоставления независимости Украине, будут провоцировать военнослужащих всеми доступными методами. Украинские националистические организации – сторонники силового отделения Украины от СССР. Предупредите наряды на постах, чтобы не теряли бдительность и были готовы к любым провокациям, вплоть до обстрелов КПП.

Выйдя от генерала, Архирейский спросил у Колиберенко:

– Кто-нибудь может объяснить, что такое «Крунк», о котором все столько говорят, но никто толком ничего не знает?

– «Крунк» – это «журавль» в переводе с армянского языка. Руководство организации находится в Ереване. Его цель – присоединение Нагорного Карабаха к Армении. Видел плакаты у детей на митингах «Арцах! Миацум! Требуем!»? «Арцах» – это армянское название Карабаха, «Миацум» – процесс воссоединения Карабаха с Арменией.

«Крунк» – это неформальная организация. У нее нет устава или выборного руководства. В «Крунк» в Степанакерте входят руководители промышленных предприятий, деятели культуры, общественники. Туманянц, как докладывают разведчики моей бригады, также является членом «Крунк». До вчерашнего дня они делали ставку на мирное решение проблемы, но, видно, поняли, что митингами и забастовками ничего не добьешься. Теперь их задача – выжить нас из города и устроить этническую чистку в Степанакерте, а потом и по всему Карабаху.

– На что они надеются? У нас еще достаточно сил и решимости, чтобы ликвидировать любой мятеж.

– «Крунк» частично финансируют и морально поддерживают богатые представители армянской диаспоры из Франции. Шарль Азнавур зря, что ли, приезжал, с детьми у фонтана песни пел? Это он всему армянскому народу послание от французских братьев передал: «Мы – с вами! Действуйте решительнее, и Миацум состоится». Чую, наступают «веселые» времена! Скоро на стрельбу обращать внимания не будем. Вадим Петрович, у меня есть личная просьба: как только на каком-нибудь из твоих КПП засветятся журналисты из Западной Украины, дай знать! У меня к этим господам особое отношение. Мне есть что им припомнить.

Разведка внутренних войск не ошиблась в прогнозах. После двух дней передышки стрельба на окраинах Степанакерта стала происходить каждый вечер. Кто в кого стрелял – непонятно, но сам факт ружейной пальбы нервировал посты на КПП, заставлял постоянно быть начеку.

…Пока у генерала Коломийцева шло совещание, на КПП № 22 прибыла следственно-оперативная группа прокуратуры НКАО. Осмотр места происшествия затянулся на пару часов. Бегло осмотрев сгоревший КамАЗ, сотрудники прокуратуры тщательным образом прочесали каждый метр у КПП и нашли несколько автоматных гильз.

– Нам надо взять объяснение у слушателя, который стрелял, – сообщил следователь прокуратуры, немолодой седой мужчина с манерами потомственного интеллигента.

– Даже не вздумай рот открыть, – сквозь зубы процедил Агальцов. – Ты же сам видишь, что их только гильзы интересовали, а на сожженный грузовик – наплевать.

Никитин совету одногруппника не внял.

– Чего бояться? – запротестовал он. – Я закон не нарушал, по людям не стрелял. Почему я должен за чью-то спину прятаться?

– Мужики, вы что, как дети малые! – обратился к ним следователь. – Была заварушка, была стрельба. Рапорт милиционера патрульной службы о массовом хулиганстве зафиксирован в книге происшествий УВД НКАО. Чтобы вынести постановление об отказе в возбуждении уголовного дела, нам необходимо получить объяснение слушателя, открывшего предупредительный огонь. Вы же будущие следователи, должны порядок разрешения сообщений знать!

Никитин не заметил подвоха и дал объяснение, как он был вынужден применить огнестрельное оружие для предотвращения массовых беспорядков. Следователь по-товарищески попрощался с нарядом и уехал в прокуратуру.

Через полтора месяца, после отъезда дальневосточников в Хабаровск, прокуратура НКАО возбудила в отношении слушателя Никитина уголовное дело по факту покушения на убийство некого гражданина Мелкумяна, письменно заявившего, что Никитин прицельно стрелял в него из автомата и только чудом не убил. Прокуратура НКАО выслала Никитину несколько повесток с требованием явиться на допрос в качестве подозреваемого. Не добившись результата, карабахские прокуроры стали засыпать прокуратуру Хабаровского края отдельными поручениями с требованием то допросить Никитина, то предъявить ему обвинение, арестовать и этапировать в наручниках в Степанакерт. Хабаровские прокуроры требования коллег из НКАО проигнорировали. Обстановка в стране к сотрудничеству с прокуратурами союзных республик не располагала. С началом Первой Карабахской войны в Степанакерте о Никитине забыли. Своих забот стало хватать.

7

Прошло две недели. Командировка Архирейского подходила к концу. Воронов съездил на железнодорожный вокзал, купил командиру отряда билеты на поезд Степанакерт – Баку. На вокзале не было ни души, даже кассира пришлось искать в служебных помещениях. Поезд из НКАО в столицу Азербайджана ходил практически пустым – желающих выехать из армянского анклава в азербайджанскую часть республики не было.

На смену Архирейскому из Хабаровска должен был прибыть подполковник внутренней службы Немцов, преподаватель кафедры специальной тактики. Сорокапятилетний Немцов был худощавым меланхоличным мужчиной, неинициативным, излишне осторожным. Воронов немного работал с ним зимой и хорошо знал положительные и отрицательные стороны нового командира.

31 июля, за день до отъезда Архирейского, с КПП № 15, расположенного в селе Дашбулаг, сообщили по рации о перестрелке на окраине селения. Командир отряда решил напоследок лично проверить обстановку и разобраться в происшествии. На предложение Сопунова взять с собой взвод оперативного реагирования Вадим Петрович ответил отказом.

– Мало ли что здесь может случиться! – сказал он. – Оперативный резерв всегда должен быть под рукой в расположении отряда, а не в отдаленном поселке. Пусть парни отдохнут, наберутся сил, но будут готовы в любой момент выдвинуться в Дашбулаг.

Истинная причина отказа Архирейского взять сопровождение была вовсе не в защите десятой школы от возможного нападения, а в моральном настрое личного состава. Все чаще слушатели в отсутствие офицеров спрашивали друг друга: «Что мы здесь делаем, кого защищаем, если нас одинаково ненавидят и армяне, и азербайджанцы? Одни считают, что мы не даем им очистить родную землю от врагов, а другие – что мы их плохо охраняем от бесчинствующих националистов. Надо оставить их один на один, пускай сами разбираются, кому какие горы принадлежат». Архирейский, безусловно, знал об этих разговорах и решил лишний раз не дергать отдыхающую смену, дать слушателям возможность заняться своими делами.

Около четырех часов вечера Воронов и Архирейский выехали в Дашбулаг. Шабо, куривший на крыльце школы, нехорошо ухмыльнулся им вслед, словно знал, что их ожидает в далеком поселке, за которым начинались деревни, населенные азербайджанцами.

Зимой у Воронова и Шабо были нормальные отношения. Шабо часто рассказывал об истории Нагорного Карабаха, объяснял суть некоторых местных обычаев, вызывавших изумление у дальневосточников. Например, в кассу магазина стояли две очереди: мужская и женская. Как-то раз слушатели встали в более длинную женскую очередь. Пожилая армянка приказным тоном велела им перейти в мужскую очередь: «Вам нельзя тут стоять! Вы же мужчины».

В марте Шабо с грустью в голосе рассказал, что в окрестностях Шуши азербайджанцы сожгли старинную церковь.

– Скажи, чем церковь-то им помешала? – спросил Шабо. – Мы же мечети не разрушаем, а они…

Воронов стал лихорадочно вспоминать оперативные сводки за прошедшие дни, но в них не было сообщений о поджогах церквей или часовен на территории Карабаха.

– Когда они сожгли церковь? – спросил он.

– В ХVI веке! – совершенно серьезно ответил Шабо.

Говоря о мечетях, специальный уполномоченный степанакертской автобазы лукавил. Мечети действительно никто не разрушал, так как в столице Нагорного Карабаха их просто не было. Ближайшая мечеть дореволюционной постройки была в населенной азербайджанцами Шуше. Эта мечеть не использовалась по прямому назначению – внутри нее располагался музей Ленина, никогда в Карабахе не бывавшего.

В первых числах апреля, когда Воронов готовился к отъезду в Хабаровск, его отношения с Шабо резко и окончательно испортились. В этот день перед обедом началась демонстрация детей и школьников младших классов. Построившись в колонну, ребятишки раз за разом ходили вокруг кинотеатра, скандируя: «Арцах! Миацум! Требуем!» В руках дети держали плакаты с призывом к воссоединению с Арменией. Возглавлявшая процессию девочка лет двенадцати несла репродукцию центральной части картины Рафаэля «Сикстинская Мадонна».

Детские крики быстро надоели слушателям, и они ушли внутрь кинотеатра. На крыльце остались только Воронов и Шабо.

– Почему дети вокруг кинотеатра ходят? – по-товарищески поинтересовался Виктор. – Мы же ничего не решаем. Шли бы в центр города, у Вольского независимости требовали.

– Это же дети! – ответил диспетчер. – Где хотят, там и ходят.

Воронов, глядя на очередной заход колонны к кинотеатру, усмехнулся:

– Дети хотят присоединиться к Италии? «Сикстинская Мадонна» – это же итальянская картина.

Доктор Зорге буквально взорвался от гнева.

– Ты ничего не понимаешь! – завопил он. – Эта картина – символ нашей матери-Армении, а не Италии! Если бы твой народ страдал столько, сколько страдаем мы, ты бы не зубоскалил…

Воронов не стал дослушивать Шабо и ушел в кинотеатр.

…На выезде из Степанакерта Воронов сказал Архирейскому:

– Что-то Доктор Зорге подозрительно ухмылялся, когда мы в машину садились.

– Не обращай внимания. Они сейчас все на нас волком смотрят… Виктор, ты в Карабахе пробыл больше меня. Ты заметил, как изменилось отношение местного населения к нам?

– Конечно! Зимой в частном секторе армяне предлагали пешим патрулям зайти погреться, чаем угощали. Сейчас на порог не пустят, стакан воды не дадут.

– Они чувствуют за собой силу, но никто не поймет какую.

Около КПП № 17, на повороте в азербайджанское селение Ходжалы, Архирейский остановился, спросил у офицера, командовавшего нарядом, об обстановке.

– Все спокойно, – доложил лейтенант, преподававший в Хабаровске уголовное право. – Шпана иногда хулиганит, забрасывают армянские машины камнями, а так – никаких эксцессов!

С первых дней в НКАО Воронов никак не мог понять, как местные жители с уверенностью определяют, кто за рулем мчащегося на большой скорости автомобиля: азербайджанец или армянин. Как-то армянские гаишники на посту на выезде из Степанакерта объясняли Виктору, что по форме головы можно точно определить национальную принадлежность водителя, но Воронов анатомических особенностей строения черепа человека не понял. Не то воспитание было у Виктора, чтобы людей по форме затылка различать.

Асфальтированная дорога на Дашбулаг шла по окраине Ходжалы: с одной стороны – частные дома, с другой – бескрайнее поле с редкими бахчевыми посадками. Примерно посередине села дорогу преградила баррикада, возведенная из бревен и ящиков. Около нее дежурили с десяток мужчин с увесистыми палками.

– Куда едем? – спросил склонившийся к пассажирскому окошку небритый дружинник.

– Тебя спросить забыли! – с вызовом ответил Воронов. – Разбирайте баррикаду, или мы БМП вызовем и все заборы вдоль дороги снесем.

– Зачем так грубо отвечаешь? – обиделся мужик. – Я тебе что, друг или знакомый? У тебя еще молоко на губах не обсохло таким тоном со старшими разговаривать.

Пожилой азербайджанец в поношенном пиджаке заглянул внутрь салона, удивился увиденному и велел освободить проезд. За рулем «Москвича» сидел Архирейский в форме майора милиции, а на пассажирском сиденье с автоматом на коленях – Воронов. Со стороны могло показаться, что офицер милиции был водителем у сержанта. Объяснение этому странному сочетанию было простое – Архирейскому нравилось быть за рулем. Личного автомобиля у него не было, вот он и оттачивал навыки водительского мастерства на служебном «Москвиче».

На выезде из Ходжалы располагался КПП № 16, на котором несли службу хабаровчане.

– Что за бардак у вас творится на дороге? – раздраженно спросил командир отряда у старшего по КПП.

– Опять баррикаду успели возвести? – вопросом на вопрос ответил старшекурсник. – Мы ничего не можем сделать. Они преграждают дорогу в километре от нас, вне нашего поста.

– Ладно, потом разберемся, – пробормотал Архирейский и вывел автомобиль на прямой участок трассы, ведущий в Дашбулаг.

Дашбулаг был большим армянским селом со своей начальной школой, двумя магазинами и сельсоветом. На въезде в него стоял двухэтажный бесхозный дом, когда-то принадлежавший зажиточной азербайджанской семье. Этот дом был не таким роскошным, как двух– или трехэтажные особняки в Степанакерте, но по размерам и местоположению подходил для организации в нем круглосуточной службы. Напротив дома, у склона горы, стояла БМП-1. Особенностью дашбулагского КПП было отсутствие бетонных блоков на дороге и шлагбаума.

Архирейский оставил автомобиль рядом с БМП, прошел в дом. Дежурный офицер майор Павлушов доложил о происшествии на окраине Дашбулага:

– Стрельба с перерывами шла около часа, потом все стихло. Местный участковый съездил на окраину села, нашел несколько ружейных гильз. Пострадавших нет. Кто в кого стрелял, неизвестно.

Еще по зимней командировке Воронов помнил, что сельскую ячейку «Крунк» в Дашбулаге возглавлял директор начальной школы. Участковый милиционер, директор магазина и агроном были его помощниками.

Архирейский и Воронов отдохнули с дороги, попили чаю с галетами и собрались в обратный путь. На улице стемнело. В селе зажглись окна домов. Над крыльцом КПП включили освещение. «Москвич» и БМП остались в темноте, почти невидимые на фоне горы.

Командир отряда попрощался с нарядом и пошел к машине. Виктор – следом. Не успели они пересечь асфальтированную часть дороги, как с горы напротив ударила автоматная очередь.

Архирейский среагировал первым. Он не раздумывая бросился на землю и по-пластунски пополз к дому, под прикрытие стен. Воронов, упустивший благоприятный момент, побежал к БМП и залег возле гусеницы. Вторая очередь пришлась по броне БМП. Было слышно, как пули с визгом отскакивают от корпуса и улетают куда-то в темноту. Рядом с Виктором залег дежуривший на посту однокурсник Грачев.

– Серега, это же с того пригорка стреляют? – спросил Воронов. – Дерни сюда солдата, пусть заведет БМП, и мы этого стрелка раздавим к чертовой матери!

– Не получится! – отозвался Грачев. – В БМП солярки нет. Мы ее еще в прошлую смену на «тутовку» поменяли.

Воронов выругался матом и занял позицию за десантным отделением боевой машины, стал выжидать новой автоматной очереди с пригорка. Неизвестный стрелок не заставил себя долго ждать. Не успел Виктор передернуть затвор и изготовиться к стрельбе, как по броне вновь застучали пули. Воронов ответил несколькими короткими очередями. Стрелял он не прицельно, а в сторону горы, примерно в то место, где из дула вражеского автомата вырывалось пламя.

Противник, почувствовав отпор, перенес огонь на корму БМП. Воронов загодя отполз от опасного места и обстрелял врага с новой позиции. Перестрелка длилась несколько минут и закончилась так же внезапно, как началась.

Выждав несколько минут, Воронов одним рывком добежал по темноте к дому. Проверил магазин. В нем не осталось ни одного патрона. В пылу скоротечного боя он не заметил, как расстрелял по невидимому противнику весь боекомплект.

Стрельба стихла. Наступила тишина. Стал отчетливо слышен убаюкивающий стрекот ночных кузнечиков.

Наряд на КПП опомнился и занял оборонительную позицию. Вооруженный автоматом слушатель залег около дома. Воронов вставил в автомат новый магазин. Наблюдавший за пригорком боец доложил, что в темноте просматриваются огоньки фонариков: неизвестные террористы на горе что-то искали, не боясь себя обнаружить.

Архирейский, которому было неудобно за бегство с поля боя, забрал автомат Воронова и высадил весь магазин в людей на пригорке. Огоньки тут же потухли и больше не появлялись.

– Кажется, сегодня мы никуда не поедем, – всматриваясь в темноту, сказал Архирейский.

– Рапорт о применении оружия составлять? – спросил старший наряда.

– Утром решим. А пока… Где тут можно прилечь?

Архирейский лег на втором этаже. Грачев кивком головы предложил Воронову выйти на улицу переговорить.

– Ворон, – сказал он, – этот автоматчик на горе конкретно вас ждал. Вечером, пока еще светло было, он бы без труда половину наряда перестрелял. Кто-то его из наших навел.

– Да ну… – не поверил Виктор.

– Послушай, что тут в последние дни было, и сам реши, есть у нас крыса в наряде или нет. Вначале местный участковый два вечера у нас сидел, о жизни в Хабаровске расспрашивал, а сам только по сторонам зыркал, словно искал, кто ему условный знак подаст. Потом на посту остановили «Жигули» с львовскими корреспондентами. Я сам у них документы проверял, все в ажуре, не подкопаешься. Корреспонденты хотели взять интервью у кого-нибудь из слушателей, но мы им отказали, и они уехали в сторону азербайджанских сел. Назад еще не возвращались.

– Вы машину у них проверяли? – спросил Воронов.

– Багажник осмотрели, но там ничего подозрительного не было. Ворон, участковый каждый день куда-то уезжает. Его-то мотоцикл никто не проверяет, можно полную люльку оружием и боеприпасами загрузить. Слушай дальше! Сюда, на КПП, периодически приезжают то проверяющие из ВОГ, то представители областной милиции, то Сопунов с новой сменой. Откуда бы стрелок на пригорке знал, что приехал именно командир отряда?

– Какой смысл Архирейского обстреливать? Что это даст?

– В селе ходит слух, что как только хабаровскую школу начнут по-настоящему обстреливать, так мы пост с села снимем и на Дальний Восток вернемся.

– Опа! – догадался Воронов. – Теперь я понял суть провокации. Архирейский завтра уезжает. Можно пустить слух, что он испугался и первым сбежал в Хабаровск.

– Об его отъезде только наши знали. Мы вчера весь вечер обсуждали, кого новым командиром отряда пришлют.

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

– Никого! Я душой не могу поверить, что кто-то из одногруппников работает на «Крунк» или бандеровцев, но факты говорят сами за себя. Как только вы собрались уезжать, так вас тут же обстреляли.

– Ты не помнишь, кто где находился перед началом обстрела?

– Знать бы, где упадешь, соломки бы постелил! Я на улице был, еще два человека – на крыльце, а остальные – черт знает где, но около КПП или внутри него. Долго ли условный знак стрелку на пригорке подать? Закурил сигарету, помахал рукой, вот тебе и проблесковый маячок метров на пятьсот. Можно фонариком в окно условный сигнал подать. Да мало ли что можно сделать!

– Ты запомнил, как выглядели корреспонденты?

– В машине было трое: местный водитель и два мужика лет по сорок. Одного я хорошо рассмотрел, а второго не запомнил, слишком уж у него неприметная внешность. На словах я тебе никого из них описать не смогу, а одного корреспондента, самого активного, я лучше нарисую.

Грачев хорошо, даже профессионально рисовал. Портреты у него получались просто замечательные, с характерными признаками человека. Воронова он как-то нарисовал в образе кудрявого рок-певца с массивным крестом на шее. Виктору рисунок понравился, и он оставил его среди личных бумаг. Бурята Дамбаева Грачев изобразил в длиннополом халате с чалмой и четками в руках. Дамбаев обиделся: «Какой я тебе муфтий! Я буддист, а ты меня в мусульман записал».

На трассе из Ходжалы появился свет фар грузового автомобиля. Воронов велел Грачеву разбудить Архирейского, а сам скомандовал дежурным слушателям натянуть светоотражающую веревку поперек дороги.

На грузовике прибыл взвод оперативного реагирования из Калачевской бригады.

– У вас стреляли? – спросил выпрыгнувший из кабины «Урала» лейтенант внутренних войск.

– У нас. Только мы подмогу из ВОГ не вызывали, – ответил Архирейский.

В двух словах он рассказал о скоротечном бое в темноте, поинтересовался, откуда в Степанакерте стало известно о перестрелке.

– Дальше по дороге будет азербайджанское село, – пояснил офицер. – Там у нас пост. Дежурный по КПП сообщил, что рядом с селом идет автоматная перестрелка, вот мы и выехали узнать, что к чему.

Из темноты, как черт из табакерки, появился местный участковый, неизвестно где прятавшийся весь вечер и начало ночи.

– Я бы не советовал вам ехать ночью по дороге через лес, – сказал он. – Мало ли что!

Армейский лейтенант отмахнулся от его здравого совета и уехал с солдатами в темноту. Воронов уселся на броне БМП и стал ждать рассвета.

8

Чуть забрезжил рассвет, Архирейский и Воронов пошли на пригорок осмотреть место, откуда по ним вели огонь. У одиноко торчащего валуна они обнаружили россыпь гильз от автомата Калашникова калибром 7,62 мм, чуть поодаль – следы крови на камнях.

Пока Архирейский рассматривал капли крови и прикидывал, кто – он или Воронов – ранил или убил человека на пригорке, Виктор заметил крупного скорпиона, вылезшего из-под камня погреться на солнце.

Ловля скорпионов была любимым развлечением в отряде. Опасных членистоногих с загнутым хвостом высушивали, помещали на хранение в баночки или пустые мыльницы. «Будет что показать родственникам, когда вернемся! Пусть знают, в каких условиях мы службу несли», – говорили ребята. Для ловли скорпиона у Воронова не было с собой самого необходимого – коробочки или банки, куда можно было загнать ядовитую тварь, но любопытство пересиливало.

Виктор нагнулся и рядом со скорпионом увидел блокнот с интересным гербом на обложке. Незаметным движением Воронов подобрал его и спрятал в карман форменных брюк. Отойдя на пару шагов, он прикинул, при каких обстоятельствах неизвестный стрелок или его сообщник потеряли блокнот, и картина ночного боя предстала перед ним в новом свете.

В первый же день приезда во вторую командировку Воронов обратил внимание, что армейские офицеры и солдаты роты спецназначения не заправляют брюки в берцы, а носят их навыпуск. Охранники Колиберенко объяснили, почему они так делают.

– При действиях в горах шнурки на берцах цепляются за колючки, равновесие теряется, можно упасть. Если выпустить брюки поверх голенищ, то колючки в худшем случае порвут материю, но ты останешься на ногах.

Неизвестный стрелок был на пригорке в обуви со шнурками. При отступлении он зацепился в темноте за колючки, упал и выронил блокнот. Отойдя на безопасное расстояние, он обнаружил, что потерял блокнот, и решил вернуться за ним. Поискам помешал Архирейский, открывший огонь по свету фонариков. Скорее всего, именно Вадим Петрович ранил вражеского автоматчика или его приятеля, корректирующего огонь.

– Вот черт! – подал голос Архирейский. – Мы с тобой, кажется, эту сволочь зацепили. Если сообщим в ВОГ, сюда примчатся прокуроры, начнут расследование, и мой отъезд сорвется.

Архирейский в последние дни командировки мысленно был уже дома, в кругу семьи. Оставаться на неопределенный срок в Карабахе он явно не хотел.

– Это не обязательно кровь человека, – подал идею Воронов. – Овца или коза могли поранить ногу, и вообще, кто сказал, что это – кровь?

– Пожалуй, ты прав, – охотно согласился командир отряда. – Не будем раздувать из мухи слона! Особистам из ВОГ не обязательно знать, что мы нашли какие-то странные пятна. Дай-ка автомат!

Архирейский прикинул по расположению гильз, какую позицию занимал стрелок у камня, лег на землю, прицелился.

– Судя по всему, – сказал он, – неизвестные бандиты хотели только попугать нас, спровоцировать на ответные действия. Вчера перед отъездом мы вышли на крыльцо. Свет лампы над входом в КПП отбросил наши тени на дорогу. Потом мы пошли через освещенный участок… Если бы стрелок хотел, он бы нас обоих одной очередью в решето превратил. Во всяком случае, в одного из нас он бы мог прицельно попасть, но не стал этого делать.

– Может, этот террорист просто-напросто стрелять не умеет? – возразил Воронов. – В сумерках расстояние до цели искажается. Хотел попасть в нас – взял выше, потом скорректировал огонь и начал обстреливать БМП.

– Не будем гадать! – Архирейский встал, вернул автомат Виктору. – Пошли, нам пора возвращаться.

– Может, гильзы соберем? – предложил Воронов. – Без них будет непонятно, откуда ночной бандит стрелял.

Командир отряда намек понял – без гильз привязать бурые пятна на камнях к конкретному месту будет невозможно. Воронов и Архирейский собрали гильзы, спустились к КПП. Там уже вертелся участковый, высказывал предположения, кто бы мог обстрелять пост ночью.

– Азербайджанцы это были! – уверял он. – Навели шуму и к себе в деревню вернулись. Надо у них тотальный обыск устроить, каждый дом проверить, в каждый курятник заглянуть. Не могли они автомат далеко увезти! Он где-то в деревне хранится.

– Мы доложим о происшествии генералу Коломийцеву, – пообещал инициативному участковому инспектору милиции Архирейский. – Решение обыскать целую деревню – только в его компетенции.

На обратном пути азербайджанские дружинники в Ходжалы без напоминания разобрали баррикаду на дороге и вновь собрали ее, как только «Москвич» с хабаровчанами скрылся из виду.

Архирейский написал рапорт, что ночью был обстрелян неизвестным автоматчиком, и уехал на вокзал. Его сообщение в ВОГ занесли в журнал боевых действий, но мер реагирования принимать не стали. Автоматная стрельба в те дни в НКАО была еще редкостью, зато ружейной пальбы и подрывов гражданской инфраструктуры хватало – каждый день посты сообщали о перестрелках в селах и на окраинах городов.

В расположении отряда Воронов закрылся в помещении штаба, достал рисунок, который незаметно от окружающих дал ему Грачев. На вырванном из тетради листе разлинованной в клетку бумаги талантливый слушатель наскоро изобразил мужчину лет тридцати пяти – сорока, с волевым подбородком, густыми, сходящимися у переносицы бровями.

Судя по лицу, незнакомец принадлежал к южнославянской этнической группе, а возможно, был смешанных кровей. Рисунок, выполненный авторучкой, был настолько хорош, что Воронов при встрече с уверенностью опознал бы «львовского корреспондента».

После изучения рисунка Виктор достал блокнот в красной дерматиновой обложке. На лицевой стороне ее заводским способом был нанесен герб, похожий на трезубец с мечом вместо центрального зубца. Герб был Воронову незнаком, раньше он никогда не встречал его.

Открыв блокнот, он обнаружил спрятанную под обложкой небольшую фотографию, на которой были запечатлены мужчина и женщина, сидящие перед объективом фотографа плечом к плечу, как близкие родственники или хорошие друзья. И мужчина, и женщина были очень серьезными, словно фотографировались на паспорт, а не на любительский снимок.

Женщине было лет тридцать, не больше. Она была упитанной, с пухленькими щечками, маленькими глазками и густыми бровями, сходящимися у переносицы. Судя по намечающемуся второму подбородку, женщина страдала начальной стадией ожирения, а может, просто любила хорошо поесть и поспать после сытного обеда.

Мужчина был Воронову уже знаком – именно его изобразил на своем рисунке Грачев. Виктор долго рассматривал фотографию и не мог понять, что общего у загадочного львовского корреспондента и молодой женщины, но что-то общее у них, без сомнения, было. Виктор отложил фотографию и стал листать блокнот. На первой странице авторучкой владелец блокнота написал крупными печатными буквами лозунг на украинском языке: «…Героям слава!»[5] Лозунг показался Воронову избыточно патриотичным и даже хвастливым, чем-то напоминающим «Слава КПСС!».

«Это себя он героем считает? – удивился Воронов. – Или в его понятии герои – это бойцы, преданные трезубцу с мечом? Чей это герб? Или это не герб, а зашифрованный символ? А бабенка-то с ним на фотке мордастенькая! Чувствуется, полкастрюли вареников навернет и добавки попросит».

На следующих листах были схемы КПП на окраинах Степанакерта, в селах Ходжалы и Дашбулаг. Два рисунка изображали фронтальную проекцию рельефа местности у КПП № 22 и № 15.

«Около КПП № 22 начался Первый степанакертский мятеж, – стал рассуждать Воронов. – КПП № 15 – это Дашбулаг. Что между ними общего? Оба КПП стоят в низине, окружены невысокими горами. Остальные КПП расположены либо на равнинном участке местности, либо имеют гору только с одной стороны».

На горизонтальных схемах КПП № 22 и № 15 от одной из гор в направлении КПП расходились пунктирные линии с острыми наконечниками на концах. На военных картах так обозначался возможный сектор обстрела с определенной точки. На следующих листах на украинском языке была дана краткая характеристика намеченных для обстрела объектов. Воронов мало что понял из пояснений, но одну фразу перевел: «…тикать из Дашбулага удобнее».

«Конечно, удобнее! – согласился с корреспондентом Воронов. – По проселочной дороге можно незамеченным выехать к азербайджанскому селу, где несут службу солдаты Калачевской бригады. Они с корреспондентами связываться не будут, пропустят без досмотра».

Последние листы в блокноте были исписаны бессмысленным текстом, похожим на шифр.

«Сообщить о находке Сопунову или нет? – решал Виктор. – Пожалуй, подожду, посмотрю, как будут развиваться события. Если Грачев прав и среди его одногруппников есть предатель, то он даст о себе знать… О-па, дошло! На фотографии и у мужчины, и у женщины одинаковый напряженно-испуганный взгляд, словно они вступили в запрещенную организацию и только перед объективом фотографа поняли, на что подписались и какие могут быть последствия в случае провала».

На другой день в отряде разразилась «эпидемия» – кишечная инфекция неизвестного происхождения. Единственным ее проявлением была диарея. Человек, подхвативший инфекцию, каждый час был вынужден бегать в туалет. Боеспособность отряда за одно утро упала до минимума. Оно и понятно, какой из слушателя боец, если он ежесекундно к животу прислушивается?

С началом эпидемии в расположении отряда дефицитом стала обыкновенная бумага, но шустрые слушатели нашли выход из положения – вскрыли школьную библиотеку и пустили на гигиенические нужды годовую подшивку газеты «Советский Карабах».

Прибывший на смену Архирейскому подполковник Немцов, узнав об эпидемии, приказал ротацию нарядов на КПП не проводить, а оставить отдежурившие смены на новый недельный срок. Из ВОГ был вызван врач-эпидемиолог, но такого специалиста в бригадном госпитале не оказалось. Пришлось запросить помощи у местных врачей.

Седой армянин в белом халате осмотрел столовую и уверенно заявил, что массовое расстройство пищеварения у хабаровчан – это следствие нарушения санитарных правил и норм при приготовлении пищи. «Кастрюли лучше мыть надо, тогда и животами маяться не будете!» – с нескрываемым презрением сказал он. Поваром в столовой был Семэн, одногруппник Воронова. До него пищу готовили местные повара, но они куда-то исчезли после начала массовых беспорядков.

– «Крунк» решил наступать по всем фронтам! – с насмешкой оценил исчезновение поваров командир отряда. – Они думают, что мы не сможем организовать приготовление пищи и быстрее уедем в Хабаровск? Найдите среди личного состава повара, или нам придется одними консервами питаться.

Летом в блокадном Степанакерте для дальневосточников консервы были едва ли не самым доступным источником пищи. Закупить продукты в Агдаме или Барды удавалось все реже и реже. На базаре в Агдаме местные торговцы охотно продавали начальнику продовольственной службы отряда овощи, фрукты, мясо и конфеты с тмином. Зимой с доставкой продовольствия проблем не было, а летом вывезти овощи-фрукты из Агдама стало сложнее. Дважды на выезде из города грузовик с продовольствием был остановлен на КПП дружинниками. С криками «Армян кормить поехали?» экстремисты запрыгивали в кузов и выбрасывали продукты на дорогу. Один раз продовольствие помогли отбить местные милиционеры, в другой раз командир Калачевской бригады Колиберенко организовал целую войсковую операцию по закупке продовольствия, но принятые меры ситуацию в целом изменить не могли. Со свежими продуктами в отряде с каждым днем становилось все хуже и хуже. В июле обеспечением отряда продовольствием занялся ВОГ. С армейских складов в столовую завезли крупы и подозрительной свежести мясо.

– Давненько я сечки не ел! – воскликнул Вождь, увидев солдатскую кашу на ужин.

Повар из Семэна оказался никудышным. Сваренная им каша слипалась, в тарелку из черпака выпадала одним комком, но есть что-то надо было! В первый день, матерясь и чертыхаясь, слушатели поковырялись в каше и оставили ее на тарелках почти не тронутой. Через неделю они как миленькие ели синюю слипшуюся малосъедобную массу и мечтали о возвращении в Хабаровск, где в столовой пища всегда была вкусной и свежей.

С исчезновением армянских поваров пропали и моющие средства. Наряд по кухне стал мыть кастрюли и сковороды солдатским мылом, но оно в жесткой карабахской воде плохо мылилось и не смывало жир. Скудное питание и небрежность в мытье посуды в столовой породили кишечную инфекцию, название которой никто из хабаровчан так и не узнал.

В первые же дни эпидемии туалеты в десятой школе оказались загаженными. Они не были рассчитаны на такой наплыв «посетителей». Чтобы не превратить учебное заведение в провонявший миазмами сортир, Немцов снял с ближайшего КПП половину наряда и велел выкопать яму на стадионе перед школой. Нанятые армянские плотники сколотили над ямой стены, и получился уличный туалет без крыши. Местные жители были в шоке: «Куда наши дети учиться пойдут, если перед школьным крыльцом стоит туалет? Как они будут физкультурой на стадионе заниматься?»

Узнав об осквернении пришкольной территории, Вольский вызвал командира хабаровского отряда.

– Вы что себе позволяете? – с вызовом спросил он.

Подполковник Немцов был исключительно спокойным человеком, классическим меланхоликом, подсчитывающим дни до выхода в отставку. Равнодушно посмотрев на разгневанного партийного босса, он спросил:

– Что прикажете делать? Вскрыть пару учебных классов и использовать их в качестве отхожего места? При массовой диарее все кабинки в туалетах заняты, кустов рядом со школой нет. Куда бежать, если стало невмоготу?

Вольский разом остыл.

– Сколько у вас больных? – спросил он.

– Пока человек восемьдесят. Если не предпринять меры, то заразятся все.

– Что у вас с лекарствами?

– Я доложил об эпидемии в Хабаровск. Со дня на день в Степанакерт прибудет начальник медицинской службы школы, но сколько он с собой сможет привезти лекарств и каких? На складах ВОГ препаратов против диареи нет, только антибиотики.

– Понятно! Мы примем меры и обеспечим ваш отряд лекарствами с городского аптечного склада.

Многолетний помощник Вольского, откомандированный вместе с ним в Карабах, возразил:

– Степанакерт находится не только в продовольственной блокаде, но и в лекарственной. Областной аптечный склад не пополнялся с мая. Для завоза лекарств из Армении надо провести специальную операцию, организовать конвой, сопровождаемый бронетехникой и вооруженными солдатами. Пока нового завоза лекарств не будет, мы ничем товарищу Немцову помочь не сможем.

– Но это же не дело, когда на глазах у женщин и детей взрослые мужики в уличный туалет бегают раз за разом! – начал вновь горячиться Вольский. – Проблему надо решать, а не искать отговорки, что Степанакерт в блокаде.

– Я предлагаю, – сказал помощник, – переселить хабаровский отряд в пионерский лагерь в поселке Балуджа. Пионерлагерь в настоящее время пустует, но системы жизнеобеспечения в нем поддерживаются в рабочем состоянии.

– Проработайте этот вопрос! – приказал Вольский и занялся другими делами.

В Дальневосточной высшей школе МВД СССР врач-офицер был один – начальник медицинской службы школы. Остальные врачи были вольнонаемными. Начмед школы был в командировке в НКАО зимой, летом вместо него медицинскую помощь оказывал однокурсник Воронова слушатель Николай Дворник, до армии окончивший медицинское училище и имевший квалификацию «фельдшер». Дворник был родом из Украины. Его отец был самым известным в стране переводчиком с русского языка на украинский. Работал он не покладая рук – переводил некоторых современных классиков украинской литературы с языка межнационального общения на литературный украинский язык. Оказалось, что многие известные украинские писатели родным языком в должной мере не владели: говорить на нем с грехом пополам могли, а письменно излагать свои мысли – нет.

Сын переводчика съездил на войсковой аптечный склад и привез метровые ленты таблеток левомицетина.

– Лечитесь, парни! – предложил он. – Других лекарств все равно не будет.

Дворник по-дружески дал Воронову целую ленту левомицетина и насыпал кулечек драже витамина С из огромной жестяной банки.

– В ленте сто таблеток, – сказал он, – на любую заразу хватит! Витамины пей, чтобы организм поддержать, а то ты бледный какой-то ходишь, изможденный.

В субботу с дашбулагского КПП по рации сообщили, что ночью исчез слушатель Сергей Грачев.

– Как исчез? – не понял Сопунов. – Заступил на дежурство и пропал? Ждите! Мы выезжаем.

Воронов не на шутку встревожился и стал собираться в дорогу.

– Ты куда? – остановил его Сопунов. – Оставайся в отряде, пока не выздоровеешь. Мы не сможем через каждый километр останавливаться и ждать, пока ты в кусты сбегаешь.

Виктор вынужден был согласиться. Состояние его здоровья действительно оставляло желать лучшего.

9

Сопунов вернулся только вечером на другой день, посовещался с Немцовым один на один и убыл в штаб ВОГ докладывать о происшествии. Ночью в Москву из Степанакерта ушло зашифрованное сообщение о пропаже слушателя во время дежурства на КПП в отдаленном поселке. Ответ из МВД пришел только к утру. Сопунов ожидал, что из столицы прибудет бригада следователей или специальная комиссия, но он ошибся.

Ответ из министерства поразил офицеров. В шифротелеграмме, подписанной начальником Главного управления кадров и учебных заведений МВД СССР генералом Радько, предлагалось провести расследование исчезновения слушателя собственными силами, а также: «…усилить партийно-политическую работу с личным составом, обновить методическую литературу в ленинских комнатах, организовать внеплановые проверки несения службы в ночное время».

Начальник штаба хабаровского отряда расписался об ознакомлении с телеграммой и уехал отдыхать после бессонной ночи.

С момента отъезда Сопунова в Дашбулаг Воронов не находил себе места, терзался, правильно ли он поступил, не сообщив о блокноте Архирейскому или Сопунову. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, он пробовал навести порядок в штабной документации, но не смог даже составить новый график дежурств – работа валилась из рук, ожидание надвигающейся катастрофы не давало сосредоточиться, неизвестность угнетала и рисовала картины одну мрачнее другой.

«Проклятая мнительность! – костерил себя Воронов. – Знаю, что ничего противозаконного не сделал, но жду расплаты неизвестно за что! Скорее бы все разрешилось в ту или другую сторону. Виноват так виноват, а если нет, то пусть прямо скажут, что к исчезновению Грачева я никакого отношения не имею».

После обеда Сопунов наконец-то вызвал Виктора в штаб и поведал о ночных событиях в Дашбулаге.

– Грачев нарисовал портрет одного из львовских «корреспондентов» и всем на КПП показывал: «Похож или нет?» – начал Сопунов. – Днем Грачев отправил письмо брату, в полночь заступил на дежурство и исчез. Портрет, нарисованный им, пропал: то ли он отправил его брату, то ли рисунок потерялся. Мы прочесали всю местность вокруг КПП и поселка, но не нашли никаких следов борьбы, зато нашли засохшие пятна крови… Ты не хочешь рассказать, откуда они появились и какой черт понес вас с Архирейским на место перестрелки?

– Меня понес? – изумился Воронов. – Алексей Ермолаевич, о чем вы говорите? Архирейский со мной не советовался. Он пошел посмотреть, откуда велся огонь. Я – следом. Здесь, в НКАО, я как нитка за иголкой за ним хожу, вернее, ходил. Сейчас, когда Вадим Петрович уехал, вы предлагаете мне за его поступки ответить? Нашли мы там следы крови, и что с того? Кто сказал, что это кровь человека и что это вообще кровь?

За плечами Воронова было три курса следственно-криминалистического факультета. Выстраивать логические цепочки и анализировать доказательственную базу он научился. Мысленно разбив дашбулагские события на эпизоды, Виктор пришел к выводу, что обвинить его можно только в открытии ответного огня без команды старшего по званию и утаивании блокнота. За все остальные действия наряда на КПП и их последствия ответственность нес Архирейский.

– В поселке многие видели, как вы вдвоем пошли на пригорок и отсутствовали длительное время вне зоны видимости. Поговаривают, что вы могли найти труп нападавшего и спрятать его от греха подальше.

– Как бы мы могилу выкопали без лопаты и кирки? – спросил Воронов. – Земля на пригорке твердая, как камень. Без шанцевого инструмента там даже мышь не похоронишь. Если в Дашбулаге считают, что мы спрятали труп, то пусть вначале найдут его, а потом обвиняют нас.

– Не нравится мне все это, – сказал Сопунов. – Как бы у вашей утренней прогулки не было неожиданного продолжения. Труп на место перестрелки националисты вряд ли подкинут – время для провокации с невинно убиенным местным жителем уже упущено. Но они могут пойти другим путем: объявят, что в ночь перестрелки у них в селе пропал пастух или охотник за сусликами, и тогда… карабахскую прокуратуру заинтересует, что вы там вдвоем все утро делали.

– Пусть прокуратура на меня дело возбудит, – ответил Воронов. – Но пока у нас человек пропал, а не у них. Вы не составили схему – кто и где находился на КПП в момент исчезновения Грачева?

– Зачем? Что это даст?

Воронову ничего не оставалось, как рассказать начальнику штаба о подозрениях Грачева.

– Ты Архирейскому об этом не говорил? – спросил Сопунов.

– Были бы конкретные подозрения, я бы рассказал, а так… Если бы Грачев не пропал, я бы до сих пор думал, что он напраслину возводит на одногруппников. Подумать только: кто-то из наших, из хабаровчан, стал пособником националистов! Предательство – тяжкий грех. Без железобетонных доказательств я бы никого в нем обвинять не стал. Вы, Алексей Ермолаевич, дома в поселке не проверяли?

– Даже мысли не было. В Дашбулаге второй день все кипит и бурлит. У магазина не расходится толпа мужчин с кольями и ружьями – якобы ждут нападения боевиков из соседнего азербайджанского села. Участковый уже не скрывает, что он полностью на стороне односельчан и готов в любую минуту применить оружие для их защиты. У нас в отряде сил не хватит, чтобы блокировать большой поселок и провести в нем осмотр жилых помещений или надворных построек. К тому же ты представляешь, какой шум поднимется? В Особом комитете по управлению НКАО нас обвинят в провоцировании массовых беспорядков, в самоуправстве, в преступном превышении полномочий. В окружении Вольского только и ждут, на кого бы всех собак повесить, а тут мы с обысками!

Воронов подумал секунду-другую и решил, что момент настал. Ничего не объясняя, он выложил перед начальником штаба отряда блокнот и рисунок Грачева. Фотографию «корреспондента» с упитанной женщиной Виктор доставать не стал, оставил у себя на всякий случай.

– Почему ты раньше про этот блокнот ничего не сказал? – вспылил Сопунов. – Где ты его взял? Откуда у тебя рисунок Грачева?

Виктор пересказал начальнику штаба ночной разговор с Грачевым, подробно описал утреннюю прогулку с Архирейским на пригорок.

– Портрет львовского корреспондента Грачев дал мне перед самым отъездом. Наряду на КПП он показывал другой портрет, не этот.

– Если бы мы знали…

– Что знали? – перебил своего непосредственного начальника Воронов. – Что «корреспонденты» из Прибалтики и Западной Украины – наши враги? У меня в папке входящей корреспонденции подшито указание ВОГ – относиться к представителям прибалтийских СМИ с предельной осторожностью, как к иностранцам, готовым в любую минуту спровоцировать сотрудников милиции на применение силы. Что бы изменилось, если бы я показал этот блокнот вам или Архирейскому? В нем нет плана дальнейших действий после обстрела КПП в Дашбулаге. В этом блокноте нет прямых доказательств, связывающих убийство Грачева с «корреспондентами» или ночным обстрелом.

– Выкручиваться ты хорошо научился! – отметил Сопунов. – Молодец! Хвалю. Следователь, не способный объяснить законность и разумность своих действий, рано или поздно попадет в неприятную ситуацию. Кто не умеет защитить себя, тот не сможет пробить оборону противника. Но почему ты решил, что Грачева уже нет в живых?

Воронов помолчал, собрался с мыслями и изложил свое видение трагических событий, развернувшихся на окраине Дашбулага:

– Еще весной, когда наши отношения с местным населением стали портиться, в отряде пошли разговоры: «Что мы тут делаем, кого и от кого защищаем?» Дошло до того, что парни из одной группы стали с подозрением посматривать друг на друга: «Не подведет ли этот скептик в трудную минуту, не спасует ли?»

В группе Грачева сомневающихся в целесообразности нашей службы в НКАО было больше всего. В Хабаровске об этих разговорах забыли, а сейчас, летом, они возобновились с новой силой.

Дальше, как я думаю, дело было так: предатель здесь, в Степанакерте, вышел на связь с «корреспондентами» и сообщил им, когда он будет нести службу на КПП. Непосредственно на месте он и дашбулагский участковый решили устроить провокацию и скомпрометировать Архирейского, обвинить его в трусости и одним ударом убить двух зайцев: подорвать доверие местного населения к нам и породить новые разногласия в отряде. Не все же знают, что Архирейский уехал в Хабаровск по окончании командировки! Кто-то из слушателей может подумать, что он испугался за свою жизнь и просто-напросто сбежал из Карабаха.

С помощью участкового изменник установил контакт с «корреспондентами», изложил им своей план, и они приступили к действию.

Грачев, присматриваясь к одногруппникам, интуитивно почувствовал предательство и поделился своими наблюдениями со мной. Ночная перестрелка началась по плану львовских гостей, но закончилась совсем не так, как они ожидали. Один из нападавших потерял блокнот и вернулся за ним. Архирейский открыл огонь по свету фонарика и ранил «корреспондента» или его водителя. Кого-то Вадим Петрович зацепил! Не сильно, но поиски блокнота они прекратили и уехали в надежное место оказывать раненому медицинскую помощь.

В этот же день началась кишечная эпидемия. Архирейского сменил Немцов. Новый начальник отряда, чтобы остановить распространение заразы, оставил наряды на КПП еще на один срок. Грачев, чтобы не терять времени даром, решил вычислить изменника. Он нарисовал по памяти портрет одного из корреспондентов и пошел на рожон, решил поймать рыбку на живца: стал показывать рисунок одногруппникам, надеясь, что кто-то из них испугается и выдаст себя. Ни к чему хорошему это геройство не привело! Предатель оказался хитрее и коварнее. Он смог связаться с львовскими «корреспондентами», ночью отвлек внимание Грачева, дал возможность сообщникам подкрасться к нему сзади и убить, не поднимая шума. Ножом в спину бить рискованно – жертва может вскрикнуть и поднять на ноги наряд на КПП. Удавка на шею – самое подходящее орудие убийства в данной ситуации.

– Удавка – традиционное орудие расправы у бандеровцев, – согласился с выводами слушателя Сопунов. – Жаль, Хрущев не дал извести их под корень, сейчас бы они не шныряли по Карабаху, не обстреливали посты. Но что было, то было! Нам с тобой ход истории не изменить. Давай прикинем, что нам дальше делать. Вычислять изменника среди личного состава, несущего дежурство на КПП, мы не можем. Без достоверных доказательств под подозрение может попасть любой слушатель, и даже офицер. Нынче жизнь такая, что не знаешь, кому доверять. Жизненные приоритеты изменились. Расплодившиеся в стране кооперативы – это предтеча капитализма, а там, где правит капитал, все решают деньги, а не моральные ценности или верность долгу. В семидесятые годы я бы ни за что не поверил, что кто-то из моих коллег может изменить присяге и перейти на сторону врага, а сейчас… Начнем наше тайное расследование с того, что у нас есть, – с материального доказательства деятельности националистов – с блокнота. Герб на нем нанесен с помощью штамповки. У тех, кто сделал оттиск герба, есть как минимум кустарная мастерская, где нанесение гербов поставлено на поток.

– Что означает этот трезубец с мечом? – спросил Воронов.

– В 1976 году я был на курсах повышения квалификации в Киеве. Одна из лекций была посвящена деятельности ОУН, их символике и идеологии. ОУН – это организация украинских националистов. Один из ее основателей – Степан Бандера. В качестве герба для будущей независимой Украины они выбрали трезубец, личный знак князя Владимира Великого. Князь никакого отношения к идее украинской государственности не имел и не мог иметь, так как во времена крещения Руси никаких украинцев на свете еще не существовало. Но герб оуновцам был нужен, и они остановились на трезубце.

Гербом боевых отрядов ОУН стал тот же трезубец, но с мечом посередине. Слоган «…Героям слава!» – это девиз ОУН, их опознавательный знак. Говорят, что после войны, когда леса на Западной Украине кишели бандеровцами, они заходили в села, собирали жителей на сход и кричали: «Слава героям!» Кто не отзывался, того расстреливали на месте. Так, что тут еще есть? Схемы наших КПП?

– Я вот что думаю, Алексей Ермолаевич, – сказал Воронов. – Судя по схемам КПП, конкретного плана действий у них не было. Обстрел поста в Дашбулаге – это импровизация по ходу пьесы, проба пера – а вдруг получится?

– В Карабахе нынче и без засланных казачков стрельба гремит каждый день. Львовские «корреспонденты» приехали в НКАО для разведки, а не для ведения боевых действий. Они еще только учатся, как посеять смуту и настроить население против органов власти и милиции. – Сопунов перелистнул блокнот, нашел зашифрованные записи. – Ты не пробовал разгадать шифр? Не получилось? У меня тоже не получится, даже голову ломать не буду. Блокнот и портрет «корреспондента» надо передать в разведотдел Калачевской бригады. Вполне возможно, что зашифрованные записи – это и есть план действий львовских гостей на ближайшие дни.

– Написать рапорт, при каких обстоятельствах блокнот попал ко мне?

– Не надо! У меня хорошие отношения с Колиберенко. Лишних вопросов он задавать не будет.

– Вот еще что! – припомнил начало разговора Воронов. – Почта здесь пока работает, письма приходят. Из Дашбулага письмо Грачева должно попасть на сортировку на почтамт Степанакерта. Не провести ли нам обыск на почтамте и изъять письмо?

– Исключено! Вторгаться на почтамт еще опаснее, чем ворошить осиное гнездо в Дашбулаге. Местная прокуратура на дыбы встанет, как только мы санкцию на обыск попросим.

Не откладывая дело в долгий ящик, Сопунов уехал в ВОГ. Воронов наконец-то свободно вздохнул и даже немного прогулялся по стадиону. Выходить в город было опасно – приступ диареи мог начаться в любой момент. После ужина Виктора позвал в импровизированный медпункт Николай Дворник.

– Я был на аптечном складе в Калачевской бригаде, получил там хорошее лекарство от кишечных заболеваний.

Дворник разлил по мензуркам медицинский спирт, немного разбавил его водой.

– На осмотр каждого больного мне выдают спирт из расчета пять граммов на человека, – пояснил он. – Наш начмед перед отъездом сказал: «Фигней не майся, руки спиртом не протирай – от заразы все равно не поможет. Сэкономленный спирт лучше выпей – толку больше будет». Целиком и полностью поддерживаю нашего уважаемого начальника медицинской службы. Ну, Ворон, вздрогнем!

Они выпили по две мензурки и, не сговариваясь, вспомнили забавную историю, произошедшую буквально на днях. Узбеку Касиму из Ташкента пришла посылка, в которой вместо продуктов было два килограмма песка и обглоданная до зеркального блеска говяжья кость.

– Посылочку здесь, в Степанакерте, вскрыли! – предположил Дворник. – Посмотрели на фамилию и место отправки посылки и решили позабавиться. Была бы посылка из Хабаровска, трогать бы, наверное, не стали.

– Ага, держи карман шире! – не согласился с приятелем захмелевший Воронов. – В Степанакерте с каждым днем с продуктами все хуже и хуже. Скоро местным самим жрать нечего будет, а тут – посылка! Грех не посмотреть, что внутри. Меня в этой истории другое удивляет: зачем они вообще посылку вручили? Могли бы выбросить ее, и все.

– Без обглоданного мосла шутка бы не получилась! Вспомни, какое выражение лица было у Касима, когда он кость достал? Ну, давай еще по мензурке – и спать!

Утром Воронов почувствовал, что эпидемия отступила, в животе воцарилось долгожданное спокойствие. Одеваясь, он нащупал в нагрудном кармане фотографию «корреспондента» с неизвестной женщиной.

«Дай бог, свидимся, «корреспондент»! Мир тесен. Когда я тебя встречу, найду способ отомстить за гибель товарища».

10

При Архирейском Воронов был слугой двух господ: в любое время дня и ночи он должен был сопровождать командира отряда в поездках по Карабаху, в то же время был в непосредственном подчинении у начальника штаба отряда Сопунова. С отъездом Архирейского у Воронова появилось больше свободного времени: Сопунов был мужчина статичный, зарабатывать медаль не рвался, лишний раз КПП и посты не объезжал.

Почувствовав, что организм окреп, Виктор решил прогуляться по горам, поразмышлять в одиночестве о событиях в Дашбулаге. Во время службы в армии он научился недурно крутить нунчаки и теперь постоянно носил их при себе. Нунчаки специально для Воронова выточил из твердого дерева дальний родственник Рогова.

– Я пойду прогуляюсь по горам? – спросил Виктор у Сопунова.

– Прогуляйся. Только, ради бога, не ввязывайся ни в какую историю. Сам видишь, что творится!

От кинотеатра «Октябрь» до ближайшей горы через частный сектор Степанакерта было минут двадцать ходу. С переездом в десятую школу маршрут для прогулок пришлось изменить.

После завтрака Воронов переоделся в спортивную одежду и пошел к источнику с минеральной водой, от него поднялся в горы. Минеральная вода, свободно лившаяся из трубы, пользовалась спросом у офицеров отряда. Каждый день дежурный по штабу ездил к источнику и набирал три большие полиэтиленовые канистры. Армяне, встречаясь с хабаровчанами у заветной трубы, как могли, нахваливали местную сероводородную воду, особенно подчеркивая, что течет она совершенно бесплатно.

– Сколько у вас бутылка минералки в магазине стоит? – спрашивали местные жители. – У нас она для всех бесплатно! Здесь, в Арцахе, был бы рай на земле, да враги мешают. Но ничего! Как только вы уедете, мы порядок наведем.

Горы над источником были безжизненными, в народно-хозяйственных целях не использовались. Пастухи не пасли там овец, горожане не высаживали плодовые деревья. Лес в горах был непроходимым, состоял из невысоких кривых деревьев с густым колючим подлеском. На лужайках у леса тысячами вились крупные стрекозы.

Раздевшись до пояса, Воронов сделал несколько разминочных упражнений, помахал нунчаками и стал «охотиться» на стрекоз. Попасть по стрекозе нунчаками можно только в том случае, если удар будет нанесен с большой скоростью и точно в цель. Если стрекоза замечала движение несущейся к ней палки, она мгновенно ныряла вниз или взлетала вверх и зависала, рассматривая незадачливого «охотника» бесчувственными выпуклыми глазами.

У Воронова попасть по стрекозе получалось примерно один раз из двух десятков ударов. Через полчаса войны с четырехкрылыми насекомыми Виктор устал, вспотел, попил воды из фляжки и пошел посидеть в тени деревьев. В округе не было ни души – идеальные условия для размышлений на свежем воздухе.

«Что могло подтолкнуть одногруппника Грачева к предательству? Как его могли завербовать местные националисты или эмиссары бандеровского подполья?»

Человек идет на предательство и начинает служить врагу из собственных побуждений или под давлением обстоятельств. Внешнее давление – это, как правило, шантаж, угроза разоблачения объекта разработки перед семьей или руководством. Внешнее воздействие Воронов сразу отверг. Слушатели еще не стали офицерами и, следовательно, не могли совершить серьезного дисциплинарного проступка, который можно было бы подтвердить документально.

Скажем, напился кто-то из хабаровчан и вел себя недостойно. За такой проступок могли отчислить из школы, но только в том случае, если виновный попался в нетрезвом виде. Наутро доказать употребление спиртных напитков было уже затруднительно, а после обеда – невозможно.

Шантаж на почве супружеской неверности также вряд ли был возможен. Если слушатели и были женаты, то в этом статусе, как правило, находились недолго. Детей во время учебы старались не заводить, совместной жилплощади с супругой не имели. В группе Воронова половина женатиков к третьему курсу успела развестись и заново сойтись с хабаровчанками или приезжими студентками, снимающими в городе квартиру.

У Воронова в Хабаровске осталась невеста, проживавшая с родителями. В последние месяцы Виктор на правах будущего зятя жил у нее, но если бы невеста начала форсировать события и настаивать на немедленном браке, то Воронов тут же нашел бы ей преемницу – недостатка в красивых девушках в Хабаровске не было.

«Надо все-таки перестраховаться и проверить по списку, кто из слушателей, дежуривших на КПП в одну смену с Грачевым, женат, а кто – нет. Начальник КПП майор Павлушов женат, но он – вне подозрений. Исключительно уравновешенный и порядочный человек. У него нет мотива для перехода на сторону врага».

Воронов посмотрел на часы, поднялся и пошел вдоль леса к обрыву, с которого планировал спуститься в долину и вернуться в город со стороны трассы Шуша – Степанакерт.

«Если внешнего воздействия на хабаровчан не было, то кто-то из них пошел по пути предательства, руководствуясь внутренними убеждениями. Родовым понятием в этом посыле является слово «хабаровчане», означающее некую общность людей из одного города, но это, конечно же, не так».

На учебу в Дальневосточную высшую школу МВД СССР направлялись действующие сотрудники милиции и гражданские кандидаты со всей Сибири, Урала и Дальнего Востока. Получить направление для сдачи вступительных экзаменов можно было только в территориальном отделе милиции. С улицы, без прохождения тщательной проверки, документы в школу не принимали. Именно через территориальные органы милиции направление в школу получали лица, этнически к Сибири или Дальнему Востоку отношения не имеющие. На курсе Воронова учились шесть армян, столько же азербайджанцев, четверо чеченцев, два казаха, три узбека, грузин и азербайджанский еврей по фамилии Асадов. Воронов усомнился, что такая национальность существует.

– Азербайджанцы по вероисповеданию – мусульмане, евреи – это иудеи. Как человек может быть одновременно и иудеем, и правоверным мусульманином? Льдом нельзя растопить очаг, молиться двум богам одновременно невозможно!

Асадов предложил поспорить на пачку сигарет. Виктор согласился. Асадов сходил к командиру комендантского взвода, под надуманным предлогом попросил свой паспорт на один вечер и доказал Воронову, что такая нация существует. Больше Виктор ни с азербайджанскими евреями, ни с какими-либо еще евреями на деньги не спорил.

Во время учебы в школе представители коренных народов Сибири и Дальнего Востока – буряты, якуты, тувинцы, татары и алтайцы – представляли с русскими единое целое. Уроженцы Кавказа, Закавказья и Средней Азии держались обособленно, между собой предпочитали говорить на родном языке, чтили религиозные обряды и обычаи. Спрашивается, как они могли попасть в закрытый вуз? Довольно просто. Отслужив в армии, уроженец города Грозного или Ташкента поступал в Сибири на службу в милицию, год или полгода работал во вневедомственной охране или патрульно-постовой службе и на законных основаниях, уже как сибиряк, получал направление для сдачи экзаменов.

Как-то Воронов насел на Архирейского, своего научного руководителя, и потребовал объяснить, каким образом некоторые абитуриенты, плохо владеющие русским языком, смогли написать сочинение? Тот неохотно, под большим секретом, рассказал, что существуют негласные квоты на представителей не только коренных национальностей Сибири и Дальнего Востока, но и для уроженцев некоторых союзных или автономных республик.

– Сам знаешь, у них образование просто так не получить! – разъяснил Архирейский. – За поступление в вуз надо заплатить, за должность в милиции – дать взятку. Бесплатно обучая их в Хабаровске, мы готовим национальные кадры, по менталитету близкие к нам, а не к местным элитам.

Архирейский ошибался. Во-первых, национальные кадры из союзных республик не рвались на родину, где за каждое продвижение по службе надо было заплатить вышестоящему начальнику. Во-вторых, оказавшись среди соплеменников, бывшие хабаровчане тут же начинали брать взятки, которые на периферии Советского Союза считались не должностным преступлением, а обычной благодарностью, национальной формой вежливости.

Во времена перестройки прославившийся борьбой с коррупцией в Узбекистане следователь Гдлян огласил некоторые расценки при приеме на работу в милиции. Должность обычного постового в Узбекистане стоила десять тысяч рублей. Сколько запросили бы за место следователя в райотделе, оставалось только догадываться.

Однокурсник Воронова узбек Яхъя без стеснения рассказывал о своей поездке на каникулах в Ташкент. В табачном киоске (в Ташкенте, оказывается, были киоски, торгующие исключительно сигаретами и папиросами) Яхъя попросит пачку болгарских «БТ» в твердой упаковке стоимостью 80 копеек. Продавец взял рубль, протянул сигареты и занялся своими делами. В Узбекистане было не принято давать сдачу. Яхъя обошел киоск, постучал в дверь и сунул ничего не понимающему продавцу удостоверение под нос.

– Ты, кажется, не понял, с кем имеешь дело? – грозно спросил слушатель.

– Извини, уважаемый, не узнал! – стал оправдываться продавец.

Чтобы уладить конфликт, он взял пустую пачку сигарет, вложил в нее свернутую сотенную купюру и вручил «презент» покупателю-милиционеру.

– Еще раз извини! – попросил работник табачной торговли.

Яхъя рассказывал об этом случае как о чем-то обыденном. Получил взятку в сто рублей, и что такого? В Узбекистане все так живут: «Не подмажешь, не поедешь!» Яхъя был из семьи с небольшим достатком и возвращаться на родину не планировал. У его родственников не было столько денег, чтобы купить место следователя даже в сельском райотделе.

«К нашим армянам подкатывали представители местного УВД, предлагали хорошие должности после окончания учебы. Бесплатно предлагали, но никто не согласился продолжить службу в нищем бунтующем Карабахе. Даже в Армению никто не собирается, все хотят на Дальнем Востоке остаться. Теоретически можно предположить, что кто-то из слушателей-армян или азербайджанцев согласился выполнить просьбу местного националистического подполья, только никого из них на КПП в Дашбулаге в день исчезновения Грачева не было. Парни с украинскими фамилиями были, а армяне или азербайджанцы – нет.

Спрашивается, что я знаю об украинцах? Есть ли настоящие украинцы среди слушателей? Украинца от русского по лицу не отличишь. Местом распределения у него будет тот райотдел, от которого он получил направление в школу. Вычислить, кто из них собирается переехать на Украину, невозможно. Скажем, я через год работы в Сибири смогу перевестись в Киев? Наверное, смогу, если у меня в столице Украины будут знакомые. Вычислять изменника по национальности – дохлое дело. Нужно искать другие мотивы».

11

«Мощнейший внутренний стимул перехода на сторону врага – разочарование в окружающей действительности и общественно-политическом строе, – размышлял Воронов. – С пионерских лет нам вдалбливали, что СССР – это страна всеобщего равенства, что у нас нет ни бедных, ни богатых, что благосостояние граждан Советского Союза зависит исключительно от их добросовестного труда и полученного образования. По приезде в НКАО оказалось, что эти утверждения лживы и не соответствуют действительности».

Воронов вспомнил одно из первых патрулирований Степанакерта. Он, Рогов и еще кто-то из однокурсников спустились вечером с улицы Зорге на небольшую площадь, окруженную частными домами. Центральное место на площади занимало трехэтажное административное здание без вывески над входом. С торца здания на улицу выходил кран с водой. Ребята поинтересовались у местных жителей, что находится в этом здании, и были поражены, узнав, что это частный дом.

– Кем работает хозяин этого дома? – спросил Рогов.

– Он – уважаемый человек! – с гордостью ответил седой армянин.

«Домик» уважаемого человека был немного меньше здания Индустриального РОВД города Хабаровска, но гораздо больше Краснофлотского отдела милиции. Кран с водой говорил о щедрости и достатке владельца дома – централизованного водоснабжения в частном секторе Степанакерта не было.

– Со стороны входа на первом этаже четыре окна, – посчитал Воронов. – На втором и третьем этажах – по пять окон. Если в доме на первом этаже нет бального зала, то в нем должно быть не меньше двенадцати комнат. Черт возьми, зачем такой огромный домина нужен? Как в нем жить, как его обогревать? Как хозяйка этого дома полы моет?

Рогов показал на женщин с ведрами, идущих к крану с водой.

– Вряд ли жена «уважаемого человека» сама с тазиком по полу ползает! – сказал он. – Посмотри, какие лачуги стоят у спуска у улицы Зорге. Женщины той части города с удовольствием порядок в этих хоромах наведут.

Через неделю хабаровчане узнали, что три самых больших дома в Степанакерте принадлежат прокурору области, главному судебно-медицинскому эксперту НКАО и директору автозаправочной станции. Дом прокурора был трехэтажным, с внутренним лифтом и летним садом на крыше. Жилище бензинового короля Воронов не видел, а дом судмедэксперта рассмотрел с горы в бинокль. Усадьба патологоанатома стояла немного в стороне от основной жилой застройки. С трассы к ней вела асфальтированная дорога. От любопытных глаз дом и надворные постройки скрывал двухметровый каменный забор. Жилой дом был двухэтажным, построенным из темного кирпича. С горы он чем-то напоминал крепость Крак-де-Шевалье из учебника истории за пятый класс.

Стоил дом судмедэксперта 120 тысяч рублей. Зарплата его владельца была чуть больше 190 рублей в месяц. Спрашивается, на какие шиши главный патологоанатом области возвел дворец с закругленными углами и прогулочным двориком на втором этаже? Нехитрый математический подсчет показывает, что на строительство дома у судмедэксперта ушло бы свыше 600 месячных зарплат, или 52 года добросовестного труда на благо общества.

Если бы подобный дом в Новосибирске или Хабаровске построил известный артист, или академик, или космонавт, то поглазеть на него съезжался бы народ со всей округи. В Нагорном Карабахе, на окраине Советского Союза, диковинная крепость любопытства не вызывала.

Хабаровчане, видевшие с горы усадьбу патологоанатома, больше всего поражались не ее размерам, а дерзости, с которой, никого не боясь, обычный государственный служащий возвел здание, превосходящее размерами железнодорожный вокзал в Степанакерте.

Невольно возникал вопрос: почему ни начальник милиции, ни прокурор, ни первый секретарь обкома не поинтересовались у патологоанатома, на какие средства он затеял строительство? Ответ был очевиден: их жилища были не хуже, а может быть, и лучше, чем у любителя средневековых крепостей.

– Черт с ними! – говорили ребята. – Прокурор и начальник милиции – коррупционеры, к собрату по мздоимству они претензий предъявлять не будут. А Вольский-то куда смотрит? Он ведь не раз объезжал город и должен был поинтересоваться, почему в стране всеобщего равенства одни живут во дворцах, а другие ютятся в лачугах.

Маршрут патрулирования группы Воронова проходил около кладбища, над улицей Зорге. От нечего делать парни бродили по погосту, рассматривали памятники.

Тут было что посмотреть! Это не кладбище в Сибири с покосившимися крестами и металлическими пирамидками с пятиконечной звездой на вершине. Памятники в Степанакерте были из мрамора и гранита, с художественно выгравированными портретами покойных. Памятник на могиле заслуженного энергетика Армянской ССР был метр шириной и два с половиной метра высотой. Центральную часть его занимал портрет усопшего в натуральную величину. За ним по горам шли вышки ЛЭП, над ними летали орлы и проплывали облака. Ночью при свете луны усопший энергетик словно оживал в камне и начинал хмуриться при виде непрошеных гостей. Зрелище не для слабонервных! Тишина, скрип деревьев на ветру и покойник, внимательно наблюдающий за тобой.

На другом примечательном памятнике была изображена целая композиция. На черной мраморной плите гравер изобразил автомобиль УАЗ-468 с государственным номером «74–46». Около УАЗа на коленях стояла плачущая девушка. Рядом с ней лежал бесчувственный мужчина. Эпитафию над головой девушки Воронов запомнил с первого прочтения. «Он был шутлив и весел в кругу своих друзей. Не знал, что обернется та шутка смертью моей». Эпитафия, как и все надписи на памятниках в Степанакерте, была написана на русском языке.

На расспросы о памятнике с автомобилем УАЗ Шабо отвечать отказался, заметил лишь, что надгробие стоило двадцать семь тысяч рублей. В 1989 году на эти деньги можно было купить два автомобиля ВАЗ-2107 и четырнадцать мотоциклов «Восход-3М», а тут – всего одна выгравированная плита! Это какой доход надо было иметь, чтобы целый автопарк на памятник потратить?

Самая дорогая могила на кладбище была у какой-то старушки в центре кладбища. Основанием траурной композиции были гранитные плиты, отшлифованные до зеркального блеска. Над ними возвышалась арочная конструкция с бронзовыми колоколами. Стоило это захоронение 80 тысяч рублей. Со стороны оно казалось памятником, посвященным жертвам землетрясения или павшим в боях воинам.

Огромные частные дома и памятники на могилах за десятки тысяч рублей произвели на дальневосточников неизгладимое впечатление. Реальность, с которой столкнулись слушатели в Степанакерте, с одной стороны, шокировала, с другой – раскрывала глаза. О каком равенстве можно было говорить, когда в одной части страны советские граждане ютились в заводских общежитиях с удобствами на этаже, а в другой – жили в собственных трехэтажных домах с лифтом и летним садом на крыше?

Ни Воронов, ни кто-либо из его однокурсников никогда не видел частные дома размером с административное здание. Никто из хабаровчан и представить не мог, что на зарплату можно заказать могильную плиту стоимостью десять тысяч рублей. Зарплата следователя милиции на первом году службы была 240 рублей. Сколько лет ему надо было копить, чтобы увековечить память усопшего родственника мраморным памятником с выгравированным портретом?

Во время первой же командировки в НКАО для хабаровчан один из столпов социализма – равенство – рухнул и превратился в пыль. Оказалось, что равенство было предназначено только для жителей Сибири и Дальнего Востока. На союзные республики оно не распространялось.

Вслед за равенством потеряло смысл понятие «дружба народов». В Хабаровске слушателей убеждали, что в НКАО воду мутят бывшие уголовники, которых подстрекают националисты, финансируемые из-за рубежа. В Степанакерте сразу же выяснилось: армяне и азербайджанцы противостоят друг другу по религиозно-этническому признаку, а не по подсказке мифических уголовников. В НКАО любой армянский мужчина был воинствующим националистом. С азербайджанской стороны было то же самое. Даже подростки лет десяти-двенадцати говорили о представителях соседней национальности с нескрываемым презрением и выражали готовность в любую минуту принять участие в погромах.

Воронов всегда был скептиком. Лет с четырнадцати он уже не верил в то, что на загнивающем Западе рабочие живут во много раз хуже, чем в СССР. В 1970-х годах в Советском Союзе огромной популярностью пользовались французские боевики и детективы с участием великолепного Бельмондо или красавчика Алена Делона. Нищих и безработных в этих фильмах не было, зато улицы французских городов были заполнены шикарными автомобилями, в барах мужчины пили не кислый «Солнцедар», а солодовое виски и выдержанный коньяк. В армии, в городе Гарделеген, окна казармы разведывательного батальона, где служил Воронов, выходили на кладбище, куда раз в месяц приезжали проведать могилы родственников жители ФРГ. Их БМВ и «Мерседесы» поражали продуманностью дизайна и выглядели как инопланетные космические корабли, случайно залетевшие на планету Земля.

В Карабахе Виктор от бросающейся в глаза показной роскоши большого шока не испытал. Поговорив с местными жителями, погуляв по городу, он окончательно убедился, что идеалы социализма – это миф, придуманный для поддержания общественного строя. Но не все, как Воронов, были скептиками с юных лет. Для некоторых слушателей разочарование наступило именно в НКАО, и они почувствовали себя обманутыми: «Всю жизнь верили в равенство, а его, оказывается, и нет!» Человек, потерявший веру в свои убеждения, способен пересмотреть свои взгляды, и тогда…

«Кому выгодна смута в НКАО? – задумался Воронов. – Пожалуй, всем, кто почувствовал, что спираль развития общественно-политического строя в СССР вышла на новый виток и возврата к прошлому больше не будет. А что будет? Если армяне Нагорного Карабаха возьмут верх, то они воссоединятся с Арменией или создадут новую союзную республику, где азербайджанцам не будет места. Если победят сторонники единого и неделимого Азербайджана, то они ликвидируют карабахскую автономию и превратят армянское население в граждан второго сорта.

Народные волнения в НКАО выгодны украинским националистам. Пока центральная власть пытается навести порядок в Степанакерте, они могут безбоязненно развернуть пропагандистскую деятельность на Западной Украине, проникнуть в органы государственной власти и управления и в нужный момент повторить карабахские события во Львове или Тернополе.

Если перейти от глобальных проблем к жизни в отряде, то ошибочная политика Горбачева будет сразу же видна. Ему не стоило вводить в НКАО для наведения порядка учебные заведения МВД. События в Нагорном Карабахе – это трупный яд, впрыснутый в здоровое тело РСФСР, самой большой и промышленно развитой республики Советского Союза. Нарыв в НКАО стоило локализовать, не дать ему распространиться за Кавказский хребет. Но время уже упущено!

Вернувшиеся из командировки слушатели рассказали о трехэтажных дворцах родственникам и друзьям, а те, в свою очередь, донесли правду об НКАО до сослуживцев и соседей по подъезду. Тысячи и тысячи советских граждан в одночасье разуверились в основополагающих принципах социализма. Проявлением этого стали разговоры о том, что неплохо бы РСФСР, Украине и Белоруссии выйти из состава СССР и образовать новое государство, предоставив республикам Средней Азии и Закавказья самим разбираться с накопившимися проблемами.

Как РСФСР выйти из состава Союза? Единственный путь – разрушить Союз, и тогда ниоткуда выходить не придется.

Летом 1989 года Москва с трудом удерживает НКАО от полномасштабного гражданского конфликта с применением всех видов оружия. Если вспыхнет с десяток таких конфликтов, то СССР обречен на распад. И нашим, и украинским националистам обострение обстановки в Степанакерте только на руку. Как говорил дедушка Ленин: «Чем хуже, тем лучше!» Итак…»

Воронов остановился у торчащего рядом с обрывом огромного камня. С этого места он наметил рискованный спуск с крутого, поросшего лесом склона на трассу.

«Подведем итог, – решил Виктор. – Изменника могли завербовать на идеологической почве, внушив, что после распада СССР в России будут жить как у Христа за пазухой. Если наш внутренний враг сам не вышел на бандеровское подполье, то львовским эмиссарам понадобилось бы определенное время, чтобы сбить с толку запутавшуюся душу. Времени у них не было. Мы приехали из НКАО, два месяца побыли за партами и вновь отправились в Степанакерт. Если бы между командировками были каникулы, когда каждый слушатель, приехав домой, был бы предоставлен сам себе, то у бандеровцев была бы возможность для его вербовки. А в Хабаровске, где все на виду, такой возможности нет. Женатого парня, живущего в городе, соседи-националисты могли бы обработать, но это слишком сложный путь».

Воронов достал из противогазной сумки веревку, стал прикидывать, где лучше спуститься к трассе.

«Еще вариант! – дополнил он свои рассуждения. – Деньги! Бандеровцы могли сказать: «Хочешь такой же дом, как у начальника бензоколонки, или новенькую «Волгу»? Помоги нам разжечь войну в Карабахе, и мы озолотим тебя. Здесь все равно мира уже никогда не будет, а деньги есть деньги. На них в любом городе можно припеваючи жить». Сведем все вместе! Наш изменник – или идейный борец за новый мир, или подкупленная продажная тварь. Тайного бандеровца можно попробовать вычислить, а завербованного на материальной основе – практически нет».

12

С конца 1987 года на Дальнем Востоке началось повальное увлечение японскими и китайскими боевыми искусствами. Секции карате и кунг-фу росли как грибы после дождя. Строгие гуру в белых кимоно с черными поясами обещали любого задохлика за год тренировок превратить в мастера восточных единоборств, способного в одиночку разбросать по улице десяток хулиганов.

В видеосалонах львиное место стали занимать боевики с участием Брюса Ли или загадочных японских ниндзя. Популярность Брюса Ли зашкаливала. Если бы Брюс восстал из мертвых и пожелал баллотироваться в Верховный совет СССР, выборы бы он выиграл легко, играючи, даже не зная русского языка.

Ниндзя, замотанные во все черное, стали русскими национальными героями. Кто только не пытался подражать им! Освоивший нунчаки Воронов взялся за сюрикены – металлические плоские звездочки для метания. Через тренера секции карате ему достали пару настоящих сюрикенов. Виктор год учился их метать и понял, что это пустая затея – летали сюрикены красиво, но втыкались в деревянную мишень как бог на душу положит, то есть никак, иногда просто отскакивали от нее.

Преподаватель физической и боевой подготовки Серебрянников перед занятиями по рукопашному бою сказал слушателям:

– Не пытайтесь подражать ниндзя! Вы не японские мальчики, родившиеся триста лет назад в семье наемного убийцы. Не пробуйте прыгнуть с места на два метра в высоту. Этого никто не сможет сделать. Ниндзя в фильмах прыгают вверх с подкидной доски и «летают» по воздуху, привязанные невидимыми на экране веревками к специальному крану.

Воронов в Карабахе не стал бы подражать ниндзя, но перед отъездом из кинотеатра ему на глаза попался кусок прочной веревки длиной около десяти метров.

«Это знак!» – решил Виктор и наметил дерзкий спуск с крутого обрыва.

Никакого смысла в этом одиночном рискованном спуске не было, но Воронов вырос на песнях Владимира Семеновича Высоцкого, воспевавшего смертельно опасный альпинизм:

Кто здесь не бывал, кто не рисковал,

Тот сам себя не испытал.

Перед прогулкой в горы Воронов уложил веревку в сумку из-под противогаза, надел на голову панаму армейского образца и решил во что бы то ни стало испытать себя, совершить спуск по поросшему кривыми деревьями склону оврага.

Панаму песочного цвета Воронов нашел в подсобном помещении кинотеатра «Октябрь». Как она туда попала, осталось загадкой, так как армейского типа панамы не носили даже военнослужащие Калачевской бригады. Панама была на размер меньше, чем требовалось, но Воронов с гордостью надевал ее на прогулки в горы: как ни крути, такой панамы ни у кого в Степанакерте не было.

– Ну, господи благослови! – обратился к небу Воронов и шагнул с обрыва высотой с пятиэтажный дом.

Спуск был нелегким. Для продвижения вниз требовалось обернуть веревку вокруг ствола дерева, уцепиться за нее, сделать шаг вниз, нащупать ногой ствол или выступающий корень дерева, закрепиться на нем, освободить один конец веревки и вытянуть ее к себе.

Одолев почти весь спуск, взмокший и уставший, Воронов решил отдохнуть. Трасса Степанакерт – Шуша лежала перед ним как на ладони. В изредка проезжавших автомобилях можно было рассмотреть лицо водителя.

Воронов отпил глоток воды из фляжки, уложил ее в сумку и стал готовиться к последнему этапу спуска. Не успел он сделать шаг вниз, как прямо под ним на обочине дороги остановился автомобиль «Москвич». Дверцы распахнулись, и грянули «Белые розы» в исполнении группы «Ласковый май».

«Это армяне!» – понял Воронов, даже не видя пассажиров автомобиля.

Любимой песней мужчин всех возрастов в Степанакерте были «Белые розы». По телевизору каждый час крутили Шарля Азнавура, распевающего веселую песенку с детьми у фонтана в Ереване, а из каждого гаража, из каждой автомобильной магнитолы неслось: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…»

Воронов мог бы спуститься вниз, но ему не хотелось выглядеть перед армянами идиотом, изображающим макаку в тропическом лесу.

«Подожду немного», – решил Виктор и сел на землю у дерева.

Минуты через две-три со стороны Шуши к армянам подъехал автомобиль УАЗ-«буханка» с опознавательными знаками медицинской службы. Из него вышел мужчина среднего роста, крепкий, физически развитый, с едва заметной проплешиной на макушке.

«Так вот ты какой, дедушка Ленин! – узнал незнакомца Воронов. – На фотографии проплешины не видать. На рисунке Грачева ее тоже нет. Если бы я не сидел на склоне оврага, то этой приметной детали тоже бы не увидел».

Приехавший из Шуши мужчина, без всякого сомнения, был львовским «корреспондентом». Именно он с настороженным видом сидел плечом к плечу с упитанной молодой женщиной на фотографии из блокнота.

«Был бы карабин, я бы снял его одним выстрелом, – подумал Воронов. – А если у него в салоне «Скорой помощи» автомат лежит? – тут же пронзительной молнией пронеслась мысль. – Я от него убежать не смогу при всем желании. Наверх с ловкостью кошки ни один ниндзя не взберется. Пока они меня не увидели, надо затаиться, подождать, пока разъедутся».

Из «Москвича» вылезли двое смуглых мужчин, по-братски обнялись с «корреспондентом». Из «Скорой помощи» вышли еще два незнакомца европейского вида. У одного из них рука была на перевязи.

«О-па! Наша жертва появилась! – догадался Воронов. – Похоже, это тебя, дружок, Архирейский зацепил».

От нетерпения Воронов заерзал на месте. Представление, развернувшееся на трассе, было очень интересным. Поговорив о чем-то, мужчины занялись делом: перегрузили из салона «уазика» в багажник легкового автомобиля несколько картонных коробок. Объемный полиэтиленовый сверток затолкали в салон «Москвича» на заднее сиденье.

Как только они закончили работу, на трассе появился автомобиль «Жигули» первой модели. Из него вышел Шабо, поздоровался за руку с «корреспондентом». Бандеровец не стал тратить время на обмен любезностями с Доктором Зорге и пошел к «Жигулям», где сидел человек, одетый в форменную черную милицейскую куртку. Такие куртки носили только слушатели и офицеры школ МВД.

«Вот и разгадка! – обрадовался Воронов. – Сейчас я узнаю, кто наш враг, кого они завербовали».

Шорох сбоку заставил Воронова невольно обернуться и замереть. По опавшей недавно листве к нему неспешно ползла крупная черная змея с хищно поблескивающими глазками. Ее раздвоенный язык быстро-быстро вылетал изо рта, словно змея ощупывала им дорогу.

«Мать его, как же ты не вовремя! – выругался про себя Воронов. – Что делать? Змея, похоже, ядовитая. Была бы палочка, я бы смог подцепить ее и отшвырнуть на дорогу. Пусть бы заговорщики побегали от нее, попрыгали по трассе, как сайгаки. Но палочки нет, так что придется сидеть и смотреть, куда эта тварь поползет. Рукой ее брать опасно. Змея – шустрое животное, успеет цапнуть до того, как я ее откину в сторону».

Отвлекшись на змею, Воронов пропустил момент, когда склонившийся к «Жигулям» «корреспондент» поздоровался с изменником и передал ему запечатанный конверт. Все внимание Виктора было сосредоточено на ядовитом пресмыкающемся, приближавшемся к его ноге.

– Юра, пока! – крикнул Шабо.

На трассе раздался звук одновременно заведшихся двигателей автомобилей. Воронов глянул вниз. «Скорая помощь» развернулась и уехала в сторону Шуши, Доктор Зорге с изменником – в Степанакерт. Мужики на «Москвиче» – за ними следом.

Змея несколькими всплесками языка ощупала голень берца на левой ноге Воронова и поползла дальше по склону оврага. Виктор перевел дух, выкурил сигарету и спустился на дорогу.

«Проклятая змея! Нет чтобы на дорогу выползти и Доктора Зорге укусить, она ко мне приползла, берцы на вкус попробовала. Тупое пресмыкающееся! А я – еще тупее! Как я с самого начала не догадался, что связь между нашим предателем и львовскими корреспондентами идет не через участкового в Дашбулаге, а через Шабо? Участковый в этой пьесе – дополнительный персонаж, связующее звено в одной-двух сценах. Предателя при распределении нарядов могли бы не в Дашбулаг, а на другой КПП отправить. Где бы тогда его львовские эмиссары искали?

Доктор Зорге знает все перемещения в отряде, за ним никто не следит, он куда хочет, туда и ходит. Покажет условный знак – предатель встретится с ним в городе в укромном месте и оговорит детали планируемой провокации. Жаль, конечно, что я не увидел изменника, но ничего, дальше легче будет. Если мне стала известна схема их связи, то, понаблюдав за Шабо, можно попробовать вычислить, кому он передает указания львовских бандитов».

Воронов посмотрел на дорогу и засмеялся.

– Весной этим человеком был бы я! – вслух сказал он. – Весной Доктор Зорге больше всех в отряде именно со мной общался…

Рядом с Виктором остановился грузовик.

– Садись, брат, подвезу! – предложил водитель-азербайджанец. – Зачем одному по дороге идти, когда машина есть?

Воронов залез в кабину, спросил:

– Не знаешь, как называется змея, вся совершенно черная, длинная, пальца в два толщиной?

– Гадюка, – уверенно ответил водитель. – Их тут много ползает. Если укусит, то можно умереть. Гадюки – они, как армяне, дурные, никогда не знаешь, что от них ожидать.

Воронов кивнул в знак согласия и до самого КПП молчал, слушая, как водитель пересказывает новости о зверствах армян в окрестных селах. Водитель-азербайджанец подобрал одинокого путника, руководствуясь практическими соображениями: увидев русского парня в кабине, армянские подростки не стали бы швырять в грузовик камни. Русский, даже в гражданской одежде, был представителем власти, которая с каждым днем все жестче реагировала на бесчинства на дорогах.

Не успел Воронов перешагнуть порог школы, как ему повстречались начальник штаба и Дворник.

– Где ты шляешься, черт возьми? – набросился на него Сопунов. – Нам пора пробы воды брать.

– Я нашего «друга» видел, но рассмотреть не смог, змея помешала.

– Потом расскажешь! – прервал его начальник штаба. – Сейчас переодевайся, бери автомат, и поехали в Балуджу.

Село Балуджа располагалось в десяти километрах от Степанакерта. Рядом с ним был заброшенный пионерский лагерь «Орленок» – новое место дислокации хабаровского отряда. Переезжать в конкретную глушь дальневосточники не спешили. Каким бы враждебным ни становился Степанакерт, это все-таки был город с магазинами и армейской базой снабжения под боком. В пионерском лагере ближайшим магазином был сельмаг в Балудже. С началом блокады НКАО товаров в нем практически не было, завозили только самое необходимое: муку, соль, сахар, крупы, спички и дешевые местные сигареты.

Осмотр пионерского лагеря произвел на хабаровчан удручающее впечатление: одноэтажные жилые корпуса с треснутыми стеклами, вокруг них – мусор и лужи из протекающего водопровода. Внутри продуваемых ветром корпусов – пыль и засохшая грязь. Бойлерная не работала, часть труб местные жители скрутили и приспособили для подачи воды в личных хозяйствах. В питьевых фонтанчиках и душе холодная вода бежала еле-еле, в час по чайной ложке.

– В Балудже нет общественной бани? – осматриваясь по сторонам, спросил Воронов. – Как же тут жить, если помыться, даже раз в неделю, невозможно? Вольский решил эксперимент поставить: через сколько дней весь отряд начнет от вшей чесаться? Вши – не блохи, сами по себе не выведутся. Дустовое мыло надо где-то доставать.

– Наголо подстригись и о вшах больше не думай, – раздраженно ответил Сопунов. – Хуже другое: этот пионерлагерь совершенно не приспособлен для обороны. Нам придется организовывать здесь самую настоящую караульную службу, а где взять для этого личный состав, чтобы контролировать периметр, не понятно.

– Мы передаем Волгоградской следственной школе три КПП, – напомнил Воронов. – Освободившийся народ можно задействовать в карауле.

– Задействовать-то можно, но это же абсурд! – возмутился начальник штаба. – Мы будем охранять сами себя. Спрашивается: зачем мы здесь, вдали от дома? Чтобы пионерский лагерь с автоматами в руках охранять?

– Я знаю выход! – весело крикнул Дворник. – Если вода в пионерском лагере не пригодна для питья, то степанакертская санитарно-эпидемиологическая служба запретит сюда заселяться. Пошли, возьмем пробы воды.

Воду из-под крана набирать не стали. Две пробирки с образцами наполнили из лужи, в которой плавали головастики и мелкие жучки. Ответ из СЭС пришел через сутки: «Вода в представленных образцах из пионерского лагеря «Орленок» соответствует ГОСТу, пригодна для питья и приготовления пищи. Вредных примесей или болезнетворных микробов не содержит».

– Как не содержит?! – разъярился Дворник. – Они сами не пробовали воду из лужи пить? Слизь от головастиков, наверное, очень полезная для здоровья, не хуже, чем хваленая минералка с сероводородом.

– Что ты крыльями зря трепещешь! – прикрикнул на него Сопунов. – Если принято политическое решение, то нас туда переселят, даже если из кранов вместо воды будет ослиная моча бежать. Вольский пообещал освободить школу к новому учебному году, и он это сделает любым путем. Не нравится вода – кипятите на костре. Деревьев много вокруг лагеря растет.

– Мы не сможем воду кипятить, – спокойно заметил присутствовавший при разговоре начальник тыловой службы. – У нас котлов для приготовления пищи на костре нет.

Пока начальство спорило, Воронов с грустью подумал, что о минералке придется забыть. Каждый день гонять машину к источнику никто не будет.

– Дворник! Забирай Воронова, и дуйте на войсковой аптечный склад, – приказал Сопунов. – Бери все лекарства, какие только дадут. Объясни мужикам, что мы будем жить у черта на куличках в антисанитарных условиях. Все таблетки, бинты, мази, зеленку, йод – бери все подряд, пригодится.

13

У командира Калачевской оперативной бригады специального назначения подполковника Колиберенко были грубые мужественные черты лица, как у сталевара с патриотического плаката времен первых пятилеток. На совещаниях или с личным составом он не допускал шутливого тона, говорил отрывисто и только по существу.

Но в этот день Колиберенко позволил себе отойти от правил. В разведывательном отделе войсковой оперативной группировки его посетили необычные гости, один из которых, Воронов, не был офицером и не мог иметь допуск к совершенно секретной оперативной информации. В мирное время не мог. В августе 1989 года в НКАО общие правила не действовали – не до того было.

– Расслабься, ты не на плацу, – по-дружески потрепал Воронова по плечу Колиберенко. – Отвлекись от всего и расскажи с максимальной точностью, что ты видел на дороге. Никаких выводов не делай и не пытайся связать одно событие с другим.

Воронов последовал совету старшего товарища и подробно описал события на трассе, приметы и внешность их участников. Офицеры разведки, присутствовавшие на закрытом совещании, вопросов не задавали. Как потом догадался Виктор, вся беседа с самого начала записывалась на магнитофон, установленный в соседнем помещении.

– Покажи, каких размеров была змея? – попросил Колиберенко.

Как только Воронов развел руки:

– Вот такая, метра полтора длиной! – офицеры дружно засмеялись.

– Шутка, Витя, шутка! – сказал Колиберенко. – Змея нас совсем не интересует. Скажи лучше вот что: почему ты так уверен, что человек в «Жигулях» был слушателем?

– В первый раз нас послали в НКАО зимой, – начал Воронов. – Приехали мы в обычной милицейской форме. Единственным новшеством были бушлаты в дополнение к шинелям. В марте выяснилось, что яловые сапоги не пригодны для действий в горах – они слишком плотные, не пропускают воздуха, ноги в них начинают «гореть» и гноиться. Начальник школы выбил партию кирзовых сапог и переобул нас. Во вторую поездку нам выдали берцы вместо сапог и черные форменные куртки в качестве повседневной одежды. Специальным приказом начальника школы слушателям разрешили в НКАО носить форменные рубашки с коротким рукавом. Моя будущая теща обрезала рукава у рубашки, и теперь я на выбор могу ходить или в ней, или в куртке. У кого тещи или жены нет, тому остается только форменная куртка. В рубашке с длинным рукавом в Степанакерте никто не ходит.

– Мода не позволяет? – вполне серьезно спросил офицер-разведчик с погонами капитана.

– Конечно! – так же серьезно ответил Воронов. – Рубашку с длинным рукавом надо носить или с галстуком, или закатав рукава. Галстук в такую жару никто надевать не станет, а закатанные рукава на рубашке у нас считаются отстоем. У куртки рукава закатывают, а у рубашки – нет.

Неписаная карабахская мода возникла не одномоментно, а развивалась с течением времени. Вначале «модернизации» подверглись головные уборы. У повседневной фуражки с красным околышем вытаскивали внутреннюю пружину, околыш срезали, кокарду переставляли на место тульи, и получался милицейский берет с красным кантом. Прибывшие в Карабах московские офицеры искренне удивлялись: «Почему у нас, в столице, такие классные береты не выдают? Удобно же!»

Перед окончанием первой командировки Воронов нашел оставленное кем-то из офицеров форменное демисезонное пальто, пришил к нему курсантские погоны без буквы «К» и в таком виде отправился в Хабаровск через Москву. В аэропорту Домодедово его остановил военный патруль, состоявший из лейтенанта-артиллериста и двух курсантов с общевойсковыми эмблемами в петлицах.

– Товарищ курсант, что у вас за внешний вид? – строго спросил офицер.

Воронов посмотрел по сторонам и спросил удивленно:

– Вы это у меня спрашиваете? Я не курсант, а слушатель.

– Какая разница! – повысил голос офицер. – Кто вам позволил надеть офицерское пальто? Где буквы «К» на погонах?

– А, вы про это! – сделал вид, что догадался, о чем речь, Воронов. – У нас все так носят.

– Где это – у вас? – продолжил строжиться лейтенант.

– В НКАО, – жестко ответил Воронов. – Я только что приехал из Степанакерта. В НКАО буквы «К» на погонах не носят, чтобы автоматный ремень за них не цеплялся. А пальто я надел, так как мой плащ мятежники прострелили. Мой командир – майор Архирейский – мне свое пальто отдал. Не голому же мне в Хабаровск возвращаться!

После упоминания о Карабахе глаза курсантов округлились, словно у Воронова на груди вдруг воссияла золотая звезда Героя Советского Союза. Офицер-артиллерист смутился и увел патруль на первый этаж искать настоящих нарушителей правил ношения форменной одежды. Воспитывать парня, только что вернувшегося из горячей точки, смысла не было.

– Мое личное наблюдение, – продолжил доклад офицерам-разведчикам Воронов. – Если идешь по городу в форменной рубашке, то прохожие автоматически обращают на тебя внимание, смотрят, кто перед ними: свой, степанакертский милиционер или пришлый, командированный. В черной куртке никто из прохожих тебя не замечает. Понятно же, что в такой куртке только слушатель или офицер школы МВД может ходить.

Один из участников совещания раскинул на столе карту Степанакерта. Воронов показал на ней примерный путь изменника.

– Из десятой школы он пошел напрямик к трассе. С горы спустился вне зоны видимости КПП № 22, повернул в сторону Шуши и встретился с Шабо примерно там, где в самом начале Первого степанакертского мятежа обстреляли азербайджанские грузовики.

– Да-да, грузовики! – задумчиво рассматривая карту, сказал Колиберенко. – Мятеж был уже подготовлен и одобрен руководством «Крунк». Если бы не эти грузовики, боевики-националисты другой транспорт обстреляли бы. Как ты думаешь, кого Шабо назвал «Мыкола»?

– Не знаю, змея помешала, но судя по тому, что главным на «Скорой помощи», приехавшей из Шуши, был плешивый «журналист», то Мыколой назвали его.

– Шуша – вот где проблема! – постучал по карте Колиберенко. – В этом городе наших войск нет. Что происходит в Шуше, достоверно неизвестно, так как шушинская милиция больше Степанакерту не подчиняется.

Нагорный Карабах был анклавом в центре Азербайджанской ССР, а Шуша была азербайджанским анклавом в населенной преимущественно армянами Нагорно-Карабахской автономной области. По требованию старейшин Шуши ни внутренних войск, ни постов школ МВД в ней не было, если не считать КПП на въезде в город. Так как Шуша была моноэтническим азербайджанским городом, то на КПП наряд бездельничал, транспорт не проверял.

– Я думаю, что проблема будет не в Шуше, а вот здесь, в Дашбулаге, – показал на карте на север от Степанакерта Сопунов. – В Дашбулаге осталось пятнадцать азербайджанских семей. Ехать им некуда, работы нет, в магазине продукты не продают, газоснабжение отключили. Рано или поздно с азербайджанской территории к ним попробует пробиться конвой с продовольствием и топливом, вот тогда там полыхнет так, что мало не покажется. В Дашбулаге надо провести войсковую операцию и разоружить местных дружинников и боевиков. Если мы этого не сделаем, то последствия будут непредсказуемыми.

– Вольский не даст разрешения на проведение массовых обысков, – заверил Колиберенко. – Если в Дашбулаге начнутся массовые беспорядки, то он обвинит нас в бездействии, а если там будет спокойно, то запишет себе в актив умиротворение еще одного села со смешанным населением. Что вам сказать, мужики? Держитесь! Если станет жарко, мы выдвинемся к вам на помощь.

– Как? – невольно вмешался в разговор Воронов. – Вот здесь, в Ходжалы, стоит временная баррикада. Если местные дружинники узнают, что в Дашбулаге начали притеснять их соплеменников, они ее наглухо забаррикадируют, а сами помчатся в село. Пока вы баррикаду растащите, пока доедете до Дашбулага, там уже все закончится.

– Ничего не поделать! – ответил вместо командира бригады один из офицеров. – Без санкции главы Особого комитета мы к разоружению боевиков приступить не можем, а он разрешения не даст.

После ухода подчиненных Колиберенко показал гостям расшифровку сообщения из блокнота, найденного Вороновым. Текст шифровки был на украинском языке.

– О нет, я в такие игры не играю! – запротестовал Воронов. – Если бы шифровка была на английском, я бы попробовал перевести, а с украинского – даже браться не буду.

– Я тоже в украинском не силен, – признался Сопунов.

– Зато я им свободно владею! – засмеялся Колиберенко и показал второй вариант шифровки, написанный на русском. – Наши аналитики довольно быстро подобрали код к шифру и встали как вкопанные. Оказалось, что никто в разведотделе на украинском языке ни говорить, ни писать не умеет. Пришлось мне вспомнить молодость и самому за перевод сесть.

Текст, зашифрованный львовским «журналистом», гласил:

«Все идет по плану. «Странник» испытания прошел, готов для дальнейшего использования. В пункте назначения он сможет приступить к работе не раньше конца сентября».

– Все сходится! – воскликнул Воронов. – После командировки у нас будут каникулы…

– Подожди! – перебил его Сопунов. – Ты хочешь сказать, что некий предатель продолжит свою деятельность в Хабаровске?

– Если «странник» из нашего отряда, то следующее задание он получит на Дальнем Востоке. Только что он там будет делать? Поезда под откос пускать?

Вопрос повис в воздухе. Ответа на него не было.

– Вот что, друзья мои, – сказал Колиберенко. – Если вам удастся напасть на след предателя, то обращаться за помощью в КГБ или к руководству краевой милиции не стоит. По своему опыту могу сказать, что без солидной материальной доказательственной базы слушать вас никто не будет. С изменником надо действовать другими методами – жестко, по-военному. Я дам вам московский телефон, по которому можно узнать, где я нахожусь, и оставить для меня сообщение. По каналам закрытой связи я передам информацию в разведывательное управление внутренних войск Дальневосточного округа, и они помогут. Ну как помогут, как бы сказать-то… Словом, «корреспондента», как важный источник информации, заберут себе, а изменника вам оставят. Что хотите, то с ним и делайте. Если для разоблачения или захвата врагов понадобится силовая операция, можете полностью положиться на моих коллег – они любое дело провернут так, что комар носа не подточит. Виктор, на рисунке Грачева «корреспондент» похож на себя?

– Как на фотографии! Рисунок Грачева надо размножить и раздать по КПП в качестве ориентировки. Где-нибудь он да попадется.

– Я уже объяснял тебе, – устало сказал Сопунов, – что в случае задержания ему нечего будет предъявить. Приехал в Степанакерт корреспондент по заданию какой-нибудь «Львовской правды», собирает материал для цикла статей о межнациональных отношениях. Что в этом незаконного? У него на лбу не написано, что он враг Советской власти и работает на дестабилизацию обстановки.

– Мы раздали рисунок офицерскому составу для оперативного использования, – сказал Колиберенко. – Если «корреспондент» попадется, то мы найдем о чем с ним поговорить без свидетелей, но военнослужащих срочной службы для его опознания привлекать не будем. Опасное это дело – идти поперек течения.

По дороге в десятую школу Сопунов сказал:

– Тебя, Витя, к этому плешивому мужику тянет, как д’Артаньяна к Рошфору. Пошел в горы погулять – увидел сходку заговорщиков, завтра за сигаретами пойдешь – и снова с ним столкнешься. Ты понял, о чем я говорю?

– Понял! – недовольно пробурчал Воронов. – Если увижу этого Мыколу-Рошфора, то сам ничего предпринимать не буду, сообщу о нем в разведотдел.

– Запомни! У тебя есть огромное преимущество перед Рошфором: ты знаешь, кто он такой и как выглядит, а «корреспондент» о твоем существовании даже не догадывается. При случае надо воспользоваться этим обстоятельством, а не лезть на рожон, как Грачев. Ты меня понял? Никакой самодеятельности. С нас одного без вести пропавшего хватит.

14

В конце апреля 1989 года в сводном отряде Дальневосточной высшей школы МВД СССР случилось чрезвычайное происшествие: при неосторожном обращении с оружием на КПП № 17 слушатель первого курса Иванов тяжело ранил одногруппника армянской национальности. Раненого на вертолете доставили в госпиталь внутренних войск в Ереване, на Иванова возбудили уголовное дело.

Если бы эти трагические события происходили в конце июля, а не в апреле, то руководство школы эвакуировало бы Иванова в Хабаровск и предложило местным правоохранительным органам направить уголовное дело для дальнейшего расследования по месту нахождения подозреваемого. Но одиночный выстрел из автомата АК-74у прозвучал в апреле, когда видимость законности в НКАО еще соблюдалась. Начальник школы, узнав об уголовно наказуемом деянии, вынес вердикт: «Виновный должен быть наказан в соответствии с законом. Мы не можем обучать слушателей строжайшему соблюдению социалистической законности, сами не соблюдая ее».

КПП № 17 находился на территории Аскеранского района НКАО. Расследование уголовного дела проводила прокуратура Аскеранского района. В июле уголовное дело было передано в суд. В августе подсудимого Иванова вызвали в суд для оглашения приговора. Командир отряда Немцов вызвал офицеров штаба и довел до них полученное ночью распоряжение начальника школы.

– Иванов должен принять участие в судебном заседании и выслушать приговор. Если его приговорят к реальному лишению свободы, то он любым путем должен быть доставлен в расположение отряда и вывезен в Хабаровск.

– Съезжу, проконтролирую, – узнав о новом решении руководства, сказал Сопунов.

– Ни в коем случае! – возразил Немцов. – Руководство отряда должно оставаться на месте. Обстановка может сложиться так, что мне придется сутками торчать в Особом комитете или ВОГ и объяснять, почему мы решили воспрепятствовать правосудию. Кто во время моего отсутствия будет руководить отрядом? В суд поедет капитан Шубин. Он – преподаватель специальной тактики, специалист по нестандартным ситуациям. Для силовой поддержки с Шубиным выдвинется часть оперативного резерва. Остальные силы отряда мы сосредоточим здесь. Алексей Ермолаевич, проконтролируйте подготовку здания школы к обороне. Я местной милиции не доверяю. Получат приказ от Туманянца арестовать Иванова во что бы то ни стало, соберутся с силами и пойдут на штурм.

У Воронова на этот день были совсем другие планы – он готовился к переезду из Степанакерта в Балуджу. Сопунов вызвал его рано утром.

– Поедешь в Аскеран, – распорядился начальник штаба. – Будешь там моими ушами и глазами.

Воронов поспешил в актовый зал, покидал одежду и умывальные принадлежности в спортивную сумку, отнес ее на хранение в штаб.

В полдень Шабо, увидев слушателей с автоматами, поинтересовался, куда они собираются, и побежал к себе в каморку – докладывать новость руководству «Крунк». Через несколько минут он вышел и с самым невинным видом заявил, что все автобусы в автопарке сломались и транспортом до Аскерана он их обеспечить не может. Сопунов не стал спорить и велел выдвигаться на двух автомобилях: штабном УАЗе и ЗИЛе. В УАЗ сели Воронов, адвокат и подсудимый. Шубин, четверо автоматчиков и четверо слушателей без огнестрельного оружия разместились в кузове грузовика.

– Запомни! – напутствовал Шубина командир отряда. – Ни при каких обстоятельствах Иванов не может быть арестован.

– Я понял! – кивнул офицер и дал знак выдвигаться.

Аскеранский районный суд занимал левое крыло в отдельно стоящем одноэтажном здании в центре города. В правом крыле находились адвокатура и прокуратура района. Отдел милиции был расположен в другом здании, метрах в пятидесяти от одноэтажного здания.

Прибыв на место, Шубин собрал слушателей и провел последний инструктаж:

– Воронов на штабном автомобиле блокирует запасной выход. ЗИЛ мы оставим напротив главного входа. Все автоматчики займут позицию в кузове ЗИЛа. Я с остальным личным составом выдвинусь в зал судебного заседания. Если Иванова приговорят к лишению свободы, то мы, применив физическую силу, выведем его на улицу, а дальше, мужики, действуйте по обстановке! У нас пять автоматов и пистолет. Как-нибудь отобьемся!

Сватков отогнал УАЗ к запасному выходу. Воронов проверил радиосвязь с десятой школой и вышел из автомобиля покурить. Зал предстоящего судебного заседания был прямо перед ним.

В пустом зале происходили интересные вещи. Незнакомый старшина милиции, скорее всего начальник конвойной службы Аскеранского РОВД, что-то эмоционально объяснял мужчине в строгом пиджаке.

«Это же судья!» – догадался Воронов.

Старшина, как видно исчерпав словесные доводы, покрутил пальцем у виска, давая понять, какого он мнения об умственных способностях судьи. Мужчина в пиджаке с оценкой обстановки не согласился. Старшина показал ему на окно. Судья посмотрел на улицу. Воронов по-дружески улыбнулся ему и помахал рукой: «Привет! Мы здесь!» Судья нахмурился и отдал распоряжение приступить к подготовке судебного заседания.

– Что тут за цирк был? – спросил Сват, пропустивший начало представления.

– Начальник конвойной службы объяснил судье, что если он приговорит Иванова к реальному лишению свободы, то мы его вывезем силой оружия. Старшина – умный мужик! Нафига бы ему из-за какого-то приезжего подсудимого побоище устраивать? Закон законом, но нынче времена не те, чтобы судебные решения исполнять.

Воронов обошел здание, сообщил автоматчикам о споре в зале суда.

– Если судья упрется рогом, будьте готовы к тому, что из здания РОВД по вам откроют огонь, – сказал он.

– Пусть только попробуют! – пригрозил один из парней. – Мы им такой фейерверк устроим, что в Ереване услышат.

Конвойный милиционер, мирно куривший на крыльце, отбросил сигарету и вошел внутрь помещения. Через минуту он сообщил о подслушанном разговоре начальнику конвойной службы.

Судебное заседание началось. Судья для вынесения приговора ушел в совещательную комнату. Как только он с исписанными листочками вошел в зал судебного заседания, все встали. В дверях появились два милиционера с застегнутыми кобурами. Шубин занял место рядом с Ивановым, по другую руку от подсудимого встал пожилой адвокат. Четверо слушателей в легких защитных бронежилетах с изделиями ПР-73[6] в руках подошли к дверям, готовые в любую минуту обрушить дубинки на аскеранских милиционеров.

Пока судья на армянском языке зачитывал приговор, из здания РОВД вышел ни о чем не подозревающий милиционер, увидел вооруженных людей в кузове грузовика и бросился к дежурному по отделу.

– Посмотри в окно! – завопил он. – Они автоматы держат направленными в нашу сторону.

– Это же курсанты школы милиции! – удивился дежурный. – Чего ты орешь, не разобравшись?

– Сам глаза протри! – не унимался бдительный сотрудник. – Кто тебе сказал, что это курсанты? Это могут быть азербайджанские боевики! Перебили курсантов по дороге сюда, переоделись в их форму и ждут подходящего момента, чтобы нас всех перестрелять.

Дежурный по РОВД доложил о подозрительных вооруженных людях начальнику Аскеранской милиции Мелкумяну, отдыхавшему после обеда дома. Мелкумян велел подготовиться к обороне. Два милиционера получили в оружейной комнате автоматы и заняли позиции у раскрытых окон на втором этаже здания. Их появление не ускользнуло от слушателей в кузове. Водитель грузовика, солдат срочной службы, обежал здание суда и закричал:

– Воронов! В милиции окна открыли и приготовились по нам стрелять!

Времени на обдумывание не было. Воронов велел Сваткову наглухо запереть «уазиком» двери запасного выхода и побежал к центральному крыльцу. Если бы в этот момент прозвучал случайный выстрел, то в Аскеране началось бы самое настоящее побоище – обе противоборствующие стороны были настроены решительно. Ирония судьбы – совсем рядом, за стенами суда, оглашался приговор как раз за случайный выстрел, за неосторожное обращение с оружием, повлекшее тяжкие последствия.

Началось томительное ожидание. Слушатели в кузове и милиционеры в РОВД рассматривали друг друга через прицелы автоматов и ждали, кто начнет первым. Судья между тем закончил читать приговор. Адвокат перевел на русский язык резолютивную часть приговора: «Два года условно».

– Вам понятен приговор? – на чистейшем русском языке спросил судья. – В течение двух лет вы не имеете права менять место учебы или работы. Раз в неделю вы обязаны отмечаться в органах милиции по месту жительства.

– Все понятно! – с нескрываемым облегчением ответил Иванов. – Приговор мне ясен.

Выйдя на улицу, Шубин с первого взгляда понял накал обстановки.

– Оружие убрать! – скомандовал он. – Воронов! Забирай Иванова с адвокатом, и выезжайте на трассу первыми, мы – за вами.

В салон «уазика» сели Воронов, адвокат и Иванов. На выезде из города адвокат прервал молчание и обратился к Воронову:

– Зачем вы поехали в Аскеран? Хотели показать, что не доверяете нашему правосудию? Вы же будущие законники, а ведете себя как бандиты – оружием угрожаете.

– Каким оружием? – «удивился» Воронов. – Вот этим? Этот автомат уже сросся со мной. Я без него на улицу не выхожу. Все добрые люди не выходят из дома без штанов, а я – без автомата.

– Сегодня в Аскеране вы похоронили уголовно-процессуальные принципы независимости суда и справедливости принятия судебного решения. Как же вы будете дальше работать?

– У судьи был другой приговор? – в лоб спросил Воронов.

Адвокат кивнул в знак согласия:

– Два года колонии-поселения.

Воронов понял, что седой армянин лжет. Не мог судья вынести сотруднику милиции приговор, связанный с отбытием наказания в колонии-поселении, так как Иванов не мог содержаться вместе с обычными осужденными. О колонии-поселении для осужденных сотрудников милиции Воронов никогда не слышал и логично предположил, что ее просто нет.

«Два года зоны вы бы ему впаяли, а не колонию-поселение», – решил Воронов.

Всю дорогу до самого Степанакерта адвокат вполголоса возмущался правовым беспределом и милицейским бандитизмом. Воронов в спор не ввязывался. По своему опыту он знал, что местных жителей не переспоришь.

На въезде в Степанакерт произошли изменения. На КПП, где с января несли службу хабаровчане, заступили на дежурство слушатели Волгоградской высшей следственной школы МВД СССР. Смену нарядов они отметили, установив над КПП флаг РСФСР. Хабаровчане такую фронду позволить себе не могли. Зимой-весной Вольский за флаг РСФСР руководство отряда в порошок бы стер, а с волгоградцами даже связываться не стал. В августе 1989 года НКАО на глазах разваливалось на отдельные враждующие между собой анклавы и районы, так что появление на въезде в Степанакерт малюсенького кусочка РСФСР было неудивительным и даже закономерным.

– Ну вот, дожили! – пробурчал адвокат. – Уже флаг свой вывесили.

– Это символ нашей Родины! – оборвал его Воронов. – Это флаг законности и правопорядка.

– Какого еще порядка? – возмутился адвокат.

– Принцип равенства перед законом помните? – спросил Виктор. – О каком равенстве вы можете говорить, когда у вас прокурор города живет в собственном трехэтажном особняке с лифтом и летним садом? Он что, на зарплату в прокуратуре его построил? Кстати, почему сегодня на процессе не было прокурора? Не потому ли, что он знал приговор заранее и обжаловать его не собирался?

– Я не прокурор и за него не отвечаю.

Флаг РСФСР – красное полотнище с вертикальной синей полосой – уважения у жителей РСФСР не вызывал. Это был государственный символ республики, которой по факту как государственного образования не существовало. В отличие от любой союзной республики в РСФСР не было республиканской прокуратуры или Министерства внутренних дел. В ООН РСФСР как отдельное государственное образование представлена не была. Украинская ССР и Белорусская ССР были членами ООН, а самая большая и населенная республика СССР – нет.

В РСФСР не было даже руководства республики. Формально главой РСФСР был председатель Президиума Верховного Совета РСФСР. Кто занимал этот пост с первого дня установления Советской власти в России и до 1989 года, жителям республики было неведомо и неинтересно, так как «президент» РСФСР ничего не решал и никем не командовал. Вся реальная власть была у союзного руководства, символом которого был флаг СССР.

Как-то в разгар перестройки школьникам старших классов в нескольких городах СССР предложили показать на специально подготовленном плакате флаги союзных республик. Результат был прогнозируемым. В национальных республиках учащиеся с грехом пополам могли показать флаг своей республики, а в РСФСР ученики тыкали пальцем, куда придется: то во флаг Украины, то Узбекистана.

Распад СССР начался с Нагорного Карабаха, и именно там, в Степанакерте, флаг РСФСР обрел силу государственного символа, стал опознавательным знаком «свои – чужие». Если на КПП реял флаг РСФСР, то службу на нем несли твои братья, на которых во всем можно положиться.

У Воронова флаг РСФСР вызвал прилив национальной гордости. Если бы он мог, то вышел бы из машины и отдал бы честь флагу, которого еще совсем недавно не замечал. «С чего начинается Родина?» – спрашивал Марк Бернес. «С флага, при виде которого на душе становится тепло», – мог бы ответить Воронов, ставший в НКАО настоящим патриотом России.

15

Вернувшись в Степанакерт, Воронов обнаружил, что десятая школа пуста, остался только дежурный наряд из пяти слушателей и двух офицеров.

– Что случилось? – встревоженно спросил Воронов. – Куда все делись?

– Война, Витя! Самая настоящая война началась, – ответил дежурный офицер. – В Дашбулаге с обеда стрельба не прекращается, есть убитые и раненые.

События в Дашбулаге и окрестностях Ходжалы развивались по самому худшему сценарию, который только можно придумать.

На окраине поселка Дашбулаг проживало пятнадцать азербайджанских семей, едва сводивших концы с концами. С началом межнационального конфликта положение их ухудшилось, а после обстрела КПП стало просто невыносимым: их перестали обслуживать в магазине, газоснабжение отключили. Когда ситуация стала критической, азербайджанцы послали гонца в соседнее село. Добравшийся до соплеменников парень позвонил в город Агдам и попросил помощи.

– У меня родственник страдает диабетом. Инсулин закончился, он может в любую минуту впасть в диабетическую кому, – сообщил он.

Первый секретарь Агдамского горкома КПСС доложил об обстановке в Баку и направил в Дашбулаг вертолет с продуктами и медикаментами. Груз сопровождали два бойца ОМОН, вооруженные автоматами. Вертолет приземлился на окраине поселка, рядом с домами азербайджанцев.

Не успели лопасти вертолета замереть, как по поселку пронесся провокационный слух: «Это десантники из Агдама прилетели, зачистку делать будут!» Армянские мужчины похватали охотничьи ружья и бросились к вертолету. Десантников около него не было, слух оказался ложным, но возбужденная толпа не стала расходиться.

Появился второй слух: «Азербайджанцам оружие привезли! Сейчас они его спрячут, а ночью с гор боевики спустятся и нас всех перебьют». Два безоружных армянина подошли к вертолету и потребовали показать, какой груз доставили под охраной ОМОН. Милиционеры отказались подчиниться. Они были представителями законной власти и не обязаны были выполнять требования неизвестно кого.

Разговор у вертолета быстро перешел на повышенные тона, вылившись в угрозу применить силу. Не успели из вертолета выгрузить первые ящики и мешки, как с армянской стороны грянул выстрел. Азербайджанский омоновец дал очередь из автомата поверх толпы. Вертолетчики запустили двигатель. Грохот и свист набиравших скорость лопастей на какое-то время отогнали толпу с окраины поселка, стрельба прекратилась.

Омоновцы запрыгнули на борт, стали сбрасывать мешки с продовольствием. Вертолетчики не стали дожидаться окончания разгрузки и подняли винтокрылую машину вверх. Тотчас же по ним открыли огонь из десятков стволов. Участковый милиционер прицельно стрелял по вертолету из табельного пистолета.

Майор Селезнев, командовавший нарядом на КПП, с появлением вертолета забрался на гору, немного правее от того места, откуда неизвестный автоматчик обстрелял Воронова и Архирейского. С Селезневым поднялись два слушателя: один с переносной радиостанцией, другой – с автоматом. С их уходом пост на въезде в Дашбулаг остался без огневого прикрытия.

– Это было жутко, Алексей Ермолаевич, – рассказывал начальнику штаба отряда Селезнев. – Мне показалось, что по вертолету ведут огонь из каждого двора. Грохот стоял как при Бородинском сражении. В вертолет один раз точно попали. Я сам видел, как из хвостовой балки пошел дым. Думал: все, подбили. Но они вырулили как-то, дали круг над поселком и прямо над нами открыли ответный огонь. Омоновец через открытую бортовую дверь изрешетил участкового. Половину магазина в него выпустил. Толпа попряталась, вертолет улетел.

Мы тут же доложили обстановку и увидели, как к нам движется разъяренная толпа. Провокаторы пустили слух, что это мы убили участкового, а не омоновцы с вертолета. Я забрал у слушателя автомат и несколькими короткими очередями остановил их. Благо, великое благо, что мы заранее обговорили такую ситуацию, и наряд на КПП действовал точно по инструкции! Парни не стали ввязываться в противостояние с вооруженными местными жителями, похватали, кто что мог, и забежали к нам на гору. Механик-водитель БМП завел машину и отогнал ее под нашу защиту. Минут через двадцать на азербайджанской стороне поселка возобновилась стрельба, появился дым.

Примерно в то время, когда судья в Аскеране приступил к оглашению приговора Иванову, Сопунов поднял отряд по тревоге и стал собираться на выручку осажденному КПП.

Решение выдвигаться было принято так быстро, что Шабо не успел отправить на автобазу дежурный автобус, стоявший у десятой школы. Застигнутый врасплох, он только развел руками, когда водительское место в автобусе занял один из слушателей, до поступления в школу работавший в ГАИ.

В штабе войсковой оперативной группы получили сообщение о перестрелке в Дашбулаге и направили в поселок дежурную роту на грузовиках. Колонна армейских автомобилей ЗИЛ с крытыми кузовами промчалась по трассе и уперлась в баррикаду на окраине огромного села Ходжалы.

Отсутствие информации порождает неверную информацию. В Ходжалы почему-то решили, что войска движутся на помощь не осажденным азербайджанцам, а атаковавшим их армянам. Дружинники Ходжалы подожгли баррикаду и столпились около нее со стороны села. Оружия у дружинников не было, только палки и сучкорезы. Сучкорезом называется небольшой серп, нанизанный на черенок длиной чуть больше метра. В ближнем бою это страшное оружие, похожее на удлиненное кама из арсенала ниндзя (изначально кама была сельскохозяйственным орудием, со временем превратившимся в боевой серп).

Обогнуть горящую баррикаду грузовики не могли – по ее краям местные жители вырыли глубокие канавы, преодолеть которые можно было только на гусеничной технике.

– Сейчас я вас научу Советскую Родину любить! – прорычал командир оперативной роты и велел личному составу спешиться.

На грузовике он махом домчался до КПП № 17. Ничего не объясняя наряду, он сел на место механика-водителя БМП, завел двигатель и помчался назад. За ним следом направились догнавшие оперативную роту хабаровчане на автобусе и грузовике, предоставленном ВОГ.

Доехав до баррикады, командир роты не стал расчищать завал, а свернул на обочину, легко преодолев широкую канаву. К изумлению и отчаянию дружинников БМП двинулась вдоль села, круша броней заборы, хозяйственные постройки, курятники и загоны для скота.

Седобородый старец решил грудью прикрыть от разорения свой двор. Командир роты то ли не заметил его, то ли не захотел замечать и раздавил старика. Дружинники взвыли и двинулись в атаку на солдат. Бойцы разогнали их автоматным огнем поверх голов.

Разгромив окраину села, БМП вернулась к баррикаде, несколько раз прокрутилась на месте, разметав догорающее препятствие по обочинам. Путь на Дашбулаг был свободен.

Колонна грузовиков внутренних войск и хабаровчан двинулась дальше. К их приезду в поселке все было уже закончено. Азербайджанцы с детьми на руках убежали от разъяренных односельчан в горы. Дома их были сожжены, имущество уничтожено. КПП на въезде в Дашбулаг догорал ярким пламенем.

Как только жители поселка догадались, что у хабаровчан на горе закончились патроны, тут же подожгли двухэтажный домик КПП бутылками с «коктейлем Молотова».

Не дожидаясь разрешения от руководства Особого комитета по управлению НКАО, офицеры Калачевской бригады приняли решение провести зачистку поселка и изъять незаконно и законно хранившееся оружие. Их не остановил даже приезд следственно-оперативной группы из Степанакерта и личного представителя Вольского. Изъятые охотничьи ружья, две ракетницы, ножи и сучкорезы покидали в грузовики и увезли в расположение части.

Принятые меры опоздали как минимум на сутки. Фитиль будущей гражданской войны был подожжен еще в одном месте многострадальной НКАО.

Хабаровчанам, несшим службу на КПП, ничего не оставалось, как покинуть пепелище и вернуться в Степанакерт. БМП, прикомандированную к ним, отогнали на КПП № 16, расположенный на въезде в Ходжалы со стороны Дашбулага.

Там выяснился забавный момент. Механик-водитель БМП, солдат срочной службы, был прикомандирован к КПП в Дашбулаге из мотострелковой воинской части, расположенной в окрестностях города Барды. После сожжения КПП он остался фактически один. Как связаться со своими командирами, солдат не знал, и перегнал БМП туда, куда ему приказали чужие офицеры.

– Круто, черт возьми! – удивились дальневосточники на КПП. – У этого парня есть личная БМП! Не мотоцикл, не мопед, а самая настоящая БМП, с пушкой и пулеметами. Дембель подойдет, будет на чем до вокзала доехать!

Воронов, выслушав рассказ Сопунова о событиях в Дашбулаге, воскликнул:

– Они ликвидировали единственного свидетеля, который видел нашего изменника!

– Не строй версии о вселенском заговоре! – поморщился начальник штаба. – Селезнев сам видел, как участковый стрелял по вертолету. Для омоновцев он был самым опасным противником, вот они и пристрелили его.

Расследование событий в Дашбулаге и Ходжалы началось на другой день. Совместная комиссия прокуратуры НКАО и Особого комитета опросила жителей поселков, вертолетчиков, омоновцев и хабаровчан, которые несли службу на КПП № 15. Дашбулагские жители клялись, что омоновцы привезли в поселок оружие и первыми открыли огонь. У азербайджанской стороны было противоположное мнение.

Через неделю в НКАО произошли новые кровавые столкновения, и комиссия потеряла к Дашбулагу интерес.

В Москву по результатам проведенного на скорую руку расследования сообщили, что дома в поселке и КПП сожгли боевики неизвестной национальности, спустившиеся с гор. Пожилой мужчина в Ходжалы погиб, случайно попав под гусеницы БМП, совершавшей маневр по расчистке дороги. По результатам расследования никто наказан не был. КПП на въезде в Дашбулаг решили не восстанавливать.

Активисты «Крунк» в Дашбулаге два дня праздновали победу. Ценой жизни участкового они изгнали из поселка азербайджанских жителей и прикомандированных милиционеров. Теперь Дашбулаг можно было превращать в опорную базу для будущих повстанческих формирований.

16

Через пару дней после переезда в пионерский лагерь с дежурства на КПП вернулись одногруппники Воронова.

– Здесь даже хуже, чем на въезде в Ходжалы! – сделали они единодушный вывод. – На посту хоть с людьми можно пообщаться, черепах половить, на ишаке прокатиться, а тут – скукотища, как в болоте! Телевизор и тот не показывает.

Посовещавшись, решили расслабиться, выпить вина.

– Ворон, поговори с Сопуновым, он нормальный мужик, поймет! Пусть даст машину на железнодорожную станцию смотаться. Пообещай, что мы будем себя примерно вести.

Начальник штаба не стал возражать. «Иногда надо открыть клапан, чтобы от накопившегося пара котел не взорвался, – решил он. – Сам бы с удовольствием выпил, да обстановка не та, в любую минуту массовые беспорядки могут начаться».

Офицеры отряда были другого мнения. Они скинулись и попросили Воронова привезти им канистру вина. На железнодорожную станцию поехали втроем: за рулем Сват, в салоне Воронов и Биче-Оол, которому надо было поздравить телеграммой мать с днем рождения. В селе Барды почты не было, получить перевод или отправить телеграмму можно было только из Степанакерта.

На станции армяне отказались продавать вино.

– Ты зачем с собой мусульманина привез? – спросил крепко выпивший небритый сцепщик вагонов. – Никакого вина ты не получишь. Убирайся, откуда приехал!

«Как быстро все меняется! – подумал Воронов. – Зимой бы они на парня с восточной внешностью внимания не обратили, а сейчас…»

Летом 1989 года Карабах окончательно раскололся на два лагеря по религиозному признаку. Армяне стали считать всех мусульман своими врагами, а азербайджанцы с подчеркнутой теплотой относились к единоверцам, независимо от их происхождения. Но семьдесят лет атеистической власти давали о себе знать – ни один азербайджанец не смог с уверенностью сказать Воронову, шиитами или суннитами они являются. «Мы – мусульмане!» – был обычный ответ.

Армяне точно знали, к какой ветви христианства принадлежат, зато об остальных религиях словно забыли и пошли простым путем: если человек не был армянином, грузином или русским, значит, он – мусульманин.

Воронов решил исправить пробел в религиозном воспитании степанакертских железнодорожников.

– Мой друг не мусульманин, – спокойно и даже как-то задумчиво сказал Виктор. – Он – ламаист.

– Кто? – поразился армянин. – Еще раз скажи, кто он?

Углубляться в сущность ламаизма Воронов не собирался, так как сам не знал, чем отличается буддизм от ламаизма, но оставить вопрос без ответа не мог – от него зависело, продадут им армяне вино или нет.

– По национальности он – тувинец, по вероисповеданию – ламаист. Может быть, видел в кино, как шаман возле костра пляшет и в бубен бьет? Это и есть ламаизм.

– Да ты что! – изумлению железнодорожника не было предела. – В бубен бьет, духов вызывает? Как в кино «Земля Санникова»? Вот дела! Никогда в жизни настоящего ламаиста не видел.

Биче-Оол стоял рядом с непроницаемым лицом. Глаза его ничего не выражали, словно он медитировал и не слышал разговора о шамане с бубном. По своему опыту он знал: если Воронов что-то говорит, значит, так надо.

Из подсобного помещения выскочил знакомый начальник смены, подслушивавший за приоткрытой дверью разговор Воронова и сцепщика вагонов.

– О, сам помощник большого начальника из Хабаровска к нам пожаловал! – с притворной радостью воскликнул он. – Пойдем, дорогой, поговорим. Для хорошего человека у нас все найдется.

– Друг, расскажи о своей религии! – попросил тувинца заинтригованный железнодорожник. – Ламаистам вера выпивать не запрещает? Отлично! У нас есть чем тебя угостить.

Начальник смены налил Воронову две канистры вина из небольшой бочки с краном, стал расспрашивать о жизни в отряде. Как ни старался агент «Крунк» выведать что-то полезное, ничего не получилось. Воронов ловко уходил от конкретных вопросов и охотно рассказывал то, что уже было всем известно.

Минут через двадцать он поставил канистры в УАЗ и пошел искать Биче-Оола. Тувинец сидел в окружении нетрезвых мужиков с пустым стаканом в руках и с важным видом нес полнейшую чушь, в которую неискушенные в восточных религиях армяне охотно верили.

– На большие праздники лама приезжает верхом на медведе, – рассказывал захмелевший Биче-Оол. – По таежным горам, сами понимаете, на коне или оленях не проехать, вот лама и ездит на медведе. Звери охотно подчиняются ему: если лама дотронется до медведя, то его потом блохи целый год не кусают.

– До меня бы дотронулся! – сказал один из мужиков, почесывая покусанную блохами шею.

– Помолчи! – раздраженно зашикали на него остальные. – Дай послушать!

Биче-Оол посмотрел в пустой стакан. Железнодорожники намек поняли и тут же наполнили его вином.

– С собой лама привозит отвар из мухоморов, – продолжил тувинец. – Мухомор – это такой гриб. Если ты его съешь, то тут же помрешь в страшных мучениях, а для ламы отвар из мухоморов открывает дверь в потусторонний мир. Выпив отвар, он начинает священный танец, бьет в бубен, призывая духов.

– Бич, поехали! – скомандовал Воронов.

– Подожди, один момент! – попросили армяне. – Ты видел духов? Как они выглядят? Как люди, только прозрачные?

– Духов не видит никто, – авторитетно разъяснил тувинец. – Когда они появляются, их можно почувствовать, как ветер или как невидимую силу. Голоса духов слышит только лама. С простыми людьми они не общаются.

– Какая странная религия, – сказал пожилой стрелочник. – Если бы я своими глазами ламаиста не увидел, никогда бы не поверил, что до сих пор где-то есть люди, которые в духов верят.

В УАЗе Биче-Оол скинул маску непроницаемости и набросился с упреками на Воронова:

– Какой шаман? Какой бубен? Ты рехнулся или меня за дикаря держишь?

– Успокойся! – велел Виктор. – Ты прекрасно справился с заданием. Про медведя классно сказал, правдоподобно!

– Тогда ладно, – успокоился тувинец.

Посиделки после скромного ужина прошли спокойно. Спиртным никто не злоупотреблял – в середине августа в Карабахе было неспокойно, приказ на выезд мог прозвучать в любой момент.

Перед сном Рогов и Воронов вышли покурить на свежий воздух.

– Ворон, я на КПП видел в одной машине несколько коробок с ереванскими кроссовками «Адидас». Зимой их здесь продавали по 60 рублей. В Хабаровске они стоят в два раза дороже. Смысл улавливаешь? В Степанакерте сейчас фирменные кроссовки днем с огнем не найдешь, а в Агдаме ими все прилавки на базаре завалены. Если здесь купить две пары и одну продать, то пара новеньких кроссовок «Адидас» тебе достанется совершенно бесплатно.

– У меня денег нет ни на кроссовки, ни на тапки, – отмахнулся от делового предложения Виктор. – Съездить в Агдам, конечно, можно, но покупать я там ничего не буду.

– Я дам тебе взаймы 60 рублей, потом отдашь.

Предложение было настолько заманчивым, что Воронов не мог отказаться. Выбрав удобный момент, он сказал Сопунову:

– Алексей Ермолаевич! Вы же хотели дочке подарок сделать. Самое время съездить в Агдам, посмотреть, чем там на рынке торгуют.

– Пожалуй, ты прав! Наша командировка подходит к концу. Пора о сувенирах на память подумать.

На другое утро Воронов, Сопунов, Рогов и еще два слушателя на штабном автомобиле выехали в азербайджанский город Агдам, известный любому мужчине по названию недорогого портвейна. О производимом в Агдаме портвейне местные жители были невысокого мнения. «У нас таким вином заборы красят», – говорили они.

На въезде в город возвышались минареты действующих мечетей, у дороги стоял ресторан «Чайный домик», похожий на дворец из арабской сказки.

Базар в Агдаме был огромный. Начинался он с развала, на котором торговали прохладительными напитками: лимонадом «Буратино», пепси-колой и фантой. Фанту дальневосточники раньше не видели, но пробовать ее не стали – за бутылку торговцы заламывали такую цену, словно это была не крашеная газировка, а марочный коньяк.

У стойки с коврами, на небольшом возвышении, несколько седобородых старцев пили чай из фигурных стаканчиков. Увидев милиционеров в необычной черной форме, они жестом пригласили их принять участие в чаепитии, но хабаровчане вежливо отказались.

У павильона со спортивными товарами дальневосточники разделились, договорившись встретиться у автомобиля. Сопунов пошел выбирать подарок дочери, Рогов стал прицениваться к обуви и спортивным костюмам, остальные пошли поглазеть, чем здесь еще торгуют.

Воронов решил воспользоваться случаем и подстричься, чтобы не ходить постоянно с грязной головой – с гигиеной в пионерском лагере дела обстояли не лучшим образом. Объяснив Рогову, куда пойдет, Воронов нашел парикмахерскую. Цирюльником был мужчина средних лет с мощными волосатыми руками. Воронов хотел объяснить, что желает коротко подстричься, но парикмахер даже слушать его не стал.

– Э-э, зачем ты мне это говоришь? – недовольно спросил он. – Разве я не знаю, как тебя надо подстричь? Сиди спокойно, или ты куда-то спешишь?

Спешить на базаре считалось верхом неприличия. Если уж ты пришел на базар, будь готов провести на нем весь день: присматриваться к товарам, обмениваться новостями, спорить о политике, пить чай, кушать шашлык или жирный плов с бараниной. Не возбранялось пропустить стаканчик-другой вина в хорошей компании, даже вздремнуть на стульчике в тенечке было можно, а спешить – нет.

Не успел парикмахер помыть Воронову голову, как к нему зашли двое знакомых мужчин. Начался неспешный разговор на азербайджанском языке. Парикмахер вскипятил воду для чая, выставил перед гостями тарелочку со сладостями. Про Воронова с мокрой головой он словно забыл, оставив его сидеть в кресле перед зеркалом.

Поговорив с хозяином, один из гостей перешел на русский язык и спросил у Воронова:

– Ты откуда? Из Хабаровска? У меня сосед там служил. Скажи, что ты думаешь о введении прямого правления в Карабахе? Это же беспредел! Почему мы должны свою землю кому-то отдавать?

Ввязываться в политические споры Воронов не хотел, но пришлось. Гордость не позволяла ему во всем соглашаться с собеседником. В вопросе блокады Виктор был непреклонен.

– Вы не пропускаете продукты в Степанакерт, в итоге страдают не только армяне, но и мы.

Молчавший до этого второй гость неожиданно спросил:

– Ты был в Дашбулаге?

– Был, – мрачно ответил Воронов. – В последний раз я приезжал туда за день до прилета вертолета. Тогда в Дашбулаге уже постреливали, но все было еще относительно спокойно.

– В Ходжалы тоже ваши были?

– Нет, солдаты.

– Киркиджан удержите? – с надеждой спросил незнакомец.

– Киркиджан – это наша территория, так что за него можете быть спокойны. Пока на въезде в поселок стоят наши наряды, беспорядков в нем не будет.

– Хабаровские парни надежные! – вступил в разговор первый гость. – Мне сосед говорил: если хабаровчанин дал слово, то всегда его сдержит.

Мужчина достал пятирублевую купюру, смял ее в ладони и с презрением бросил на столик перед парикмахером.

– С него денег не бери! – велел он и вышел на улицу.

По местному обычаю просто так положить деньги перед продавцом или парикмахером было нельзя. Мужчина обязательно должен был смять и бросить купюру, показывая, что сдача ему не нужна, что деньги для него – это ничего не значащий мусор, что этих самых купюр у него в кармане видимо-невидимо, одной больше, одной меньше – значения не имеет.

Проводив гостей, цирюльник взялся за Воронова и превратил его лохматую кудрявую шевелюру в модную модельную прическу. Как только он побрызгал клиента одеколоном из пульверизатора, на пороге парикмахерской появился встревоженный Рогов.

– Ворон, мы тебя уже потеряли! – воскликнул он. – Здесь что, очередь была? Ты уже целый час стрижешься.

– Все нормально! – заверил Виктор, поблагодарил парикмахера и покинул гостеприимное заведение.

По пути к машине Рогов поделился впечатлениями от базара:

– Здесь – Эльдорадо! Чего только нет! Спортивные костюмы «Монтана-спорт» стоят всего 120 рублей. У нас – 240. Я купил четыре пары кроссовок, проверил – все заводские, без подвоха. Еще по мелочи кое-чего набрал для подарков родне. Кстати, держи! Дарю.

Рогов протянул приятелю пластмассовые четки с распушенной кисточкой на конце. Без четок, изготовленных из уральских самоцветов, уважающие себя мужчины по базару не прогуливались. Представители старшего поколения без них даже из дома не выходили. По канонам ислама отщелкивать бусинку на четках надо было, произнеся молитву, но после семидесяти лет Советской власти вряд ли кто-то знал столько молитв наизусть. В 1989 году четки в Карабахе были не вспомогательным богослужебным предметом, служившим напоминанием о необходимости непрестанной сердечной молитвы, а обычным мужским аксессуаром – модным и зачастую очень дорогим.

В автомобиле пассажиры рассмотрели купленные Роговым кроссовки. Сопунов, воспользовавшись случаем, прочитал слушателям небольшую лекцию об обувном производстве, интернационализме и взяточничестве.

– Армения издавна славится добротной обувью, – начал он. – В Ереване и других городах есть не только государственные обувные предприятия, но и частные, действующие подпольно. В последнее время их стали называть «цеховиками». Раньше такого термина не было. В частных мастерских стоит точно такое же оборудование, как и на государственных заводах. Продукцию они выпускают высокого качества, нисколько не хуже, чем государственные обувные фабрики. Сырье для изготовления обуви они или воруют на складах, или вступают в сговор с работниками фабрики, и те списывают большие объемы кожи как брак. Так как исходное сырье достается частникам за копейки, их продукция получается гораздо дешевле, чем на государственных фабриках.

Себестоимость поступившей в продажу пары обуви распределяется примерно так: 10 % составляет стоимость исходного материала и работа оборудования, 20 % уходит на оплату труда подпольных обувщиков, еще 20 % забирает себе владелец мастерской. Львиная доля, не менее половины стоимости одной пары обуви, уходит перекупщикам и мелким оптовикам. В мире теневого бизнеса нет национальностей или вероисповедания. Все они поклоняются одному богу – Золотому тельцу, богу наживы и чистогана.

Весь объем выпускаемой подпольными предприятиями обуви невозможно продать на территории Армении, для его реализации нужны другие рынки сбыта. В Россию обувь, выпущенную подпольно, не повезешь: в магазин ее без соответствующих документов не примут, на базаре даже небольшую партию обуви без накладной не продашь. Остаются рынки в союзных республиках, где документы на товар не спрашивают. Из Армении обувь поступает в Азербайджан, Грузию и республики Средней Азии.

Дорога в Агдам из Армении идет через Лачинский коридор, который контролирует азербайджанская милиция. Продукты питания и товары первой необходимости они через КПП не пропускают, а обувь – пожалуйста! За каждую пару кроссовок торговцы отстегивают милиционерам определенную мзду и беспрепятственно едут куда душа пожелает. Подпольный бизнес разрушает советскую экономику, разъедает ее как ржа. На вырученные с продажи «левой» обуви дельцы строят себе особняки стоимостью десятки тысяч рублей. На взятки, полученные от «цеховиков», припеваючи живут местные прокуроры и сотрудники милиции.

На КПП на въезде из Агдама штабной УАЗ встал в небольшой пробке. Налево от КПП был огромный двухэтажный частный дом с колоннами и скульптурами львов на входе, направо – ветхие домики тех, кто не участвовал в теневом бизнесе. Лучшей иллюстрации к рассказу Сопунова было не придумать.

17

На въезде в пионерский лагерь Воронов почувствовал, как неприятная тяжесть сдавила желудок. Это был верный признак приближающейся большой беды, катастрофы, от которой не спрятаться, не скрыться. Шестое чувство уже не раз выручало Виктора и подсказывало момент, когда требовалось мобилизовать все силы и успешно пройти через выпавшие испытания. На первый взгляд в пионерском лагере ничего не изменилось, но Воронов чувствовал, просто физически ощущал, что тучи над ним сгустились и беспощадная молния уже прицеливается, в какую часть его тела послать смертоносный удар.

Дежурный офицер, встретивший штабной автомобиль, отдал честь, доложил обстановку. Сопунов не подал вида, что удивлен: офицеры в школе честь друг другу не отдавали, иначе ходили бы по территории учебного заведения весь день с приставленной к фуражке рукой.

– Что-то случилось? – одними губами спросил начальник штаба.

– Воронову повестка пришла из прокуратуры. Привезли степанакертские милиционеры. После их отъезда вокруг лагеря шныряют два подозрительных типа, что-то вынюхивают, высматривают.

– Воронов! – вполголоса позвал Сопунов. – Не оборачивайся, иди прямиком в штаб.

Ничего не понимающий Воронов выполнил приказание. В штабе их ждал интересный документ, отпечатанный на фирменном бланке прокуратуры НКАО. Заголовок документа, выполненный типографским способом, гласил: «Прокуратура Союза ССР. Прокуратура Азербайджанской ССР. Прокуратура Нагорно-Карабахской автономной области». Далее, посередине листа, на пишущей машинке было напечатано слово «Повестка». После него шел пояснительный текст, из которого следовало, что 31 июля 1989 года проживающий в поселке гражданин Наапетян, 1916 года рождения, ушел пасти овец и не вернулся. Обстоятельства его исчезновения дают основания полагать, что он был убит при неустановленных следствием обстоятельствах. По словам очевидцев, 1 августа 1989 года майор милиции Архирейский В. П. и сержант милиции Воронов В. А. с неизвестной целью провели осмотр предполагаемого места исчезновения Наапетяна. Резолютивная часть повестки выглядела стандартно: Воронову Виктору Александровичу прибыть к следователю для допроса в качестве свидетеля.

– Вот так чушь! – прочитав повестку, воскликнул Воронов. – Нас обстреляли с горы, и вполне логично посмотреть, откуда велся огнь.

Воронов еще раз пробежал глазами по тексту и сказал:

– Я в Дашбулаге никому не представлялся. Фамилию свою не называл. Служебное удостоверение не показывал. Откуда они знают, что это именно я с Архирейским ходил? Странная какая-то повестка. Больше похожа на постановление. В азербайджанском УПК есть требование в повестке подробно излагать причины вызова на допрос?

– Нет, конечно! – вздохнул Сопунов. – Этот документ больше похож на постановление о принудительном приводе свидетеля. Слышал о таком? Документ специфический, мы его в школе не изучаем.

– Ну что же, съезжу на допрос! – решил Воронов. – Мне скрывать нечего.

– Виктор, ты в Агдаме стригся или тебе в парикмахерской лоботомию провели? – раздраженно спросил начальник штаба. – На какой допрос ты собрался ехать? Тебя же после него из прокуратуры не выпустят, арестуют под любым предлогом и выдвинут нам свои требования. Как мы тебя вызволять будем? Начнем боевые действия в центре Степанакерта? Ты думай, о чем говоришь! Столица НКАО – это тебе не Аскеран, где подсудимого можно освободить небольшой группой вооруженных людей. На защиту областной прокуратуры они выдвинут все силы, какие только есть в городе, отрядам самообороны оружие раздадут, дружинников подключат. После боевого столкновения у прокуратуры нас всех будет ожидать тюрьма. Здесь тебе оставаться больше нельзя. Если ты не явишься на допрос, они пошлют в пионерский лагерь усиленный наряд милиции. Чем дело закончится, знаешь?

– Знаю, – недовольно пробурчал Воронов. – Мои однокурсники ни ереванскому ОМОНу, ни всей карабахской милиции меня арестовать не дадут. Нервы у всех на пределе. Слово за слово – стрельба начнется. Как только кого-то из наших ребят ранят, так всем местным ментам каюк наступит. Что делать-то?

– В Хабаровск уезжать.

– Когда?

– Сегодня, когда же еще! Поезд Степанакерт – Баку отправляется раз в сутки, вечером. – Сопунов посмотрел на часы: – У тебя есть четыре часа, чтобы собраться, напечатать приказ о своем откомандировании в распоряжение школы и выписать себе проездные документы до Хабаровска. Давай, вперед! Не тяни резину.

В штаб вошел погруженный в свои мысли Немцов. Увидев на столе повестку, спросил:

– Разобрались, как поступить?

– Воронова отправим в Хабаровск. На вокзал привезем его за минуту до отправления состава. Когда поезд окажется на территории, контролируемой азербайджанскими властями, он будет в безопасности. Азербайджанская милиция постановление о его принудительном приводе исполнять не будет.

– Вот жизнь пошла! – повеселел от безысходности Воронов. – В родной стране Советской в разных районах одной республики разная власть! Как после этого экзамены по государственному праву сдавать?

– Архирейскому повестку не привезли, значит, им нужен конкретно Воронов, – заметил Немцов.

– Прокуратура НКАО исходит из реалий сложившейся обстановки, – сказал Сопунов. – Архирейский в Хабаровске. Сюда он ни за какие коврижки добровольно не поедет, а Воронов – вот он, на месте. Бери его тепленьким и допрашивай об исчезновении старика семидесяти трех лет от роду. Интересно, этот Наапетян действительно овец пас или тихо-мирно в своей постели скончался?

Немцов не стал высказывать предположений об обстоятельствах исчезновения пастуха, дал указание, кому Воронов должен передать штабные дела, и вышел на территорию лагеря, чтобы подготовить отъезд Виктора.

После его ухода Воронов еще раз внимательно прочитал повестку и наконец-то понял самый интересный момент в этом документе.

– Алексей Ермолаевич, вы знаете мое отчество? – спросил он.

– Зачем бы оно мне сдалось? – удивился Сопунов. – Ты в два раза младше меня, в большие начальники еще не выбился…

Воронов пальцем постучал по повестке:

– Следователь, который ни разу меня не видел, отчество мое знает.

– Вот черт! Я как-то об этом сразу не подумал. Откуда им может быть известно твое отчество?

– Изменник, бывший в день обстрела на КПП, знал, как меня зовут, а отчество мог подсмотреть на конверте письма из дома.

– Кстати, что у нас с почтой? Я что-то не помню, чтобы ее в десятую школу привозили.

– Еще перед отъездом Архирейский узнал, что письма в школу с почты доставлять не будут. Через кого-то в Особом комитете он договорился, что корреспонденция будет по-прежнему поступать на адрес кинотеатра, а оттуда мы ее будем забирать раз в неделю. Кинотеатр закрыт на замок, так что письма почтальоны отдают на хранение двум армянским беженкам из Баку. Архирейский за помощь с корреспонденцией пообещал им три рубля в месяц платить.

– Какие беженки? Те, которые напротив уличного умывальника в развалюхе жили?

– Они и сейчас там живут: две женщины и пятеро детей. На заборе у них прибит металлический рекламный плакат, оставшийся с давних времен: «Пейте вина, водки, коньяки Краснодарского ликеро-водочного завода!» Я в первый раз такую рекламу видел: официантка в белом фартуке с подносом, уставленным бутылками и бокалами, призывает перепробовать весь ассортимент спиртного краснодарского винзавода. Как только этот плакат во время антиалкогольной кампании не сняли!

– Не отвлекайся. Что с письмами?

– Я писем из дома после отъезда из кинотеатра не получал. Невеста должна была написать. Может, и написала. Мы, как в Балуджу переехали, почту у беженок не проверяли. Пока жили в кинотеатре, все поступившие письма складывали на стол у дневального в фойе. Посторонний незаметно подойти и перебрать письма не мог, а любой из нашего отряда – запросто.

– Давненько ты их заинтересовал! Но теперь все в прошлом. Собирайся, выписывай на себя требование, и в путь! – Сопунов посмотрел на Воронова: – Что с тобой? Жизненная энергия иссякла? Радуйся! Скоро в Хабаровске будешь, невесту обнимешь, с будущим тестем выпьешь.

– На душе мерзко! – признался Виктор. – Не думал я, что буду из Карабаха, как побитая собака, сбегать. По-воровски, от всех прячась, всех опасаясь.

– Погоди, дружок! – «обнадежил» Сопунов. – Не ровен час, мы все следом за тобой побежим. Если «Крунк» принял решение выжить нас из Степанакерта, то выживет! Сила и политическое влияние пока на их стороне.

Сборы у Воронова не заняли много времени. Он даже не стал примерять кроссовки, которые купил Рогов. Вытащил их из коробки и сунул на дно спортивной сумки. Сверху уложил вещи, на них – полотенце и полиэтиленовый мешочек с гигиеническими принадлежностями. Самым ценным в его багаже была общая тетрадь, в которой Воронов вел дневник своего пребывания в НКАО, вклеивал заметки из газеты «Советский Карабах». Еще две такие тетради, исписанные зимой и весной, хранились у него дома, в квартире родителей.

В дорогу Воронов отправился в черной куртке, которая выглядела авторитетнее, чем повседневная милицейская форма. В черной куртке любому встречному представителю власти можно было сказать: «Я из Карабаха!» В обычной форме пришлось бы удостоверение показывать и долго объяснять, почему у тебя нет при себе никаких документов о командировке, которой, кстати, официально тоже не было.

В конце 1988 года окраины Советского Союза запылали в огне межнациональных конфликтов. Наводить порядок МВД СССР направило внутренние войска и ведомственные учебные заведения. Министр финансов СССР обратился в Политбюро ЦК КПСС с докладной запиской, в которой сообщил, что денег на выплату командировочных расходов для преподавателей и слушателей учебных заведений МВД СССР в казне нет. Министр внутренних дел Бакатин В. В., верный соратник Горбачева, не задумываясь, нашел выход из сложившегося положения: объявил, что часть личного состава учебных заведений направляется не в командировку, а меняет место дислокации.

Это был самый настоящий обман и издевательство над здравым смыслом. Офицеры возмущались в кулуарах, материли министра последними словами, но поделать ничего не могли и в назначенный срок покинули свои семьи, чтобы передислоцироваться на «новое место прохождения службы».

Указание министра о передислокации части личного состава учебных заведений логического объяснения не имело, но с законотворческой точки зрения составлено было идеально. Согласно указанию, часть личного состава Дальневосточной высшей школы МВД СССР поехала в Закавказье, чтобы там продолжить учебный процесс и заодно, как бы между делом, оказать помощь местным правоохранительным органам в охране общественного порядка. Хабаровчане к учебе в НКАО приступить даже не пытались, упущенное время хотели нагнать весной, но толком не успели: последовала новая командировка в Степанакерт.

Через десять лет депутаты Государственной думы решили приравнять участников событий в НКАО к ветеранам боевых действий, и тут выяснилось, что никто из слушателей доказать свое пребывание в Карабахе не мог. Командировки-то не было! Если не было приказа по школе об откомандировании, то и в НКАО никто не был. Мошенничество с командировочными денежными средствами советскую экономику не спасло, а в памяти побывавших в НКАО слушателей и преподавателей осталось.

Когда Воронов был почти готов к отъезду, трое плечистых слушателей в спортивных костюмах зашли в штаб, где Дворник выдал им сто граммов разбавленного спирта. Парни прополоскали спиртом рот, немного вылили на одежду, чтобы запах спиртного был сильнее. Глотать спирт начальник штаба строжайше запретил.

– Завтра сюда может нагрянуть прокуратура с разборками. Вы должны быть готовыми сдать кровь на наличие алкоголя. Если его не найдут, значит, шпики за забором – лжецы. Они будут утверждать, что вы были пьяными, объективная проверка покажет, что нет.

По команде Сопунова трое «выпивших» парней вышли за ворота пионерского лагеря, свернули к небольшому пригорку, где на камне скучал один из шпиков – неприметный молодой худощавый мужчина в поношенной гражданской одежде.

Чтобы не мудрить, хабаровчане начали с классики:

– Эй, ты! Закурить есть? А че так грубо отвечаешь? Ты че, самый деловой здесь?

Шпик что-то невнятно ответил. Здоровяк Агальцов схватил его за грудки:

– Ты кого козлом назвал? Я из тебя самого сейчас козла сделаю!

Второй шпик, видя, что его товарища сейчас будут бить, бросился ему на помощь. Не дожидаясь окончания конфликта, группа парней вышла проводить в дорогу Биче-Оола с сумкой Воронова в руках. Пока одногруппники похлопывали тувинца по плечу, желали ему приятной дороги, Виктор незаметно проскользнул в штабной УАЗ, лег на сиденье.

В самый разгар заварушки «уазик» выехал за ворота и повернул на трассу. Если за воротами пионерского лагеря наблюдал еще кто-то, то никого, кроме водителя автомобиля и пассажира с характерной восточной внешностью, он бы не увидел.

За двадцать минут до отхода поезда Воронов был на вокзале. За билетом пошел Сватков. Воинское требование на поезд Воронов выписал на его имя. При продаже билетов на поезд документов, удостоверяющих личность, не требовалось, но Виктор решил перестраховаться: вдруг кассир захочет убедиться, тому ли военнослужащему он продает билет? Минуты ожидания до отправления поезда показались Воронову вечностью. На душе у него было паршиво, настроения – никакого. Парни, видя его угнетенное состояние, старались подбодрить товарища грубыми шутками:

– Ворон, прикинь, сейчас получится как в анекдоте: приезжаешь ты из командировки раньше срока, а твоя Леночка уже с другим крутит. Вот комедия будет! Ты, Ворон, чтобы дураком не выглядеть, у какой-нибудь другой чувихи до нашего приезда зависни, тогда свадьбу отменять не придется.

Суета у вагона подсказала, что поезд отправится с минуты на минуту. Воронов наскоро попрощался с друзьями и побежал к проводнику. Не успел он войти в вагон, как состав тронулся, проводник закрыл дверь в тамбуре. Виктор помахал рукой и почувствовал, как к горлу подкатил ком, а на глаза навернулись слезы. Не думал он в такой обстановке покидать НКАО, своих однокурсников и преподавателей. За годы учебы ребята из группы стали ему братьями по крови и духу, готовыми всегда прийти на выручку, и вот он покидает их, сбегает под давлением обстоятельств.

«Я уезжаю, а часть моей души остается здесь, в Степанакерте, – подумал Воронов. – С парнями я в Хабаровске встречусь, а сюда больше вряд ли попаду. Прощай, Карабах! Оставайся с миром».

Потрепанные в потасовке шпики докладывать руководству о конфликте с нетрезвыми слушателями не стали. Наутро их сменила другая пара наблюдателей. Через два дня в пионерский лагерь нагрянул следователь прокуратуры с внушительной группой поддержки. На его расспросы о Воронове Сопунов достал приказ об откомандировании слушателя Воронова В. А. в распоряжение Дальневосточной высшей школы МВД СССР.

– Какова причина его отъезда? – недовольно спросил следователь.

– Служебная необходимость, – в точном соответствии с ведомственной инструкцией ответил начальник штаба.

18

Стучали на стыках рельсов колеса. За окном горы вокруг Степанакерта постепенно сменились равниной.

Ком в горле Воронова рассосался, и он стал искать свое место. Проводник, русский мужчина болезненной наружности, указал ему на купе в самом начале вагона. Соседом оказался немолодой азербайджанец, занявший верхние полки тюками с вещами. В поезде было всего пять вагонов: один купейный, три плацкартных и один общий. Вагона-ресторана не было. В плацкартном вагоне, где ехал Воронов, были заняты всего четыре купе. В остальных вагонах пассажиров было еще меньше. Некоторые стекла в середине вагона имели характерные лучеобразные трещины, оставленные камнями. В одном купе двойное стекло было пробито насквозь.

Посланный волей случая попутчик назвал себя Назимом. Воронов представился вымышленным именем. Еще в начале зимы он при знакомстве со случайными людьми стал сообщать о себе неверные сведения. На вопрос «Ты откуда?» отвечал: «Из Хабаровска», что было правдой только отчасти. После окончания учебы Воронов должен был вернуться в Сибирь, но мимолетным знакомым этого знать не стоило, так же как не стоило знать и его настоящее имя. Зачем Воронов врал о себе направо и налево, он объяснить не мог, но что-то подсказывало ему, что чем меньше сообщишь о себе настоящих сведений, тем труднее будет тебя найти врагам, а врагом в Карабахе мог оказаться кто угодно.

От Степанакерта до Агдама по железной дороге было около двадцати восьми километров, но поезд тащился до первой остановки чуть ли не час. Иногда состав двигался со скоростью пешехода – машинисты не рисковали разгоняться на территории Карабаха, где злоумышленники могли разъединить рельсы или заложить между шпалами самодельную бомбу.

Сосед Воронова выложил на стол еду, сходил к проводнику и вернулся с двухлитровой банкой вина.

– Давай поужинаем! – предложил он.

Воронов не отказался. В последний раз он ел утром в пионерском лагере, в обед перехватил на кухне, что под руку попалось, и к вечеру был голодный как волк.

– Азербайджанские железные дороги улучшают сервис? – спросил Виктор, кивнув на банку с вином.

Сосед оценил юмор, засмеялся:

– Вместо чая теперь вином угощают! Весь чай в Польшу отправили, чтобы они не бузили.

Они выпили вина. Поели холодного жареного мяса с лепешками. Сосед разговорился:

– Проводники этого поезда наладили хороший бизнес. На товарной станции Степанакерта они закупают канистрами вино и с хорошим наваром продают его проводникам поездов, следующих в Россию. У вас, говорят, со спиртным совсем плохо, только по талонам можно купить?

– У нас на все талоны: на чай, на стиральный порошок, на сахар. Спиртного можно купить только две бутылки в месяц. Кто такие нормы потребления установил, неизвестно.

– Горбачев установил! – убежденно заявил Назим. – От него все зло идет.

Соседу Воронова надо было выговориться, излить душу случайному попутчику. Эффект вагонного знакомства – человеку, которого больше никогда не увидишь, можно поведать о любых своих тайнах или негативном отношении к властям. В дороге сосед по купе – ближе брата родного, а как вышел из вагона, так тут же можешь забыть о нем навсегда.

– Мы с армянами раньше дружно жили, – рассказывал Назим. – Смешанные браки были не редкостью, по религиозному признаку люди друг друга не делили. Это сейчас все набожными стали, а раньше, до Горбачева, только старики и старухи в церковь ходили. Наши старики, чтобы помолиться, в Агдам ездили. В Степанакерте мечети нет, и особой нужды в ней не было. С началом перестройки все пошло кувырком, все рухнуло! Я по профессии музыкант, играл на дудочке.

Назим не стал уточнять, как именно назывался музыкальный инструмент, которым он зарабатывал на жизнь. Дудочка – она и есть дудочка! Любой человек знает, как она выглядит и как на ней играют.

– Свадьбы, похороны, торжества – ни одно мероприятие без музыки не обходилось. Потом началась перестройка, и всем стало не до песен. Армяне начали требовать присоединения Карабаха к Армении. Спрашивается: зачем? Ваши права тут кто-то ущемлял, что ли? Вам запрещали говорить на родном языке или смотреть программы армянского телевидения? Но снежный ком было уже не остановить. Масла в огонь добавили события в Сумгаите. Не знаю, что там было, но наши соседи-армяне после него стали относиться к моей семье враждебно. На свадьбы приглашать перестали. Да что там свадьбы! Здороваться перестали. Мне от родителей достался хороший каменный дом, с террасой, уходящей вниз по склону горы. Все соседи – армяне, никогда с ними проблем не было, а тут началось! Дети стали бояться в школу ходить. Пришлось их перевести в школу в поселке Киркиджан, но ее сожгли. Правда, уже после отъезда детей в Баку.

Киркиджанская школа была деревянным ветхим строением, возведенным на скорую руку в конце 1930-х годов. Училось в ней не больше тридцати детей, все – в начальных классах. Школа сгорела по неизвестным причинам в конце мая 1989 года. Решили новую школу не строить, а детей с началом учебного года возить на занятия в соседний город – Шушу.

– Потом город встал в забастовке, – продолжил Назим. – Никто не работал, все бастовали, требовали то прямого управления из Москвы, то присоединения Карабаха к Армении. Моя жена работала на винзаводе в бухгалтерии. Пришла на работу, а ей говорят: «Ты уволена! Убирайся из Арцаха, здесь ты больше работы не найдешь». В конце весны нам стало просто не на что жить. Жена и дети, чтобы не умереть с голода, уехали к дальним родственникам в Баку. Я попытался продать дом, не смог и поехал следом. В этих тюках остатки имущества, которое смог унести. Что будет с домом, мне уже безразлично: сожгут его или беженцам отдадут. Мне в этом доме больше не жить.

За окном быстро стемнело. В Агдаме в вагон сели несколько человек. Проводник принес пассажирам чай, велел опустить дерматиновую штору на окне.

Воронов и Назим допили вино, легли спать. В час ночи их разбудил звук разлетевшегося вдребезги окна. Глухой ночью, в безлюдной местности кто-то не поленился швырнуть в проходящий поезд камень только потому, что состав шел из Степанакерта. О том, что в поезде нет армян, метатели камней не подумали. Им надо было выплеснуть эмоции, вот они и выплескивали их любым доступным способом.

Состав прибыл в Баку около десяти часов утра. Выйдя из вагона, Воронов чуть ли не нос к носу столкнулся со своим давним знакомым – плешивым львовским «корреспондентом», севшим в поезд в Агдаме, в Барды или Евлахе. Корреспондент и мужик с перевязанной рукой, не замечая никого вокруг, уверенно пошли на стоянку такси у вокзала. Воронов, на небольшом отдалении, следом.

«Меня тянет к этому Рошфору, как железные опилки к магниту, – подумал Воронов. – Или Рошфор – это я, а он – д’Артаньян? Как ни крути, я служу государству, то есть я – гвардеец кардинала Ришелье. Жаль только, что Ришелье давно умер и на смену ему пришли совсем уж негодные кардиналы. Один, по фамилии Федорчук, по общему мнению, был психически неуравновешенным человеком, искренне ненавидевшим милицию. Второй, ни дня в милиции не служивший, одурачил свою гвардию с жалованьем. Если бы наш уважаемый министр сказал, что наши командировочные средства он потратил на женщин и рестораны, то его по-человечески можно было бы понять, а так – ухнул наши кровные луидоры неизвестно куда, и Вася не чешись! Неси дальше службу, дружок, гордись, что ты – гвардеец кардинала, а не какой-то там мушкетер».

За вокзалом, со стороны стоянки для частных автомобилей, к «корреспонденту» и раненому мужику бросилась мордастенькая женщина. Фотография с ней хранилась у Воронова под обложкой служебного удостоверения. Женщина чмокнула «корреспондента» в щеку и стала кружить вокруг раненого, охая и причитая.

«Корреспондент» – это ее брат, а раненый мужик – или ее муж, или возлюбленный, – сделал вывод Воронов. – Как она вблизи похожа на «корреспондента»! Но в оригинале она выглядит гораздо старше, чем на фотографии. Буду условно называть ее Миледи. Решено! Ее брат – Рошфор, а я – просто Воронов. Мушкетером быть не хочу. Мушкетеры – мутные ребята, не понять, чем целыми днями занимаются. Если войны нет, то они интригуют, сутками пьянствуют, флиртуют с женщинами, помогают королеве рога законному супругу наставить. Мне, государственному человеку, с мушкетеров пример брать не стоит».

Через минуту Рошфор, Миледи и раненый мужик сели в поджидавший их автомобиль и умчались в неизвестном направлении. Воронов проводил их взглядом и пошел на остановку автобуса «вокзал – аэропорт».

В зале билетных касс бакинского аэропорта было не протолкнуться. Очереди начинались от входа в зал, причудливо извивались, сливались в один клубок и вновь распадались на отдельные ручейки. Понаблюдав за людьми в зале, Воронов понял, что билет до Москвы он не купит и до завтрашнего утра: очереди в кассы большей частью стояли, пассажиры ждали, когда появятся свободные места на ближайший рейс.

Перед началом решительных действий Виктор вышел покурить на крыльцо аэропорта и отметил, что абсолютно все в аэропорту говорили на русском языке.

Еще в вагоне под храп соседа Воронов продумал, как он выберется в Москву. Час пробил! Пришла пора действовать. Уверенным шагом он вошел в отделение милиции в аэропорту, не обращая внимания на протесты дежурного офицера, направился к кабинету начальника отделения. Постучав, вошел. Начальником милиции аэропорта был тучный майор в белой рубашке с коротким рукавом. Рядом с ним работал вентилятор, разгоняя жаркий застоявшийся воздух. Майор активно потел, раз за разом отирая лоб большим клетчатым платком.

«Черт возьми! – при виде майора мелькнула шальная мысль. – У них реально звания дают, исходя из живого веса. Если свисает живот над брючным ремнем – будешь майором, если худой как щепка, то ходи до самой пенсии лейтенантом, не позорь советскую милицию».

Воронов подошел к столу начальника, по-хозяйски сел на стул напротив.

– Мне нужен транзитный билет в Москву, – сказал он.

– Всем билеты надо, – снисходительно усмехнулся майор. – Знаешь, сколько вас таких за день бывает? Десятки, сотни! И всем билеты надо, всем надо срочно улететь.

– Я – не все, – веско заявил Виктор и выложил перед начальником милиции повестку в прокуратуру.

По мере того, как майор читал повестку, менялось выражение его лица. Вначале оно было снисходительно-покровительственным, потом внимательно-настороженным, и наконец, наступила фаза просветления – начальник милиции понял, кто сидит перед ним.

– Тебя же не из-за какого-то пастуха вызывают? – догадался он. – Там что-то серьезное было?

Воронов молча кивнул. Майор одобрил такое сдержанное поведение.

– Правильно, ничего о себе не говори и ни о чем не рассказывай! Иногда и стены имеют уши. Ты пришел, попросил билет – я помог. Коллега из Хабаровска – это почти брат родной, ближайший родственник! Как не помочь хорошему человеку билет на самолет достать!

Начальник милиции вызвал дежурного сержанта, отдал короткое распоряжение на азербайджанском языке. Сержант переписал данные служебного удостоверения Воронова, забрал воинское проездное требование и через десять минут вернулся с билетом до Москвы.

Пока он ходил, из ресторана аэропорта принесли поднос с едой и чайник с длинным носиком.

– Покушай! – предложил майор. – Здесь ты в полной безопасности. Если сейчас, сию минуту, вся степанакертская прокуратура сюда нагрянет, то уйдет ни с чем! Мы тебя в обиду не дадим. Твой рейс через полтора часа, так что расслабься, подкрепись перед дорогой, отдохни.

Воронову вдруг стало смешно. Ему захотелось взять телефон, позвонить в Кремль Горбачеву и сказать: «Михаил Сергеевич, вы в курсе, что на окраинах Советского Союза творится? Бакинская милиция готова грудью встать на мою защиту только потому, что меня хочет арестовать степанакертская прокуратура. Равенство всех пред законом больше не действует? Если так, то наберитесь смелости и скажите во всеуслышание, что Советский Союз больше не является единым государством, если на его территории законы исполняются выборочно, исходя из интересов противоборствующих сторон».

На импровизированный обед Воронову подали три толстых горячих чебурека с мелкорубленой бараниной, брынзу, большую лепешку, мисочку с соусом и пучок зелени, состоящий в основном из кинзы. Кавказские мужчины за стол без зелени не садятся. Хороший обычай, кстати говоря.

Воронов съел все до последней крошки, вымакал соус остатками лепешки, выпил весь чайник чая и до самого отлета рассказывал майору и двум его подчиненным карабахские новости. Воронов знал, как преподать события, чтобы хозяева не пожалели, что стали помогать ему.

Простившись с нарядом дежурной части аэропорта как с лучшими друзьями, Виктор в сопровождении сержанта пошел на посадку. Милиционер, минуя стойку регистрации и зону предполетного досмотра, вывел Воронова прямо к накопителю, и через несколько минут Виктор уже занимал отведенное ему стюардессой место.

Двигатели авиалайнера Ту-154 взвыли, самолет мелко задрожал, разбежался по взлетно-посадочной полосе и взмыл в воздух. Теперь Воронов точно был недосягаем для степанакертских прокуроров, львовских бандеровцев и боевиков-националистов. В России Виктор мог не опасаться незаконного ареста или выстрела из-за угла. В РСФСР советские законы еще действовали.

В Москве Воронов почти сутки провел в аэропорту Домодедово. Билетов в нужном направлении не было, в милиции аэропорта помочь отказались. Повестка из прокуратуры НКАО в столице СССР волшебной силы не имела. Пришлось рассчитывать исключительно на свою выносливость и счастливый случай. Выстояв ночью пятую за сутки очередь в транзитную кассу, Воронов узнал, что мест в самолетах до Хабаровска нет, зато можно вылететь в его родной город. Исключительно редкая удача! Виктор воспользовался ей и нагрянул домой нежданно-негаданно.

Отдохнув с дороги, отоспавшись, Воронов сверился с дневниками и высчитал, что он пробыл в Нагорно-Карабахской автономной области 132 дня. За это время он заработал два нагрудных знака, три благодарности, подписанные генералами, и получил бесценный опыт общения с представителями нерусских национальностей. Но главный вывод, который Воронов сделал в НКАО, не был связан с местным населением или политической обстановкой в мятежной области. В Степанакерте Виктор узнал, что в СССР вновь появились украинские националисты, мечтающие о создании независимого государства. До НКАО Воронов искренне считал русских и украинцев одной нацией.

Часть вторая

19

Прилетев в Хабаровск, Воронов решил пока не появляться у невесты и сразу же направился в школу, общежитие которой считал своим вторым домом. Не успел он переступить порог любимого жилища, как встретился с замполитом курса.

– Воронов, как я рад тебя видеть! – искренне обрадовался тот. – Ты все, приехал? Сегодня заступишь дежурным по курсу.

Воронов пробовал протестовать, ссылаясь на то, что устал с дороги, но замполит был неумолим: «Дежуришь, и точка!»

Довольный и веселый, что нашел дежурного по курсу, замполит не стал дожидаться окончания рабочего дня и ушел домой.

Воронов переоделся в повседневную форму, сходил на общешкольный развод.

– Сколько человек заступает в наряд? – спросил его дежурный по школе.

– Я один, – ответил Воронов. – Весь курс еще в НКАО.

Офицер понимающе кивнул и занялся первокурсниками.

Вернувшись в общежитие, Виктор принял наряд у парня из параллельной группы. В отсутствие личного состава прием-передача дежурства проходила без лишних формальностей: сдающий смену дежурный принес из своей комнаты телефон, по которому можно было связаться с дежурной частью школы. Воронов не стал устанавливать аппарат на тумбочку дневального, а унес его к себе в комнату. Телефон был единственно ценным предметом, который могли украсть в отсутствие дневального на посту.

– Что тут нового? – поинтересовался у отдежурившего Воронов.

– Поговаривают, что каникулы у нас начнутся только в середине сентября, а так… изменений никаких нет.

– Понятно, – кивнул Воронов и ушел к себе в комнату приводить в порядок форму.

На повседневный китель и шинель он нашил годички с четырьмя полосками, означавшими четвертый, выпускной, курс. Вечером поужинал в школьной столовой и отметил, насколько еда в Хабаровске была вкуснее той малосъедобной массы, которой пришлось питаться в Балудже.

Наряд по курсу должен был состоять из четырех человек: дежурного и трех дневальных, один из которых был обязан стоять около тумбочки на первом этаже общежития. Так как Воронов был в наряде один, он ушел к себе и занялся наведением порядка в комнате, в которой никто не жил со дня отъезда в Карабах.

В половине первого ночи Виктор спустился на первый этаж, убедился, что тумбочка дневального все еще на месте, и подошел к кабинету начальника курса. Замок на двери кабинета имел скользящий ригель, называемый в просторечии собачкой. Уходя домой, замполит не стал проворачивать ригель ключом и оставил его в захлопнутом положении. Воронов отжал его вилкой, которую прихватил на ужине в столовой. Никого не опасаясь, он вошел в просторный кабинет начальника курса, включил свет.

Картотека с анкетами слушателей курса хранилась в шкафу, в незапертом ящике. Воронов поставил ее на стол, сел в кресло и взялся за работу. Вначале Виктор отобрал анкеты всех слушателей, указавших, что они родились на территории Украинской ССР, потом сверился со списком личного состава отряда и отложил в сторону анкеты тех, кто не был в НКАО во второй командировке.

С собой Воронов принес приказ по сводному отряду, в котором перечислялись КПП около Степанакерта и личный состав, заступавший на них для несения службы в конце июля 1989 года, в те дни, когда исчез Грачев. Достать необходимые документы для Виктора труда не составило: он просто забрал с собой из штаба отряда все бумаги о служебной деятельности хабаровчан в НКАО в интересующий его период.

Штабную документацию разрабатывали зимой Архирейский и Воронов, весной – Воронов и Сопунов, так что Виктор прекрасно знал, где какие документы хранятся. По большому счету отрядная документация не имела силы официальных документов: сводный отряд официально не был откомандирован в НКАО, а продолжал повседневную учебу на новом месте дислокации. Что делать с накопившимися документами после окончания службы в НКАО, руководство отряда не знало. Но был один примечательный момент: после Первого степанакертского мятежа Сопунов велел Воронову отложить самые ценные документы отдельно, чтобы в случае штурма базы их можно было сжечь.

Воронов приступил к выписке данных из анкет интересовавших его слушателей, но был вынужден прервать работу. С грохотом и матерной бранью в общежитие вернулись два нетрезвых однокурсника. Удивившись, что откуда ни возьмись в Хабаровске материализовался Воронов, они ушли спать.

Виктор покурил на улице и продолжил выписку.

В день обстрела в Дашбулаге службу на КПП несли десять слушателей и офицер. Данные на офицера Воронов не смог бы получить при всем желании – личное дело майора Павлушова хранилось в отделе кадров школы под семью замками и сигнализацией. Впрочем, Павлушов Воронова не интересовал. Он с самого начала исключил его из числа подозреваемых. Изменником, агентом «Крунк» и бандеровского подполья был кто-то из слушателей, а не офицер.

Из десяти слушателей один (Грачев) исчез, двое были бурятами, один – якутом. Их анкеты Воронов отложил в сторону.

Представитель коренных народов Дальнего Востока не мог быть предателем, и вот почему. Если в узком кругу собирались выпить русские, то разговор рано или поздно заходил о политике. Не может русский человек выпить водки и не подвергнуть критике действия коммунистической партии и советского правительства! Так было всегда: и до перестройки, и во время нее, и в 1989 году, когда перестройка как сумма действий, направленных на достижение определенных целей, стала стремительно затухать.

Буряты, якуты и другие представители коренных народов Сибири и Дальнего Востока за распитием спиртного о политике не говорили. Нельзя сказать, что они были совершенно аполитичными ребятами, но политика их мало интересовала. Тем более никому из бурят дела не было до Украины, находившейся черт знает где от озера Байкал и могучей реки Ангары.

«Не могли ни буряты, ни якуты принять участие в бандеровском заговоре», – еще в НКАО решил Воронов.

Анкеты, с которыми работал Воронов, составлялись собственноручно кандидатами на поступление в школу до сдачи вступительных экзаменов. В отличие от личных дел слушателей, они хранились у начальника курса. Лгать при поступлении в школу и указывать неверные данные о себе никому бы из абитуриентов и в голову не пришло. Во-первых, в этом не было никакого смысла, а во-вторых, начальник курса мог сверить данные в анкете с личным делом абитуриента, выявить расхождения и подать рапорт на отчисление такого абитуриента.

Воронов поступил в школу летом 1986 года, когда межнациональные конфликты в СССР еще не приобрели размах бедствия в государственном масштабе. О бандеровском движении тогда вспоминали только в прошедшем времени, как о чем-то давно минувшем.

Из шести анкет Воронова заинтересовали две. Виктор Дробинко родился в городе Виннице, Дмитрий Стойко – в Одессе. Дробинко поступал в школу от УВД Челябинской области, Стойко – от УВД Благовещенска, где проходил срочную службу.

С первых дней учебы начальник курса и замполит делали заметки о каждом слушателе, по материалам которых после сдачи государственных экзаменов должны были написать служебные характеристики на своих бывших подчиненных. Эти заметки, написанные на отдельных листочках, были прикреплены канцелярскими скрепками к анкетам.

Воронов полностью переписал заметки на Дробинко и Стойко, с записями об остальных уроженцах Украины только ознакомился. Из любопытства он прочитал записи о себе и своих одногруппниках. В целом изложенное в заметках соответствовало истине и довольно точно характеризовало каждого слушателя.

Закончив читать, Воронов вернул анкеты на место и увидел в шкафу тоненькую папочку с приклеенной биркой «Проверки». Виктор раскрыл ее и замер от удивления. Первым документом в папке был рапорт участкового инспектора милиции на имя начальника РОВД Кировского района Хабаровска о неподобающем поведении рядового милиции Дробинко В. А. Начальник РОВД по существу рапорта проверку проводить не стал и направил его начальнику школы для принятия решения. Заместитель начальника школы отписал рапорт начальнику курса. Проверку по свежим следам провести не успели, так как курс выехал в Степанакерт.

В своем рапорте участковый инспектор сообщал, что в июне 1989 года к нему обратились с жалобой на своих соседей жильцы многоквартирного дома. Проверкой, проведенной участковым, было установлено, что к слушателю Дробинко, арендующему однокомнатную квартиру на втором этаже, приехали родственники жены из города Винницы. Целыми днями украинская родня Дробинко пьянствовала и дебоширила, нарушая покой соседей по подъезду. На замечания жильцов дома гости из Украины не реагировали или отвечали грубо, вызывающе. В ходе профилактической беседы Дробинко должных выводов не сделал, родственников жены не угомонил.

По обычаю, после поступления в школу Дробинко получил кличку – Дробь № 8. Почему именно № 8? Этого, наверное, и сам Дробинко не знал. Случайно данная кличка удивительно точно соответствовала характеру Дробинко. Он, как выпущенная в летящую утку дробь, был быстрым, подвижным, но редко добивался поставленной цели. Дробь был парнем шумным, азартным спорщиком, любителем выпить. Как следовало из рапорта, родственники жены были ему под стать.

Следующим и последним материалом проверки было заявление жены одного из слушателей. Вслед за мужем она переехала из Сибири в Хабаровск, но супруг загулял и ушел жить к другой женщине. Назвав мужа в заявлении «подонком» и «подлецом», обиженная супруга требовала вернуть его в семью.

«С Дробью все понятно, – подумал Воронов. – Что он – баклан[7], что его жена, что ее родственники. Не может девушка из бакланской семьи быть скромной и выдержанной. Кровь есть кровь! Женишься на дочери – смотри на мать».

Воронов положил папку с материалами проверки на место и почувствовал какую-то недосказанность после ознакомления с материалами.

«Дело не в Дробинко, – понял Воронов. – Помнится, было какое-то происшествие, связанное со Стойко. По нему в декабре проводили проверку, но решили дисциплинарному взысканию не подвергать, так как курс уже одной ногой был в НКАО. Вспомнить бы ключевое слово!»

Особенностью памяти Воронова были ключевые слова, по которым он восстанавливал давно прошедшие события. В разговоре со случайным попутчиком Назимом таким словом была «дудочка», на которой играл азербайджанец. Вспомнив вагонное купе и связанное с ним слово «дудочка», Воронов мог бы довольно точно воспроизвести вечерний разговор и жалобы изгнанника на перестройку и гласность.

Где-то глубоко в подсознании Воронова хранилась информация о происшествии со Стойко, но путь к ней пока был закрыт.

«Ничего! – подбодрил себя Воронов. – Ключевое слово потом само собой всплывет и прояснит картину прошлогодних событий».

Перед уходом Воронов проверил кабинет, выключил свет и ушел спать. За сохранность тумбочки на входе он не опасался: кому на ум придет воровать пустую тумбочку армейского образца? Что с ней делать? В своей комнате в общежитии поставить? Начальник курса заметит лишнюю мебель, отберет и отправит на склад.

Вытянувшись на жесткой кровати, Воронов вернулся к размышлениям об изменнике как об абстрактном человеке, без привязки его к наряду на КПП в Дашбулаге.

«Когда все это началось? – уже в который раз стал припоминать Воронов. – Пожалуй, в феврале 1988 года, после сумгаитских событий. Тогда стали поговаривать, что нас могут отправить нести службу в Баку или Сумгаит, где прокатились армянские погромы. Но это была зима 1988 года! Советская власть была еще крепка, Горбачев уверенно вел народ в светлое будущее. Если бы кто-то в феврале сказал, что Советский Союз может распасться, этого человека сочли бы психом или провокатором.

Летом разговоры про отъезд на Кавказ стихли, а осенью зазвучали с новой силой. В ноябре мы уже четко знали, что в ближайшее время отправимся в Карабах или Баку.

В НКАО у слушателей произошла переоценка идеалов социализма. Оказалось, что равенство в СССР не распространяется на союзные республики.

В начале апреля мы вернулись из НКАО и через два месяца отправились туда во второй раз. Когда бы агенты «Крунк» или бандеровцы смогли завербовать меня? До декабря 1988 года это было невозможно. Я, конечно же, со скепсисом относился ко всей пропагандистской мишуре, но в нерушимость Советской власти верил свято. Карабах все изменил.

Предположим, агенты вражеского подполья решили завербовать меня во время командировки в НКАО. Ничего бы у них не получилось. В Степанакерте я был у всех на виду. Уходил в горы крутить нунчаки, и что с того? Как бы ко мне подошел вербовщик? Сказал бы: «Друг, оставь стрекоз в покое! Я хочу пообещать тебе бочку варенья и научить, как советскую родину продать». Не стал бы я в горах с незнакомцем разговаривать. Вербовать меня надо было в спокойной обстановке, ненавязчиво, с приведением множества примеров. Самый наглядный из них: почему в РСФСР повсеместно введены талоны на товары первой необходимости, а в союзных республиках талонов не было и нет? Не потому ли, что сахар и стиральный порошок изымают из продажи в РСФСР и отправляют в тот же Карабах, чтобы местные националисты не могли сослаться на дефицит товаров? Как преодолеть товарный голод в РСФСР? Ответ ясен: оставить чай и мыло себе, показать братским республикам шиш: «Не будет больше товарной подкормки, товарищи! Самим жрать нечего». Окраины СССР, столкнувшись с талонной системой, тут же взбунтовались бы.

Повсеместные мятежи можно погасить двумя методами: подавить силой или сделать так, чтобы события в бунтующих республиках не касались бы российского народа. Подавить войсками бунт можно, а удержать власть на штыках – нет. Остается распад государства: отделение бунтующих регионов от РСФСР или выход РСФСР из состава союза. И в том и в другом случае товарный голод должен был прекратиться, а бывшие союзные республики пускай живут как хотят!»

Разговоры об отделении РСФСР от остальной страны среди слушателей начались еще в конце зимы, летом об этом говорили уже открыто, никого не опасаясь. Новый союз представлялся как объединение трех славянских республик: РСФСР, Украины и Белоруссии. Об изменении общественно-политического строя с социализма на капитализм разговоров не было.

«Весной нас лишили каникул и сразу же после возвращения посадили за парты, – продолжил размышлять Воронов. – Самое время для вербовки! Душа в смятении, ответов на вопрос, почему в стране царит такое вопиющее неравенство, нет. Где вербовщику встретиться с будущим изменником и под каким предлогом завязать знакомство? Холостяков, живущих в общежитии, завербовать будет сложно. Холостяк выходит за пределы школы или по делам, или развлечься. Политика и развлечения – вещи несовместимые. Ни один идиот не поменяет поцелуй с хорошенькой девушкой на разговор о новом мироустройстве. Политика всегда является следствием скуки или отчаянного положения. Когда ты влюблен и доволен жизнью, о революции думать не будешь. О том, где бы достать еще бутылочку вина, задумаешься, а об отделении РСФСР от СССР – нет.

Итак, холостяки отпадают. Остаются женатые парни, проживающие в городе. После учебы они возвращаются в свои семьи и остаются предоставленными сами себе. Вербуй на здоровье, только подход найди! Пламенных революционеров, готовых лишиться свободы ради общественного блага, я еще не встречал. Значит, при вербовке вражеские агенты использовали комбинацию из заманчивых посулов и материального вознаграждения.

Вернемся ко мне. Скажем, воспылал я идеей об отделении РСФСР, и некий вербовщик пообещал мне денег на новенький трехэтажный дом. Здорово, правда? Только такой номер не пройдет. Россия – не Закавказье. Если бы я после окончания школы купил автомобиль или начал строить большой дом, ко мне тут же пожаловали бы оперативники из БХСС. «Откуда у вас денежные средства, гражданин? Вы взятки стали брать или с начальной школы деньги на «Жигули» копили?» Единственный выход – уволиться из милиции и стать кооператором. Но даже в этом случае легализовать большую сумму денег будет проблематично: соседи донесут куда надо, и явятся ребята из БХСС.

Подведем итог. Изменник был завербован весной этого года. Ему пообещали солидное денежное вознаграждение и хорошую должность в одной из союзных республик. В Карабахе противостоящими нам силами были «Крунк», бандеровское подполье и эмиссары из Прибалтики. В прибалтийские республики русского жить не позовут, в Закавказье он сам не поедет, так как неизвестно, чем там дело закончится. Остается Украина. Ассимилироваться на новом месте всегда сложно, но если у тебя там живут родственники, то проблем не будет. И Дробинко, и Стойко – выходцы из Украины. Кто-то из них причастен к нашему обстрелу и убийству Грачева. Только кто?»

20

Утром Воронов доложил замполиту, что происшествий на курсе не было, вышел покурить во двор и замер, не понимая, что происходит. Территория школы буквально бурлила от наполнивших ее слушателей и офицеров.

«Тревогу, что ли, объявили? – подумал Виктор. – Вчера же еще все тихо было, а сегодня народу – как муравьев в муравейнике».

Через несколько секунд он догадался, что в школе ничего не случилось, просто наступило первое сентября и начался новый учебный год. Воронова учеба не касалась, так как его курс был в НКАО.

«У меня из-за этого Карабаха произошел временной сдвиг, я переместился в другое измерение, где жизнь идет по своему графику и первое сентября – это просто календарная дата, а не начало учебы».

В пять часов вечера Воронов сдал дежурство и стал собираться в город. До понедельника он был свободен, как ветер в поле, и мог не появляться перед светлыми очами замполита курса. Соскучившийся по женскому теплу и ласке, Виктор должен был помчаться к своей невесте Елене Ковалевой, но он решил отложить встречу с любимой женщиной и попытать счастье тремя этажами ниже.

Воронов познакомился с Еленой Ковалевой в конце октября 1988 года в ресторане «Вечерний». С Ковалевой туда пришел одногруппник Воронова. Виктор отдыхал в другой компании, присматривался к девушкам.

Так получилось, что спутник Ковалевой увлекся хорошенькой тридцатилетней блондинкой с собственной квартирой, бросил Ковалеву на произвол судьбы и уехал продолжать банкет к новой избраннице. Воронову стало жалко Ковалеву, хотя она как девушка на него впечатления не произвела. Не красавица, по улице пройдет – вслед не обернешься. Но что-то подсказывало Виктору, что она девушка покладистая и отношения с ней могут иметь интересные перспективы.

Убедившись, что Ковалева осталась одна, Воронов перестал дарить многозначительные улыбки женщинам в зале, пересел за столик к разобиженной Елене и на вечер заменил коварного изменника.

Елене Ковалевой было двадцать два года. Она жила с родителями и младшим братом на пятом этаже в кирпичном доме постройки 1960-х годов. Воронов поехал ее провожать через весь город, в подъезде прижал к стене и стал пылко целовать.

В этот же вечер в подъезде Ковалева разъяснила Воронову, что у нее с его одногруппником ничего серьезного не было и быть не могло, так как он ей не нравится, а вот Виктор – другое дело! С ним бы она не отказалась встретиться еще раз, если, конечно, Виктор будет настаивать на продолжении знакомства. Воронов был слегка пьян, и ему было откровенно безразлично, какую девушку целовать и что ей обещать ради одной незабываемой ночи. В конце октября у Виктора не было постоянной подруги и не было времени искать новую – над школой уже висела тень Карабаха. Отъезда в Закавказье ждали со дня на день, и тут подвернулась Ковалева, чуть ли не прямым текстом заявившая, что если Воронов будет настойчив, то она недотрогу из себя строить не будет.

Седьмого ноября, поздним вечером, после бурного застолья в том же ресторане «Вечерний» Ковалева позвала Воронова к себе домой. Матери и брата не было, а отец Лены, будучи пьяным, спал в дальней комнате. Чтобы не разбудить его, молодые люди молча сбросили одежду и легли на диван в зале, где спала Лена.

Ночь любви началась бурно. Ковалева от избытка чувств вскрикнула, отец проснулся. Воронов не задумываясь накрылся одеялом, прижался к подруге. Не протрезвевший папаша по пути в туалет посмотрел на спящую дочь, решил, что она издала странный звук во сне, и снова лег спать. Воронов покинул Ковалеву только под утро, когда ее отец стал активно ворочаться и покряхтывать.

Ночь, полная приключений, сблизила их. Лена и Виктор стали встречаться почти каждый день, занимались любовью где придется, но планов на будущее не строили. Вернее, Воронов не строил, а Лена начала плести паутину, чтобы покрепче привязать к себе выгодного жениха. С конца ноября и весь декабрь Ковалева водила Виктора в гости к своим подругам и даже бывшим одноклассницам, с которыми не встречалась долгое время. Демонстрируя Воронова, она как бы говорила завистникам и клеветникам: «Видели, какого парня я себе отхватила? У нас с ним все серьезно, скоро в загс пойдем».

По недоуменным взглядам подруг Лены Воронов понял, что дело нечисто, навел справки и узнал, что Ковалева с девятого класса средней школы мужским вниманием обделена не была и в какое-то время так увлеклась любовными приключениями, что лояльные до сих пор родители поставили ей ультиматум: «Или ты перестанешь шляться ночами, или мы тебя из дома выгоним! И тогда живи как хочешь! Хоть со всеми мужиками в городе переспи, нам до этого дела не будет».

Лена не рискнула остаться без крыши над головой и к лету 1988 года резко изменила образ жизни: отшила случайных ухажеров и любовников и стала присматривать мужчину, за которого можно было бы выйти замуж. Будущий следователь Воронов, как никто другой, подходил для ее планов. Виктор после окончания учебы должен был уехать домой, в далекую Сибирь, где о Ковалевой и ее прежнем распутном образе жизни никто не знал.

Осенью и в начале зимы Лена с будущим замужеством к Воронову не приставала. Она просто каждый день была рядом, и постепенно Виктор настолько к ней привык, что уже не представлял досуга без покладистой, всегда на все готовой подруги.

В декабре Ковалева решила познакомить его со своей некогда самой близкой подругой – Алиной Веденеевой, жившей в том же подъезде на втором этаже. Веденеева была знакома с Ковалевой с детства: они ходили в одну группу в детский сад, в школе учились в параллельных классах. После десятого класса их пути разошлись: Ковалева поступила в институт, проучилась всего год, забрала документы и стала работать продавцом в магазине мужской одежды. Естественно, молоденькая продавщица привлекала внимание мужчин-покупателей, что мешало работе, раздражало начальство, и Ковалевой пришлось сменить два магазина, прежде чем она прочно закрепилась в трикотажном отделе магазина «Юность».

Веденеева, окончив школу, поступать никуда не стала, сначала работала в сфере торговли, потом сортировала корреспонденцию на почте, трудилась барменом в кооперативном кафе. Жила она с матерью, очень странной, замкнутой женщиной.

Перед встречей с Веденеевой Лена предупредила:

– Ты учти, Алина – самая развратная девушка в Хабаровске. Кто только с ней не переспал! Будет тебе глазки строить – внимания не обращай, а то заразу какую-нибудь подцепишь.

С первых дней знакомства Ковалева избрала в отношении будущего мужа интересную тактику. Заметив, что Воронов рассматривает какую-нибудь хорошенькую девушку, Лена сцен ревности не устраивала. Она считала, что, дав Виктору определенную свободу, тем самым еще больше привяжет его к себе. Заранее простив будущие измены, Ковалева как бы говорила: «Где ты еще найдешь жену, которая закроет глаза на твои мелкие шалости?»

Воронова до поры до времени такие отношения устраивали. Ковалевой он не изменял – не с кем было. Лена каждый вечер не отходила от него ни на шаг. Какой тут флирт, какой адюльтер, когда все видят, что ты не свободен?

Воронов с большой неохотой согласился пойти в гости к очередной подруге и был приятно удивлен, когда вместо прокуренной, пропитой мымры встретил симпатичную девушку с правильными чертами лица. Под коротеньким обтягивающим халатиком Алины угадывалось упругое податливое тело, манящее к себе с первого взгляда. Веденеева была одного роста с невысокой Леной, носила такую же прическу до плеч. Они обе были голубоглазыми, но Алина была русоволосой, а Ковалева – рыжей, с белесыми ресницами и следами веснушек на лице. Волосы у Ковалевой, как она ни старалась, были жесткими, как проволока, а у Веденеевой – мягкими и шелковистыми. Словом, если выбирать между двумя девушками, то Воронов не задумываясь выбрал бы Веденееву.

В гостях у Алины Воронов и Лена пробыли недолго. Виктор, несмотря на распитую на троих бутылку водки, чувствовал себя неуютно. Быстро опьяневшая Лена начала хвастаться, какой у нее завидный жених и как он ее любит. Алина насмешливо посматривала на подругу. На Воронова как на мужчину она внимания не обращала.

Узнав, что больше выпить нечего, Виктор стал собираться домой. Далеко провожать Ковалеву не пришлось. Они расстались в подъезде у дверей Веденеевой, договорились о новой встрече, поцеловались и разошлись.

На улице Виктор обнаружил, что оставил в гостях перчатки. Пришлось вернуться. Алина впустила его в дом, нашла перчатки на полочке, протянула гостю. В этот миг Воронов понял, что весь вечер мечтал о Веденеевой, и решил не откладывать благое дело в долгий ящик. Он обнял Алину, притянул к себе и страстно поцеловал. Хозяйка стала вырываться, отталкивать Воронова, но делала это как-то неохотно, больше для приличия. Из дальней комнаты раздался голос матери Веденеевой, которая до этого момента признаков жизни не подавала.

– Кто там, Алина? – недовольно спросила она.

– Это ко мне! – с неприязнью ответила Веденеева. – Ты можешь еще посидеть, пока я с гостями разберусь?

– Ей придется долго сидеть, – прошептал Воронов. – Я не собираюсь уходить.

– Представляю, что Ленка про меня наговорила, если ты так себя ведешь, – так же шепотом ответила Веденеева.

– Лена для меня – не авторитет, – откровенно признался Воронов. – Я про нее тоже много чего слышал.

– Странно. Ты серьезно собрался на ней жениться?

– Это она за меня замуж собралась, а я еще ничего не решил. Так я остаюсь? На улице холодно, транспорт не ходит. Ты же не выгонишь меня на мороз? Я могу на диване поспать. К Ленке не пойду, у нее дома народу – как селедки в бочке, не протолкнуться.

Веденеева вздохнула, кивнула на вешалку. В ее глазах Воронов прочитал: «Раздевайся! Ничего не поделаешь, если так получилось. Но видит бог, я тебя не соблазняла и остаться не предлагала. Узнает Лена, где ты ночь провел, сам с ней разбирайся, я перед ней оправдываться не буду».

Алина ушла в комнату к матери, прикрыла за собой дверь. Их разговора Воронов не слышал, но, судя по интонациям, дочь велела матери не вмешиваться в ее дела и сидеть в своей комнате тихо, как мышка за веником. Мать обозвала дочь шлюхой, на этом их диспут закончился. Победила молодость – Воронов остался у Алины.

Впереди его ждала незабываемая, чудовищно сказочная ночь! Именно так: ночь с некогда близкой подругой невесты была сказочной и чудовищной одновременно. В семье Веденеевых мужика отродясь не водилось, переделывать квартиру было некому, и планировка жилища осталась такой, какой была в начале массового жилищного строительства, то есть с кладовкой между гостиной и спальней. Рядом с входом в кладовку стоял большой диван, второй диван был у кухонной стены. Зачем в гостиной иметь два дивана, Воронов не понял, но спрашивать об этом не стал. Алина разобрала диван у кладовки: «Спать будем здесь!»

Спать, разумеется, ни она, ни гость не собирались. В разгар их любовной прелюдии из спальни послышались скорбные вздохи: через рассохшуюся от времени деревянную стену кладовки мать Алины отлично слышала каждый шорох в соседней комнате. Воронову показалось, что Веденеева-старшая причитает: «Какую же развратную тварь я породила! При матери кобеля в дом привела!»

Через некоторое время, когда молодые люди увлеклись процессом познания друг друга, мать Алины вышла в зал и в темноте прошествовала в туалет, держа равнение на окно – в сторону, противоположную занятому дивану. Под утро она совершила еще один поход через гостиную, а в остальном ночь прошла восхитительно. В порыве страсти Алина исцарапала Воронову спину, стонала так, что, если бы события происходили в панельном доме с плохой звукоизоляцией, не спал бы весь подъезд.

К утру Воронов был влюблен в Алину, и если бы она потребовала, то пошел бы с ней в загс. «Второй такой женщины я не встречу», – решил для себя Виктор. Он был уверен, что эта встреча с Веденеевой не последняя, но Алина была другого мнения. В половине шестого утра она заявила, что хочет спать, и выпроводила гостя из дома. В дверях Воронов потянулся к хозяйке, чтобы поцелуем отблагодарить за сказочно проведенное время, но Алина увернулась и в одно мгновение превратилась из страстной любовницы в холодную, неприступную женщину.

– Не вздумай еще раз прийти ко мне, – с неожиданной жесткостью заявила она. – Если осмелишься, я выйду в подъезд и буду визжать так, что все соседи сбегутся.

– Не понял! – удивился Воронов. – Ты чем-то недовольна? Минуту назад ты была обо мне другого мнения.

– Витя, ты – жених моей подруги и соседки. Если ее свадьба из-за меня сорвется, то меня возненавидит весь подъезд и даже весь дом. У Лены мама, когда надо, очень активная женщина. Она всех соседей обойдет и обольет меня такой грязью, что я вовек не отмоюсь.

– Какая еще свадьба! – разозлился Воронов. – Я на Ковалевой жениться не обещал.

– Все, поезд ушел! – оборвала его Алина. – Эта ночь была первой и последней. Изменяй моей подруге с кем угодно, только не со мной. Запомнил? Если еще раз припрешься, уйдешь со скандалом, каких свет не видывал.

В школу Воронов приехал злой как собака. Он твердо решил порвать с Ковалевой, но, встретив ее вечером, передумал и поплыл по течению, втайне мечтая о новой встрече с Алиной.

Решающим моментом в отношениях Воронова и Лены был отъезд в Карабах. Слушатели и офицеры Дальневосточной школы МВД СССР в свою первую командировку отправились на поезде. На вокзале, прощаясь с Виктором, Ковалева так горько рыдала, словно навеки расставалась с самым дорогим человеком. Ее слезы внесли в душу Воронова смятение: «Кто меня еще будет любить так, как она?» Беззащитная, преданная Лена слезами вытеснила из сердца Виктора других женщин и стала по праву считаться его единственной избранницей.

Вернувшись из НКАО, Воронов поддался соблазну оставить порядком надоевшую казарменную жизнь и перебрался жить к Ковалевой. В первый месяц родители Лены не приставали к молодым с ненужными вопросами. «Живет дочка с парнем – и пусть живет!» Сложности начались в мае: то отец, то мать Лены стали спрашивать у дочери, когда же они с Вороновым узаконят отношения. Вопросы о женитьбе задавали всегда только дочери, но так, чтобы слышал Воронов.

К лету тактика родителей изменилась, и они стали задавать вопросы уже Виктору: «Когда же вы в загс пойдете, а то соседи косо смотрят, перед родственниками неудобно». Воронов увиливал от прямого ответа, отшучивался: «Какой из меня муж, мне еще школу окончить надо!»

За две недели до отъезда в НКАО отец Лены заявил, что или его дочь и Воронов подадут заявление в загс, или он больше не желает видеть Виктора у себя дома. Лена, услышав о новом ультиматуме, разрыдалась. Виктор, так и не решивший, жениться ему на Ковалевой или нет, нашел неожиданный выход из положения. Успокаивая Лену, он сказал:

– В Карабахе сейчас стало жарко! Парни пишут, что в Степанакерте стрельба идет чуть ли не каждый день. Представьте, что я нарвусь на случайную пулю и вернусь из НКАО в гробу. Похороны, венки, траурные повязки. Может, не будем с регистрацией брака спешить?

Родители Ковалевой переглянулись. Перспектива увидеть будущего зятя в гробу их не устраивала, и разговоры о женитьбе прекратились, словно их никогда не было.

До самого отъезда Воронов припеваючи жил у Ковалевых: каждую ночь у него под боком была на все готовая невеста, утром его ждал традиционный бутерброд с красной икрой, вечером будущий тесть мог выставить бутылочку за ужином. Мать Лены обрезала длинные рукава у форменной рубашки, перестирала всю одежду Воронова.

Именно поведение матери Ковалевой удерживало Виктора в последний месяц в семье невесты. «Женишься на дочери – смотри на мать!» – гласит народная мудрость. Мать Елены была идеальной женщиной и хозяйкой. У нее не переводились талоны на продукты и спиртное, в доме был полный порядок, домочадцы всегда были сыты и ухоженны. На загулы мужа она особого внимания не обращала: «Погуляет день-другой и вернется! Зачем зря скандалы устраивать? Мужики все такие: без водки с друзьями в гараже жить не могут».

Если бы Елена во всем пошла в мать, Воронов женился бы на ней не задумываясь. Но будущая невеста ни шить, ни готовить толком не умела. Она, как попрыгунья Стрекоза, была готова каждый вечер сидеть в ресторане за бутылочкой «Советского шампанского», ее не утомляли посиделки в гостях до утра с водкой и скудной закуской. Лена была покладистой и ни в чем Воронову не отказывала, но какая невеста покажет свой истинный характер до свадьбы? Скандальные, ревнивые жены рождаются под звуки марша Мендельсона, а до штампа в паспорте все девушки белые и пушистые – просто лапочки! Куда только потом все девается?

Воронов и Ковалева летом дважды были в гостях у Алины. По холодным, отчужденным глазам Веденеевой Виктор понял, что между ними все кончено, сказочная ночь больше не повторится, и самое лучшее, что он может придумать, – это забыть об Алине. Но в Карабахе он столько раз вспоминал Веденееву, что ничего не мог с собой поделать, и пошел к ней. Выслушивать нытье Ковалевых о женитьбе у него не было никакого желания.

21

Погода в начале сентября в Хабаровске напоминала позднее лето в Сибири: было солнечно, тепло, смельчаки продолжали купаться в Амуре.

Воронов поддался обманчивому чувству продолжения лета и пошел в город без ветровки, в одной рубашке с короткими рукавами.

«Нет таких крепостей, которые бы не взяли большевики!» – гласил партийный лозунг.

Воронов не был большевиком, даже кандидатом в члены КПСС, но крепости брать научился. Для успешного штурма неприступного объекта ему надо было добиться резкого подъема душевных и физических сил. Каких-то особых усилий это не требовало, избыточная энергия появлялась сама собой, как появляется взрывная энергия в атомном котле. Для запуска реакции деления урана в реакторе требуется критическая масса радиоактивного вещества. Для Воронова такой критической массой служила поставленная цель, которой надо было добиться во что бы то ни стало. Целью Виктора 1 сентября 1989 года была Алина Веденеева, столь бесцеремонно отшившая его после их первой и единственной ночи любви.

Для поднятия настроения Воронов пешком прошел две остановки, ни о чем особо не думая, но его подсознание по дороге прокручивало различные сценарии развития событий и наиболее логичные способы выхода из создавшегося затруднительного положения.

«Первое, – отсчитывало подсознание, – дома у Веденеевых может никого не быть. Ждать у подъезда нельзя. Что делать? Вернуться в общежитие и повторить попытку завтра или забросить эту идею до лучших времен? Завтра шанса не будет. Отложим решение проблемы до ее появления. Пока гадать, что да как, еще рано. Вариант второй: дверь в квартиру Веденеевых может открыть новый любовник Алины или ее мать, или в квартире могут быть гости, или еще что-то в этом роде. Тут без вариантов – придется отступить и забыть на время об Алине. Вариант третий: она будет дома, но меня не пустит. Эту проблему я решу, если буду достаточно настойчив».

Почувствовав прилив энергии, Воронов сел в трамвай, доехал до нужной остановки и пошел напрямик через небольшую площадь к райисполкому Индустриального района. Миновав людное место, он повернул во дворы административного здания, прошел вдоль забора стройки и вышел к дому Веденеевой с тыльной стороны. Уверенно, не глядя по сторонам, вошел в подъезд, на втором этаже нажал кнопку звонка.

Судьба благоволила Воронову в этот день: не спрашивая «Кто там?», Алина открыла дверь и тут же попыталась ее захлопнуть – верный признак того, что хозяйка дома одна. За доли секунды Воронов оценил внешний вид Алины.

«Халатик домашний, вылинявший, без верхней пуговички. Бюстгальтера нет. Волосы не расчесаны, на лице ни грамма косметики. Алина выглядит усталой. Ей надоел образ жизни, который она вела в последнее время. Не важно, что это было: перебор с навязчивыми ухажерами или изматывающая работа за барной стойкой. Главное – она внутренне готова к переменам. Перемена обстановки – это я».

Попытка Алины закрыть перед незваным гостем дверь успехом не увенчалась. Воронов успел подставить ногу в дверной проем. Хозяйка разозлилась и попыталась с новой силой захлопнуть дверь, но ничего не получилось – удар пришелся по упругой литой подошве кроссовок «Адидас». По подъезду разнесся глухой хлопок, Воронов остался на месте.

– Алиночка, мы так не договаривались! – с укором сказал Воронов. – Ты обещала, что если я еще раз приду, то ты выскочишь в подъезд и будешь визжать, пока все не сбегутся. Начинай, я послушаю! Но учти: как только появятся соседи, я скажу, что шел к любимой невесте, а ты подкараулила меня, хотела затащить к себе домой, а когда я стал сопротивляться, начала орать благим матом и звать на помощь. Начинай, Алина, начинай! Время не ждет.

Веденеева посмотрела в глаза непрошеному гостю и поняла, что тот не шутит и готов к публичному скандалу и бурному выяснению отношений.

– Какая же ты сволочь! – с презрением вполголоса сказала Веденеева.

– Там кто-то шевелится, – показал на соседнюю дверь Воронов.

– Заходи, – решилась Алина, – а то тебя кто-нибудь увидит. Оправдывайся потом, что я с тобой не флиртовала.

Шагнув в квартиру, Воронов на инстинктивном уровне понял, как дальше действовать. Он притянул Веденееву к себе и страстно зашептал ей на ушко:

– Каждый день в Карабахе я мечтал, что увижу тебя, что вновь прикоснусь к твоим губам. Можешь называть меня как угодно, но ты – единственная женщина на свете, которая снилась мне по ночам, чье имя я шептал в беспамятстве после ранения. Во время боя рядом со мной взорвалась бомба, и я потерял сознание. Когда стал приходить в себя, увидел двух ангелов. Первый, в белоснежной одежде, позвал меня в рай, второй, посланец ада, потянул в преисподнюю. Я взмолился и сказал: «Дайте мне только одним глазком увидеть Алину, а потом делайте со мной что хотите». Ангелы в тот же миг исчезли, и оказалось, что я лежу на поле боя. Рядом со мной стоял врач в белом халате и механик-водитель БМП в черном комбинезоне…

До того как обнять Веденееву, Воронов даже не представлял, о чем будет ей рассказывать и по какой тропинке искать ход к ее душе. История про ранение возникла сама собой, а появившись, стала реальным событием. Но есть одно но! Выдумать небылицу может каждый, а вот преподнести ее так, чтобы ни у кого не возникло сомнений в реальности происходящих событий… Тут нужен душевный подъем и собственная вера в каждое сказанное слово.

Еще на первом курсе Воронов проштудировал тоненькую монографию «Искусство обмана», написанную одним из известных мошенников Советского Союза. За поблажки в режиме содержания осужденный преступник поделился с будущими следователями основами своего ремесла. Начиналась монография словами: «Когда врешь, в это надо верить».

Воронов твердо усвоил завет мошенника. Нашептывая Веденеевой о своей неудержимой тяге к ней, Виктор ничего не выдумывал – несколько дней назад он действительно лежал контуженный на обочине дороги в Карабахе и умолял ангелов о встрече с одной-единственной женщиной на свете.

Внутренняя убежденность Воронова передалась Алине.

«Господи, он же любит меня! – поразилась Веденеева. – Еще никто не вспоминал мое имя, находясь между жизнью и смертью».

В подъезде послышались шаги. Они прислушались. Оказалось, домой возвращаются отец и мать Лены Ковалевой. Поравнявшись с входной дверью Веденеевой, будущая теща Воронова со злостью сказала мужу:

– Вечно тебя в гаражи тянет, словно там медом намазано!

– Все нормально! – пьяным голосом ответил отец Лены. – Просплюсь – буду человеком.

«Вовремя! – с ликованием отметил Воронов. – Еще немного, и я бы нос к носу столкнулся с будущей родней. Это судьба! Алина – это награда мне за НКАО, за кашу-сечку на воде и блох, кусающих до крови».

Пока соседи препирались в подъезде, Веденеева стояла затаив дыхание, словно родители школьной подруги могли догадаться, что происходит за дверью на втором этаже. Воронов воспользовался моментом и стал страстно целовать девушку. Она вначале попыталась освободиться из объятий незваного гостя, потом сдалась, но тут же вспомнила о подруге детства и спросила:

– К ним сейчас побежишь? Меня увидел, можешь к невесте возвращаться.

– Хочешь, прикол расскажу.

Воронов снял кроссовки, прошел на кухню, закурил.

– Кроме тебя, никто не знает, что я вернулся из Карабаха. Все мои одногруппники еще там, в Степанакерте. Меня одного после ранения отправили в Хабаровск проходить реабилитацию, но я повалялся в госпитале трое суток и решил, что пока тебя не увижу, выздоровление не наступит.

– Невеста в качестве эликсира от контузии не подходит? – съязвила Веденеева.

– Нет, Алиночка, не подходит! Меня ангелы на этом свете оставили, чтобы я увидел тебя, а не Лену. С высшими силами шутки плохи. Попробуешь обмануть ангелов – умрешь во цвете лет от сердечного приступа.

Веденеева встала у входа на кухню, скептически посмотрела на гостя, словно увидела его в первый раз. Она явно не знала, что делать дальше: накрывать на стол или выпроводить наглеца вместе с его ангелами и потусторонними силами.

Воронов первым нашел выход из положения:

– У меня есть талончик за август и есть деньги. Может, сходишь в магазин, возьмешь бутылку? Мне, сама понимаешь, в подъезд сейчас выйти нельзя, а выпить охота. Я в Карабахе два месяца к спиртному не прикасался.

– После контузии от спиртного крыша не съедет? – озаботившись возможными последствиями, спросила Веденеева.

– Специально у лечащего врача проконсультировался. Он сказал, что если не злоупотреблять горячительными напитками, то ничего не будет. Так как, прогуляешься до гастронома?

Веденеева хмыкнула, открыла дверцу кухонного шкафа, достала литровую банку азербайджанского коньяка «Три звездочки».

– С работы принесла, – объяснила она. – Есть еще бутылка шампанского, но это только для меня. Ты и коньяком обойдешься.

– Я ведь приходил в июне к тебе на работу, да тебя не застал! – признался Воронов.

– Так, может, не в ангелах дело? – с подозрением спросила Алина.

– В ангелах, и только в них! – убежденно заверил Виктор. – Если бы не ранение, я бы у тебя второй раз не появился.

В конце мая один из капитанов Амурского речного пароходства организовал в Хабаровске кооператив «Якорь», взял однопалубный пассажирский теплоход в аренду и стал совершать на нем прогулочные круизы по Амуру. В качестве плавсостава капитан пригласил из своего же пароходства механика, моториста, рулевого и двух матросов. Обслуживающим персоналом стали бармен (Веденеева) и две официантки, девушки лет двадцати пяти.

Изюминкой вечерних круизов было девичье танцевальное трио «Энергия». Половина пассажиров теплохода покупала билеты исключительно для того, чтобы посмотреть их выступление. Девушки из трио были ученицами хореографической студии, молоденькими, стройными, грациозными. Выступали они в провокационных нарядах: одна – в закрытом купальнике, надетом поверх черных колготок, две другие – в обтягивающих трико и бюстгальтерах для восточных танцев.

Стоило девушкам выйти на крошечную сцену, как подвыпившая толпа приходила в возбуждение. Не важно, хорошо танцевали девушки или не очень, успех они имели умопомрачительный. Каждому мужчине на теплоходе хотелось дотронуться до девушек, выразить им свое восхищение, и если получится, то договориться о встрече.

Капитан теплохода зорко следил за подопечными. Свободные от вахты моряки не давали пассажирам приблизиться к сцене, а если успокоить пьяного гостя не получалось, вызывали дежурившего на палубе милиционера. Пока одни пассажиры толпились у сцены, другие оккупировали бар и накачивались алкогольными коктейлями, по цене немного выше ресторанной. За количеством коньяка в бокалах никто не следил, так что Алина к концу смены не только хорошо зарабатывала на «сэкономленном» коньяке, но и уносила с собой граммов 100–150 в резиновой грелке.

Летом, рассказывая о работе подруги на теплоходе, Ковалева с подчеркнутым презрением заметила:

– Алине, чтобы в баре проверок не было, приходится и с капитаном спать, и с механиком. Представляешь, какая она развратная? Ради пары червонцев с любым встречным ляжет.

– Спит с капитаном – правильно делает, – вполне серьезно ответил Воронов. – К тому же он не первый встречный, а ее босс и директор кооператива. Секс с ним – это часть производственного процесса, только и всего.

– Ты это серьезно говоришь? – не поняла невеста.

– Шучу, конечно! Но доля логики в ее действиях есть. Капитан и механик – мужики наверняка женатые. Шансов подхватить с ними гонорею меньше, чем с холостыми матросами.

Ковалева не стала больше разговаривать на эту тему, но с тех пор Воронова в гости к Веденеевой не звала.

Перед самым отъездом в Карабах друзья позвали Виктора на вечерний круиз по Амуру. Воронов на теплоходе надеялся увидеть Алину и возобновить более тесное знакомство. Невесте он сказал, что заступает на дежурство вместо заболевшего товарища и вечером у Ковалевых не появится.

Радужным планам не суждено было сбыться – Алина в этот день взяла выходной, и вместо нее в баре обслуживала посетителей другая официантка. Пляски полуголых девиц на Воронова впечатления не произвели. Наверное, настроение было не то: Воронов надеялся на встречу с Алиной, а получил жалкое подобие стриптиза и бокал с коктейлем по цене бутылки водки.

После первого же бокала шампанского Веденеева разговорилась. В четверг она в очередной раз поругалась с матерью, и та уехала на все выходные к подруге на дачу. До понедельника квартира была полностью в их распоряжении.

Первые сутки пролетели как один миг. Вечером в субботу Карабах самым неожиданным образом напомнил о себе.

– У вас на курсе учится Виктор Дробинко? – спросила Алина.

22

Всю ночь Воронов и Веденеева не сомкнули глаз. Чтобы не свести с ума соседей скрипом дивана, скинули на пол матрац и успокоились только с первыми лучами солнца. Потом они отсыпались, вновь занимались любовью, к вечеру проголодались, сели поужинать, выпить, расслабиться. Тут-то Веденеева без всякого перехода и спросила про однокурсника Воронова.

Несколько секунд Виктор рассматривал темно-коричневую жидкость в бокале, пытаясь понять, что это: провокация украинских националистов, успевших завербовать Алину, или совпадение? Вербовать Веденееву с прицелом на разработку Воронова было бесперспективно: никто не знал и даже не мог предположить, что 1 сентября он пойдет не к невесте, а к ней. Значит, Алину и Дробинко связывают отношения, не имеющие ничего общего с Карабахом. Возможно, они были любовниками, а возможно, отдыхали в одной компании, где сошлись через общих знакомых.

– Чего это ты про него вспомнила? – с недовольством ревнивого любовника спросил Виктор. – Дробинко – парень женатый.

– Дурак! – перебила Алина. – При чем тут женатый или нет? Разве женатый мужик не может быть сволочью? Дробинко ваш – подонок, каких свет не видывал.

У Воронова камень с души упал. Если симпатичная девушка называет мужчину сволочью и подонком, то ни о чем серьезном речи идти не может.

– Прикинь, – продолжила Веденеева, – в начале лета пришел к нашему капитану мужик с пачкой денег и говорит: «Я хочу, чтобы вы организовали для моих родственников и друзей круиз по реке». Капитан сразу же смекнул, что на этом предложении можно хорошо заработать, и согласился на дневной рейс вне графика. Заказчиком оказался отец жены Дробинко. Все пассажиры, пришедшие с ним, были или родственниками Дробинко, или его земляками-украинцами. Между собой они говорили только на своем языке, так что я из их разговоров смогла понять только отдельные фразы. Матерились они, кстати, по-русски. Ударится кто-нибудь пьяный о стол около бара и так матом загнет, что диву даешься: где это люди могли таких слов нахвататься?

Танцевального трио на дневном круизе не было – девчонки только по вечерам выступают. Спиртное и закуски на теплоход загружаются раз в сутки, после четырех часов дня. В этот дневной круиз мы отправились почти пустыми, с минимумом спиртного и бутербродами, которые остались в холодильнике от предыдущего рейса.

Я сказала капитану, что без спиртного и закусок выручки в баре не будет, но он так рявкнул на меня, так посмотрел, что я поняла: возмущаться бесполезно. И пошла разогревать продукты, которые гости принесли с собой. Что ты так смотришь? Ты думаешь, они прихватили на трехчасовую прогулку по реке пару бутербродов с красной рыбой и бутылку вина? Как бы не так! У каждого из пассажиров при посадке на теплоход была с собой или корзинка с продуктами, или бидон с борщом, или кастрюлька с варениками. Я как увидела, что они выставляют на столы, так от смеха чуть не подавилась. Представь, современные городские пассажиры принесли на борт теплохода борщ, баночки со сметаной, вареники с картошкой и творогом, три жареные курицы, сваренные вкрутую яйца, сало, лук и ржаной хлеб. Они приготовились обедать, как на полевом стане, а не в увеселительном круизе. Водки запасли с избытком – два ящика.

– Сколько их было? – заинтересовался Воронов.

– Человек двадцать, не меньше.

– На двадцать человек сорок бутылок водки? Не многовато ли?

– Ха! Что бы ты понимал в настоящих украинских гулянках! Все, что гости не доели и не допили, они забрали с собой. Даже борщ в трехлитровые банки перелили. Остатки хлеба, правда, чайкам за борт выкинули, а так ни крошки на столах не оставили, ни одной пустой баночки из-под сметаны не забыли.

– Представляю картину, – усмехнулся Воронов, – пьяные пассажиры сошли с теплохода, а вы всей командой бросились остатки борща доедать.

– Слушай дальше! – перебила Веденеева. – Как только теплоход отошел от пристани, гости поставили на магнитофоне свою кассету и весь рейс крутили украинские плясовые песни: «Хоп, хоп! Оп, оп!» У меня от этих «хоп-оп!» к вечеру голова разболелась. Матросы, чтобы им пьяные пассажиры не надоедали с предложениями выпить, спрятались в машинном отделении, а мне деваться было некуда, вот я и осталась одна и такого наслушалась, что неделю потом отходила.

Представь, пьяные тетки раз за разом кричат: «Подогрей борщ, вытри со стола, нарежь сало! Что ты не мычишь, не телишься! Ползаешь как сонная муха». Ты представляешь, в каком аду я провела весь рейс? Одна радость – плюнула им в кастрюлю с борщом, пока никто не видит.

Так вот, гости все перепились. Тесть Дробинко с каким-то мужиком подрался, потом помирился и ушел с ним на корму с бутылкой водки распивать «мировую».

Тещу Дробинко перед заходом в порт рвало – она от борта не могла отойти, а когда очухалась, сказала, что это ее укачало на волнах. Ага, укачало после бутылки водки и огромной тарелки вареников.

Жена Дробинко не отходила от него ни на шаг, а он, кобель паскудный, все в мою сторону посматривал, подмигивал да улыбочки дарил. Как только его жена ушла усмирять папашу, он сел за стойку у бара и стал рассказывать о себе. Начал с того, что учится в Высшей школе милиции, что скоро станет офицером, потом перешел к войне в Карабахе, хвастался, какой он герой и смельчак. Тут пришла жена и увела его на палубу. Потом она опять куда-то делась, и он вернулся в бар. Говорит, что ему до сих пор ужасы войны по ночам снятся и чтобы от них избавиться, надо переключиться с жены на другую женщину. Я хотела отшутиться, но он достал пятьдесят рублей, протянул мне и говорит: «Это задаток. Остальное получишь после встречи. Где мы увидимся и когда?» Я, как деньги увидела, дара речи лишилась. Представь, этот подонок решил, что если я со столов их объедки убираю, то за сто рублей не раздумывая к нему в койку прыгну. Скажи, я похожа на проститутку, которая ради денег на все пойдет?

– Не похожа.

– Ты честно скажи, не ухмыляйся! – разозлилась Алина. – Я представляю, что тебе про меня Леночка наговорила. Но ты будь честным и скажи: я похожа на продажную тварь или нет?

– Что ты на меня взъелась? – осадил ее Воронов. – Я за поступки своих однокурсников не отвечаю. Мало ли дураков на свете? Он что, один тебе деньги предлагал? До него никто из пьяных пассажиров до тебя не домогался?

– В каждом рейсе найдется кто-нибудь, кто о встрече намекает. Но чтобы так, с деньгами в руках! Такого еще не было. Представь: у него родни полный теплоход, а он подбежал ко мне с купюрой: «Давай по-быстренькому договоримся!» Урод. По-другому не скажешь. Ты видел кино «Интердевочка»?

– Нет. Когда его в кинотеатрах крутили, я или в НКАО был, или в ускоренном темпе наверстывал учебный материал, который из-за Карабаха пришлось самостоятельно изучать. Как выглядят киношные проститутки, я не знаю, но могу предположить, что их наряды подчеркнуто вычурные, как у ваших девочек из трио «Энергия».

– Ты настоящих проституток видел?

– Алина, что ты ко мне привязалась с этими проститутками? Чего ты от меня хочешь? Чтобы я Дробинко на дуэль вызвал?

– Дурак! – расстроилась Веденеева. – Ты издеваешься или не хочешь понять, о чем я говорю? Твой однокурсник – сволочь!

– Передам ему при встрече.

Воронов, не приглашая Веденееву присоединиться, залпом выпил коньяк, закурил, давая понять хозяйке, что больше обсуждать поведение Дробинко не намерен. Алина как-то разом остыла, перестала терзать Воронова вопросами, на которые неизвестно какой ответ хотела услышать.

Увидев, что Веденеева выговорилась и успокоилась, Виктор поинтересовался, почему капитан согласился на рейс на условиях заказчика: с пустым баром, вне расписания, без выступления девичьего трио?

– Билеты на обычный круиз продаются в кассах речного порта, – объяснила Алина. – С каждого пассажира пароходство имеет свой процент. С каждой проданной в баре бутылки коньяка процент идет ресторану – поставщику спиртных напитков и руководству порта. При частном заказе оплата идет мимо кассы, из рук в руки, так что капитан, потеряв на выручке из бара, получил свою долю наличными деньгами и в проигрыше не остался. Мне за дневной рейс заплатили обычную ставку. Издевательство, конечно, но с капитаном не поспоришь! Если против его воли пойдешь, он мигом с работы выгонит и другую барменшу найдет.

Ночью начался дождь. За окном, где-то совсем рядом, сверкнула молния, с грохотом ударил по стеклам гром. Воронов и Веденеева лежали на диване, укрывшись одеялом. Алина доверчиво прижалась к любовнику. Виктор, поглаживая ее волосы, спросил:

– Ты пошла бы за меня замуж?

– Нет, конечно, – честно призналась девушка. – Я хорошо представляю, к чему приведет наш брак. Скажи, чем мы с тобой весь день занимались? В кровати провели. Представь, что мы все перепробовали, и нового для нас в любви больше нет, а есть масса нерешенных проблем: где достать продукты, как получить собственное жилье, как устроить ребенка в детский сад? Не пройдет и года после нашей свадьбы, как ты возненавидишь меня и станешь попрекать: «На кой черт я на тебе женился? Ни образования, ни профессии! Мамаша твоя с ребенком посидеть не может, все своими делами занята».

– При чем тут твоя мама? – удивился Воронов. – Я что, с собой ее должен увезти?

– Мама не будет сидеть с моим ребенком ни в Сибири, ни в Хабаровске. Она спит и видит, как я выйду замуж и съеду с нашей квартиры, а я оставлять ей жилплощадь не собираюсь.

«Умная девочка! – мысленно похвалил Веденееву Виктор. – Она с самого начала просчитала возможные последствия нашей семейной жизни и решила, что я ей не пара».

– Ты не обиделся? – спросила Алина.

– Нет, конечно. Я не Ален Делон, чтобы обо мне все женщины Советского Союза мечтали.

– Могу тебе больше сказать, – приподнялась над кроватью Веденеева. – Лена тебе тоже не пара. Если ты женишься на ней, то совершишь самый дурацкий поступок в своей жизни.

Воронов не стал обсуждать перспективы возможной женитьбы на Ковалевой и уснул под шум дождя.

23

На другой день, примерно в пять часов вечера, в гости к Алине пришла Ковалева. Услышав звонок в прихожей, Виктор ушел в спальню, прикрыв за собой межкомнатную дверь. Через щели в кладовке он слышал, как девушки прошли на кухню и стали пить чай.

– У нас все нормально! – заверила подругу Ковалева. – Как только Виктор вернется из Карабаха, мы тут же идем в загс подавать заявление. Знала бы ты, какие письма он мне пишет! В каждой строчке – «люблю», «жить без тебя не могу»!

Воронов беззвучно рассмеялся. Он, совсем некстати, представил, какая сцена разыграется, если Веденеева задумчиво скажет: «Никак не пойму, про какого Виктора ты толкуешь? Про Воронова? Он вторую неделю у меня живет. Не веришь? Сходи в гостиную, поздоровайся со своим ненаглядным».

«Штаны, все дело в штанах!» – промелькнула стремительная, как молния, мысль, и мозаика сложилась.

Воронов осторожно выглянул в гостиную и убедился, что его вещи по-прежнему лежат на диване у стены, примыкающей к кухне. В пятницу вечером он в порыве страсти сбросил одежду куда придется, на первую попавшуюся мебель. Чтобы любовник не расхаживал по квартире в трусах, утром Веденеева переодела его в «домашнюю» одежду – трико и футболку. Трико из плотной синтетической ткани синего цвета принадлежало матери Алины. Воронову оно едва доходило до лодыжки, зато в бедрах топорщилось, как галифе кавалерийского офицера. Футболка была мужская, ношеная-переношеная, на два размера больше. Кому она принадлежала изначально, Веденеева распространяться не стала.

«До своей одежды я не дойду, половицы заскрипят. Оставлю все как есть».

Виктор вернулся в спальню, сел на пол у кладовки, вытянул ноги и мысленно покинул квартиру Веденеевой. Ключевое слово было найдено, и слово это было «штаны». Спортивные штаны красного цвета.

В декабре, за несколько дней до отъезда в Карабах, Дмитрий Стойко с подругой Аленой Тихоновой пришел в ресторан «Вечерний». Тихоновой было двадцать пять лет, она была уроженкой Одессы, училась на последнем курсе в институте культуры. С учебой у Тихоновой не ладилось, она дважды брала годичный академический отпуск по состоянию здоровья. Справки о хронических заболеваниях, препятствующих посещению занятий, Тихонова привозила из Одессы.

Выглядела избранница Стойко непрезентабельно: пропитое лицо, прокуренный голос, неухоженные ногти, сальные волосы, обвисшая грудь. Именно грудь в первую очередь запомнилась Воронову. Он видел бюст Тихоновой буквально пару секунд, когда она распахнула китайский пуховичок у гардеробной стойки ресторана, и был поражен, что у молодой девушки грудь обвисшая, как у многодетной цыганки.

«Она больше похожа на торговку жареными семечками с рынка, чем на студентку», – оценил Тихонову Воронов. Одета подруга Стойко была более чем странно: на ней были красные спортивные штаны и облегающий свитер. Гардеробщик, он же швейцар и он же вышибала, молодой крепкий мужчина лет тридцати по имени Костя, категорически отказался пропускать Тихонову в обеденный зал.

– Если ты оделась для лыжной прогулки, то ошиблась адресом: мы спортинвентарь не выдаем. Хочешь подняться наверх – иди переоденься. У нас солидное заведение, а не балаган.

Стойко вступился за подругу, но швейцар был непреклонен:

– Или она наденет юбку, или в зал не пройдет! У нас наверху дамы в вечерних платьях, а твоя подружка нарядилась, как колхозница перед утренней дойкой.

Слово за слово, начался скандал. Тихонова, успевшая выпить перед походом в ресторан, обозвала гардеробщика жлобом и хамом. Стойко достал служебное удостоверение и стал угрожать написать заявление в БХСС, что в гардеробе нелегально торгуют сигаретами по цене в два раза выше государственной.

Гардеробщик мог без труда вышвырнуть обоих скандалистов на улицу, но связываться с сотрудником милиции не захотел и вызвал наряд патрульно-постовой службы. При виде милиции Стойко не угомонился и стал предъявлять претензии уже к милиционерам, обвиняя их в покровительстве гардеробщику-спекулянту. Милиционеры церемониться с разбушевавшимся коллегой не стали, заломили Стойко руки за спину и выволокли на улицу.

Тихонова бросилась выручать суженого, устроила потасовку, оторвала погон у старшего наряда, материлась последними словами. Разбушевавшуюся девушку вывели из ресторана, посадили к приятелю в «обезьянник» – специально отгороженное место в патрульном УАЗе.

В районном отделе милиции Стойко опомнился, но было уже поздно. Милиционеры написали на него и Тихонову рапорты, которые передали по инстанции. Материалы на Стойко пришли в школу, но ему удалось выкрутиться. Он заявил начальнику курса, что патрульные милиционеры задержали его без всякой причины, трезвого, даже не успевшего пройти в обеденный зал.

Начальник курса знал о длящейся годами взаимной неприязни между слушателями и милиционерами патрульно-постовой службы и разбирательство по существу рапорта отложил.

Через три дня курс Воронова стал готовиться к отъезду, и про конфликт забыли. Дело Алены Тихоновой о совершении мелкого хулиганства и сопротивлении представителям власти разбиралось в суде Индустриального района. Судья, немолодая многоопытная женщина, скептически осмотрела потрепанный вид Тихоновой и выписала ей трое суток административного ареста. Алена была в шоке, выступавшие свидетелями в суде патрульные милиционеры – удивлены. За обычный дебош ей как женщине полагался штраф или общественное порицание, а тут – арест! Из зала суда – на нары, к воровкам, мошенницам и бичевкам, страдающим педикулезом и кожными заболеваниями.

История про красные штаны имела продолжение. В апреле Тихонова с подругой попалась на краже в общежитии. До суда следователь оставил девушек под подпиской о невыезде. Руководство института дожидаться решения суда не стало. Студенток-воровок отчислили и выселили из студенческого общежития. Оказавшись на улице, Тихонова бросилась за помощью к Стойко. Тот не нашел ничего лучше, как пойти к следователю и потребовать повторного заселения Тихоновой в общежитие.

– Если Тихоновой избрана мерой пресечения подписка о невыезде, то у нее должно быть жилье, которое она обязана не покидать до окончания следствия, – разъяснил свое понимание закона Стойко. – Если у нее постоянного места жительства нет, то она не обязана соблюдать подписку о невыезде.

– Я не буду вмешиваться во внутренние дела института культуры, – отрезал следователь. – Вам, товарищ слушатель, я по-товарищески посоветую быть более внимательным при выборе знакомых. Тихонова – не пара для будущего сотрудника правоохранительных органов.

Стойко занервничал, наговорил следователю дерзостей и пообещал пожаловаться на него в прокуратуру. Следователь после разговора со Стойко решил подстраховаться и изменил меру пресечения Тихоновой с подписки о невыезде на содержание под стражей. О визите Стойко и его требованиях следователь докладывать руководству РОВД не стал, но каким-то образом сведения о недостойном поведении Стойко просочились в школу, и если бы не второй отъезд в НКАО, неизвестно, чем бы закончилось дело.

«Где сейчас Тихонова? – подумал Воронов. – До сих пор в следственном изоляторе сидит или ее уже осудили? За кражу ей по первой ходке реального лишения свободы не дадут, условным сроком отделается».

Девушки на кухне закончили чаевничать, вышли в прихожую.

– Откуда у тебя мужские кроссовки? – спросила Ковалева.

«Мать его! – мысленно выругался Виктор. – Кроссовки остались на самом видном месте. Но шанс выйти сухим из воды еще есть – Лена не знает, что я купил «Адидас»! В новенькой обувке я перед ней не появлялся».

– Прикинь, – сказала Веденеева, – один пассажир так напился, что босиком на берег сошел. Я неделю ждала, придет за пропажей или нет, и унесла кроссовки домой, чтобы матросы не сперли.

– Кроссовки почти новые, – оценила Ковалева.

– Покупай! – тут же предложила Алина. – За сотку отдам. Приедет жених из Карабаха, ты ему новенький «Адидас» подаришь. Он тебя за эти кроссовки на руках носить будет.

– Вот еще! – фыркнула Ковалева. – Я не подписывалась его одевать. Надо будет – сам купит.

После ее ухода Воронов вышел в гостиную.

– Попробую догадаться, – сказал он. – Лена при родителях не курит, к подъезду с сигаретой выйти не рискнет, к стройке не пройти – лужи, грязь, вот она и забежала к тебе покурить и похвастаться успехами в личной жизни.

– Ты про кроссовки все слышал? – вместо ответа спросила Веденеева. – Женишься на ней – будешь всю жизнь в обносках ходить. Лена после загса тебя за горло возьмет. Ни одного рубля от нее утаить не сможешь.

– Посмотрим, – мрачно ответил Воронов.

За полчаса до возвращения мамы Алины они простились.

– Не вздумай ко мне больше приходить! – напомнила Веденеева. – Второй раз у тебя этот номер не пройдет. Женишься на Лене, тогда посмотрим, а до бракосочетания – ни-ни! Я разлучницей быть не желаю.

– На свадьбу придешь?

– Конечно, приду! – засмеялась Алина. – Подруга детства будет замуж выходить, как я могу такое мероприятие проигнорировать?

В общежитии Виктора ждал неожиданный сюрприз – его курс вернулся из Карабаха в Хабаровск раньше запланированного срока.

– Выжили нас из Балуджи! – сообщили друзья. – Сказали, что пионерский лагерь скоро для беженцев понадобится, а порядок в НКАО они сами наведут, без нашей помощи. Хорошо, что в чистое поле не отправили в палатках жить!

– Дело близится к войне? – догадался Воронов.

– Со дня на день грянет! Мало никому не покажется.

24

На утреннем построении начальник курса объявил, что каникулы в этом году начинаются с четвертого сентября и будут длиться не тридцать дней, а всего двадцать. По строю слушателей пронесся и тут же стих глухой ропот возмущения. Протестовать против внезапно объявленных каникул и их календарного сокращения было бессмысленно.

Общее настроение выразил Вождь:

– Не успели вещички после Карабаха распаковать, как опять в дорогу!

До обеда слушателям надо было подать начальнику курса рапорт на отпуск с указанием места отдыха или крайней точки планируемого путешествия. Без подготовки продумать поездку по стране было сложно. Маршрут путешествия надо было построить так, чтобы он представлял более-менее прямую линию.

Слушателям высшей школы МВД, как кадровым сотрудникам органов внутренних дел, один раз в год предоставлялся бесплатный перелет в любую точку Советского Союза. По пути можно было делать две транзитные остановки. Время пребывания в транзитных пунктах было не ограничено, но для продолжения путешествия требовалось заново регистрировать транзитный билет. Приобрести обратный билет по воинскому требованию можно было только в конечной точке проведения отпуска.

На практике это выглядело так. Допустим, слушатель, проживающий в Новосибирске, решил побывать в городе Минске, посмотреть на достопримечательности столицы Белорусской ССР. Воинское требование ему выписывалось по маршруту Хабаровск – Минск. Вылетев из Хабаровска, он мог заехать домой, отдохнуть недельку-другую и двинуться дальше, к примеру, навестить любимую девушку в Челябинске и потом полететь в Минск. Если до места жительства девушки добираться нужно было с отклонением от прямого маршрута, например до Ташкента, то за дугу на карте пришлось бы доплачивать из своего кармана.

Обратный билет слушатель мог приобрести только в Минске. Ни в Новосибирске, ни в Челябинске по воинскому требованию ему билет до Хабаровска не продали бы. Слушатели, плохо знающие географию Советского Союза, выстраивали маршрут перелетов по карте.

Воронову карта СССР не требовалась. Как построить прямую линию между городами необъятной советской родины, он мог представить, не прибегая к помощи атласа.

Летом и осенью 1989 года самым популярным местом отдыха хабаровчан была Прибалтика. В Дальневосточной школе никто не сомневался, что в ближайшие год-два прибалтийские республики выйдут из состава СССР и превратятся в независимые капиталистические государства, въезд в которые для граждан СССР будет закрыт.

Пока Прибалтика оставалась в составе Союза, был смысл бесплатно посетить ее и посмотреть, как выглядят Литва, Эстония и Латвия накануне грандиозных перемен. Согласно марксистско-ленинскому учению, развитие человеческого общества могло идти только вперед. После социализма должен был наступить коммунизм. Регрессивного движения ни научный коммунизм, ни политэкономия социализма не предусматривали. Не мог Карл Маркс предположить, что какие-то прибалтийцы не захотят следовать его единственно верному учению и сломают ход исторического развития человечества!

Определенную сложность в путешествии по Прибалтике представляло отношение местного населения к русским и представителям коренных народов Сибири и Дальнего Востока. Если русский заходил в Риге или Таллине в хороший ресторан и, скептически морщась, выбирал в меню самые дорогие блюда, то официанты кланялись ему в пояс и были готовы выполнить любое пожелание. Если тот же русский заходил в дешевую столовую и подсчитывал рубли на обед из трех блюд, то повара делали вид, что по-русски не понимают ни слова. Без тугого кошелька русские в Прибалтике были оккупантами и варварами, с деньгами – дорогими гостями, представителями цивилизованного мира.

Воронов еще размышлял, куда бы в этом году отправиться, а Рогов уже решил.

– Поехали в Тернополь! – предложил он. – В Тернополе самая большая барахолка в Советском Союзе. Туда с товарами приезжают туристы из Польши. У них, в Польше, фирменные тряпки стоят копейки, а электроники и золота нет! В Тернополе поляки по бросовым ценам продают джинсы, турецкие свитера, кроссовки, кожаные куртки. Назад они везут золотые кольца, пылесосы, механические часы, радиоприемники. Всего за сто рублей в Тернополе ты сможешь купить фирменную джинсовую куртку. Если купишь две и одну продашь в Хабаровске или в Сибири, то поездка окупится на все сто процентов! Скажи честно, ты мечтаешь о джинсовой куртке как у Сильвестра Сталлоне в фильме «Кобра»? В ней ты будешь неотразимым красавцем, гораздо круче, чем в спортивном костюме «Адидас»! Не упускай шанс одеться по-человечески. В Польше могут произойти перемены, и тогда лавочка прикроется. Все товары с рынка переползут в комиссионные магазины, а там цены сам знаешь какие!

Рогов почти час уговаривал приятеля присоединиться к нему в путешествии на Западную Украину. Видя, что Воронов все еще сомневается, Рогов сказал:

– Ворон, мало ли что может приключиться со мной в Тернополе! Если ты будешь рядом, я буду уверен, что мы любому врагу отпор дадим. Если ты ничего не купишь в Тернополе, то просто походишь по городу, посмотришь на средневековую архитектуру, на ассортимент в магазинах. Там, говорят, товарное изобилие как при коммунизме: мыло и чай продаются без талонов, а колбасы на прилавках меньше трех сортов не бывает. Скажи честно, ты хочешь посмотреть, как люди при коммунизме живут? Я уже все разведал, все разузнал. Ночь проведем на вокзале, наутро сгоняем на барахолку и потом рванем по домам.

«Отчего бы не съездить? – подумал Воронов. – Приключения – это жизнь! Дома через неделю наступит скука, заняться будет нечем, а тут – движение, познание, новый взгляд на старые вещи. Решено! Поеду, посмотрю, как люди без талонов и очередей живут».

Воронов мысленно проложил маршрут путешествия, для подстраховки сходил в бухгалтерию, сверился с картой аэропортов на Украине. Конечной точкой осеннего отпуска у него получился город Львов, в котором, в отличие от Тернополя, был свой аэропорт.

– Как ты думаешь попасть в Тернополь? – спросил он у Рогова. – Через Львов?

– Смотри, как сделаем, – оживился приятель. – Во Львов по прямой из Сибири попасть можно только через Москву или Киев. Я предлагаю тебе доехать до Москвы, оттуда на поезде приехать в Брянск. Отдохнем у моих родственников денек и двинемся по железной дороге в Тернополь. Билеты на поезд обойдутся рублей в пятьдесят, зато не придется мотаться туда-сюда-обратно.

– Кто с нами едет?

– Месяц назад желающих было хоть отбавляй, а сейчас все передумали, всех домой потянуло. С нами поедет моя жена. У нее как раз отпуск подошел, будет кому с вещами на вокзале посидеть, пока мы на барахолке будем.

– У тебя на душе не тревожно, что мы собираемся в логово врага? Львов – столица националистического подполья на Западной Украине.

– Ты сам ответил на свой вопрос! – воскликнул Рогов. – Подпольщики в подполье сидят, заговоры плетут, а не по городу с автоматами в руках разгуливают. Во Львове что, советской власти нет? Там, как в Карабахе, порохом еще не пахнет.

Воронов представил себя в джинсовой куртке и написал рапорт с выездом на отдых в город Львов. На другой день он был в аэропорту и на удивление легко купил билет до Новосибирска. Следующей транзитной точкой в билете была Москва, аэропортом окончания путешествия – Львов.

В ожидании посадки на самолет Воронов вышел покурить на крыльцо аэропорта, увидел троллейбус, идущий в центр Хабаровска, и засмеялся от неожиданно пришедшей мысли: «У невесты-то я так и не побывал! Она, бедненькая, даже не знает, что я в Хабаровске был. Но ничего, если надумаю с ней сойтись, то выкручусь, скажу, что я вообще на Дальний Восток не возвращался, весь отпуск в Степанакерте провел, особое задание выполнял. Если передумаю сочетаться законным браком, то и оправдываться будет не перед кем».

В самолете Воронов откинулся в кресле, прикрыл глаза и стал анализировать полученную в последние дни информацию.

«Из рассказа Веденеевой я уяснил только одно – Дробинко не стеснен в средствах, не подконтрольных жене. Круиз по Амуру оплачивал его тесть, так что тут ничего подозрительного нет, а вот предложение встретиться с барменшей за деньги наводит на определенные мысли. До этого лета лишних денег у Дробинко не было, а тут вдруг появились! Не тесть же ему дал сто рублей на развлечения с проститутками. Первое, что приходит на ум, – это вербовка Дробинко через его родственников.

Предположим, тестя Дробинко завербовали в Виннице и он приехал в Хабаровск наглядно показать зятю, как можно весело и беззаботно жить, если выполнишь несколько тайных поручений от «истинных» патриотов Украины. Мысль о вербовке через родню хорошая и с виду правильная, но возникает вопрос: зачем же так демонстративно деньгами сорить?

Веденеева подписку о неразглашении происшествий в круизе не давала и о Дробинко с его сальным предложением теперь растрезвонит всем знакомым. От ее знакомых новости пойдут к знакомым знакомых и так далее, пока не достигнут контрразведки.

В КГБ наверняка заинтересуются, на какие средства тесть Дробинко арендовал теплоход. Пока в отношении Дробинко понятно одно: с родственниками или без них, он – потенциальный предатель. Как сотрудник милиции, он был обязан приструнить своих родственников-скандалистов, но не сделал этого. Значит, для него слова тестя и тещи значат больше, чем милицейская присяга.

Но есть одно но! Сам по себе Дробинко слабоват. Он, конечно, шумный, дерзкий, но как только на горизонте замаячит серьезная опасность, тут же в кусты спрячется. Исподтишка он мелкую гадость сделать сможет, а выманить Грачева для убийства – вряд ли. Хотя… кто его знает! После Карабаха все так поменялось, что уже не знаешь, от кого чего ожидать».

Стюардесса принесла прохладительные напитки. Воронов медленно выпил стаканчик минеральной воды и снова погрузился в размышления.

«Стойко ввязывается в неприглядные истории из-за своей подруги. Если бы не Тихонова, он бы на курсе ничем не выделялся. Что их связывает? Любовь, секс? Если бы он любил ее и хотел создать семью, то женился бы на ней и жил в городе. Но ничего подобного! Она жила в своем общежитии, он – в своем. Встречались где придется, в кино и рестораны ходили. Они, конечно, могли в Одессе во время каникул вместе жить, но к чему такие сложности? В Одессе они муж с женой, а в Хабаровске просто знакомые? Слишком сложно и логически не объяснимо.

Как подруга для сексуальных утех Тихонова – объект так себе. Она – не Веденеева, с которой не стыдно по городу пройтись. С Тихоновой бы я в приличном месте не появлялся. Слишком уж она пропито выглядит.

Какого черта я цепляюсь за их личные отношения, быть может, надо копнуть глубже? Они оба из Одессы. Что я знаю об этом городе? «Одесса – город славы русских моряков». В 1941 году была героическая оборона Одессы. У нас в литературе о Великой Отечественной войне оборона любого населенного пункта всегда героическая, а освобождение его проходит как-то буднично, без громких эпитетов, хотя наступать всегда труднее, чем обороняться.

В Одессе живет много евреев, превратившихся в отдельную нацию – одесситов. О том, чтобы в Одессе жили украинцы, я не слышал. Они, естественно, там живут, но это ничего не значит. В Хабаровске живет много корейцев, но никакого корейского колорита на улицах нет. Корейцы на Дальнем Востоке давно ассимилировались с русскими и о присоединении к Северной или Южной Корее не мечтают. Действует ли в Одессе западноукраинское националистическое подполье? Наверное, да.

Если северокорейская разведка имеет агентуру в Хабаровске, то почему бы в Одессе националистам не опереться на украинскую часть населения? В любом обществе всегда есть граждане, недовольные действующей властью. Надо только направить недовольство в нужное русло. Национальная идея – хороший стимул для вербовки, но Стойко и Тихонова не украинцы! У Стойко украинская фамилия, но сам-то он русский и говорит по-русски чисто, как коренной дальневосточник».

Воронов открыл глаза. Пассажиры в салоне самолета спали или тупо разглядывали потолок над собой. Стюардессы копошились в своем закутке, готовились разносить обед.

Стойко и Тихонова были вторыми одесситами, с которыми столкнулся Воронов. Первым был парень в армии, одного года призыва с Вороновым. Скользкий тип, ненадежный! Говорил этот парень с одесским акцентом. Командира взвода коробило, когда вместо «что» одессит переспрашивал «шо?». За это «шо» взводный заставлял бойца в одиночку нарезать бегом круги вокруг плаца. «Ты у меня к концу службы будешь говорить как диктор центрального телевидения!» – обещал офицер, но ничего не получилось. Одессит, как ни старался, избавиться от родного говора не мог.

«Откинем национальный мотив, – продолжил размышления Воронов. – Если Тихонова в Хабаровске раз за разом попадала в историю, то как она себя вела в Одессе? Она могла попасться на краже, могла подраться в пьяном виде в общественном месте. Националисты, узнав о ее проблемах с законом, могли помочь – дать взятку кому надо, нанять хорошего адвоката.

Девушка с криминальными наклонностями и асоциальным поведением – идеальный объект для вербовки. Через нее националисты могли выйти на Стойко, втянуть его в какую-то незаконную деятельность, а потом начать шантажировать: «Или ты поможешь нам, или мы выложим всю правду о тебе руководству школы». Вроде бы логично, но зачем вражеским разведчикам устраивать дебош в ресторане? Зачем Тихоновой воровать вещи в общежитии?

Если националисты завербовали Стойко, то произошло это после первой поездки в Карабах. До этого его и Тихонову связывали дружеские или любовные отношения, что, в общем, одно и то же. Дружбы между незамужней женщиной и холостым мужчиной не бывает без секса, если, конечно, им не по семьдесят лет.

Итак, предположим, Тихонова является тайным агентом западноукраинского подполья. Завербовали ее просто так, на всякий случай, без какого-то конкретного направления деятельности. Так как агент временно законсервирован, финансовую помощь ему оказывают от случая к случаю, и выдают ее, скорее всего, в отпуске, в Одессе.

Тихонова любит выпить-закусить. На талоны сильно не разгуляешься: две бутылки водки в месяц – и все! За третьей бутылкой надо идти к таксистам, а у них бутылка «Столичной» стоит 25 рублей. На стипендию и денежные переводы из дома шиковать не получится, вот она и стала воровать. Попалась. Пока была под подпиской о невыезде, попросила о помощи Стойко. Тот так помог, что подругу упрятали за решетку. Наверняка его глодало чувство вины, но как помочь Тихоновой? Тут-то и появился вербовщик.

Тихонова наверняка прозондировала его отношение к событиям в Советском Союзе, набросала кураторам морально-психологический портрет кандидата для вербовки. Националисты, узнав об аресте Тихоновой, решили действовать. Вербовщик мог представиться родственником Тихоновой: «Это из-за тебя моя племянница в тюрьме сидит? Такой девчонке судьбу сломал! Приеду в Одессу, подготовлю тебе «встречу». Весь город будет знать, какая ты сволочь. Родителям твоим на улицу стыдно будет выйти. У нас город сам знаешь какой – позора и предательства не прощают».

«Дядя» Тихоновой мог пообещать уладить дело миром, если Стойко согласится ему помочь. Для начала дать письменную характеристику офицерам и слушателям школы. Классика жанра! Характеристика на соседа по комнате или преподавателя – это сведения, составляющие служебную тайну. Если ты о нелюбимом преподавателе нелицеприятно высказываешься при каждом удобном случае, то это твое личное дело. Если ты написал характеристику преподавателя для вражеского агента, то ты уже изменник Родины, предатель, которого надо судить и расстрелять, чтобы другим неповадно было сотрудничать с врагами.

До отъезда в НКАО у вербовщика и Стойко было время оговорить способы передачи информации и взаимодействия. В Степанакерте Стойко уже ничего не оставалось, как выполнять задания националистов.

Но это только версия! Вполне возможно, что Стойко – просто дурак. Связался не с той девушкой и стал раз за разом попадать в неприятные ситуации. Так кто – Стойко или Дробинко? Изменник – кто-то из них двоих. Других кандидатов в Иуды нет».

Бортпроводница принесла обед. Воронову, как всегда, попалась спинка фирменного аэрофлотовского цыпленка. Сколько Виктор ни летал на самолетах, ему всегда попадалась тощая спинка крохотного цыпленка. Кому доставались грудки и ножки, для Воронова так и осталось загадкой.

25

Через три дня пребывания дома Воронов затосковал и стал собираться в дорогу. Родители после долгих совещаний выделили ему 50 рублей, еще 80 дала сестра, правда, с условием:

– Если в Тернополе все есть, купишь мне набор турецких теней и румян. Смотри, чтобы тебя не одурачили и не подсунули растертые в порошок цветные мелки. Еще купи набор плавок «неделька» и перламутровый лак для ногтей с блестками. Остальные деньги можешь потратить по своему усмотрению.

– Какая щедрость! – сыронизировал Воронов, пряча деньги в портмоне. – На оставшиеся рубли я могу по-барски шикануть – купить бутылку лимонада «Буратино» с булочкой за четыре копейки.

Сестра обиделась, попыталась отобрать деньги, но безуспешно.

Перед самым отъездом Виктор зашел к бабушке, но смог раскрутить ее только на десять рублей. Зато бабуля напекла ему в дорогу пирожков с вареным яйцом и луком – хоть какая-то экономия! Не надо будет по Москве рыскать в поисках пропитания.

Сложив полученные от родственников средства и собственные накопления, Воронов пришел к выводу, что купить джинсовую куртку в Тернополе вряд ли удастся. Но не беда! Не в куртке счастье. Поездка сама по себе – это приключение, это маленькая жизнь.

В дорогу Виктор отправился с довольно объемной сумкой на молнии производства ГДР. Сумку он купил на хабаровском рынке за 60 рублей еще перед первой поездкой в Карабах и не прогадал: сумка была прочная, с длинными ручками, позволяющими носить ее через плечо.

В Новосибирске Воронов перерегистрировал билет до Москвы и через десять часов ожидания вылетел в столицу Советского Союза. Билет из Сибири до Москвы получить было гораздо проще, чем в обратном направлении. Сказывался сезонный фактор. Туристы, отдохнувшие на берегу Черного моря, возвращались домой, в Сибирь и на Дальний Восток, а лететь в сторону европейской части СССР желающих было мало.

В Москве Воронов пересел на поезд до Брянска. В плацкартном купе его соседкой оказалась словоохотливая женщина лет тридцати.

– От нас до запретной зоны в Чернобыле сорок два километра, – рассказывала она. – В позапрошлом году к нам приезжали специалисты из Москвы, замерили радиационный фон заражения местности. Приборы показали небольшое превышение предельно допустимой нормы радиации. Специалисты посовещались, сверились с таблицами и пришли к выводу, что продукты растительного происхождения, выращенные рядом с зоной отчуждения Чернобыльской АЭС, употреблять в пищу можно, а мясо и молоко с наших ферм – нет. Наши селяне пригорюнились, но ненадолго. Нашелся умный человек, дал совет, как выйти из положения. Оказывается, если перед самым мясокомбинатом свинью тщательно помыть с хозяйственным мылом, то счетчик Гейгера не показывает превышение допустимой нормы радиации. Так и живем: самим мыла не хватает, зато свиньи в нужный момент чистенькие, словно из бани только что вышли.

– Как же потом? – удивился один из пассажиров. – При переработке мяса радиация же снова появится.

– Готовую продукцию мясокомбината на радиацию не проверяют. Но вы не волнуйтесь! От нашего мяса еще никто не умер. Все живы. Вся Москва нашу колбасу кушает и нахваливает. Мясо-то у нас действительно отменное!

В Брянске Воронов остановился у родственников Рогова. Дед приятеля рассказал, как он участвовал в Освободительном походе на Западную Украину в 1939 году.

– Что говорить, галичане жили богато! – припомнил события пятидесятилетней давности ветеран. – Дома в селах добротные, каменные, за каждым забором с десяток свиней хрюкает. Но больше всего нас поразило, как были одеты крестьяне. Все мужчины – в шляпах. У нас-то в то время кто шляпы носил? Руководство с района да городская интеллигенция, а у них что ни пан – то в шляпе!

Утром приехала тетка Рогова из городка Унеча.

– Андрюша! – взмолилась она. – Ты нам с Украины хоть земли грузинской привези! Стыдно сказать, третий месяц чая не видим! Ни по талонам, ни без талонов – никакого чая в магазинах нет. До чего дошло: как в войну, чай из сушеной моркови завариваем да из душицы. У меня эта душица уже поперек горла стоит, но что поделать, не пустой же кипяток пить?

– Ваши талоны в Брянске не отоваривают? – спросил Рогов.

– Забыли все про нас! Никому мы не нужны. Нашими талонами можно сундуки оклеивать, все равно на них ничего не купишь. В Унече ничего в магазинах нет, одни пустые полки.

Погостив у радушных хозяев почти двое суток, Воронов и Рогов с супругой двинулись дальше.

Первый настораживающий звоночек прозвучал, как только состав Москва – Киев пересек административную границу Украинской ССР. Двое парней, севших в поезд у самой границы, решили получить белье и лечь спать, не дожидаясь ночи. Проводница, до сего момента говорившая на чистом русском языке, с первого взгляда признала соотечественников и обратилась к ним на украинском:

– Хлопцы, гроши готовьте!

В первые секунды Воронов подумал, что проводница шутит: «хлопцы», «гроши». Но когда парни ответили ей на украинском языке, Виктор понял, что они въезжают в другую страну.

Самое интересное началось в Тернополе. Приятели прибыли в крупный областной центр на Западной Украине вечером, около пяти часов. Перекусив в вокзальном буфете, Воронов и Рогов решили пройтись по магазинам, посмотреть, чем там торгуют.

В первом же попавшемся гастрономе они почувствовали себя дикарями, прибывшими в цивилизованный мир с окраин Римской империи. В магазине посреди торгового зала стояли ящики с бутылочным пивом «Львовское светлое». Покупатели не обращали на пиво ни малейшего внимания, как в Хабаровске не обращают внимания на прилавки, заваленные заветревшейся морской капустой. Бутылочное пиво за Уралом не «выставляли» в торговые залы магазинов, а «выбрасывали» на продажу. Раскупалось оно в мгновение ока, за несколько минут. Увидеть бутылочное пиво было большой удачей, купить его – редкостным везением. В Сибири вместо бутылочного пива продавали разливное, отдающее кислятиной и подгнившим хмелем. За разбавленным водой «Жигулевским» или «Ячменным колосом» выстраивались очереди метров по сто, а тут – никого. Ажиотажного спроса на пиво не было не потому, что его никто не пил, а потому, что оно было в продаже всегда, в любой день недели с утра и до самого позднего вечера.

В винно-водочном отделе гастронома чудеса продолжились. В Хабаровске по талонам, введенным весной, можно было купить только один вид спиртного, реже – два, например настойку «Зубровка» и армянский коньяк. До введения талонов винно-водочные магазины брали штурмом, как Зимний дворец в 1917 году. В яростных схватках за бутылку водки покупатели получали увечья, разбитые носы и выбитые зубы были обычным явлением. На фоне талонной нищеты тернопольский гастроном выглядел как сказочная пещера Аладдина. Чего тут только не было! Вино молдавское и болгарское, водка трех сортов, кубинский ром, коньяки «Арарат» и «Белый аист», шампанское…. Пей – не хочу! Ни талонов, ни очередей.

Приятели прошлись по магазину. Все было так, как рассказывали земляки, побывавшие в Тернополе раньше. В мясном отделе продавалась свиная вырезка без костей. В Сибири мясо в магазинах исчезло в конце 1970-х годов и больше не появлялось. Говяжьи кости в продаже были, но мясо с них еще на мясокомбинате срезали с такой тщательностью, что бродячей собаке поживиться нечем было. Здесь же, в мясном отделе, Воронов в первый раз в жизни увидел сервелат. За Уралом о таком деликатесе слышали, но мало кто его мог купить. В магазинах Сибири колбаса продавалась двух сортов: по 2 рубля 20 копеек без жира и такая же колбаса, но дороже и с жиром. Как называлась колбаса без жира, Воронов не знал. У этой колбасы не было названия, только стоимость – 2 рубля 20 копеек.

«Пять сортов колбасы – это перебор, – рассматривая прилавок, подумал Виктор. – Это издевательство над всеми, кто с талончиками по магазинам рыщет, но купить ничего не может».

Из гастронома дальневосточники вышли как оплеванные. Сели на лавочку в сквере, открыли по бутылке пива, помолчали. Первым заговорил Воронов:

– У нас, в Сибири, есть уголь, лес, нефть, газ, руда, машиностроение и вредное для здоровья химическое производство. Для кого наш народ пашет днем и ночью? Для них? – Воронов кивнул в сторону гастронома. – У нас талоны на все, и ничего нет. Здесь нет талонов, и все есть. Почему такая несправедливость? Мы что, люди второго сорта?

– Громко не говори, – посоветовал Рогов. – На нас и так в магазине косились. Как услышали, что мы по-русски говорим, так продавщицы в мясном отделе напряглись, словно мы воровать пришли.

Мимо них прошел католический священник в черной сутане с белым подворотничком. Настоящего священнослужителя Воронов видел в первый раз. В Сибири и на Дальнем Востоке православные священники в полном церковном одеянии по городу не ходят. Увидеть священника в рясе можно было только в церкви.

– Как ты думаешь, – спросил Воронов, – если у них колбаса исчезнет, они взбунтуются?

– Конечно! – не задумываясь ответил Рогов. – У них Польша под боком, есть на кого равняться.

Воронов посмотрел вслед священнослужителю и задумчиво сказал:

– Если они нам братья, то лучше быть сиротой.

На другой день утром Рогов уверенно, словно местный житель, вывел Воронова на трассу, ведущую из Тернополя во Львов. На трассе вдоль проезжей части стояли автобусы, прибывшие ночью и рано утром из Польши. Людей в автобусах видно не было, так как окна сверху донизу были закрыты наваленными на сиденья мешками и рюкзаками. Со стороны могло показаться, что пассажиры автобусов забаррикадировали окна в ожидании обстрела. Рядом с автобусами бурлила в ожидании начала торговли толпа из нескольких сотен или даже тысяч человек.

Наконец, словно по команде, двери автобусов открылись, и поляки вышли с товаром наружу. Толпа пришла в движение, забурлила, началась толкучка, неразбериха.

Рядом с Вороновым раздались крики:

– У какого автобуса свитера продают?

– Джинсы, джинсы где?

– Пан, давай меняться! Ты мне кожаную куртку, а я тебе – золотое кольцо. Пан, посмотри, на нем бирка магазинная! Все по-честному, без обмана!

Рогов, сориентировавшись на месте, рванул в начало колонны, где поляки продавали джинсовые куртки и турецкие шалевые свитера. Воронов, раздвигая толпу локтями, двинулся следом. Кто и что продавал по пути следования, он не видел, так как счастливчики, найдя нужный товар, заслоняли спинами продавцов и отгоняли других покупателей:

– Вали отсюда! Мы уже с паном сторговались!

То тут, то там на обочине дороги вспыхивали драки – это местные рэкетиры требовали у приезжих покупателей дань за право приобрести дефицитные товары у поляков за полцены, а покупатели не желали без боя расставаться со своими кровными рублями.

Краем глаза Воронов заметил, что рэкетиры, молодые крепкие мужчины в кожаных куртках, присматривались к нему с Роговым, но пока не подходили. Местные бандиты чувствовали, что эти два парня из милиции, и требовать с них дань не стоит, только на неприятности нарвешься.

У одного из автобусов Рогов остановился. Худощавый поляк словно ждал его, достал из сумки турецкий свитер. Рогов ощупал товар, остался доволен и поинтересовался ценой. Поляк попросил восемьдесят рублей, Рогов стал торговаться. Сошлись на шестидесяти пяти рублях. Продавец вынес из автобуса сумку, доверху набитую свитерами. Рогов пересчитал товар и, прикрывая поляка спиной, передал ему деньги. В толкучке и неразберихе были случаи, когда деньги у продавца или покупателя грабители выхватывали прямо из рук и скрывались в толпе.

– Сколько ты взял свитеров? – спросил Воронов.

– Пять! Как раз поездка окупится.

Жена Рогова в Хабаровске устроилась товароведом в комиссионный магазин. Купленные в Тернополе свитера она могла оформить на подставных лиц и реализовать по цене в два-три раза дороже первоначальной.

Не успели Воронов и Рогов отойти от автобуса, как по толпе пронесся предупреждающий вопль:

– Облава! Облава!

Поляки дружно запрыгнули в автобусы. Колонна «Икарусов» двинулась вдоль трассы. Толпа покупателей, рэкетиров и перекупщиков дефицитных товаров – следом. Автобусы медленно ехали вдоль трассы, люди всех возрастов бежали рядом и кричали:

– Пан! Никому мои вещи не давай! Как только остановитесь, я тут же все куплю.

Воронов осмотрелся и не понял: «Где облава? Кто кого ловит? Где автозаки, где выстроившиеся цепью солдаты, где кинологи с рвущимися с поводка овчарками? Где милиция, в конце концов? От кого все побежали?»

Облава, вызвавшая паническое бегство, состояла из двух милиционеров, неспешно шествующих вдоль дороги. Помахивая опущенными резиновыми дубинками, милиционеры прошли мимо дальневосточников и остановились покурить у столба, служившего негласной границей города.

Воронов и Рогов пошли к вокзалу. По пути Виктор вспомнил о сестре и стал искать одиночного торговца из Польши, приехавшего в Тернополь не в составе организованной группы, а на частном автомобиле.

Около величественного католического собора Воронову на глаза попался потрепанный автомобиль «Пежо», забитый под потолок тюками с товаром. Около него крутились две старухи, стучали в окошки, требовали продавца выйти наружу.

– Пан, что ты закрылся, как улитка в домике? Такие добрые торбы привез, а торговать не хочешь? Пан, выходи, показывай, что привез!

Воронов подошел к автомобилю, постучал в окошечко.

– Плавки женские «неделька» есть? – спросил он.

Водительское стекло немного опустилось, невидимая из-за мешка женщина спросила:

– Труска женска?

– Да, да! – подтвердили старухи. – Видишь, какой гарный хлопец за товаром пришел, все трусы у тебя скупит!

Женщина высунула из автомобиля ладонь, дважды сжала пальцы в кулак, потом показала два пальца и один согнутый палец.

– Двенадцать пятьдесят за один набор! – перевели старухи.

Воронов просунул деньги в щель, забрал плавки в упаковке, спрятал в сумку. Стоявшая рядом старуха достала из полиэтиленового пакета аккуратно свернутую футболку.

– Как раз на тебя будет! – заверила бабуля. – Фирменная вещь! Купишь – не пожалеешь.

Футболка была серого цвета, с орлом на груди. Воронов вывернул ворот футболки наизнанку. Этикетки на изделии не было.

– Сами, что ли, шьете? – заподозрил неладное Виктор.

– Что ты! – запротестовала старушка. – У поляков покупаем. Я бы внукам эту футболку оставила, да им по размеру не подходит.

– Она не вылиняет? – продолжал сомневаться Воронов.

– У меня племянник второй год в такой футболке ходит. Выглядит как новенькая! – вступила в разговор вторая старушка. – Поляки хорошие вещи шьют. Фирменные.

Воронов купил футболку за пять рублей. (После первой же стирки она окрасилась во все цвета радуги и стала похожа на пятно бензина на асфальте. Пришлось «фирменную» вещь использовать в качестве домашней одежды.)

Около вокзала Воронов купил у поляков лак для ногтей. Набор теней брать не рискнул, уж больно он подозрительно выглядел, хотя продавец уверял, что товар только вчера привезли из Стамбула и он высшего качества. Обидевшись, что Воронов не стал приобретать тени, поляк обозвал его крохобором и скупердяем.

До отъезда дальневосточники заглянули в комиссионный магазин. Покупателей там не было. Все желающие разжиться дефицитным товаром бегали по трассе, уговаривая поляков выйти из автобусов.

Рогову в комиссионке понравилась кожаная куртка. Жена посмотрела на ценник и возмутилась:

– Это же грабеж – девятьсот рублей за такую куртку!

– Ты издеваешься? – возмутился Рогов. – Ты такую куртку в Хабаровске ни за какие деньги не найдешь! Поношу год и продам рублей за шестьсот.

Жена Рогова поморщилась, но разрешила супругу потратить последние деньги на модную обновку.

Через час друзья расстались. Рогов с женой поехали обратно в Брянск, Воронов сел на поезд до Львова.

26

Железнодорожный состав «Киев – Львов» следовал через Тернополь транзитом. Воронов купил билет в плацкартный вагон. Ехать было недалеко, чуть меньше трех часов со всеми остановками. Виктору досталось боковое место. Напротив него села девушка лет двадцати, русоволосая, с приятными чертами лица. Толстая коса до пояса делала ее похожей на гимназистку из фильмов о дореволюционной России. Соседка с первого взгляда понравилась Воронову. Было в ней что-то домашнее, вызывающее доверие. Никаких видов на соседку Воронов не строил. Обычное вагонное знакомство: встретились, поговорили и разошлись навсегда, в строго назначенное железнодорожным расписанием время.

В купе напротив Воронова сидели две мрачные неразговорчивые женщины. Места рядом с ними были не заняты. За соседкой Воронова, на боковых сиденьях, ехали отец с сыном лет пятнадцати.

Проводник, проверив билеты, предложил новым пассажирам чай. Воронов и девушка отказались. О себе соседка рассказала, что ее зовут Людмила, что она живет в Белоруссии, а учится во Львове в институте. Виктор не задумываясь представился вымышленным именем.

– С профессией я еще не определился, – соврал он. – Только весной из армии вернулся. Отдохну, проведаю армейских друзей, потом решу, куда пойти работать.

Воронов и соседка говорили по-русски вполголоса, словно стеснялись, что не могут объясняться на местном языке. Мужчина за спиной Людмилы что-то рассказывал сыну на украинском языке. Остальные пассажиры в ближайших купе или молчали, или переговаривались так тихо, что язык нельзя было определить.

Примерно через час пути Воронов вышел покурить в тамбур и, возвращаясь на свое место, встретился взглядом с пареньком, сидевшим к нему лицом. Глаза юноши горели неподдельной ненавистью, словно он после многих лет ожидания наконец-то встретил своего кровного врага.

«Этому-то щенку я что сделал? – удивился Воронов. – Он меня видит в первый раз, а уже пышет злобой, готов наброситься с кулаками».

Виктор не придал особого значения странному поведению паренька, но, столкнувшись с его отцом в тамбуре, призадумался. Мужчина смотрел на Виктора, как колхозный сторож на вора, забравшегося в самый охраняемый склад.

«Это они на мою русскую речь так реагируют, – догадался Виктор. – Вот ведь бандеровское отродье! В Киеве, поди, не морщились, когда рядом с ними по-русски говорил».

На выходе из вагона Людмила попросила Воронова помочь ей донести вещи до остановки такси. Виктор подхватил ее легкий чемоданчик и понял, что просьба о помощи – это просто предлог, чтобы поговорить наедине. На перроне у спуска к стоянке такси Людмила остановилась.

– Хотите узнать, о чем отец с сыном говорили? – спросила она.

– Обсуждали, на сколько частей я разлечусь, если сбросить меня с поезда на полном ходу? – пошутил Виктор.

– Вы еще не поняли, куда приехали и насколько все серьезно? – всматриваясь в глаза Воронова, спросила девушка. – Все гораздо хуже, чем вы думаете. Отец с сыном говорили негромко, но я все слышала. Отец спросил, помнит ли сын пустые полки в магазинах в России. Сын сказал, что помнит. Отец объяснил ему, что у москалей в магазинах ничего нет, так как они все пропили, промотали, а что осталось, послали своим друзьям в Африку. «Если мы от них не отделимся, то скоро у нас кушать нечего будет», – сказал он.

– Взаимно, – не вдаваясь в комментарии, сказал Виктор.

– В качестве примера отец мальчика привел вас. «Посмотри, у этого москаля сумка совсем пустая. Зачем он сюда приехал? За нашими товарами. Сейчас набьет сумку едой, приедет в Москву, колбасу на базаре продаст, а деньги пропьет».

Сумка у Воронова была почти пустой. С собой в дорогу он взял только полотенце, умывальные принадлежности, куртку-ветровку и легкий свитер. Запасные носки или трусы Виктор брать не стал – он не планировал быть в отъезде больше трех-четырех дней. Тернопольские покупки объема сумке не добавили, так что бдительный папаша был отчасти прав – сумка Воронова выглядела подозрительно. У настоящих путешественников багаж должен быть гораздо солиднее.

– У вас есть где остановиться? – спросила Людмила. – Я снимаю комнату в городе. Соседи не любопытные, в мои дела не вмешиваются…

– Спасибо за предложение! – искренне поблагодарил Воронов. – Рад был бы побывать у вас в гостях, но у меня билет на самолет уже забронирован. Ни минуты потерять не могу!

Людмила слегка покраснела, попрощалась и ушла на стоянку.

«Береженого бог бережет! – подумал Виктор. – Случайным знакомым доверять нельзя. Соблазнишься, поедешь к девушке в гости, а приедешь неизвестно куда и очнешься неизвестно где, избитый и ограбленный. Хотя что у меня можно украсть? У меня даже денег на обратный билет нет. Вместо них – воинское требование».

Воронов посмотрел на лестницу, по которой спустилась попутчица.

«Вдруг я сейчас упустил свой единственный шанс связать свою судьбу с самой лучшей девушкой на свете? Почему я всегда думаю о людях плохо? Это паранойя или профессиональная деформация? Быть может, она позвала меня к себе от чистого сердца, с благими намерениями, а я отшил ее, как приставучую проститутку. Может, стоит догнать, извиниться и поехать к ней домой?»

Виктор посмотрел на часы, хмыкнул, закинул сумку на плечо и пошел в здание вокзала.

«Чем хорошо вагонное знакомство, так это тем, что оно не имеет продолжения, зато предоставляет широкое поле для фантазий. Можно представить перед сном, как я бы поехал к Людмиле и что бы потом между нами происходило. Любовь, счастливый брак или скучные посиделки, закончившиеся ничем».

По прибытии в конечную точку путешествия сотрудник милиции обязан был поставить в отпускном удостоверении отметку, что он действительно был в населенном пункте, который избрал местом отпуска. Отпускное удостоверение являлось документом строгой отчетности, но за календарным прибытием-убытием никто не следил. На практике дежурный по отделу не глядя ставил на оборотной стороне удостоверения две печати и возвращал его. Оставшееся место отпускник заполнял сам, по своему усмотрению.

На вокзале Воронов нашел дежурную часть линейного отдела милиции, протянул дежурному сержанту отпускное удостоверение. Сержант, взглянув, откуда прибыл отпускник, озадачился, словно Воронов предложил ему проверить на подлинность банкноту неизвестного государства.

– Каким ветром тебя к нам занесло? – спросил дежурный, повертев листочек отпускного в руках.

– Ездил в Тернополь, к родителям невесты. Смотрины, все такое.

– А-а-а, – протянул сержант. – Тогда понятно.

Дежурный шлепнул две печати и вернул удостоверение Воронову.

Виктор вышел на крыльцо, закурил, осмотрелся, нашел остановку общественного транспорта. Рядом с входом на вокзал мирно покуривали два постовых милиционера. Воронов поинтересовался у них, на каком автобусе можно доехать до аэропорта. Милиционеры с недоумением переглянулись, словно незнакомый молодой человек с тощей сумкой через плечо поинтересовался, где тут поблизости можно купить килограмм опиума-сырца.

– Ты откуда? Из Москвы? – спросил один из постовых.

– Из Хабаровска.

– Круто!

Подивились милиционеры, объяснили транзитному пассажиру, как доехать до аэропорта, бросили сигаретки в урну и ушли по своим делам.

«Кажется, я влип!» – начал догадываться Воронов.

В этот миг на привокзальной площади взмыла вверх стая ворон. Виктор никогда не видел такого зрелища: одномоментно, каркая и хлопая крыльями, сотни ворон поднялись в воздух, закружили над площадью, заслонив собой солнце. Апокалиптическое зрелище! Птицы в прямом смысле слова скрыли солнце, и теплый солнечный вечер превратился в мрачные сумерки.

Воронов посмотрел по сторонам. Никого из прохожих полет ворон не заинтересовал. Чтобы не выглядеть дикарем, никогда не видевшим стаю ворон в несколько сот особей, Виктор поспешил на остановку. В автобусе он занял место у окна, сумку поставил под ноги. Точно по расписанию автобус тронулся в путь. Всю дорогу Воронов молчал, уставившись в окно, но краем глаза в отражении стекла видел, что стоящие в проходе пассажиры посматривают на него неодобрительно.

«Чудеса! – подумал Виктор. – Я еще рот не открыл, а они уже знают, что я русский. По каким признакам они могли догадаться, что я приехал из России, а не из Одессы или Харькова? У меня на лбу «РСФСР» не написано».

На одной из остановок в автобус заскочила группа старшеклассниц в школьных платьях. Девушки, как на подбор, были чернобровые, темноглазые, с развитой грудью и широкими бедрами – типаж, уважаемый режиссерами фильмов о счастливой послевоенной жизни в колхозе. На школьных фартуках у девушек сверкали комсомольские значки, в косы были вплетены ленточки желто-голубого цвета. Ленточку тех же цветов Воронов заметил на груди у женщины представительного вида. Ленточка у нее была свернута наподобие первомайского бантика. Для полноты картины не хватало только значка с портретом Ленина посредине.

«Какая фронда! – подумал Воронов. – На груди комсомольский значок, в косах ленты в цветовой гамме, не имеющей к советской Украине никакого отношения».

В салоне автобуса девушки весело обсуждали какое-то забавное происшествие, смеялись, снижали голос до шепота и хихикали, прикрыв рты ладошками. Веселье продолжалось ровно до тех пор, пока одна из них не посмотрела на Воронова. Всмотревшись в притворившегося спящим пассажира, девушка вполголоса что-то сказала подругам, и весь остальной путь они ехали молча, словно боялись, что могут выболтать врагу какие-то секреты.

На одном из официальных зданий в центре города над верхним этажом красовался лозунг «Народ и партия едины!», На цокольном этаже этого же здания краской было написано: «Геть москалей!» Надпись краской пытались стереть, но терли почему-то так, что ее было хорошо видно. На другом здании Воронов заметил лозунг, написанный черной масляной краской: «Степан Бандера – наш отец!»

«Мать его! – подумал Воронов. – Я же не в фашистскую Германию приехал. Львов – это всего лишь один из областных центров Украинской ССР. Если городские власти не закрашивают националистические лозунги, значит, они негласно поддерживают борцов за независимость Западной Украины».

На площади у кинотеатра, название которого Воронов рассмотреть не сумел, несколько мужчин в вышиванках под желто-голубыми знаменами вели сбор средств на «развитие национальной культуры». При Воронове молодой мужчина достал кошелек, вынул купюру и бросил в ящик для пожертвований.

«Интересно, – подумал Виктор, – желто-голубое знамя – чей флаг: петлюровской директории или бандеровского подполья? В любом случае сбор пожертвований они ведут, не скрываясь, почти в центре города. Куда пойдут собранные средства? Явно не на развитие хорового пения или изучение творчества Тараса Шевченко. Кстати, кто он такой, что написал? Вроде бы в школе его изучали, но я ни строчки не помню. Впрочем, на уроках литературы любую бездарь изучали бы, лишь бы она пострадала от царского режима и писала стишки на революционную тематику».

На окраине города в автобус вошли несколько пьяных парней лет двадцати пяти. Кондуктор, оценив их агрессивный настрой, даже деньги за билеты спрашивать не стала. На рукавах у парней были повязки желто-голубого цвета. У одного верхняя часть повязки была голубой, у другого – желтой, то есть парни сами толком не знали, в каком порядке должны располагаться цвета на их загадочном флаге. Как и в случае с девушками-школьницами, парни безошибочно признали в Воронове чужака, приехавшего в священный город Львов набить дорожную сумку продуктами. Парни ехали недолго, всего пару остановок. Выходя из автобуса, один из них завопил на весь салон:

– Вспомни сорок первый год,

Он к тебе еще придет!

Пассажиры автобуса обернулись к Воронову, чтобы посмотреть, как он отреагирует на издевательскую выходку пьяной молодежи. Виктор остался невозмутим. Эту чепуху про сорок первый год, распеваемую на мотив песни «Москау» западногерманской группы «Чингисхан», он слышал еще в восьмом классе средней школы и даже знал ее продолжение. Но было одно но! В далеком 1980 году песня с угрозами сорвать Олимпиаду в Москве воспринималась как дурацкая шутка, а сейчас…

27

Фасад аэропорта города Львова больше напоминал парадную часть построенного в 1950-е годы драматического театра в одном из областных центров Сибири. Широкое крыльцо украшали восемь колонн в древнегреческом стиле, на крыше – башенка со шпилем. Напротив аэропорта зеленела круглая клумба с недействующим фонтаном. На центральной части портика были установлены часы, показывающие местное время. Вдоль всего портика тянулась надпись «аэропорт», чтобы никто из пассажиров не подумал, что он случайно приехал на автовокзал или на станцию пригородных электропоездов.

Аэропорт был двухэтажным. Авиакассы располагались на первом этаже справа от входа.

Воронов прошелся по вокзалу в поисках воинской кассы, но не нашел ее. Служащий в форме «Аэрофлота» на вопрос Виктора буркнул, что специальной воинской кассы в аэропорту нет, билет по воинскому требованию можно купить в любой из работающих касс.

Вечером в воскресенье, 10 сентября 1989 года, в аэропорту работали три кассы на все направления и транзитная касса. В обычные кассы стояли очереди человек по двадцать в каждую, у транзитной кассы народу не было. Воронов, помня, что билет по требованию можно приобрести в любой кассе, встал в конец очереди в первую кассу.

Как только он дошел до заветного окошечка и протянул требование, выяснилось, что билеты по требованию продают только в третьей кассе. Воронов, мысленно обругав себя за то, что не уточнил, в какой из касс можно получить билет по требованию, безропотно встал в конец очереди в третью кассу.

Кассир, толстая немолодая женщина в цветастой блузке, продавать билет отказалась.

– Иди в первую кассу! – сказала она на украинском языке.

– Меня только что к вам послали! – попытался объяснить ситуацию Воронов, но стоявшие позади него пассажиры дружно возмутились намечающейся задержкой в обслуживании.

– Чего не понятно-то? – зашикали на Воронова со всех сторон. – Иди в первую кассу!

Воронов отстоял еще одну очередь и был поражен, когда кассирша, с которой он уже имел дело, глядя ему в глаза, повторила:

– По воинскому требованию обслуживают в третьей кассе!

Пока Виктор подыскивал подходящие слова, его бесцеремонно оттолкнули от окошечка.

– До чего тупая москаляка! – стали посмеиваться пассажиры. – Сказали же, иди в третью кассу, а он, как баран, опять в первую приперся.

Воронов во второй раз встал в третью кассу, и его вновь отказались обслуживать.

– Вы издеваетесь, что ли? – вскипел Виктор. – В какой кассе мне купить билет?

– Ты здесь не ори, не на базаре! – осадила его кассирша. – В Москве права качай, а здесь тебя никто не обязан обслуживать.

Под хохот толпы Воронов вышел из аэропорта, покурил на крыльце, собрался с силами и вновь пошел на штурм. Отступать ему было некуда. Единственным местом в Советском Союзе, где он мог приобрести билет до Хабаровска, был аэропорт города Львова.

Первую же попытку Виктора встать сразу к окошечку кассы пассажиры дружно отбили.

– Ты что такой наглый! – закричали на него со всех сторон. – Ты, москаляка, не веди себя здесь как дома! Здесь надо очередь соблюдать.

– Так я уже три раза в ней стоял! – стал нервничать Виктор.

– Еще постоишь, не сломаешься!

В первой кассе его вновь отправили в третью, которая, как только дошла очередь Воронова, закрылась на технический перерыв. Во второй кассе кассирша сделала вид, что не понимает по-русски.

– Тут все написано! – ткнул пальцем в требование Воронов. – Вот «Львов», а вот – «Хабаровск». Посадите меня на самолет до Москвы, и делу конец!

– Иди в транзитную кассу! – отмахнулась от него кассирша.

Не успел Виктор подойти к транзитной кассе, как женщина за стеклом объявила ему по громкоговорящей связи:

– Даже не подходи сюда со своей бумажкой! Мы по требованию не обслуживаем.

– А кто обслуживает? – завопил на весь аэропорт вышедший из себя Воронов.

– Где милиция? – стали спрашивать друг друга пассажиры в очередях. – Пора унять этого хама. Ходит, орет, сам не знает, что хочет.

– Вы мне объясните, где я могу купить билет, и я уйду, – вновь сказал в окошечко мгновенно успокоившийся Виктор.

– Не знаю! – ответила кассир по громкой связи. – Как сюда приехал, так и уезжай!

– Милиционер, милиционер! – стали звать пассажиры вышедшего на шум сержанта. – У нас тут один москаляка с ума сошел: бегает по кассам, билет требует, а денег у него нет. Заберите его в отделение, а то он скоро на людей бросаться будет.

Сержант с подчеркнутым безразличием посмотрел на Воронова и поднялся на второй этаж.

– Может, из психиатрической больницы бригаду вызвать? – поинтересовался неизвестно у кого старичок интеллигентного вида. – По нему же видно, что он психически нездоровый, буйнопомешанный.

«Пора отдохнуть», – решил Воронов и пошел на выход.

– Пешком домой иди, москаляка! – закричали ему вслед пассажиры. – До Москвы недалеко, к зиме дойдешь!

Пока Воронов метался между кассами, наступила ночь. Крыльцо и прилегающую к нему территорию аэропорта осветили уличные фонари. Аллея, ведущая от аэропорта к круглосуточно работающему кооперативному кафе, исчезла из виду, погрузилась в темноту. Только в самом конце ее светились огоньки уличной террасы и слышалась популярная музыка.

Воронов надел ветровку, вдохнул воздух полной грудью, закурил, постарался успокоиться, собраться с мыслями. Откуда-то со стороны аллеи донеслось пение ночной птицы. Было тепло, как в Сибири летом. От пребывания в душном помещении и стресса у Воронова по спине тек пот, ноги требовали пройтись, восстановить кровоснабжение после длительного стояния на месте. Подавленный и невеселый Воронов прошелся по аллее, сел на уединенную лавочку, призадумался, как дальше быть.

«Почему они меня называют москалякой? – подумал Виктор. – Я же не из Москвы».

В армии офицер-двухгодичник родом из Иваново-Франковской области как-то объяснял солдатам национальное деление проживающих на Украине народов и народностей. По его мнению, на Украине жили хохлы, москали, кацапы, казаки, евреи, иудеи и еще кто-то, кто именно, Воронов не запомнил, так как счел предлагаемое деление полной чушью.

«Всю жизнь был русским, а оказался москалем, – подумал Воронов. – Мой язык – москальский, и за то, что я говорю только на нем, мне не продадут билет до земли обетованной под названием Дальний Восток. Что делать? Черт его знает! Забавный момент. Между собой пассажиры высмеивали меня на украинском языке, а если хотели, чтобы я понял их издевки, переходили на русский».

На аллее было темно, уличное освещение отсутствовало. Любая перебежавшая дорогу кошка показалась бы черной. Мимо Воронова в кафе прошли несколько пьяных молодых мужчин, неизвестно что делающих ночью на территории аэропорта. При их появлении Воронов инстинктивно напрягся, потом расслабился. Одинокий пассажир на лавочке ночных гуляк не заинтересовал.

В начале аллеи ночная птица замолкла, прислушалась к тишине и запела снова. Один из только что прошедших мимо мужчин вернулся, сел рядом с Вороновым, попросил закурить.

– Меня Петро зовут, – представился незнакомец.

Не дожидаясь ответа, Петро стал на чем свет стоит костерить москалей, обвиняя их во всех смертных грехах.

– Сколько живу, еще ни одного порядочного москаля не встречал! – признался Петро. – Бабы у них еще ничего, покувыркаться можно, а мужики все как один пропойцы безмозглые. Но ничего, скоро мы от них избавимся!

Тут до Петро дошло, что собеседник в разговоре участия не принимает.

– Что ты, хлопчик, все молчишь? Быть может, ты не той нации? – с подозрением спросил Петро.

– Угу, не той! – не подумав, ответил Воронов. – Москаль.

– Мать его!

Петро мертвой хваткой вцепился в куртку Воронову и закричал:

– Мыкола, хлопцы, бегом сюда! Я москаля поймал!

От неожиданного нападения Воронов на несколько секунд растерялся и не успел убежать. Этого времени хватило, чтобы из темноты появились пятеро мужчин. Они пришли на зов товарища так быстро, словно ожидали его на соседней лавочке.

– Что случилось? – спросил крупный мужчина с накачанными бицепсами. – Кто это?

– Москаляка проклятый! – повторил Петро. – Шпионить за нами приехал. Сидит тут в темноте, чего-то высматривает.

Мужики обступили Воронова. По их сжатым кулакам Виктор понял, что будет дальше.

«Ну вот и все! – промелькнула мысль. – Живым мне отсюда не выбраться».

От духоты в аэропорту, стрессовой ситуации и надвигающейся гибели нейроны в мозгу Воронова перестали окисляться в привычном режиме, и Виктор начал думать о нескольких не связанных между собой вещах одновременно. В психиатрии это явление называется скоротечным раздвоением личности психотравматического происхождения.

«Почему перестала петь птица? – встревоженно подумал Воронов. – Она так красиво пела и вдруг замолчала».

– Ты нам ничего не хочешь сказать? – с угрозой спросил главарь банды.

«Все, кранты! – сделало вывод подсознание Воронова. – Сейчас ты им скажешь что угодно, и они будут бить тебя всей толпой, пока не убьют».

– У лису на мени напала хола дивка, – глядя в глаза бандиту, ответил Воронов.

– Чего-чего? – удивились пьяные хулиганы. – Ты проголодался? Сейчас мы тебя накормим, век помнить будешь!

В следующие доли секунды в голове Воронова одновременно шли три мыслительных процесса. Сам он думал о птице, а подсознание и сознание переговаривались между собой.

«Расслабься на секунду! – посоветовало подсознание. – Оставь сумку в покое, она тебе уже больше не пригодится. Напряги ноги, резко встань и ударь кулаком главаря в горло. В грудь или живот ты его не прошибешь, а в горло можешь вырубить».

«Что дальше?» – спросило сознание.

«Дальше ты пойдешь по пути познания потустороннего мира и наконец-то узнаешь, что скрывается за дверью в вечную темноту».

«До смерти забьют?»

«Угу! Твой бездыханный труп найдут утром за лавочкой».

«Погодите! – вмешался в разговор третий голос. – Это же наши, советские люди! Они не могут меня избить только за то, что я не владею их языком».

«Да-да! – злорадно засмеялось подсознание. – Ты им еще милицейское удостоверение покажи. Они извинятся и уйдут пиво пить. Финита ля комедия! Начинай действовать, а то поздно будет».

Откуда-то, заглушая музыку в кафе, грянул мужской хор, исполняющий куплет из песни «В лесу прифронтовом»:

– Так что ж, друзья, коль наш черед,

Да будет сталь крепка!

Между обещанием «накормить» Воронова и началом его безумной атаки на главаря банды прошло не больше секунды. Виктор еще только начал незаметное для бандитов движение вперед, как со стороны кафе раздался душераздирающий женский визг. Судя по голосу, визжала молодая девушка, обнаружившая на столе перед собой живую мышь. Женщины почему-то панически боятся мышей, хотя история человечества не знает случая, чтобы обычная домовая мышка выскочила из-под веника и вцепилась зубами кому-нибудь в ногу.

– Марьяша! – осенило главаря банды. – Я убью этого козла, кишки из него выпущу! Хлопцы, за мной!

Вмиг забыв о Воронове, главарь банды бросился в сторону кафе выручать любимую девушку. За ним побежали трое друзей. Охранять шпиона-москаляку остались двое: долговязый Петро и крепко пьяный мужик, не способный быстро передвигаться.

Тело Воронова по инерции продолжало двигаться вперед, но уже не с целью принять последний и решительный бой, а просто потому, что он действовал на автомате, по заранее заложенной подсознанием программе. Встав на ноги, Виктор полностью осознал, где он находится, какова степень угрозы и что надо делать дальше.

– Ждите меня здесь! – приказал Воронов. – Я сейчас вернусь.

Пока бандиты не опомнились, Виктор подхватил сумку и быстрым шагом направился в сторону сверкающего огнями аэропорта. Не успел он отойти на пять метров, как из темноты послышались вопли:

– Стой! Стой, сволочь! Догоним – убьем!

Отбросив условности в сторону, Воронов с быстрой ходьбы перешел на бег и развил такую скорость, что смог бы обогнать несущегося за антилопой гепарда. Как только он выбежал на освещенную часть территории аэропорта, крики за спиной стихли. Виктор обернулся. За ним никто не гнался. Преследователи остались в темноте, как вампиры, боящиеся освещенного пространства.

– Кто там про дверь в загробную темноту говорил? – весело спросил он вслух сам себя.

Ответом было молчание. Окислительные процессы в головном мозге пришли в норму, сознание и подсознание утратили способность переговариваться между собой. Скоротечное раздвоение личности испарилось, словно его никогда не было.

Воронов подошел к колонне на крыльце, облокотился о нее спиной, с удовольствием закурил. Посмотрел в темноту и засмеялся.

«Ареал моего обитания сузился до освещенной части крыльца и пары метров перед ним. Вся остальная Львовская область стала для меня запретной зоной. Пока не рассветет, дальше входа в аэропорт путь мне заказан. Черт, как хорошо в стране советской жить! Какие у нас люди душевные, отзывчивые! Сказал, что голоден, тут же накормить пообещали».

Воронов отшвырнул сигарету на проезжую часть, еще немного постоял в ожидании пения птицы и вернулся в аэропорт. В буфете на втором этаже над ним не глумились, без разговоров продали стакан чая и два бутерброда с колбасой. Густо посолив бутерброды для восстановления солевого баланса в организме, Воронов поужинал и стал присматривать место для ночлега. Генеральный штурм он решил отложить до утра, когда наберется сил и почувствует, как в крови забурлит адреналин. Спать в аэропорту было негде. Все места на сиденьях были заняты, а спать на полу Воронов еще не научился.

«Мне нужно хотя бы на один час уснуть или просто забыться, – подумал Воронов, осматривая набитый пассажирами зал ожидания. – Если утром у меня не будет всплеска сил и энергии, я не смогу сломить их в одно касание и тогда зависну здесь на веки вечные».

Около закрытого сувенирного киоска горой метра в два были навалены огромные рюкзаки польских туристов. Самих поляков видно не было. Имущество охранял примостившийся на вещах мужчина сонного вида в спортивной куртке. Рядом с ним, свернувшись калачиком, спала коротко стриженная девушка в джинсах.

«Поляки приезжают в Тернополь на автобусах, забитых под потолок вещами на продажу, как организованные туристы. У них на каждом автобусе табличка «туристический». Частники на личных автомобилях тоже маскируются под туристов. Наличие рюкзаков у автотуристов как-то можно объяснить. А зачем такие гигантские торбы у пассажиров авиатранспорта? Куда они с такими рюкзаками лететь собрались, если вся приграничная торговля проходит исключительно на Западной Украине? Или поляки никуда не летят, а пришли в аэропорт только переночевать?»

У буфета польского туриста стошнило от выпитой теплой водки из фляжки. Тут же прибежала уборщица со шваброй, быстро навела порядок.

– Все в порядке, пан! – успокоила она иностранного гостя. – С кем не бывает! В дороге всякое случается.

«Угу! – мрачно подумал Воронов. – От просроченной колбасы из буфета всякое может быть, но если бы стошнило меня, то работники аэропорта всем коллективом возили бы меня мордой по рвоте и приговаривали, чтобы больше не смел так поступать. Полякам во Львове разрешено все. Они даже в помещении аэропорта курят, и им слова против никто не скажет».

Уверенным шагом Виктор подошел к эвересту из рюкзаков и улегся с краю.

– Эй, ты что делаешь! – возмутился охраняющий вещи поляк.

– Да пошел ты! – огрызнулся Воронов и закрыл глаза.

Через несколько минут рядом с ним началась суета, потом авторитетный мужской голос сказал по-польски:

– Да хрен с ним, пусть спит! Он же никому не мешает.

Возможно, старший из польских туристов слово «хрен» и не произносил, но смысл сказанного Воронов уловил точно.

«Утром, все решится утром!» – подумал Виктор и провалился в сон.

28

Он проснулся от того, что почувствовал: его кто-то обнимает. Открыл глаза. Рядом с ним, на рюкзаках, спала немолодая женщина, судя по запаху ядреного перегара, сильно пьяная. На левой руке незнакомки поблескивало обручальное кольцо. Недалеко от нее спал седовласый мужчина лет пятидесяти, за ним – еще несколько человек. Кто-то из поляков громко похрапывал, женщина сопела Воронову в ухо. Виктор не стал отстранять от себя руку незнакомки. Прикрыл глаза, стал размышлять:

«Что делать, если штурм не удастся? Не стали же мне менты помогать в Москве, и здесь могут послать куда подальше. Если в аэропорту билет приобрести не удастся, что дальше делать? Теоретически я могу обменять в УВД Львовской области воинское требование на самолет на проездные билеты на поезд. На вокзале есть воинская касса, так что транзитный билет мне наверняка продадут. Но это не вариант! На поезде, с пересадкой в Москве, я доберусь до Хабаровска дней через десять. Почти весь отпуск в вагоне пройдет! Домой не попаду, но не это главное. В дороге надо чем-то питаться, а денег у меня на десять дней нет. Не буду же я побираться по вагонам, выпрашивая копейки на кусок хлеба! Хотя если прижмет, то придется выбираться отсюда на поезде. В Москве можно будет дать телеграмму, попросить у родителей денег. Они, конечно, вышлют, но кем я буду чувствовать себя после этого?»

Воронов открыл глаза и тут же прикрыл их, оставив для наблюдения узкие щелочки. Рядом с ним, вернее, рядом с горой рюкзаков и спящими польскими туристами стояли старые знакомые: плешивый львовский «корреспондент», его мордастенькая сестра и их мать. В том, что пожилая женщина является близкой родственницей «корреспондента» и женщины с фотографии, сомневаться не приходилось – дочь была ее вылитой копией, а у «корреспондента» форма носа и верхняя губа были словно скопированы с пожилой незнакомки.

«Какая встреча! – удивился Воронов и тут же раскритиковал себя. – Но чему удивляться, если «корреспондент» родом из Львова? Если бы с ними стояла не пожилая тетя, а Дробинко или Стойко, вот это было бы интересно, а так – проза жизни. Мать и сестра провожают «корреспондента» в дорогу: в НКАО, или в Армению, или в Азербайджан – в зависимости от того, куда его направило на этот раз бандеровское подполье».

«Корреспондент» был одет представительно: костюм в крупную клетку, светлая рубашка, на ногах начищенные до блеска заграничные туфли. Его сестра была в темной юбке средней длины, белой блузке и длинном жилете с вышитыми цветами. Пожилая женщина оделась соответственно возрасту и нормам приличия. На ней были телесного цвета чулки, туфли на низком каблуке, темно-серая юбка ниже колен, однотонный тонкий свитер и легкая женская курточка без капюшона. Женщина была коротко подстрижена, в ушах – скромные серьги.

Понаблюдав за семьей «корреспондента», Воронов пришел к выводу, что мать не так проста, как кажется на первый взгляд. Время от времени, выслушав сына, она презрительно кривила губы и что-то насмешливо выговаривала ему. Сестра в разговоре участия не принимала. О чем они говорили, Воронов не понял, так как местный диалект украинского языка имел мало общего с русским языком.

Вскоре к ним подошла кассирша, та самая полная женщина, что вволю поиздевалась над Вороновым прошлым вечером. Кассирша передала матери «корреспондента» паспорт с билетами, о чем-то поговорила и ушла на первый этаж. Она, безусловно, узнала бы Воронова и рассказала о нем матери «корреспондента», но Виктор, как хамелеон, слился с польскими туристами, спящими на огромных рюкзаках. Мало того, какая-то женщина обнимала его, перепутав с мужем, похрапывающим с другой стороны.

«Я ошибся! – понял Воронов. – Это они не «корреспондента» провожают, а его мамашу».

Та убрала билет в сумочку и повела провожающих в кооперативный буфет, попить кофе в ожидании рейса.

Воронов осторожно освободился от руки соседки и, незамеченный семьей «корреспондента», вышел покурить на свежий воздух.

Светало. Виктор поежился от прохлады, прошелся по крыльцу и почувствовал, как адреналин начал закипать в крови, вырабатывая избыточную энергию.

«Значит, так! – в последний раз перед штурмом прошелся по основным тезисам будущего выступления Воронов. – Я как сотрудник органов внутренних дел МВД СССР не подлежу административной ответственности за совершение любых административно наказуемых правонарушений, за исключением нарушения ПДД и правил охоты и рыболовства. За руль я садиться не планирую, рыбу в аэропорту ловить не буду. Бояться мне нечего. Если они усмотрят в моих действиях административное правонарушение, то будут обязаны сообщить о нем в школу. В Хабаровске меня тронуть не дадут, так что с этой стороны я в безопасности. Что еще? Ничего! Пора!»

Воронов щелчком отправил окурок в сторону клумбы и пошел в отделение милиции львовского аэропорта. По пути он почувствовал, как начинает впадать в искусственно вызванное истерическое состояние, близкое к тому, чтобы рвануть рубаху на груди и завопить: «Стреляйте, сволочи! Всех не перебьете!»

Виктор рывком открыл дверь в дежурную часть и с порога набросился на дежурного за пультом:

– У вас что, мать вашу, советской власти больше нет? Меня, героя карабахской войны, как последнего бомжа, из кассы в кассу гоняют только за то, что я на вашем языке говорить не умею. У вас давно русские стали гражданами второго сорта?

У дежурного от удивления отвисла челюсть, он что-то хотел сказать, но Воронов и не думал останавливаться:

– Плевал я на ваших кассирш, разучившихся по-русски говорить, но вы-то, сотрудники милиции, язык приказов и уставов еще не забыли? Вам известно, что по воинскому требованию я смогу улететь только из конечной точки, указанной в документе?

Помощник дежурного, до вторжения неизвестного гражданина наливавший кипяток из чайника, промахнулся и налил горячей воды себе на ботинок. Выругался. Поставил чайник на место. Воронов продолжил натиск. Его нисколько не заботило, логично ли он излагает свои претензии. При штурме логика не нужна. Важен натиск и всплеск эмоций.

– Пока мы там, в горах, кровь проливали, вы тут жиром обросли, забыли, что у нас один министр в Москве сидит! Если я своим присутствием оскверняю ваш священный город, то дайте мне возможность вылететь из него.

Воронов много чего наговорил наряду дежурной части. Пару раз выругался матом, но милиционеры не обратили на это внимания. Они во все глаза смотрели на захлебывающегося от гнева коллегу и не знали, что дальше делать.

Начальник дежурной смены капитан милиции Тарасов, отдыхавший в отдельном кабинете, от воплей Воронова проснулся и поспешил на выручку подчиненным. Войдя в помещение с пультом, Тарасов с первого взгляда оценил обстановку и понял, как надо действовать, чтобы скандал не выплеснулся за пределы отделения милиции.

– Что ты орешь, как потерпевший на базаре? – набросился он на Воронова. – Ты только что из Карабаха приехал?

– Нет, я в отпуске, но в Степанакерте свое дважды оттрубил. Дай бог каждому в тех горах побывать! Там, кстати, меня национальностью никто не попрекал.

– Успокойся, сядь! – приказал Тарасов. – В кассе не было билетов. Ты перенервничал, возбудился, с кем не бывает. Сейчас мы решим этот вопрос.

Тарасов позвонил по внутреннему телефону, переговорил с кассиршей по-украински, прикрыв ладонью микрофон, поинтересовался у Воронова, каким рейсом и куда он желает вылететь.

– Иди! – велел начальник смены. – Сергей, проводи его до Марины. Я с ней договорился.

Около транзитной кассы помощник дежурного велел Воронову подождать, а сам через служебный вход вошел к кассирше. Утром в понедельник заступила новая смена. Грубую женщину, общавшуюся с Вороновым исключительно по громкоговорящей связи, сменила симпатичная молодая брюнетка. Помощник дежурного, улыбаясь, словно встретил любимую женщину после долгой разлуки, подошел к кассирше и нежно погладил ее по спине. Кассирша дернула плечиком, сбрасывая его руку, вопросительно посмотрела на Воронова. Виктор протянул в окошечко воинское требование.

– На девять часов до Москвы полетите? – спросила кассирша.

Воронов от радости чуть не подпрыгнул до потолка:

– Полечу, конечно, полечу!

Что-то весело рассказывая помощнику дежурного, девушка выписала Воронову транзитный билет до Хабаровска. Виктор посмотрел на часы, кивком головы поблагодарил милиционера и пошел покурить на крыльцо перед посадкой в самолет. До начала регистрации на рейс Львов – Москва у него оставалось пятнадцать минут.

Взглянув в последний раз на неработающий фонтан и начало аллеи, Воронов вернулся в аэропорт и решил зайти перед дорогой в туалет. Мужской и женский туалеты располагались на первом этаже слева, рядом с камерой хранения багажа.

Воронов вошел в туалет и замер: перед ним у писсуара стоял старый знакомый – долговязый Петро. Расстояние от двери до ночного хулигана было не более полутора метров. В туалете Петро был не один. У стойки с умывальниками тщательно мыл руки супруг полячки, ночью обнимавшей Воронова. Еще один человек с шумом спустил воду в унитазе и открыл дверцу кабинки.

Ситуация была бы забавной, если бы не стальной блеск в глазах Воронова. И Петро, и поляк поняли, что сейчас произойдет что-то непоправимое, после чего потребуется вмешательство милиции, врачей или, не дай бог, санитаров из морга. Петро, державший руками причинное место, не знал, что делать: спрятать свое достоинство в штаны и встать в оборонительную стойку или приготовиться к нападению как есть, с торчащим наружу срамным местом. Мыслительный процесс у львовского бандита был затруднен обильными возлияниями в кафе и бессонной ночью. Воронов же был относительно свеж и решителен как никогда.

– Ха! – воскликнул Виктор и одним движением ловко перекинул сумку с правого плеча на левое.

Кровь ударила Петро в голову, он мгновенно покраснел, как переспевший помидор на ветке в теплице. Не отрывая рук от драгоценного органа, он, как заколдованный, уставился на сжатый кулак Воронова и понял, что сейчас произойдет: ночной незнакомец сделает шаг левой ногой вперед, одновременно отведя правое плечо назад, резко выдохнет и нанесет сокрушительный удар ему в голову. Если костяшки кулака врежутся в висок, то Петро гарантированно рухнет на пол со сломанной височной костью. Тут как повезет: если врачи успеют остановить внутримозговое кровотечение, то потерпевший останется жив, а если нет, то вызовут патологоанатома. Если удар придется в ухо, то могут лопнуть слуховые косточки. Это не смертельно, но грозит глухотой на одно ухо на всю оставшуюся жизнь.

Поляк у умывальника стрельнул по Воронову взглядом и продолжил тщательно мыть руки. Человек в кабинке передумал выходить и забаррикадировался изнутри, подперев дверь спиной.

Воронов посмотрел в глаза Петро и увидел в них ужас, настоящий животный ужас, страх неминуемой смерти. Враг был повержен, добивать его не имело смысла. У ночного «удальца» сломался внутренний стержень. Он утратил уважение к себе, из храбреца превратился в труса. Отныне в любой серьезной стычке он будет впадать в панику и заботиться только о сохранении собственной шкуры.

Воронов презрительно сплюнул Петро под ноги и вышел из туалета триумфатором. Поляк перестал мыть руки и пошел на выход. Проходя мимо Петро, презрительно бросил:

– Пся крев![8]

Петро не остался в долгу и послал заграничного гостя отборным русским матом. Духу укрепления польско-украинской дружбы их перепалка не способствовала, но и большого ущерба не нанесла.

Выйдя из мужского туалета, Воронов решил заскочить на минутку в женский, но оттуда появилась сестра «корреспондента», и Виктор прошел мимо.

Оказавшись на крыльце, он в две затяжки выкурил сигарету и побежал на регистрацию рейса. Случайно перед ним оказалась мать «корреспондента». Дежурный милиционер у пункта вылета развернул ее паспорт на страничке с украинским языком, стал искать пассажирку с такими данными в списке вылетающих.

«Сивоконь Софья Яновна», – прочел Воронов.

Милиционер о чем-то спросил Сивоконь. Она, засмеявшись, ответила. Виктор не понял ни слова. Подхватив объемную сумку с надписью «Спорт», Сивоконь прошла в накопитель.

Воронов, протянув служебное удостоверение милиционеру, отметил, что до посадки в самолет у матери «корреспондента» была только дамская сумочка.

Рейс Львов – Москва совершал самолет Ту-134 львовского авиаотряда. Пассажиров в салоне стюардессы рассаживали не по местам, указанным в билетах, а согласно каким-то своим внутренним правилам.

Воронову досталось место в последнем ряду. Соседкой его оказалась Сивоконь. Других соседей не было – в Ту-134 в одном ряду всего четыре кресла, разделенных проходом.

В ожидании взлета Воронов застегнул ремень и почувствовал, что зря он не зашел в женский туалет. Подумаешь, опозорился бы! Зато сейчас бы не мучился и не посматривал на часы, считая секунды до взлета. На его счастье, самолет вылетел без задержки, быстро набрал высоту. Воронов первым из пассажиров заскочил в узкий туалет и вышел из него счастливым человеком.

– Вы по делам приезжали во Львов? – спросила его Сивоконь на чистейшем русском языке.

– К сожалению, нет. Я гостил у армейского друга в Тернополе. Львов видел только проездом, из автобуса до аэропорта.

– Как вам наш город? Понравился?

– Очень! Старинные здания, готическая архитектура, католические священники на улицах – где еще такое увидишь! А какой у вас отзывчивый народ! Я просто в восторге!

Если бы в этот миг между сиденьями впереди стоящего ряда кресел появился рычаг с надписью «Сбросить атомную бомбу», Воронов бы не задумываясь дернул его. Воспоминания о вечерних и ночных издевательствах были еще свежи в его памяти и требовали мести даже путем самопожертвования.

«Пусть бы мои молекулы улетели в космос, но вам за «тупую москаляку» и призывы вызвать врачей из психбольницы я бы отплатил».

Сивоконь не была медиумом, читать чужие мысли не умела. Она не заметила подвоха в словах Воронова, снисходительно улыбнулась и откинулась в кресле, прикрыв глаза. По выражению ее умиротворенного лица можно было прочитать: «Вот типичная реакция дикаря, увидевшего западную цивилизацию».

Воронов закрыл глаза, представил, как он прилетит в Москву и окажется среди людей, родных душе и сердцу, среди милых добрых лиц и приветливых улыбок.

«Как только выйду из самолета, встану на колени и поцелую родную землю, – решил Воронов. – Пускай меня примут за психа, но я отдам долг Родине, покажу, что милей и дороже ее у меня никого не было, нет и не будет».

К концу полета патриотический порыв прошел. Виктор передумал целовать холодную взлетно-посадочную полосу. Родина – это здорово! Москва – не Львов, но и из столицы Советского Союза придется как-то выбираться. В Москве с продлением транзитного перелета никто не поможет, заклинания про Карабах не помогут.

На подлете к Москве самолет пошел на снижение, стюардессы попросили застегнуть посадочные ремни. Воронов, не открывая глаз, выполнил их требования. Сивоконь посмотрела на соседа и не поняла, отчего у него по лицу гуляет блаженная улыбка.

«Явно женщину вспоминает», – подумала она.

Воронов же вспоминал не случайную попутчицу Людмилу, а аэропорт, кассы, темную аллею и пение загадочной ночной птицы. В целом он был доволен собой. Какие бы преграды ни возникали на его пути, какие бы опасности ни поджидали, он смог все преодолеть и вырваться из враждебно настроенного Львова.

29

Из Москвы на Дальний Восток можно было вылететь из двух аэропортов: Домодедово и Шереметьево. Чтобы держать под контролем наличие билетов в обоих аэропортах, Воронов отправился на московский аэровокзал, расположенный в центре города.

Центральная часть аэровокзала представляла собой длинное двухэтажное здание, построенное в современном стиле из стекла и бетона. На первом этаже располагались билетные кассы и зал ожидания. Мест для отдыха в зале ожидания было минимальное количество. При проектировании аэровокзала подразумевалось, что, войдя в него, пассажир тут же купит билет на нужный рейс, в течение часа сядет на автобус прямого сообщения и отправится в аэропорт вылета. Для транзитных пассажиров, ожидающих отправки свыше суток, предназначались гостиницы, расположенные рядом с аэровокзалом. Длительное проживание пассажиров в гостиницах не предусматривалось. На практике же мест в гостиницах постоянно не хватало, и транзитные пассажиры ютились в здании аэровокзала, кто где мог.

В транзитной кассе Воронову сообщили, что билетов ни в один из аэропортов Сибири нет и не будет до снятия брони. Сведения о наличии свободных мест поступали в транзитную кассу дважды в сутки: в девять часов утра и в восемь часов вечера. Бронь, то есть место в самолете, зарезервированное для важных персон, в городе Москве имели аппарат ЦК КПСС, ЦК ВЛКСМ, Московский горком партии, Мосгорисполком, Министерство обороны и еще с десяток правительственных и партийных инстанций. Казалось бы, в случае отмены половины забронированных мест в кассах должны появиться билеты, но не тут-то было! Если, к примеру, в аппарате ЦК ВЛКСМ решили отказаться от брони на рейс до Новосибирска, то резерв комсомольцы не снимали, а предоставляли шанс вылететь кому-нибудь из своих друзей или знакомых.

До начала вечерней работы транзитной кассы Воронов погулял по городу в окрестностях аэровокзала, съел два подозрительных беляша в кулинарии, пересчитал остаток денег и решил не тратить ни одного рубля на развлечения или излишества, например стакан кофе или сока.

В половине девятого Воронов подошел к кассе и чуть не присвистнул от удивления: вдоль транзитной зоны аэровокзала к заветному окошечку змеилась очередь метров на пятьдесят. Отстояв больше часа, Виктор узнал, что билетов до Новосибирска нет.

– Хорошо! – сказал он кассирше. – Я могу вылететь в Кемерово, Томск, Красноярск.

– Мест нет, – сверившись с электронным списком, ответила кассирша.

– Хабаровск, Чита, Благовещенск?

– Нет мест и не будет до снятия брони! Утром первым в очередь вставай, может, повезет, вылетишь куда-нибудь.

Воронов отошел от кассы и увидел, что все места в зале ожидания заняты. Ничего не оставалось, как пойти исследовать аэровокзал. В нем были ресторан с заоблачными ценами, кооперативный буфет с ценами немногим ниже, чем в ресторане, и обычный буфет с ограниченным набором продуктов, заветревшихся, невкусных, зато дешевых. На втором этаже некогда располагался кинотеатр, предназначенный для того, чтобы скрасить досуг транзитных пассажиров. Во времена перестройки и начала кооперативного движения кинотеатр переделали в видеосалон: экран демонтировали, вдоль стен установили несколько телевизоров, количество мест в зале сократили. 11 сентября 1989 года в видеосалоне крутили американские боевики и фильмы ужасов. Вход стоил один рубль.

Виктор остановился на балконе второго этажа и стал наблюдать за залом. На первом этаже до полуночи сидеть или лежать на полу запрещалось, зато на балконе после девяти вечера была демократия – делай что хочешь! Рядом с Вороновым прилично одетый мужчина постелил на бетонном полу газетку и лег спать.

Виктор спустился на первый этаж, подобрал на подоконнике две газеты, вернулся на балкон, постелил газеты на пол и лег, положив сумку под голову. Умаявшись за день, он быстро уснул под гнусавый голос из видеосалона: «Я убью тебя, мерзавец!»

В половине шестого утра на балконе появился сотрудник аэровокзала, мрачный мужчина лет пятидесяти. Утренний гость закричал: «Подъем! Освобождаем место для уборки!» Воронов вскочил, осмотрелся и был поражен: весь балкон второго этажа представлял собой одно огромное лежбище, на полу спали сотни людей всех возрастов и национальностей. Пассажиры лежали на балконе так плотно, что, опоздай Воронов на час, ему просто негде было бы приткнуться. Суровый служащий аэровокзала не только кричал, но еще и пинал по ступням заспавшихся пассажиров, те в ответ материли его как могли:

– Какого черта ты нас будишь в такую рань, если техничка только в восемь придет?

– Подъем! – не обращая внимания на злобные выпады, продолжал шествие мужчина. – Подъем, мать вашу! Правила есть правила: после пяти часов тридцати минут спать на балконе запрещается!

Воронов спустился на первый этаж в туалет. Пол около умывальников и кабинок был залит водой из подтекающего писсуара. Стараясь не вляпаться в лужу, он умылся, почистил зубы. Соседи справа и слева водными процедурами не увлекались: наскоро поплескав водичкой в лицо, вытерлись, кто чем мог, попили воды из-под крана и пошли курить на улицу.

Приведя себя в порядок, Воронов решил взбодриться стаканчиком горячего чая. Обычный буфет не работал до восьми утра. В кооперативном круглосуточном буфете было дорого. Виктор вернулся в туалет, попил воды из-под крана и пошел курить.

В начале восьмого утра он был у транзитной кассы. В половине девятого узнал, что билетов нет и до вечера не будет, и пошел завтракать. Вареное яйцо, бутерброд с маслом, три кусочка хлеба и чай сил не прибавили, но чувство голода заглушили.

Выйдя на улицу, Воронов заметил указатель метро и спустился под землю. Как сотрудник милиции, он мог бесплатно пользоваться любым видом общественного транспорта. Приехал на Красную площадь, прошел вокруг Кремля, спустился в метро и поехал, сам не зная куда.

Так началась пятисуточная одиссея Виктора Воронова в городе-герое Москве. Каждый день под крики и ругань он просыпался на балконе, шел умываться, стоял в очереди в кассу, завтракал и ехал гулять по столице.

Днем Воронов ел где придется и что придется. На еду в нормальной столовой денег не было, так что пришлось использовать в качестве основного блюда беляши, пожаренные на прогорклом масле. Возможно, для изготовления фарша для беляшей использовали «братьев наших меньших» или непригодные в пищу отходы с мясного производства, все может быть, но Воронову было не до условностей. Деньги таяли, шансы вылететь держались на отметке, близкой к нулю.

Во вторник на Сретенском бульваре Виктору повстречалась стайка старшеклассниц. Одна из них улыбнулась Виктору. Тут же в голове Воронова пронесся калейдоскоп событий, начинающихся от знакомства с этой старшеклассницей и заканчивающихся бурной любовью у нее дома. На другой день Виктор исходил Сретенский бульвар из конца в конец не один раз. Около часа дня повстречал тех же девушек, но прелестная незнакомка только скользнула по нему равнодушным взглядом и прошла мимо. Радужные мечты развеялись, как утренний туман, и Виктор вновь оказался один в чужом неприветливом городе.

«Никто никому ничего не должен, – подумал Воронов. – У меня транзитный билет, и если мест в самолетах, вылетающих на Восток, не будет, то я останусь здесь до октября или даже до начала зимы. Никто, ни один человек в этом огромном городе мне не поможет. Я здесь чужак, накипь, лишний элемент в московской таблице Менделеева».

В середине сентября в Москве стояла комфортная погода: было солнечно, сухо. На бульваре старушки подкармливали хлебом голубей, бродячая собака рылась в мусорной урне. Было тихо, умиротворенно. Город жил своей жизнью, столь непохожей на жизнь остальной страны.

«Уныние – это грех, – вспомнил Библию Воронов. – Если я сам, по доброй воле, забрался в эти дебри, то мне некого винить в том, что билетов нет, и я завис здесь, как сломанная ветка на дереве».

Вечером погода переменилась. Тяжелые дождевые тучи застлали небо, стало преждевременно темно. Прогуливаясь по центру города, Воронов оказался у кооперативного ресторана, расположенного в районе Министерства обороны. Из дверей увеселительного заведения вышли покурить на улицу две ярко накрашенные красотки в коротких джинсовых юбках. За ними следом выполз здоровенный лысый мужик в модном кожаном пиджаке. Заметив Воронова, все трое засмеялись: настолько нелепым показался им усталый прохожий с сумкой на плече.

– Держи! – закричал мужик в пиджаке и швырнул на асфальт перед Вороновым горсть мелочи. – На пиво хватит!

Девицы шутку оценили – засмеялись от души. Воронов прошел мимо, а идущий сзади старичок мелочь подобрал. На углу здания Воронов остановился, посмотрел на крыльцо, где умирали от смеха новые хозяева жизни. Тут же, на углу, валялась старая грязная шапка-ушанка, неизвестно как оказавшаяся на тротуаре в центре столицы. Воронов, поморщившись от брезгливости, подобрал шапку, быстро подошел к крыльцу и бросил ее в девиц.

– Это крыса! – крикнул он.

Размалеванные красотки завизжали так, что прохожие у ресторана кинулись в разные стороны, а какая-то женщина с тяжелой сумкой даже перебежала дорогу на противоположную сторону.

Лысый амбал оказался шустрым малым. Ни секунды не раздумывая, он заскочил в ресторан и захлопнул за собой дверь. Воронов не стал наслаждаться произведенным переполохом и по освещенной улице поспешил в метро. Свернуть во дворы он не рискнул. Там правили бал местные бандиты и хулиганы. Войти в московскую подворотню с наступлением темноты было так же опасно, как одному отправиться гулять по ночной аллее у львовского аэропорта.

В четверг, неизвестно в каком месте Москвы, Воронов попал на стихийный митинг в защиту перестройки. Походив в толпе, он услышал противоположные мнения о предстоящем развитии ситуации в стране. Мужики, одетые в старомодные болоньевые плащи и поношенные куртки, открыто говорили, что, как только грянет новая революция, они поднимут на вилы зажравшихся буржуев и вернут страну к ленинским принципам управления государством.

Стоявшие ближе к трибуне добротно одетые граждане были другого мнения: «Как только революция начнется, мы тут же всех партократов за решетку упрячем и будем жить не хуже, чем в Европе!»

Паренек в легком осеннем пальто подскочил к Воронову и попросил подписать воззвание к властям с требованием прекратить снос исторических памятников в Москве. Воронов русскими буквами написал английское ругательство. Паренек озадаченно посмотрел на странную фамилию, спросил, не из Прибалтики ли Воронов. Виктор утвердительно кивнул. Довольный ответом сборщик подписей отправился дальше агитировать за сохранение архитектурного наследия.

Вечером, засыпая под гнусавый голос из видеосалона, Виктор вдруг понял, что это столичное благоденствие ненадолго: и низы, и верхи жаждали перемен, революции, смены власти.

«Настроение в обществе – как в песне английской панк-группы «Секс-пистолс», – подумал Воронов, засыпая. – «Я не знаю, чего хочу добиться, но я знаю, как это сделать – надо разрушать».

На другой день, утром, Воронов умылся, посмотрел на полотенце. Оно стало грязным, как половая тряпка.

«Что за черт! – мысленно выругался он. – В львовском туалете сухо и чисто, в нем спать на полу можно, а здесь, в центре страны, в крупнейшем авиаузле Советского Союза, я не могу по пояс раздеться и привести себя в порядок: мокрым полотенцем обтереться, смыть грязь и пот. Мне каждый раз около умывальника приходится сумку за плечом держать, потому что девать ее некуда: на пол не поставить – лужа, крючков около умывальников нет, на входе сумку не оставить – украдут. В автоматической камере хранения сутки стоят пятнадцать копеек – непозволительная роскошь для меня. Еще немного и…»

Воронов неловко повернулся и смахнул мыло на пол. Поднимать заветный кусочек гигиены из набежавшей из писсуара лужи он не стал. С тоской посмотрев на утрату, Виктор вышел в зал ожидания.

«Еще немного, и я превращусь в свинью, – отчетливо понял он. – Скоро от меня будет исходить такой запах, что пассажиры в метро начнут нос воротить. Удивительно, как еще голова не чешется. По полу балкона наверняка вши бегают от одного пассажира к другому. Антисанитария! Свинство! Придурок какой-то в половине шестого орет, жрать нечего, но я ничего не могу поделать, я буду торчать здесь веки вечные, до тех пор, пока не получу заветный билет до Сибири».

Единственным местом в аэровокзале, около которого Воронов не задерживался, было отделение связи. Велико, ох как велико было искушение отправить родителям телеграмму и попросить денег на поезд! Но как бы ни было трудно, Воронов решил не малодушничать и выбираться из трудной ситуации самостоятельно, без посторонней помощи.

В пятницу, гуляя по Москве, Воронов поймал себя на мысли, что, если бы ему предложили принять участие в заговоре против Горбачева и его соратников, он бы не раздумывая согласился.

«Как динамична жизнь в эпоху перемен! – подумал Виктор. – Еще два года назад я был ярый сторонник перестройки и ее бодрого неунывающего лидера, а сейчас я бы на баррикады пошел, лишь бы его свергли. При Брежневе жить было скучно, но зато порядок был. Сейчас – весело, но это какое-то нездоровое веселье, которое неизвестно чем закончится – гражданской войной и распадом СССР или военной диктатурой».

Воронов стал ощущать себя самостоятельной личностью в четырнадцать лет. Тогда же он «прозрел» – стал скептически относиться к коммунистическим лозунгам и догмам. Как ни парадоксально, не верящий в идеалы социализма Воронов с преданностью цепного пса служил Коммунистической партии и Советскому правительству. Случись большая война, Виктор пошел бы в окопы и погиб за советскую власть, за социалистическое отечество, за равноправие, которого никогда в стране не было. О своем отношении к социализму Виктор сказал так: «Я не буду плевать в руку дающего, но и целовать ее не буду».

Виновником всех бед в стране народ считал Горбачева, начавшего перестройку общества не с изменений в экономике, а с бесконечной пустопорожней болтовни. Горбачев обладал фантастической способностью много и правильно говорить, но ничего не сказать по существу дела. События в Карабахе с каждым днем становились все более угрожающими, противоборствующие стороны ждали, чью сторону примет Москва, а глава государства либо не замечал конфликта в Закавказье, либо отзывался о нем как о чем-то несущественном, на что не стоит обращать внимание всей страны. Созданная Горбачевым пропагандистская машина не могла внятно объяснить провалы в экономике.

«Нет сахара? – спрашивали пропагандисты. – Это временные трудности. Весь сахар скупили самогонщики, враги антиалкогольной политики. Одеколона нет? Алкаши выпили. Им на водку денег не хватает, вот они и употребляют все, что содержит хоть грамм спирта».

«С алкашами и сахаром все понятно, – отвечали осмелевшие граждане, – а куда чай делся? Его-то кто выпил? Порошок стиральный куда исчез? В Африку отправили?»

Погуляв по Москве, понаблюдав за жизнью в столице, Воронов пришел к выводу, что классический социализм закончился, на смену ему пришел неизвестно какой общественно-политический строй. Распад государства был неизбежен. Заклинания о братстве народов СССР и пролетарском интернационализме спасти его уже не могли.

В пятницу вечером Воронов вернулся в аэровокзал голодный и злой, как собака. На улице накрапывал мелкий холодный дождик, было сыро, промозгло. За день Виктор устал, настроение было подавленное, в желудке появилась тяжесть от беляшей, приготовленных на комбижире. В этот вечер Воронову хотелось одного – упасть в мягкую кровать с чистым бельем и уснуть, забыв хоть на время очередь в транзитную кассу, гигантский город-муравейник с вечно куда-то спешащими жителями, забыть НКАО, Западную Украину, перестройку и весь бардак, с ней связанный.

До формирования очереди в кассу оставалось полчаса. Воронов окинул взглядом зал ожидания и решил попытать счастья в дальнем закутке, где иногда в это время были свободные места.

«Посижу немного, отдохну и пойду в очередь», – решил он.

Под балконом, у служебного входа во внутренние помещения аэровокзала, сиденья для ожидающих пассажиров сходились под прямым углом, образуя уединенное местечко, отгороженное от остального зала ожидания. Обычно в нем, сменяя друг друга, «квартировали» большие семьи из Средней Азии. В этот вечер гости из Узбекистана наконец-то смогли улететь, и одно место пустовало. Воронов стремительно пронесся мимо стоек регистрации, зашел в закуток и плюхнулся на жесткое сиденье. Поставил сумку под ноги, посмотрел перед собой. Напротив него сидела старая знакомая – Софья Яновна Сивоконь.

30

От неожиданности Воронов чуть не выдал себя. Он хотел спросить: «Как дела, Софья Яновна?», но вовремя остановился, вспомнив, что Сивоконь ему не представлялась, ее имя-отчество ему знать было неоткуда. Не отреагировать на встречу Воронов не мог: он же не старик-склеротик, должен был запомнить соседку по салону самолета.

– Какая встреча! – «радостно» воскликнул Виктор. – Мы же вместе сюда летели? Как ваши дела? Я вот уже пять суток отсюда вырваться не могу. Нет билетов на Восток, хоть ты тресни!

– Я сегодня вылетаю, – мрачно ответила Сивоконь.

Встрече с Вороновым она явно была не рада. Выглядела Софья Яновна неважно: лицо бледное, усталое, под глазами мешки, словно от недосыпания, на висках проступили темно-синие вены. Меньше чем за неделю она постарела лет на пять и превратилась из надменной, уверенной в себе шестидесятилетней дамы в старушку, страдающую от многочисленных недугов и избыточного веса.

Софья Сивоконь о многом могла бы рассказать случайному попутчику, но досадными дорожными неприятностями с молодым человеком ей делиться не хотелось, а о цели поездки в Хабаровск от нее не узнали бы даже следователи московского управления КГБ. Сивоконь предпочла бы умереть, но тайну своего путешествия на Дальний Восток не выдала бы даже под пытками.

Неприятности Сивоконь преследовали с начала года. Вначале сын Жукотского, бывшего секретаря писателя Алексея Толстого, предложил трем парижским издательствам опубликовать сенсационные материалы, посвященные участию Алексея Толстого в Правительственной комиссии по расследованию «Рейда группы «С» по территории Украинской и Белорусской ССР в 1943–1944 годах».

С момента создания в декабре 1942 года и до августа 1944 года группой «С» командовал Ян Сивоконь, отец Софьи Яновны. Личный состав группы «С» состоял из уроженцев западных областей Украины – Галичины. Формально группа «С» являлась подразделениемвойск СС, по численности личного состава соответствовала армейскому батальону. Для придания легитимности ее деятельности в глазах высшего руководства СС группой формально руководил немецкий офицер – штурмбаннфюрер СС Герман Свинтек, запойный пьяница и садист.

Летом 1944 года группа «С» утратила самостоятельность и была включена в состав бригады Дирлевангера, состоящей из уголовников, штрафников из различных частей вермахта и украинских националистов. 29 апреля 1945 года преобразованная в дивизию войск СС бригада Дирлевангера сдалась советским войскам на окраине Берлина. По утверждению ряда источников, весь личный состав бригады был уничтожен. Отец Софьи Сивоконь сдаваться в плен не захотел и застрелился, выкрикнув напоследок националистический лозунг.

Софья Сивоконь видела отца в последний раз перед рейдом группы «С» по Украине и Белоруссии. Четырнадцатилетней девочкой она поклялась отцу, что будет до последней капли крови бороться за освобождение Галичины от чужеземного ига.

В пятнадцать лет Сивоконь вступила в организацию украинских националистов и с тех пор не покидала ее рядов. В апреле 1987 года Сивоконь и Мельничук, известный львовский журналист, решили выйти из подполья и создать организацию, под прикрытием которой можно было начать борьбу за создание на территории Галичины независимого государства. После недолгих дебатов вновь созданную организацию назвали «Союз украинского наследия» – сокращенно СУН.

До середины 1988 года дела у Сивоконь и Мельничук шли ни шатко ни валко – развернуться в полную силу не хватало материальных средств. В августе в городе Львове состоялась историческая встреча руководства СУН с представителями украинской диаспоры в Канаде. Бывшие эсэсовцы и бандеровцы, скрывшиеся в конце войны в американской зоне оккупации, одобрили деятельность СУН и пообещали помочь с финансами за счет средств диаспоры. Примерно в это же время как грибы после дождя по всей Украине стали появляться националистические организации различного толка. Левое крыло националистов представляли «центристы», правое – галичане. По вертикали организации делились на «традиционалистов» и «борцов». «Центристы» считали, что бороться надо за отделение всей Украины в отдельное государство. Галичане были против. Они не желали иметь дело с населенным русскими Крымом и Донбассом.

– Мы – часть просвещенной католической Европы, – заявила на съезде националистов Софья Сивоконь. – Крым – это часть России. Ментально Восточная Украина ближе к Московии, чем к нам. Так стоит ли распылять силы в погоне за журавлем в небе?

На этом съезде произошел первый раскол националистического движения Украины. Большинство участников съезда заняли «традиционалистскую» позицию, ориентированную на приход к власти парламентским путем. Сивоконь и Мельничук остались при своем мнении – добиться отделения Галичины от СССР можно только с оружием в руках.

После съезда «центристов» и «традиционалистов» стали финансово поддерживать благотворительные организации и некоммерческие фонды из стран Западной Европы и Америки. Контролировали расход средств кураторы, бывшие и действующие офицеры ЦРУ и МИ-6, секретной разведывательной службы МИД Великобритании. Более радикально настроенные канадцы предпочли продолжить поддержку СУН.

В конце января 1989 года надежный человек из Парижа сообщил Сивоконь, что сын Павла Жукотского Андрей прислал в несколько французских издательств фотокопии из личного архива Алексея Толстого с предложением опубликовать его книгу с разоблачением деятельности группы «С». Сивоконь помчалась к Мельничуку и стала убеждать его, что архив у Жукотского надо выкупить либо «нейтрализовать» его нынешнего владельца.

– Публикация архива будет смерти подобна! – заверила Сивоконь.

Мельничук, контролировавший финансовые потоки из Канады, выделять средства на выкуп архива отказался.

Откинувшись в кресле, он выслушал Сивоконь, неспешно раскурил кубинскую сигару и сказал:

– Ты хочешь выкупить архив за наши общие деньги? Память отца для тебя дороже борьбы за свободу? Не подскажешь, кто был твой отец, чем он прославился? Могу напомнить. Твой папочка до войны был бандитом, грабившим советские учреждения и зажиточных граждан. В 1941 году его поймали и посадили в львовскую тюрьму. Перед приходом немцев жители Львова восстали против советской власти и освободили заключенных. Момент первый: всех идейных борцов с советской властью каратели из НКВД расстреляли перед отступлением, а твоего папочку оставили. Почему? Да потому, что он был обычным уголовником, бандитом, а к бандитам советская власть всегда была снисходительна. Чем занялся твой отец после освобождения? Он стал соратником Степана Бандеры или начал формировать из местных жителей батальоны для отправки на фронт? Ничего подобного! На целый год он ушел в подполье и неизвестно чем занимался.

Мельничук выпустил дым в лицо опешившей Сивоконь и продолжил:

– В декабре 1942 года Ян Сивоконь сколотил отряд из уголовников, втерся в доверие к коменданту Львова и был направлен на борьбу с партизанами. Два года он искал партизан по лесам, но так и не нашел. Сочувствующие нашему движению сотрудники львовского управления КГБ подняли архивы и с удивлением узнали, что группа «С» в боестолкновениях с партизанами или отрядами Армии Краевой[9] не участвовала. Чем же они занимались? Тем же, чем и до войны, – грабили мирных жителей.

В 1943 году твой отец был вынужден дать отчет о своей деятельности, а рапортовать было не о чем. Тогда он приказал расстрелять всех до единого жителей одной из деревень и заявил, что в этой деревне была крупная партизанская база. Ему не поверили, предложили лично явиться в львовское управление гестапо. Почуяв, что запахло жареным, твой отец повел группу «С» в рейд по тылам немецких войск. Десятки сожженных деревень, сотни расстрелянных крестьян и ни одного боя с настоящим противником.

Летом 1944 года группа «С» была зажата между немецкими войсками и наступающими силами Красной Армии. Чтобы не попасть между молотом и наковальней, Ян Сивоконь вступил со своим отрядом в бригаду Дирлевангера и принял участие в подавлении Варшавского восстания.

После войны по приказу Сталина началось расследование преступлений, совершенных немецкими войсками. Быстро выяснилось, что кровавый рейд группы «С» к немцам отношения не имеет. По личному указанию Берия материалы расследования рейда группы «С» были засекречены. Советское правительство не могло открыто заявить, что украинские и белорусские села жгли не фашисты, а советские граждане украинской национальности. Все бы ничего, все бы кануло в Лету, но член правительственной комиссии Алексей Толстой снял копии с секретных материалов и поместил их в свой личный архив. Сын его бывшего секретаря решил заработать на публикации этих материалов. Ты предлагаешь их выкупить. Зачем? Чтобы никто на свете не узнал, что твой отец вовсе не герой освобождения Галичины, а обычный бандит? Софья, память об отце – святое дело, но это нас не касается. Если архивные материалы будут опубликованы, никакого ущерба нашему движению они не нанесут. Какая разница, кто повинен в массовых убийствах: эсэсовские каратели или одуревшие от безнаказанности бандиты? Твое имя, без сомнения, будет опозорено. Ян Сивоконь расстреливал не только коммунистов и поляков, он и своих, галичан, не щадил.

– Если архив опубликуют, мы лишимся финансирования, – пришла в себя Сивоконь. – Наши западные партнеры не станут материально поддерживать наследников группы «С».

Мельничук приподнялся в кресле, ткнул кончиком сигары в сторону Сивоконь:

– Ты, Софья, себя и наше движение не отождествляй! Мы к кровавому рейду твоего папаши отношения не имеем.

– Вот ты как заговорил! – вскочила с места Сивоконь. – Я требую созвать совет нашей организации…

Разгорячившаяся Софья Яновна обернулась и увидела секретаря правления «Союза украинского наследия». С подленькой улыбочкой ее бывший подчиненный протянул решение совета СУН.

– Вы решили присоединиться к «центристам-традиционалистам»? – воскликнула Сивоконь.

– Западные кураторы платят в разы больше, чем недобитые эсэсовцы из Канады, – пояснил Мельничук. – Дочитай решение до конца. Мы постановили исключить тебя из рядов нашей организации как человека, не заслуживающего доверия.

В тот же день Сивоконь увезли на Скорой помощи» с сердечным приступом. В больничной палате повышенной комфортности у нее было время разобраться в событиях последних дней и прийти к неутешительному выводу: организация, созданная при ее непосредственном участии, решила отказаться от вооруженной борьбы и присоединилась к киевским болтунам, поставившим главной целью занять как можно больше мест в Верховном Совете Украинской ССР.

Преданная соратниками Софья Яновна не впала в отчаяние, не стала рыдать ночами в подушку. Она решила бороться, не дать какому-то проходимцу опозорить имя ее прославленного отца.

Немного придя в себя, Сивоконь вызвала сына и велела забрать ее из больницы.

– Ты что, мама! – ужаснулся сын. – С твоим диагнозом надо еще как минимум месяц лежать…

– Заткнись! – прорычала сквозь зубы старая подпольщица. – Запомни: я лучше умру в борьбе от разрыва сердца, чем буду гнить на этих больничных подушках, пропахших безысходностью и лекарствами. Если я не смогу отвести беду от нашей семьи, то не только меня будут в грязи полоскать. Тебе с Оксаной тоже достанется.

31

Софья Сивоконь окончила экономический факультет Ивано-Франковского института нефти и газа. Несколько лет работала вахтовым методом на газовых промыслах Западной Сибири, занималась преподавательской деятельностью во Львове. Вышла замуж, родила сына Юрия и дочь Оксану. Детей Софья Яновна воспитывала в националистическом духе. Память о Яне Сивоконе была в ее семье священной и неприкосновенной.

Муж Софьи Яновны был человеком аполитичным, о независимости Галичины серьезно не мечтал. Дочь пошла в него. Она никогда не спорила с матерью, но от участия в общественно-политической деятельности уклонялась. Юрий Сивоконь был не менее ярым националистом, чем мать, но придерживался центристских позиций. Из-за разногласий в методах действия и борьбы между матерью и сыном постоянно вспыхивали ссоры.

Позиция Юрия была продиктована влиянием иностранных разведок, действующих на Украине под видом некоммерческих организаций и обществ украинско-немецкой и украинско-английской дружбы. Куратор от ЦРУ, выступая перед избранными представителями западноукраинских националистов, сказал прямым текстом:

– Наша задача – разжечь по периметру СССР цепь межнациональных конфликтов, которые расшатают центральную власть, вызовут взаимное недоверие между народами Советского Союза и послужат сигналом к подъему национально-освободительных движений на Украине и в Прибалтике. Пока в Закавказье и Средней Азии будут бушевать мятежи, здесь, в Галичине, вы сможете в спокойной обстановке заниматься агитационной и культурно-просветительской деятельностью. Ни о каких переменах в государственном устройстве не может быть и речи, пока количество сторонников независимости не достигнет критических значений. Добиться этого можно только путем агитации и усиления влияния католической церкви.

Софья Сивоконь, узнав, что сын перешел на сторону «центристов» и «традиционалистов», назвала его трусом и предателем. Юрий не собирался сдаваться:

– Мама! Ты стала подпольщицей в пятнадцать лет! Не подскажешь, чем ты занималась после хрущевской амнистии? Лозунги на заборах рисовала или оружие в схронах с места на место перекладывала?

– Ты – безмозглый червяк и подонок! – воскликнула уязвленная в самое сердце Софья Яновна и на некоторое время перестала общаться с сыном.

В 1987 году Юрий по направлению львовского филиала общества украинско-английской дружбы уехал в Лондон, где должен был оттачивать журналистское мастерство. Вместо скучных занятий по написанию статей и эссе Юрий Сивоконь прошел специальную подготовку в секретном центре МИ-6. Английские инструкторы учили его агентурной работе, организации антиправительственных митингов и подрывной деятельности. После возвращения из Англии куратор из МИ-6 направил Юрия в Карабах – разжигать армяно-азербайджанский конфликт.

– Пока полыхает Карабах, на Западную Украину у Москвы не будет времени, – напутствовал его англичанин. – В Степанакерте взаимодействуй с руководством «Крунк». Они помогут тебе быстрее войти в курс дела.

Агента Странника Сивоконь завербовал в январе 1989 года по наводке мужчины по имени Шабо. Особых усилий для привлечения слушателя Дальневосточной высшей школы МВД СССР на свою сторону не потребовалось. Странник с детских лет был сторонником независимости Украины и жаждал перед ее отделением от Советского Союза «набрать очков», чтобы впоследствии занять солидную должность в правоохранительных органах молодой республики.

После выхода Софьи Сивоконь из больницы между ней и сыном произошел жесткий разговор. Юрий был категорически против авантюрной затеи матери. Софье Яновне пришлось прибегнуть к последнему аргументу.

– Или ты поможешь мне, или считай, что я тебе – не мать! – глядя в глаза Юрию, сказала Сивоконь. – Я жила памятью об отце все эти годы и сейчас не позволю превратить его из борца за народное дело в обычного уголовника. Я должна или выкупить архив, или украсть его, или ликвидировать Жукотского. Если ты не поможешь мне, я задушу этого подонка голыми руками и остаток дней своих проведу в хабаровской тюрьме.

Юрий понял, что мать не переубедить, и решил помочь ей. Софья Яновна и сын проанализировали имеющиеся в их распоряжении силы и средства и пришли к неутешительному выводу – на помощь соратников полагаться не приходилось. Националистические движения Украины, как легальные, так и подпольные, располагали разветвленной агентурой во всех частях Советского Союза. Перейдя под контроль разведок западных стран, украинские националисты утратили самостоятельность. Без одобрения заграничных кураторов они и шагу боялись ступить, чтобы не лишиться финансирования. История давно минувших дней в Лондоне или Вашингтоне никого не интересовала. Во времена перестройки вскрылось, что массовое убийство жителей белорусской деревни Хатынь совершили вовсе не полевые части СС, а украинские националисты, организационно входящие в батальон Дирлевангера. Что-то изменилось после правдивых публикаций об этих событиях? Ничего. Так же ничего не могло изменить обнародование сведений из архива Алексея Толстого.

– Будем действовать на свой страх и риск, – сделал вывод Юрий. – У меня в Хабаровске есть люди, на которых можно опереться.

После победы в войне и до хрущевской амнистии осужденных бандеровцев отправляли отбывать наказание в исправительно-трудовые лагеря Сибири и Дальнего Востока. О том, как сыто и вольготно они жили в местах лишения свободы, с нескрываемой завистью писал Александр Солженицын в повести «Один день Ивана Денисовича».

Отбыв срок или получив освобождение по амнистии, бандеровцы большей частью вернулись на родину, некоторые остались в Сибири и на Дальнем Востоке. За годы, проведенные в лагерях или среди русских, бывшие бандеровцы своих убеждений не изменили. Первым тостом у них неизменно был «Смерть москалям!». Детей они старались воспитать в духе преданности Галичине, но это, как правило, не удавалось. Дети научились произносить традиционный тост, а за дело независимости родины предков бороться не желали. От самих бывших заключенных толку было мало – возраст, болезни. Единственное, чем они могли помочь, это предоставить жилье и проводить по городу в нужное место.

– Я передам тебе на связь моего самого ценного агента, – успокоил мать Юрий. – Список наших соратников в Хабаровске у меня есть, но с них толку, сама понимаешь, никакого. Теперь давай определимся, какими средствами мы можем располагать.

– Я, как чуяла, в прошлом году продала фамильные драгоценности полякам. Часть оплаты взяла долларами, часть – рублями.

Во время рейда Ян Сивоконь посылал семье ювелирные украшения, старинные иконы, немецкие рейхсмарки и советские рубли – основное средство платежей на оккупированной части СССР. После разгрома Германии марки пришлось сжечь, золото и иконы спрятать. На рубли, награбленные командиром группы «С», семья Сивоконь смогла выжить в трудные времена и даже неплохо обустроиться при новой власти.

– Жукотский – хитрый тип, – сказал Юрий. – Если он решил свалить за бугор, то потребует за архив средства в иностранной валюте. Наличные доллары он не возьмет. Уголовную статью за валютные махинации еще никто не отменял. За архив он предложит открыть ему счет в одном из банков Парижа или Брюсселя, так что доллары пускай остаются в тайнике. Наличных рублей тебе много не понадобится. Если Жукотский потребует оплату в рублях, то сделку купли-продажи мы проведем не в Хабаровске, а на нейтральной территории.

– Я не желаю бедствовать в дороге и на Дальнем Востоке, – возразила Сивоконь. – С собой я возьму две тысячи. На неделю-другую должно хватить.

– У меня есть подарок для нашего друга Странника – турецкий свитер с узором. Вот его фотография, она послужит паролем при встрече.

Недолечившаяся Софья Яновна прилетела в Москву. При переезде на такси в аэропорт Домодедово ее автомобиль попал в дорожно-транспортное происшествие. Никто не пострадал, но пришлось дожидаться экипажа ГАИ для составления протокола. На свой рейс Сивоконь опоздала и была вынуждена перебраться в аэровокзал, где шансов купить билет было больше. Но билетов не было! Как и Воронов, Софья Яновна зависла в Москве в ожидании свободного места.

В первый же вечер Сивоконь поселилась в гостинице рядом с аэровокзалом. Она дважды видела Воронова в очереди в кассу, но подходить не стала. В ее планы не входило продолжать знакомство со случайным попутчиком.

На четвертый день администратор гостиницы объявила, что в Москву прибыла большая группа иностранных туристов, места для которых были забронированы заранее. Сивоконь попробовала «договориться», дать взятку, но администратор даже слушать ее не захотела. Пришлось Софье Яновне перебираться в аэровокзал.

В ожидании открытия транзитной кассы она нашла свободное место в углу. Рядом с ней сел мужчина азиатской внешности, с другой стороны спал неряшливо одетый молодой человек. К приходу Воронова Сивоконь почувствовала боль в груди, рассосала валидол, но тяжесть в области сердца не проходила.

«Если я на время потеряю сознание, мою дамскую сумочку могут украсть, и я останусь без денег в чужом городе», – подумала Софья Яновна, осматривая подозрительных мужчин, спящих в креслах напротив.

Сивоконь сделала из ручек сумочки петлю, просунула в нее руку и почувствовала, что ей становится все хуже и хуже.

«Дождусь открытия кассы и поищу медпункт», – решила она.

Когда напротив Сивоконь сел Воронов, ей стало совсем плохо: начали отниматься руки, по груди разлился неприятный холод.

– Достань из сумки таблетки, – тихо, одними губами, попросила она Воронова.

Перед Виктором была женщина, намертво прикрепившая к себе дамскую сумочку. Под ногами у нее стояла большая дорожная сумка с надписью «Спорт». Воронов понял, что у его случайной попутчицы сердечный приступ, и полез за таблетками в сумку с надписью «Спорт». На первый взгляд в действиях Воронова не было логики – кто же хранит таблетки в дорожной сумке? Но, с другой стороны, дамская сумочка была у Сивоконь в руках, и она сама могла достать оттуда лекарство. Софья Яновна так бы и сделала, но руки перестали ее слушаться, сознание начало меркнуть.

Воронов раскрыл молнию на сумке. Поверх женского белья лежал блокнот, точно такой же, как у львовского «корреспондента». Из блокнота выглядывал уголок фотографии.

Забыв о таблетках, Воронов достал фото и чуть не присвистнул от удивления. Мужчины на фотокарточке были ему хорошо знакомы. Виктор поднял голову, посмотрел в глаза Сивоконь и понял, что таблетки ей больше не понадобятся. Глаза у женщины остекленели, грудная клетка не поднималась, руки безвольно повисли.

Воронов посмотрел на соседей. Все спали. Кончины Сивоконь никто не заметил.

Виктор еще раз всмотрелся в глаза Софьи Яновны. Они начали мутнеть, из груди женщины вырвался последний выдох – это агонизировали мышцы тела, непроизвольно сокращаясь в последний раз. Воронов подхватил дорожную сумку Сивоконь и пошел на выход. Если бы его остановил милиционер и спросил, зачем он украл багаж у тучной женщины, Виктор бы изумился:

– Кто украл? Я? Господь с вами, товарищ милиционер! Софья Яновна попросила меня отнести сумку в камеру хранения. Я с тетей Софьей Сивоконь с детства знаком. Можете у нее сами спросить. Что? Она умерла? Вот трагедия-то! Надо будет ее сыну сообщить.

Бодрым шагом Воронов прошел в дальний конец автостоянки аэровокзала. Нудный мелкий дождик прекратился. Стемнело. Виктор нашел уединенную лавочку, аккуратно, вещь за вещью, выложил на нее содержимое сумки Сивоконь. Кроме блокнота, в ней оказалась картонная канцелярская папка с бумагами, нарядный турецкий свитер в полиэтиленовой упаковке, женские вещи, полотенце, умывальные принадлежности. Краем глаза Воронов заметил, как к нему из темноты подошли двое местных бичей. От одного из них так разило мочой, что его приближение не могло остаться незамеченным. Бичи, немолодые мужики, потрепанные жизнью и суррогатами спиртного, остановились в шаге от Воронова.

– Все ошмонал? – спросил один из них. – Нам ничего не оставил?

Воронов ногой оттолкнул от себя сумку Сивоконь:

– Все забирайте! Сумка тоже ваша.

Бичам не надо было предлагать дважды. Они покидали вещи Сивоконь в сумку и почти бегом скрылись в темноте. Свитер оставили.

«Местные бродяги приняли меня за вокзального вора, – догадался Воронов. – В преступной иерархии безобидные маргиналы стоят на самой нижней ступени. Их удел – воровать по мелочи да пустые бутылки собирать. Свитер они тронуть не осмелились, сочли его за мою законную добычу. Зато бюстгальтер и женские трусы огромного размера забрали не глядя! Что они будут с этими поношенными трусами делать? Любимым чувихам подарят? Впрочем, мне до бичей и их подруг нет никакого дела».

Виктор посмотрел на свитер, содрал с него полиэтиленовую упаковку, сунул в сумку.

«Не оставлять же его на лавочке! – подумал он. – Придется взять».

Выбросив обертку от свитера в мусорный контейнер, Воронов избавился от важной улики. На упаковке могли и должны были остаться отпечатки пальцев Сивоконь. Без упаковки свитер и Софью Яновну больше ничего не связывало.

Воронов перешел на лавочку у входа в аэровокзал, полистал папку с бумагами. Вспомнил телефон, который оставил для связи Колиберенко, позвонил за две копейки из телефона-автомата. Ответил оперативный дежурный. Виктор сообщил, что он от Колиберенко и у него есть важная информация. Дежурный уточнил место, где находится Воронов, и попросил подождать.

– Наш человек будет в ярко-красной куртке с капюшоном, встанет слева от входа.

Виктор вернулся в аэровокзал. Очередь в транзитную кассу уже разошлась. В дальнем углу, где осталась Сивоконь, суетились врачи, милиционеры отгоняли в сторону любопытных. Пропажу дорожной сумки у Софьи Яновны никто не заметил.

Милиционеры, увидев в дамской сумочке пачки денег в банковской упаковке, остальной багаж искать не стали, решили, что пожилая дамочка путешествовала налегке, приобретая все необходимое по мере надобности за наличный расчет.

Через час у крыльца появился спортивного вида мужчина лет тридцати. Воронов подошел, поздоровался.

– Я от Колиберенко, – сказал Виктор заветную фразу.

Мужчина отвел его в сторону, достал пять фотографий офицеров в форме внутренних войск.

– Найди среди них Колиберенко, – предложил незнакомец.

– Вот он, – Виктор выбрал из фотографий нужную. – Зовут Николай Николаевич, звание – подполковник.

– Среди генералов выбери тех, кого видел в Карабахе.

Фотографий было шесть. Виктор узнал только генерала Старикова, командовавшего зимой оперативной группой войск в НКАО и Агдамском районе Азербайджана.

– Вот этого генерала ты разве не видел? – заподозрил неладное незнакомец. – Еще раз посмотри, не узнаешь?

– Нет! Я никогда не встречал этого генерала.

– Молодец! – похвалил незнакомец. – Ты не мог его видеть в НКАО. Этот генерал трагически погиб пять лет назад. Теперь скажи, почему от тебя псиной несет? Ты сколько дней тут прожил? Пять суток? Силы небесные! Так ты неплохо выглядишь! За пять суток здесь я бы коростой покрылся и хрюкать начал. Тебе куда лететь?

Воронов посмотрел вдаль, представил, какие города будут лежать на более-менее прямой линии от Москвы до Хабаровска, и перечислил все крупные города к востоку от Омска.

– Ни фига себе география! – удивился незнакомец. – Поехали, тебе надо привести себя в божеский вид, а там что-нибудь придумаем. Ты вшей не нахватался?

– Вроде нет, – неохотно ответил Виктор и почувствовал, что засыпает.

Уставший организм требовал отдыха. Пять суток жизни на аэровокзале и в городе вымотали молодого здорового мужчину. Для тучной немолодой Сивоконь хватило всего одного дня, чтобы сердце дало последний сбой. Молодость – великая сила! Ни за какие деньги ее назад не вернешь.

По ночной Москве незнакомец, представившийся капитаном разведки внутренних войск Никитой Павловичем, привез Воронова на неприметном УАЗе в расположение воинской части. Прапорщик с повязкой «дежурный» проводил его в общежитие для холостых офицеров, велел раздеться догола и идти в душ. Перед помещением с душевыми кабинками солдат срочной службы очень коротко постриг Воронова, протянул ему солдатские трусы, майку и полотенце.

Виктор с наслаждением чуть ли не целый час отмывался, тер себя мочалкой, побрился заботливо предложенной безопасной бритвой. На выходе тот же солдат дал ему гимнастерку без погон, солдатские бриджи и плетеные кожаные казарменные тапочки. Прапорщик проводил Виктора в круглосуточно работающую столовую. За одним из столов сидели офицеры, пили кофе. Появление неизвестно кого в солдатской форме с тапочками на ногах офицеров не заинтересовало. Мало ли кто мог прибыть с опасного задания! Любопытствовать в этой воинской части было не принято.

Воронов наелся досыта горячей пищи и прямо за столом стал клевать носом. Прапорщик проводил его в спальное помещение. Виктор лег на кровать с чистыми простынями, накрылся одеялом и тут же уснул. Добытые им документы разведчики расшифровывали всю ночь. Личные вещи Воронова они не проверяли и фотографию двоих мужчин, запечатленных на входе на степанакертский городской рынок, не видели. Воронов спрятал ее в боковой карман сумки, застегивающийся снаружи.

32

Утром Воронов обнаружил свои вещи выстиранными, высушенными и выглаженными. Сверху лежали его служебное удостоверение и портмоне с жалкими остатками денег. Кто привел одежду Виктора в порядок, он не стал спрашивать. Судя по всему, в этой воинской части давно был отработан алгоритм встречи вернувшихся с задания разведчиков. Где располагалась воинская часть, Виктор даже не мог предположить – его привезли сюда уставшего, ночью, по незнакомому городу.

После завтрака появился Никита Павлович в повседневной форме капитана внутренних войск.

– С билетами полный швах, ничем помочь не можем. Но сегодня вечером в Новосибирск вылетает генерал Антонов. Он согласен взять тебя на борт. Полетишь?

– Конечно, полечу! – обрадовался Воронов. – Я даже стоя в Новосибирск полечу, лишь бы из Москвы вырваться.

Капитан проводил гостя к подполковнику, который не пожелал представиться.

– Закуривай! – предложил подполковник. – Что ты знаешь о писателе Алексее Толстом?

В другой ситуации Виктор решил бы, что незнакомый офицер издевается над ним, но в свете последних событий с выводами спешить не стоило.

– У меня, наверное, какой-то перекос в образовании, – признался Виктор. – Я не читал «Тихий Дон» Шолохова, «Поднятую целину» видел только по телевизору. «Молодую гвардию» мы изучали в школе. Для ответа на уроке вполне хватало выдержек из романа, напечатанных в учебнике литературы. Я никогда не мог понять творчество Маяковского, а роман Алексея Толстого «Петр I» я прочитал от корки до корки еще подростком. В этом произведении напечатаны шесть нецензурных слов с точками вместо букв посередине, но хватает и слов без точек. С седьмого класса помню монолог Петра о боярах: «Сидят на старине – жопа сгнила!» Я после этой фразы и слов с точками всего Алексея Толстого в домашней библиотеке перечитал. Хотя нет, вру. «Гиперболоид инженера Гарина» и «Аэлиту» я прочел еще в шестом классе.

– Ты заметил, что роман «Петр I» не закончен?

– Он обрывается на середине. Многие сюжетные линии не закончены, и вообще неизвестно, какую судьбу уготовил автор второстепенным героям.

– Алексей Толстой был не только величайшим писателем нашего времени, но еще и известным общественно-политическим деятелем. По заданию советского правительства он принял участие в работе Правительственной комиссии по расследованию злодеяний, совершенных немецко-фашистскими захватчиками. Почти весь 1944 год Толстой был в разъездах, работать над романом «Петр I» у него просто не было времени. Алексей Толстой принял участие в расследовании расстрела польских военнослужащих в катынском лесу, в преступлениях, совершенных фашистами на Северном Кавказе, и в расследовании рейда группы «С». В состав правительственных комиссий Алексей Толстой вошел как представитель советской культуры, как человек, хорошо известный на Западе своей честностью и объективностью. Не будем касаться катынского дела и Северного Кавказа, поговорим о рейде группы «С». Ознакомься со справкой об этом рейде.

Воронов прочел два листа машинописного текста. Подполковник забрал справку и продолжил:

– Во время работы комиссии выяснилось, что личный состав группы «С» состоял из украинских националистов, в основном из бывших уголовников, освобожденных немцами из советских тюрем. Руководил группой Ян Сивоконь, отец твоей случайной знакомой. Результаты расследования почти сразу были засекречены. Берия был категорически против обнародования правды о рейде. Ради единства народов СССР он велел сфальсифицировать выводы комиссии и указать в итоговом документе, что костяк группы «С» составляли немцы, а не галичане.

Алексей Толстой еще во время работы комиссии понял, какие выводы сделает комиссия, и велел своему помощнику Жукотскому изготовить копии некоторых документов, в основном допросов очевидцев и архивных материалов львовского гестапо. Заметь, во время работы комиссии Ян Сивоконь был еще жив. Он застрелился в апреле 1945 года.

Алексей Толстой узнал, что он смертельно болен во время работы комиссии. Дни его были сочтены. Возможно, на пороге вечности он решил остаться в памяти потомков не только как гениальный писатель и публицист, но и просто как честный человек, решивший донести до нас правду о рейде группы «С».

Алексей Толстой умер в феврале 1945 года. Архив его перешел в общественное достояние. Часть архива Жукотский по указанию Алексея Толстого спрятал. В конце 1940-х годов начались гонения на евреев. Павел Жукотский был осужден как английский шпион и отправлен отбывать наказание в Хабаровский край. После кончины Сталина он был реабилитирован, но в Москву возвращаться не стал, остался на Дальнем Востоке.

До перестройки и гласности о второй части архива никто не знал. После смерти Павла Жукотского его сын Андрей решил продать архив на Запад. Он предложил нескольким французским издательствам либо опубликовать его книгу, основанную на исследовании архива Алексея Толстого, либо самим подготовить материал к публикации. К Жукотскому в июне этого года приезжал представитель одного парижского издательства, но они не договорились о цене и расстались ни с чем.

Где Жукотский хранит архив, неизвестно. Рукопись без подлинных архивных материалов ценности не представляет – мало ли кто что может нафантазировать в наше время! В общих чертах расклад сил тебе понятен?

Теперь о твоей знакомой. Судя по документам, которые ты передал нам, она собиралась выкупить архив у Жукотского либо похитить его. Софья Сивоконь – известная националистка. Она даже фамилию в браке не поменяла, чтобы не утратить духовной связи с отцом. Поездка в Хабаровск – ее личная инициатива, не поддержанная ни одной националистической группировкой. С собой у Сивоконь было зашифрованное письмо от ее сына к Страннику с требованием оказать матери полное содействие и выследить, где Жукотский прячет архив. Ты не догадываешься, кто этот человек? По смыслу письма, он учится с тобой в одной школе.

Воронов подумал секунду и покачал головой:

– Нет, не знаю.

– Дело твое, – не стал настаивать подполковник. – Мой тебе совет: не увлекайся личной местью, не геройствуй, не ищи приключений на свою голову и, самое главное, держись подальше от архива. О его существовании известно КГБ, а эти ребята очень ревностно относятся к вмешательству в их дела. Мы тебе помочь ничем не сможем. Архив пытались продать за границу. Это сфера деятельности КГБ, а не разведки внутренних войск. У Сивоконь был при себе зашифрованный список с адресами «спящих» агентов националистов на Дальнем Востоке. Список нам пригодится, все остальное – вне нашей компетенции. Теперь ты можешь сказать, почему ты не хочешь назвать изменника?

– Если сын Сивоконь написал зашифрованное письмо Страннику, то он должен был рассказать матери, как его найти. В ее возрасте я бы не стал полагаться на память, лучше записать данные человека, с которым предстоит встретиться.

– Фотографию Странника ты себе оставил? Сивоконь пишет, что его мать предъявит некое фото, которое послужит паролем.

– Вам известно, что у нас во время событий в Дашбулаге пропал слушатель?

Подполковник кивнул:

– Конечно!

– Мой однокурсник Грачев заподозрил изменника в наших рядах и исчез. Я подозревал в его гибели двух парней, которые были в ночь исчезновения Грачева на КПП. Сейчас я понял, что ошибался. Мало того, Грачев был не прав! Агент Странник никогда не был ни на КПП, ни в поселке Дашбулаг. Он вообще из Степанакерта никуда не выезжал. Необходимости не было, – Воронов посмотрел в глаза собеседнику. – Когда я увидел его фотографию, у меня за доли секунды пролетел каждый день в НКАО, и я не мог ни за что зацепиться! Я ел с ним один хлеб, пил один спирт, и, если бы мне кто-то сказал, что он – враг, я бы ни за что не поверил. За две командировки в Карабах, за все время учебы он ничем не выдал себя. Хотя был один примечательный момент… Его отец переводит с русского на литературный украинский язык произведения украинских писателей, родным языком не владеющих. С другой стороны, ну и что, что переводит? Мало ли у кого какие корни. У того же Колиберенко украинская фамилия, и украинским языком он владеет в совершенстве.

– Дед Колиберенко жил в Виннице, там же родился его отец. Деда убили националисты в 1941 году. Отец скончался после войны от ран, полученных во время боев в Закарпатье.

– Я не знаю, что делать, – честно признался Воронов. – Я не могу обвинить человека только на основании какой-то фотографии, сделанной у степанакертского рынка. На фото он стоит с Шабо, явно позирует фотографу. Кто знает, быть может, есть десяток-другой фотографий, где я стою с Шабо. На рынок я с ним, конечно, не ходил, но на крыльце кинотеатра «Октябрь» или десятой школы Степанакерта мы частенько стояли вдвоем. Фотоаппаратом с длиннофокусным объективом нас можно было из дворов у кинотеатра снять или от школьного забора запечатлеть. Делов-то! Сиди в машине да щелкай кадр за кадром.

– Юрий Сивоконь решил перестраховаться и не назвал матери настоящего имени Странника. Мало ли что в дороге может случиться! Утрата данных агента – серьезное происшествие, способное создать угрозу для всей бандеровской сети в Хабаровске. Юрий договорился с мамой, что по приезде она позвонит ему и узнает имя Странника. Про то, что он учится в твоей школе, мы знаем, а кто именно этот человек – нет.

Подполковник рассказал Воронову, как Сивоконь должна была связаться с агентом, и еще раз посоветовал не лезть в это дело.

– Отомстить за гибель товарища в рамках закона ты не сможешь, а если будешь действовать на свой страх и риск, то сам сядешь в тюрьму, – подвел итог подполковник.

Воронов пообещал для вида, что согласен с доводами старшего товарища, а про себя подумал: «Странник не только от Грачева избавился, он бы и меня в тюрьму упек, если бы я вовремя из Карабаха не уехал».

Перед отъездом на аэродром прапорщик-хозяйственник выдал Воронову солдатский вещмешок с сухим пайком на четверо суток.

– Порядок есть порядок! – объяснил прапорщик. – После прибытия в часть ты был зачислен на временное довольствие, а при убытии из части должен получить сухой паек. Распишись в ведомости о получении довольствия.

– Зачем мне сухой паек на четверо суток, если я на самолете полечу? – удивился Виктор.

– По мне, хоть на коне скачи! – объяснил хозяйственник. – Срок пребывания в дороге рассчитывается по времени следования пассажирского поезда от Москвы до пункта назначения. До Новосибирска ехать почти четверо суток. Еще вопросы есть?

Вопросов не было. Воронов развязал мешок, перебрал содержимое. В нем были четыре коробки с сухим пайком. В каждой коробке был набор продовольствия, позволяющий военнослужащему сутки обходиться без получения питания из полевой кухни.

В стандартный набор входили банка тушенки весом 325 граммов, две банки рисовой каши с мясом, плоская металлическая банка с колбасным фаршем, пачка галет, бумажный сверток с ржаными сухарями, пакетик чая, соль и сахар. Ложки или приспособления для вскрытия банок не было. Подразумевалось, что ложка у бойца всегда своя, а консервную банку можно открыть пряжкой солдатского ремня. Сухари в пайке выглядели анахронизмом, но Министерство обороны менять их на свежий хлеб отказывалось.

Отдельно прапорщик положил четыре пачки сигарет без фильтра и коробок спичек – все в точном соответствии с нормами довольствия рядового и сержантского состава Советской армии. В ГСВГ солдатам выдавали сигареты четырех видов: «Гуцульские», «Северные», «Донские» и «Охотничьи». «Гуцульские» сигареты были откровенной гадостью, «Донские» – слишком крепкие, «Северные» оставляли неприятный вкус во рту, а сигареты «Охотничьи» не брезговали курить даже прапорщики и сержанты сверхсрочной службы. Воронову в дорогу положили сигареты «Охотничьи».

«Меня собрали по высшему разряду, – оценил Воронов. – Даже вещмешок подарили, вернее, списали, как убывающему из списков части военнослужащему».

Около шести часов вечера Як-40 с генералом Алексеевым на борту вылетел с военного аэродрома в Подмосковье. Внешне самолет ничем не отличался от своих гражданских собратьев. Даже регистрационные знаки на борту были аэрофлотовскими, а не ВВС. Салон авиалайнера был переделан. Передняя часть его была отделена перегородкой. В ней находились кресла повышенной комфортности, стол для совещаний и места для сопровождающих лиц. В хвостовой части самолета были полки для багажа, кухня и места для обслуживающего персонала. Воронова посадили в хвосте, и он тотчас после взлета уснул. За час до посадки Воронову предложили стандартный аэрофлотовский обед со спинкой курицы. Воронов, пользуясь случаем, спросил у стюарда, кому достаются куриные ножки и грудки. Стюард пожал плечами:

– Не знаю! Мы уже готовые комплекты получаем на базе питания.

– Генералу тоже кости достались? – не поверил Виктор.

– Для генерала предусмотрено особое меню, а его свита ест стандартные обеды.

При посадке Воронов вошел в самолет последним, а вышел из него первым, так что самого генерала Алексеева он не видел. Даже поблагодарить его не смог. Зато стюарду за два комплекта обедов Виктор с признательностью крепко пожал руку.

– Да ладно тебе! – смутился стюард. – Мы на следующий рейс новые получим.

В Новосибирске Воронов был около одиннадцати часов вечера. Автовокзал был уже закрыт до утра. Первого рейса междугородного автобуса можно было дождаться на железнодорожном вокзале или на улице, в сквере около автовокзала.

Виктор не стал экспериментировать с ночевкой в экстремальных условиях и поехал на вокзал. В час ночи через Новосибирск шел скорый поезд Москва – Иркутск. Воронов прикинул, что на поезде он быстрее доберется до дома, и купил билет. В плацкартном вагоне почти все пассажиры спали. Виктор нашел свое место, расстелил матрац на второй полке, дождался женщины-проводника.

– Хочу предложить выгодный обмен, – сказал Воронов проводнику. – Банка тушенки за комплект постельного белья.

Женщина велела подождать, сходила в купе проводников, пригласила Воронова войти. Виктор не мог оставить сумку без присмотра, вещмешок с продуктами также взял с собой.

– Что там у тебя? – спросил его мужчина-проводник. – Тушенка? Срок годности еще не вышел? Почему на банке цены нет?

– Армейская тушенка, изготовлена по спецзаказу.

– Выставляй все! – велел проводник.

Вскрыв коробку с сухим пайком, мужчина воскликнул:

– Ничего не меняется в Красной Армии! Как давали ржаные сухари, так и дают. Я двадцать лет назад служил. Колбасного фарша тогда не было, а в остальном паек не изменился.

Проводник надел очки, посчитал на бумажке.

– По восемь рублей за один комплект пойдет?

Воронов согласился с условием, что одну банку колбасного фарша он заберет с собой.

– Родителям покажу, – объяснил он. – У нас колбасного фарша в продаже никогда не было, родичи даже не знают, как он выглядит.

– Что у тебя еще есть? – спросил проводник.

– Турецкий свитер, новый. Себе бы оставил, да размер не подходит.

Проводник включил дополнительное освещение, осмотрел свитер, подергал этикетку на вороте.

– Сто восемьдесят рублей. Пойдет?

Виктор даже спорить не стал, забрал деньги, постельное белье и пошел спать. Домой Воронов приехал усталый до предела, но довольный. После общения с проводником у него появились деньги, чтобы раздать долги, да и подарки с собой привез! Не зря съездил, одним словом.

33

В начале октября главный редактор газеты «Львовский рабочий» вызвал корреспондента Юрия Сивоконя и дал ему задание написать заметку о скончавшемся накануне депутате Верховного Совета Украинской ССР Стеценко.

– Завтра его похороны, – напомнил редактор. – Твое присутствие обязательно.

По лицу начальника Сивоконь понял, что указание о его участии в похоронах поступило сверху и обсуждению не подлежит.

После траурной церемонии, когда присутствовавшие на похоронах стали расходиться, Юрия взял под руку незнакомый господин и попросил пройти в часовню, расположенную в восточной части кладбища. В часовне его ждал знакомый по портретам в газетах мужчина лет пятидесяти пяти с траурной ленточкой в петлице.

– Юрий Аскольдович, – сказал мужчина, – мы предлагаем вам избраться депутатом Верховного Совета вместо почившего Стеценко. Согласие Львовского обкома КПСС на выдвижение вашей кандидатуры уже получено. Но есть одно условие: ваша биография должна быть чиста, без намеков на сомнительное прошлое родственников по материнской линии. Вам понятно, о чем я говорю? К ноябрю мы подготовимся к выборам, а вы займетесь проходимцами, торгующими памятью вашего дедушки.

Сивоконь ушел с кладбища ошарашенный. Стать депутатом Верховного Совета означало войти в элиту общества, приблизиться к самому верху киевской власти. Депутаты Верховного Совета за участие в законотворческой деятельности зарплаты не получали, «трудились», так сказать, на общественных началах. При советской власти Юрий отказался бы от депутатского значка, но в 1989 году внутриполитическая обстановка в Советском Союзе поменялась. Коммунистическая партия утратила властные функции, перестала быть движущей силой советского общества. Реальная власть все больше стала переходить к депутатам всех уровней. В случае выхода Украины из состава СССР главой нового государства становился Председатель Президиума Верховного Совета Украинской ССР.

От перспектив взлететь на вершину власти закружилась голова. Сивоконь прекрасно понимал, что ему в Верховном Совете будет уготована участь марионетки, слепо исполняющей приказы львовского националистического движения. Но было одно но…

«Как только Верховный Совет проголосует за отделение Украины от СССР, я стану независимым депутатом и смогу культурно или матом послать куда подальше всех этих умников с газетных передовиц. Если полного отделения Украины не будет, то можно добиться широкой автономии для Галичины».

Сивоконь зажмурился и представил, как он возвращается во Львов главой автономии или председателем правительства. За это стоило побороться!

Он должен был лететь за телом матери в Москву. Деньги и документы Софьи Яновны были на месте, а дорожная сумка исчезла. Скорее всего, ее, воспользовавшись суматохой, украл кто-то из сидящих рядом пассажиров.

«Ну и черт с ним! – подумал Сивоконь. – Все записи были зашифрованы. Для воров они интереса не представляют. Надо просто забыть о первой неудавшейся попытке и начать все сначала, но уже не для удовлетворения прихоти мамочки, а для себя самого».

После смерти матери Юрий времени не терял. Из квартиры Софьи Яновны он забрал все, что могло представлять хоть какую-то материальную ценность. Сестре для успокоения души он дал тысячу рублей, остальные средства – деньги, золото, валюту, ювелирные украшения с драгоценными камнями – спрятал в тайнике у себя дома. Теперь пришло время воспользоваться сокровищами, награбленными Яном Сивоконем, для его же реабилитации.

В задумчивости Сивоконь разложил доллары на столе, пересчитал.

«Жукотский может запросить за архив гораздо больше, чем у меня есть, – подумал он. – Не проще ли одним выстрелом убить двух зайцев? Если Жукотский погибнет, то тайна архива Алексея Толстого исчезнет вместе с ним. Тайник, где Жукотский прячет архив, известен только ему. Нет Жукотского – нет архива».

Наутро Юрий стал собираться в дорогу. Вылет он запланировал на пятницу.

Мужа Оксаны Сивоконь в семье Софьи Яновны считали простодушным увальнем, деревенским простачком, который не видит дальше своего носа. Мать Оксаны как-то в сердцах сказала:

– Богдану в жизни на фиг ничего не надо: ни родины, ни флага, ни памяти предков. Ему бы нажраться от пуза, выпить стакан горилки да улечься на диван перед телевизором футбол-хоккей смотреть.

Богдан был крупным мужчиной высокого роста с пудовыми кулаками и добродушным лицом. Он родился и вырос в деревне. После женитьбы на Оксане он переехал в город, но душой остался там, где в загоне хрюкает откормленный кабанчик, а осенью, после сбора урожая, из отборной пшеницы гонят самогон, чистый, как слеза младенца, и крепкий, как гриб боровик в конце лета.

В среду Богдан попросил супругу:

– Посмотри, у меня тут, на голове, ничего нет?

Оксана, не заметив подвоха, погладила супруга по волосам.

– Нет тут ничего! – сказала с улыбкой.

Богдан выпрямился, изменился в лице и закричал:

– Нет, говоришь? А я думал, что рога выросли!

Богдан с размаху залепил жене такую пощечину, что она отлетела на диван и чуть не лишилась чувств.

– Ты, потаскуха, думаешь, мне ничего не известно? – прорычал разъяренный супруг. – Что ты в Баку делала? Ах да, помню! Твой братец попал под обстрел и чуть не погиб. Дружку его руку прострелили, а он так перепугался, что тебя для поддержки вызвал. С вокзала вы поехали в гостиницу, сняли два номера: двухместный – для мужчин, и одноместный – для тебя. Потом наступила путаница. Твой братец трое суток прожил у тебя в номере, а ты перебралась в двухместный номер, раненого утешать. Ты, часом, не забеременела в Баку? Учти, я чужого отпрыска воспитывать не буду.

Богдан прошел на кухню, залпом выпил стакан самогонки, вернулся к жене, потиравшей разбитую щеку.

– Запомни, сволочь! – продолжил он. – Я могу тебя до смерти забить, и любой суд меня оправдает. Не веришь?

– Прости меня, ради бога! – взмолилась Оксана. – Бес попутал…

– Заткнись! – оборвал ее муж. – Это не бес тебя попутал, а твой братец со своим дружком свел. Я до поры до времени не хотел сор из избы выносить и разборки устраивать, но больше из себя идиота делать не позволю. Куда делось наследство твоей мамочки? У тещеньки одних долларов было тысяч десять, где они? Все твой братец к рукам прибрал, все прикарманил! Я думал, он после похорон с нами поделится, а он сунул тысячу и сидит в двух квартирах, похохатывает.

Богдан подошел к жене, одной рукой поднял ее с дивана.

– Ну что, семьей будем жить или тебя из дома выгнать?

Оксана рухнула на колени.

– Только не бросай меня! – сквозь слезы запричитала она.

– Уймись! – приказал муж. – Заразу в дом не принесла, и на том спасибо! Я твоего любовника на куски резать не собираюсь. Было бы из-за кого сидеть! Наставила мне рога, ну и хрен с ним. Меня больше гроши интересуют. Куда это твой братец намылился? Не за кордон ли решил махнуть?

– Он архив хочет выкупить…

Оксана пересказала мужу разговор с братом.

– В честь чего я должен оплачивать его депутатство? – удивился Богдан. – Когда теща хотела все нажитое за память об отце спустить – это одно дело, а когда Юра решил на моем горбу в рай въехать – это уже совсем другой коленкор. Встань! – Богдан посмотрел жене в глаза. – Мы вместе или нет? – безапелляционно спросил он. – Если хочешь сохранить семью, будешь дудеть со мной в одну дуду, а я не успокоюсь, пока твой братец мне половину наследства не отдаст. Свою долю он пускай тратит как хочет, а мою вернет.

Вечером под присмотром мужа успокоившаяся Оксана дозвонилась до Юрия и договорилась о встрече. Богдан достал из кладовки двуствольное охотничье ружье, спилил на кухне стволы и приклад.

– Брату твоему у меня веры нет, так что придется подстраховаться, – объяснил он свои действия.

Оксана ничего не сказала. Она даже не поинтересовалась, откуда мужу известно о ее прелюбодеянии в Баку.

После телефонного разговора с сестрой Юрий принял меры предосторожности. По голосу Оксаны он понял, что у нее что-то случилось, и начал подозревать самое плохое – вмешательство в свои дела третьей силы.

Богдан пришел к шурину около одиннадцати часов дня. Разговор с самого начала пошел на повышенных тонах. Как Юрий ни старался убедить родственника, что, став депутатом, он осыплет золотом всю родню, ничего не получалось. Богдан твердо стоял на своем: «Половину наследства – мне!» Юрию надоело препираться с деревенским дуболомом, и он предложил Богдану покинуть квартиру. Шурин достал из холщовой сумки обрез, криво ухмыльнулся и направил стволы в грудь Юрию.

– Мы вдвоем, – сказал он. – Сейчас я жахну тебя из двух стволов и уйду. Врагов у тебя много, на меня никто не подумает, а денежки после твоих похорон сами ко мне отойдут.

Сивоконь лучше родственника владел собой.

– Так почему же сразу не стреляешь? – с насмешкой спросил он. – Соседи на работе, выстрела никто не услышит…

– Меня в деревне учили, что с родней надо вначале полюбовно договариваться, а кулаки в ход пускать только в крайнем случае. Так как насчет грошей и золотишка?

– Пошли!

Юра провел гостя в кабинет, сел за стол, отодвинул ящик.

– Ты что там нашариваешь? – встревожился Богдан.

– Ключи от квартиры матери забрать хочу, – удивился странному вопросу Юрий.

– А-а-а, тогда ладно!

Богдан опустил руку с обрезом. Сивоконь выхватил из ящика пистолет Макарова и, не прицеливаясь, выстрелил ему в грудь. Богдан рухнул на пол, но был еще жив. Юрий проворно подскочил к нему, приставил дуло к сердцу и нажал курок. Второй выстрел прозвучал не громче хлопка в ладоши. Богдан дернулся всем телом и затих.

– Каким ты был дебилом, таким и остался, – усмехнулся Сивоконь. – В наше время никому доверять нельзя, а ты повелся. В деньгах родни нет! Оксанку жалко, одной придется ребятишек поднимать. Но тут ничего не попишешь! Видит бог, я не виноват. Это он ко мне с обрезом пришел, а не я к нему.

Юрий прошел на кухню, выпил большую рюмку коньяка, закурил и в мгновение ока понял, как дальше действовать. План возник из ниоткуда, но был таким четким, словно Сивоконь продумывал его не один день.

С сигаретой во рту Юрий вернулся к трупу, хотел пнуть его со злости, но не стал. Домашние тапочки – неподходящая обувь для футбола.

– У, мразь, все карты мне перепутал! Но это к лучшему! Я наконец-то прозрел. На хрен мне не нужно ваше депутатство! Что оно мне даст? Ничего! А вам что даст? Независимость? Да здравствует свободная Галичина, священная и независимая республика!

Сивоконь со злости плюнул в лужу крови, натекшую из распростертого тела.

– Всю жизнь Галичина была нищими задворками Европы и сейчас процветающим краем не станет. Что может дать независимость стране, у которой нет ни природных ископаемых, ни энергетических ресурсов? Вся промышленность на москалях завязана, своего ничего нет! Хороша национальная идея, состоящая из кабанчика в стайке да бутылки горилки на столе. Не будет москалей, кого проклинать станете? Поляков, венгров, немцев?

После убийства Богдана политическая карьера Юрия закончилась, не начавшись. Вместе с душой шурина улетела в небеса и национальная идея, столько лет служившая Юрию путеводной звездой. Он прозрел и понял, что пора начинать новую жизнь – благополучного и законопослушного гражданина Франции или Бельгии. Путь к Эйфелевой башне лежал через Хабаровск.

«Мне надо не просто ликвидировать Жукотского, мне надо завладеть его архивом. Вернее, архивом Алексея Толстого, а не какого-то проходимца. С архивом я махну на Запад, выгодно продам его и заживу как у Христа за пазухой! Вовремя Богданчик с обрезом пришел, вовремя! Если бы не его алчность, я бы не решился выкрасть архив и продать его».

Мосты были сожжены, путь к отступлению отрезан. Началось время действия.

Сивоконь оставил труп там, где он лежал, и поехал в гараж. По дороге Юрий выбросил в первый попавшийся мусорный контейнер пистолет, с которого стер отпечатки своих пальцев. В гараже у Сивоконя был ящик с оружием, оставшимся с послевоенных лет. В ящике хранились два хорошо смазанных немецких автомата, три пистолета, патроны и несколько гранат.

У соседа по гаражу тоже был такой же ящик, и у другого соседа был. После разгрома бандеровского движения часть оружия бандиты спрятали по схронам в лесах, а часть перевезли в города и села Западной Украины.

Юрий осмотрел оружие и выбрал пистолет «Вальтер» полицейской модели. Пистолет был компактный, патронов для него было в достатке. Сивоконь снарядил два магазина, сунул пистолет за пояс брюк, вывел из гаража «Жигули» и поехал домой собираться в дорогу. В пути он подумал, что по уму надо бы заскочить к сестре и пристрелить ее, чтобы раньше времени не разболтала о его планах выкупить архив, но у сестры дома были дети! Три трупа в одной квартире даже неповоротливую львовскую милицию на уши поставят, так что пускай живет любимая сестрица!

Дома Сивоконь, не обращая внимания на труп, собрал чемодан, вынул из тайника ценности, разделил их на две части. Ювелирные украшения он поместил в стеклянную банку с завинчивающейся крышкой, завернул в промасленную тряпку, упаковал в коробку из-под обуви. Доллары и рубли спрятал в холщовый пояс, завязывающийся на животе. Из потайного ящика стола достал два паспорта, которые доставил ему курьер из Лондона. Один из паспортов был на имя уроженца Курской области Семенова, другой – на имя бельгийского гражданина. Паспорта нельзя было отличить от настоящих. В бельгийском паспорте не было въездной визы. Ее должны были проставить друзья в Прибалтике. По замыслу английских кураторов, паспортами Сивоконь должен был воспользоваться в крайнем случае, чтобы избежать ареста и перебраться на Запад. Крайний случай наступил, и не важно, что он никак не был связан с подпольной работой. Прибалтийские друзья, работающие на МИ-6, должны были оказать Сивоконю помощь, не спрашивая о причинах отъезда из СССР.

В восьмом часу вечера раздался телефонный звонок. От неожиданности Юрий вздрогнул, схватился за пистолет, обругал сам себя и поднял трубку.

– Юра, ты? – спросила сестра. – Богдан у тебя?

По голосу сестры Сивоконь понял, что она не просто встревожена, а находится в состоянии, близком к панике.

– Нет, – ответил Юрий не задумываясь. – Он что, должен был заехать?

– Да, – ответила Оксана после небольшой паузы. – Как приедет, скажи, чтобы домой ехал и нигде не задерживался. Хорошо?

Сивоконь положил трубку, задумчиво посмотрел на тело в луже запекшейся крови.

– Жребий брошен! – сказал он покойнику. – Пора рвать когти, пока твоя женушка в милицию не побежала.

Сивоконь уложил багаж в автомобиль и выехал из города. У давно примеченной заброшенной фермы он остановился, при свете автомобильных фар выкопал яму, спрятал в нее коробку с ювелирными украшениями, закопал, замаскировал. В блокноте зарисовал схему тайника, на стене фермы поставил условный знак.

«Если все сложится, я пошлю из Парижа человека за драгоценностями. С собой их брать опасно. Я ни одному милиционеру не объясню, откуда у меня полкилограмма золота».

В ночной темноте Сивоконь вывел автомобиль на трассу и направился в Киев. Из всех сокровищ, награбленных его дедом, с собой Юрий взял только подарочную коробочку с серьгами дивной работы, украшенными крупными бриллиантами. «Невесте свадебный подарок везу!» – такое объяснение устроило бы любого милиционера в аэропорту.

34

Прилетев в Хабаровск, Воронов узнал сногсшибательную новость: их курс переселяют в ФЗО, а здание общежития будет переоборудовано в ведомственную гостиницу МВД.

– Это нас так за две поездки в НКАО отблагодарили? – возмущались слушатели. – Спасибо, хоть не в свинарнике поселили.

Факультет заочного обучения располагался в двухэтажном здании постройки конца ХIХ века. Когда-то в нем располагался конный казачий полк, и слушатели никак не могли понять: им предоставили бывшие конюшни или казармы? Потолки на первом этаже ФЗО были высоченными, комнаты – большими, удобства сведены к минимуму: один туалет с умывальниками на весь этаж. Душа в ФЗО не было.

Проклиная все на свете, одногруппники Воронова переселились в одну комнату. Начальник курса, проверив, все ли выселились из общежития, построил личный состав и сказал, что в связи с изменением обстановки разрешает всем желающим переселиться в город.

Воронову идти на постой было не к кому, если не считать невесты, которая не видела его с июня. Осмотрев новое жилище, Виктор затосковал.

«Точно придется жениться, – подумал он. – До весны жить в этом подземелье – выше человеческих сил. Здесь как в тюрьме – потолки высокие, а стены давят на тебя со всех сторон. От ощущения замкнутого пространства с ума сойти можно. Как здесь казаки жили? Или они на втором этаже размещались, а тут конюшня была?»

Началась учеба. Ребята потихоньку стали обживаться на новом месте.

После недели занятий Дмитрий Стойко написал рапорт на увольнение. Удивленным однокурсникам он объяснил свое странное решение:

– Тихоновой дали два года условно, она только что освободилась. Я твердо решил жениться на ней и уехать в Одессу. Меня в любом случае уволят из-за судимой жены, так что я лучше сам рапорт напишу, чем буду ждать позорного отчисления.

Его уход из школы остался незамеченным. После НКАО по разным причинам были отчислены несколько человек, еще трое написали рапорт на увольнение сами, поняв, что милицейская служба в новых условиях – не для них.

В первую же субботу после переселения Воронов с приятелями пошел в ресторан отметить новоселье. В фойе «Вечернего» он столкнулся с Ковалевой. Встреча началась с неприятного разговора, но постепенно Елена оттаяла и сказала, что простила Виктору его подозрительное отсутствие после возвращения из Карабаха.

– Я не был здесь в начале сентября, – заверил ее Воронов. – Я из Степанакерта заехал домой на два дня и вернулся в Хабаровск. Особое задание! Секретное! Я даже пацанам про него рассказать не могу – подписку о неразглашении дал.

У Ковалевой от обиды и несправедливости на глаза навернулись слезы. Она ждала, ждала и что получила за свою преданность? Сказочку об особом задании? Сердце Воронова защемило от жалости, и он согласился вернуться к преданной подруге. Но как это сделать? Как объяснить ее родителям свое столь длительное отсутствие?

– Я уже все продумала, – мгновенно перестала плакать Лена. – Я скажу маме с папой, что в первый же день твоего возвращения мы поссорились, ты обиделся и остался жить в школе. В ссоре была виновата я. Как тебе такой вариант?

– Идеально! Ты – умная девушка, Лена!

Весь вечер Воронов и Ковалева пробыли вместе. Елена светилась от счастья, Виктор старался не портить ей настроение, но чувствовал, что внезапный порыв жалости в фойе ничего не меняет: за лето он отвык от Ковалевой и меньше всего на свете хотел выслушивать нытье ее родни: «Когда же вы наконец распишетесь!»

Воссоединение наметили на следующую субботу. Из ресторана Воронов уехал в твердой уверенности, что историю с глупой ссорой родители Ковалевой уже одобрили и утвердили. Вспыльчивость дочери хоть как-то объясняла исчезновение жениха и позволяла сохранить лицо перед остальной родней.

Во вторник Воронов почувствовал непреодолимое желание узнать, где живет Жукотский.

«Я не буду ни во что вмешиваться, узнаю только его адрес, и все!» – решил Виктор.

В Индустриальном РОВД работал следователем только что получивший лейтенантские погоны земляк Воронова. С его разрешения Виктор позвонил в адресное бюро и попросил данные на Жукотского Андрея Павловича. К несказанному удивлению Воронова, Жукотский жил в одном дворе с Ковалевой – их дома стояли рядом и имели общую детскую игровую площадку.

– Пятьдесят один год? – уточнил Виктор у девушки из адресного бюро. – Работает на судостроительном заводе инженером-проектировщиком? Огромное спасибо! Вы нам очень помогли.

Записав данные Жукотского, Воронов задумался: стоит ли ему предупредить сына секретаря писателя о намерениях представителей бандеровского подполья выкупить архив или же забыть обо всей этой истории и покойной Софье Сивоконь? Ничего не решив, Виктор поехал в школу.

На другой день его ждал сюрприз. Возвращаясь после занятий из учебного корпуса в ФЗО, он заметил на скамейке в крохотном сквере Алину Веденееву. Увидев Виктора, девушка поднялась ему навстречу.

– Ворон, это к тебе? – спросил Вождь. – Хороша, ничего не скажешь!

Алина Веденеева умела эффектно преподнести себя мужчинам. На ней была короткая осенняя курточка, юбка выше колен. Стройные ноги невольно притягивали взгляды молодых мужчин, вечно голодных до женской ласки.

Поравнявшись с Веденеевой, одногруппники Виктора наперебой загалдели:

– Девушка, у Воронова невеста есть, скоро свадьба будет! Не верьте ему, он – обманщик, а я – честный человек! Девушка, давайте познакомимся, подружимся. У меня невесты нет.

Веденееву трудно было смутить нахальными предложениями. Она насмешливо посмотрела на парней и отошла с Вороновым в сторону.

– Как ты сюда попала? – спросил Виктор.

– Подошла на КПП, сказала, что я – твоя невеста и мне надо срочно тебя увидеть. Дежурный у ворот сказал, что искать тебя никто не будет, но я могу пройти на территорию и дождаться тебя в сквере. У меня к тебе очень серьезное дело. Ты можешь сходить со мной в ресторан в эту субботу?

Воронов посмотрел на рабочих, выносящих мусор из подъезда общежития, и с досадой произнес:

– Вот ведь скотство! Не раньше, не позже.

– Что?! – поразилась Веденеева. – Если я тебя помочь попросила, то это – скотство?

– Посмотри на четырехэтажное здание за спиной. Я прожил в нем три года. Это был мой дом, мое жилище, моя крепость, и вот сейчас, неизвестно в угоду кому, нас из общежития выгнали, и я не могу пригласить тебя в свою комнату потому, что у меня нет комнаты. Нас поселили в бывшей классной аудитории. Восемнадцать кроватей, один стол. Приличной девушке делать в этом вертепе нечего. Придется здесь постоять.

– Ты согласен мне помочь?

– Конечно, согласен! Только объясни, что это за блажь – меня по кабакам водить? Ты хочешь кому-то пыль в глаза пустить?

– У моей мамы будет юбилей. Пятьдесят лет. Она пригласила в ресторан коллег, родственников и одного мужчину, с которым дружила в юности. Потом он женился, развелся, мама родила меня, и все такое. Сейчас они встретились, разговорились, и мама пригласила его на юбилей. Я, как ты сам понимаешь, на дне рождения присутствовать обязана. Про меня злые языки разное поговаривают, и мама, чтобы утереть всем нос, решила, что в ресторане я должна быть с женихом. Я перебрала всех знакомых мужчин и пришла к выводу, что ты подходишь больше других.

– Спасибо за доверие! – с издевкой «поблагодарил» Воронов.

Веденеева обиделась:

– Что я такого сказала? Что из всех мужчин ты – лучший?

«Что у тебя перебор с мужиками», – мог сказать Воронов, но вместо этого пылко обнял Веденееву и поцеловал в щеку.

– Не обижайся! – примирительно сказал он. – Если бы ты знала, как я рад тебя видеть!

От неожиданного прилива чувств Веденеева растерялась и не знала, что делать: освободиться из объятий или стоять как ни в чем не бывало.

– Прекрати меня обнимать! – пришла она наконец в себя. – Нас же все видят!

– Пофигу! У нас демократия.

Как специально, из ФЗО вышел дежурный офицер, знавший Виктора.

– Воронов, что ты вытворяешь среди бела дня? – спросил он.

– Сестра приехала, товарищ майор! Целый год не видел.

– Как-то ты сестру не по-братски обнимаешь, – не поверил офицер. – Давай закругляйся! Посторонним нельзя на территории школы находиться.

Воронов и Алина пошли в сторону КПП. Веденеева объяснила, где будет проходить торжество и как надо себя вести.

– В прошлый раз ты боялась, что соседи по подъезду увидят нас и будет скандал, а сейчас я при всем честном народе буду твоим женихом? Что изменилось за прошедший месяц?

– В ресторане соседей не будет, – с улыбкой ответила Веденеева. – После мероприятия ты поедешь к себе домой, а я – к себе, так что нас вместе никто не увидит. Виктор, не опозорь меня перед маминым знакомым. У нас с ней и так не самые лучшие отношения. Если мой жених не понравится гостям, то она до конца дней своих на меня обидится. Особенно будь вежливым с ее старым знакомым. У меня такое ощущение, что все мероприятие организовано для него.

– Как его зовут? – без задней мысли спросил Воронов.

– Андрей Павлович. Он солидный человек, на судостроительном заводе инженером работает. Мама говорила, что его отец до войны был секретарем писателя Алексея Толстого. Знаешь такого? Он сказку про Буратино написал.

За воротами Воронов поцеловал Алину. Со стороны это выглядело как трогательное прощание влюбленных.

– Все будет по высшему разряду! – пообещал Виктор. – Твоей маме за будущего зятя краснеть не придется.

Вернувшись в ФЗО, Воронов вспомнил, что именно в эту субботу должно состояться его возвращение к Ковалевым.

«Не судьба! – подумал он. – Мне с Алиной интереснее, а с Жукотским будет интереснее вдвойне. Леночка подождет еще неделю, ничего не случится. Понервничает, всплакнет и простит. Как жаль, что я у Веденеевой не могу поселиться! Отправить бы ее маму к другу детства до весны, а мы бы…»

Воронов отогнал сладкие мысли и сел за уголовное право. Не успел он изучить параграф, как вошел Дробинко, предложил выйти, поговорить. В сквере у лавочки Дробинко спросил:

– Ворон, ты и эта барменша с теплохода… Она… это… твоя знакомая? Я видел, как ты ее провожал.

– Ты про Алину? Хочешь рассказать, как ты ее за полтинник снять хотел? Или за сотку? За сколько ты решил мою любимую женщину купить?

Дробинко смутился, покраснел:

– Ворон, ты не подумай, там ничего такого не было! Родня вся на теплоходе перепилась, я тоже пьяный был. Помню, как к бару подходил, что-то твоей подруге втолковывал, но что именно, не помню. Я как лишнюю рюмку выпью, так память начисто отшибает. Ты, если что, попроси у нее за меня прощения. Объясни: то, мол, се, с кем не бывает!

– Проехали! – амнистировал однокурсника Виктор. – Ты мне лучше расскажи про ту ночь, когда Грачев пропал.

Дробинко обрадовался перемене разговора.

– После того как вы с Архирейским уехали, мы купили у армян литр «тутовки», мутной, с осадком на дне, – сказал он. – Решили так: дневная смена выпьет вечером, ночная – утром. Теперь вспомни, как все было. Перед вашим приездом мы толком не отдыхали, обстрела ждали. Приехали вы, начался бой. Всю ночь никто на посту глаз не сомкнул. На следующий день вновь нервотрепка, ожидание неизвестно чего. Вечером мы сели, выпили по сто грамм, и я вырубился. Грачеву «тутовка» не пошла, и он всю ночь блевал, раз за разом на улицу бегал. Утром часовой стал его искать, чтобы смену сдать, а Грачева нигде нет! Когда он исчез, никто не заметил, не до того было. Все, кроме дежурной смены, спали, а дежурные что, не люди, что ли? Они тоже кемарили, один часовой вокруг КПП ходил.

Начался дождь. Однокурсники попрощались и разошлись.

«Дробинко не имеет отношения к исчезновению Грачева, – решил Воронов. – К нему вообще никто из находившихся на КПП отношения не имеет».

35

В Киеве Юрий Сивоконь купил в комиссионном магазине почти новую импортную кожаную куртку, в магазине «Все для дома» – простынь на двуспальную кровать. На почте он приобрел матерчатый мешок для посылки. Пистолет и магазин к нему завернул в куртку, куртку – в простынь, упаковал все в мешок и отправил посылку авиапочтой в Хабаровск на свое имя.

Местом получения посылки избрал главпочтамт Хабаровска. Фамилию отправителя посылки Сивоконь выдумал, адрес отправителя подсмотрел во время поездки по пригородам Киева, индекс узнал на почте. Отправка оружия в посылке была единственным безопасным вариантом. Почтовые отправления в СССР не досматривались, содержимое их не проверялось. Пистолет, укутанный несколькими слоями материи, невозможно было прощупать, так что за целостность посылки Сивоконь мог не беспокоиться.

Из почтового отделения в другом районе Киева Юрий дал телеграмму Страннику на адрес съемной квартиры в Хабаровске: «Приеду вторник племянник пусть ждет Юра».

Из безобидного содержания телеграммы следовало, что во вторник Сивоконь позвонит по телефону одинокой немолодой женщине в Хабаровске и даст указания насчет места своей встречи со Странником. Вторая часть телеграммы была приказом задержать отъезд Дмитрия Стойко с любовницей в Одессу до приезда Юрия.

Избавившись от оружия и отправив телеграмму, Сивоконь доехал до аэропорта Борисполь, сдал багаж в камеру хранения, получил талончик. По своему паспорту он купил билет на рейс до Красноярска, вернулся в город, плотно поел, чтобы убить время, сходил в кино, погулял по вечернему Киеву. С наступлением сумерек Сивоконь отогнал автомобиль на окраину города, оставил его на крохотном асфальтированном пятачке между гаражами и облезлыми, давно не ремонтировавшимися пятиэтажками. Как только стемнело, Юрий скрутил с «Жигулей» львовские номерные знаки и пошел в сторону оживленной улицы.

«Район явно не благополучный, – размышлял он по пути. – Местная шпана день-два понаблюдает за автомобилем и начнет его разбирать. Вначале снимут зеркала, потом колеса. Через неделю от «Жигулей» останется один остов. Жалко, конечно, бросать верного коня, но ничего не попишешь! В одну реку не входят дважды. К прошлому возврата не будет».

Выбросив номерные знаки в мусорный контейнер, на частной машине Сивоконь доехал до центра Киева, пересел на такси и прибыл в аэропорт. При посадке в самолет багаж Юрия досмотровую группу не заинтересовал. Взглянув в раскрытый чемодан, милиционер рыться в вещах не стал и жестом показал: «Проходите! Все в порядке».

В красноярском аэропорту Сивоконь по паспорту Семенова купил билет на самолет до Хабаровска.

«О моих поддельных паспортах никто не знает, – рассуждал Юрий. – Когда уголовный розыск начнет меня искать, они сделают запросы по всей Украине. Из отдела милиции аэропорта Борисполь им ответят, что я вылетел в Красноярск. Здесь мой след оборвется. Юрий Сивоконь исчезнет, и на его место придет никому не известный гражданин Семенов из города Курска. Ищите меня, ребята, в далекой Сибири! Только в Красноярске я больше никогда не появлюсь. Отныне это для меня запретный город».

В Хабаровске Сивоконь поселился в частном секторе у Матвея Говенько. Фамилия старика для русского уха звучала несколько необычно, но это была обычная украинская фамилия, распространенная также в Белоруссии и Литве.

Матвею Говенько было семьдесят три года. После войны его осудили за участие в бандеровском движении. Срок Говенько отбывал на стройках в городе Комсомольске-на-Амуре. После хрущевской амнистии освободился, переехал жить в Хабаровск. Женился, родил двух сыновей и дочь, овдовел. Дети разъехались по стране в поисках лучшей доли. Остаток своих дней старик Матвей доживал в одиночестве в небольшом частном доме с печным отоплением. В списке тайных агентов бандеровского движения Матвей Говенько стоял под номером один как самый надежный товарищ, непримиримый враг Советской власти.

Старик Матвей радушно принял гостя, усадил за стол. Под бутылочку водки с нехитрой закуской выведал, тот ли Сивоконь человек, за которого себя выдает. Убедившись, что мужчина из Львова не агент КГБ, Матвей расслабился, закурил папироску, хитро прищурился и сказал:

– По молодости лет я знал твоего деда. Суровый был мужик, никому спуску не давал! Я был с ним в рейде группы «С» до октября 1943 года. Потом командир нашей ячейки разругался с ним, и мы вернулись в Галичину. Ян Сивоконь подался дальше на север, в Белоруссию. Маму твою я тоже знал. Шустрая такая блондиночка была, голубоглазая, с косами. Сколько же ей лет было в 1944 году? Лет десять, наверное, не больше.

– Моя мать была черноволосой и кареглазой, – глядя в выцветшие глаза старика, сказал Сивоконь. – Быть может, на этом проверку закончим? Я приехал сюда по делу, а не лясы точить. Мне надо автомобиль любой марки, неприметный, в хорошем состоянии, с доверенностью на мое имя.

Старик выпустил в потолок густую струю дыма, кивнул:

– Сделаем.

– Еще мне понадобится на некоторое время отдельно стоящий заброшенный дом или дача.

Матвей вновь кивнул.

Юрий достал пятьсот рублей сотенными купюрами:

– Это на повседневные расходы. Сейчас давай еще выпьем, и я пойду спать.

Старик, покряхтывая, разобрал гостю кровать, подбросил дров в печку, покормил на ночь собаку во дворе и лег отдыхать в соседней комнате.

С момента бегства Сивоконя прошло всего трое суток, но он уже успел найти надежный кров и толкового сообщника.

Наутро Сивоконь уехал в город, оставив багаж под присмотром старика. За сохранность вещей он мог не беспокоиться, но определенные меры предосторожности все же принял. Одну из замочных скважин чемодана он слегка смазал жиром, оставшимся в немытой на ночь сковородке, подул сверху пылью. Если любопытный старик захочет поинтересоваться содержимым чемодана, то какие бы отмычки он ни использовал, на внешней стороне замка останутся следы.

Из телефона-автомата Сивоконь позвонил на транзитный телефон, назвал пароль и сказал, что будет ждать «Петра» в пять часов вечера на главпочтамте в отделе междугородних переговоров. Имя Петр было условным именем Странника.

Дожидаясь встречи, Юрий погулял по городу, заглянул в магазины и убедился, что в Хабаровске многие продукты питания можно купить только по талонам, а в магазине мужской одежды глаз положить не на что – настолько убогим был ассортимент товаров.

Получив телеграмму от Сивоконя, Странник немедленно приступил к действиям. Перво-наперво он написал печатными буквами письмо на имя Стойко и положил его в фойе на первом этаже учебного корпуса в стеллаж, разбитый на ячейки по буквам алфавита. В тот же день Стойко забрал письмо, на котором не было почтового штампа, прочитал содержимое, матерно выругался и поехал в общежитие, в котором снимал комнату на пару с Тихоновой.

Стойко и Тихонова знали друг друга со школьных времен. Некоторое время они жили в Одессе в одном дворе, потом Тихоновы переехали, и их знакомство прервалось. Вновь они встретились уже в Хабаровске и быстро стали любовниками.

Про Алену Тихонову их общий знакомый как-то сказал: «Если ее отмыть, сделать модную прическу и одеть по-человечески, то с ней не стыдно будет по проспекту Карла Маркса пройтись, а так…»

Внешность и грубые манеры Тихоновой Стойко не интересовали, их связывал только секс. Место для уединенной встречи искала Тихонова, она же доставала для приятного времяпрепровождения водку и закуску. Как-то летом Алена попросила Стойко съездить вместе с ней к цыганам на окраину Хабаровска, купить кое-что. Стойко согласился. В дом к цыганам он не заходил, дожидался подругу во дворе. На обратном пути Тихонова раскрыла сумку и показала полиэтиленовый пакет с маковыми головками.

– Теперь мы навеки связаны, – нехорошо ухмыляясь, сказала она. – Если меня посадят, я сдам ментам и тебя, и цыган. Цыгане подтвердят, что за маком я приезжала с тобой.

Стойко отвел подругу в безлюдное место и так избил, что Тихонова неделю не могла показаться в институте.

Первым на примирение пошел Дмитрий. Тихонова сказала ему, что зла не держит, но если он еще раз поднимет на нее руку, то она напишет заявление в милицию. Стойко ничего не оставалось, как смириться и продолжить их отношения, словно ни мака, ни побоев не было.

Тихонова стала наркоманкой весной 1988 года. Внутривенно вводить раствор опиума она боялась, да и готовить зелье было негде. Алена по совету подруг из Одессы стала пить кукнар – отвар головок опиумного мака. Через год у нее появилась наркотическая зависимость, ради очередного глотка кукнара она была готова на что угодно.

В состоянии ломки Тихонова пошла на кражу. Врач в СИЗО пожалел девушку и не стал указывать при первичном осмотре, что у нее явные признаки опийной наркомании. Если бы врач написал правду, то суд назначил бы Тихоновой принудительное лечение от наркомании, а это гарантировало реальное лишение свободы, а не условный срок.

Стойко, чувствуя свою вину за арест Тихоновой, не знал, что делать. О своих проблемах он рассказал Страннику, с которым поддерживал приятельские отношения. Странник и Стойко считались земляками, оба были из Украины, хотя и из разных областей.

Странник второй год работал на бандеровское подполье. В круг националистов его ввел отец, уважаемый среди бандеровцев человек. Странник написал куратору, что есть возможность завербовать однокурсника. Куратор направил в Хабаровск вербовщика родом из Одессы. Вербовщик пообещал вытащить Тихонову из СИЗО и оплатить услуги лучших адвокатов Хабаровска. Взамен он попросил совсем немного: написать характеристики на некоторых офицеров и слушателей школы. Список интересующих националистов лиц вербовщику дал Странник.

Ко времени второй поездки в Карабах Стойко дал подписку о сотрудничестве с украинскими националистами и стал предателем милицейского братства.

В августе ему в НКАО пришло письмо из дома. В конверт было вложено послание от Тихоновой, в котором она клятвенно обещала бросить «баловство». Будучи в августе в отпуске, Стойко встретился с друзьями, открывшими научно-производственный кооператив в одесском морском порту. Друзья, действующие под эгидой Одесского обкома ВЛКСМ, ни научной, ни производственной деятельностью не занимались. Их кооператив был посредником при купле-продаже зерна за рубеж. Жили вновь испеченные кооператоры на широкую ногу, за день в ресторане могли оставить месячную зарплату следователя милиции.

«Бросай ты эту школу! – увещевали приятели Стойко. – Найдем тебе место в кооперативе, будешь жить как кум королю и сват министру!»

После окончания школы Стойко по распределению должен был вернуться в Благовещенск, где у него не было ни своего угла, ни знакомых. Взвесив все за и против, он решил покинуть ряды МВД и вернуться в Одессу.

Женитьба на только что освободившейся из зала суда Тихоновой была только предлогом написать рапорт на увольнение. Тихонова, выйдя на свободу, тут же взяла любовника за горло и напомнила ему о цыганах. Пришлось Дмитрию взять заботу о бывшей узнице на себя. Ему пришлось полностью обновить гардероб Тихоновой, до отъезда снять комнату в семейном общежитии.

За несколько дней деньги у Стойко закончились, и он попросил помощи у родителей. В ожидании перевода из Одессы Стойко каждый день приходил в школу, проверял, не пришло ли уведомление. Вместо него он получил письмо без почтового штемпеля. Сивоконь, несколько раз встречавшийся с Дмитрием в Степанакерте, потребовал, чтобы Стойко оставался в Хабаровске и ждал его приезда. Сбежать от посланца националистического подполья Стойко не мог: ему не один раз намекали, что бандеровцы изменников в живых не оставляют. Вернувшись к Тихоновой, Стойко сказал, что им придется задержаться в Хабаровске на неопределенное время. Тихонова послала его за водкой. Домой, в Одессу, девушка не спешила.

Странник и Сивоконь встретились в зале ожидания телефонных переговоров, сели рядом, тихо переговорили и разошлись. Тем же вечером они встретились еще раз в безлюдном городском саду.

Сивоконь солгал Страннику, что выполняет задание Центра, рассказал свой план, как завладеть архивом. Странник внес в него коррективы, пообещал, что сам уточнит место жительства Жукотского. Приказав передать Стойко, чтобы тот в любой момент был готов к переезду, Сивоконь вернулся в поселок.

Во дворе дома старика Матвея стоял автомобиль «Москвич-412» бежевого цвета. В самом доме Сивоконя ожидал мужчина по кличке Дерсу Узала. Новый знакомый был азиатской внешности, морщинистый, желтокожий. Сколько ему было лет, не понять: лицо выглядело очень старым, но фигура оставалась подтянутой, а рукопожатие – крепким.

Старик Матвей познакомил мужчин, не забыв упомянуть, что с Дерсу Узала они вместе сидели не один год в Комсомольсклаге.

– Пойдем посмотрим одну конуру, – предложил Матвей.

Они сели в автомобиль. «Москвич» завелся с пол-оборота, Дерсу Узала аккуратно тронулся с места, выехал на дорогу между домами, в конце поселка повернул налево. У заброшенного дома остановился.

– На противоположной стороне улицы никто не живет, – объяснил он. – Соседка слева – древняя старуха, соседа справа нет. Мой дом в начале улицы. Место здесь уединенное, посторонних не бывает.

– Посмотрим дом! – велел Сивоконь.

По дорожке, покрытой опавшими листьями и грязью, они взошли на крыльцо, Дерсу Узала открыл навесной замок, ключ отдал Юрию. В доме было две небольшие комнаты, на кухне – люк в подпол. Из рассохшихся оконных рам сквозило, половицы скрипели, но жить в доме было можно.

– Печь в исправном состоянии, немного дров и угля есть в углярке. Если хорошо протопить, тут и зимой не холодно будет.

– Годится! – одобрил Сивоконь.

Они вернулись в дом деда Матвея, распили бутылку водки, разговорились. Бывшие сидельцы вспомнили зону, трескучие морозы, работу на стройке. Сивоконь рассказал им о своих поездках в Карабах.

– Скоро весь Союз запылает! – заверил он.

– Скорей бы! – согласились старики.

Перед сном Сивоконь еще раз прошелся по основным пунктам своего плана.

1. Странник через знакомых в милиции убедится, что Жукотский не сменил адрес. В ЖКО по месту жительства Жукотского проверит квартирную карточку, узнает, не изменилось ли у него семейное положение, не прописал ли он к себе новую жену или ее детей.

2. Если ничего не изменилось, то Стойко и Тихонова приступят к слежке за Жукотским, удостоверятся, что он живет один, работает по-прежнему на заводе, вечера проводит дома.

3. Тихонова и Стойко поселятся в заброшенном доме, приведут его в пригодное для жизни состояние.

«В назначенный день я и Странник, оба в форме сотрудников милиции, на автомобиле приедем к Жукотскому и потребуем проехать с нами в районный отдел милиции для выяснения обстоятельств. Советские граждане – люди покладистые, сотрудникам в форме привыкли доверять, так что проблем быть не должно. Если Жукотский заупрямится, его можно будет усадить в автомобиль, угрожая оружием или применив физическую силу.

В заброшенном доме под пытками или угрозами Жукотский расскажет, где прячет архив. Расскажет, никуда не денется! Запоет, когда начнем с него живого шкуру сдирать или каленым железом прижигать. Человек хрупок, долго физической боли выдержать не сможет.

Оставив Жукотского под присмотром Стойко и Тихоновой, я проверю тайник. Если архива нет, то продолжим спецобработку Жукотского. Если архив на месте, я привезу его к старику Матвею и оставлю на вечер. Вернусь в заброшенный дом, пристрелю Жукотского, Стойко и его подругу. Жукотский изначально обречен, а Стойко с Тихоновой придется убрать, чтобы не было лишних свидетелей. Странника и старика Матвея придется оставить, иначе меня не только милиция станет разыскивать, но и бандеровское подполье и, что еще хуже, английские кураторы националистического движения. Парни из Лондона могут в любой момент перекрыть мне канал бегства через Прибалтику, так что пусть живут «герои борьбы» за свободную Украину! Если Странник или старик Матвей донесут на меня, то ничего страшного не случится. Они не знают о моих новых паспортах и милицию на мой след навести не смогут. Юрий Сивоконь окончательно исчезнет, как только архив будет в моих руках».

На другой день по приказу Сивоконя Стойко и Тихонова переехали в заброшенный дом, протопили печь, стали обживаться. На питание и повседневные нужды Сивоконь выделил им двести рублей. Тихонова, увидев деньги, предложила отметить новоселье. Пока Стойко разбирал заднюю стену сарая на дрова, она успела прошвырнуться по поселку и вернулась с бутылкой самогонки. Деньги на спиртное Тихонова украла из кошелька любовника.

36

– Черт, так нельзя жить! – в сердцах воскликнул Воронов. – Даже в армии бытовая комната была, а здесь, в ФЗО, – ни гладильной доски, ни утюга. Куда девался утюг из общежития?

– Кто-нибудь из женатиков домой утащил, или строители под шумок сперли, – ответил Сват. – Зачем тебе утюг? Иди на юбилей в мятых брюках, быстрее женишься. Я бы сам подженился, да не на ком. Пока был в Карабахе, все знакомые чувихи замуж вышли.

Воронов, готовясь к походу в ресторан, взял на вечер костюм у одного из одногруппников. Так как в ФЗО не было ни встроенных шкафов, ни нормальных вешалок, вещи слушателям приходилось держать в свернутом виде в коробках и чемоданах под кроватями.

Еще раз осмотрев мятые брюки, Виктор пошел в общежитие второго курса, где ему разрешили воспользоваться гладильной комнатой.

«В жизни всегда есть место для необдуманного поступка, или, проще говоря, для дурости, – подумал Воронов, возвращаясь в ФЗО. – Кто матери-истории более ценен: женщина, которая клянется в вечной любви, но после замужества не даст денег на покупку новых кроссовок, или девушка, которая пообещала меня ни за что не пустить больше на порог? В какой из ресторанов сегодня пойти: в тот, где меня будет ждать Ковалева, или в тот, где у матери Веденеевой будет день рождения? Пойду к Алине. Она хотя бы не врет, что жить без меня не может».

В белой рубашке, начищенный и наглаженный, Воронов прибыл в ресторан «Турист» в точно указанное время. Алина Веденеева встретила его на входе. На ней было бежевого цвета японское платье из искусственного шелка, расшитое по вороту бисером. На базаре такое платье стоило 180–200 рублей. В период выпускных вечеров цены взлетали до 250 рубликов, но чадолюбивых папаш это не останавливало.

Алина в родительской заботе не нуждалась. За лето она неплохо заработала на теплоходе, так что могла позволить себе купить любую обновку.

– Алина, ты ничего не перепутала? – с восхищением посмотрев на девушку, спросил Воронов. – Сегодня юбилей твоей мамы или наша свадьба? В таком платье только в загс идти, чтобы подруги от зависти лопнули. Кстати, давай уточним: как меня зовут, где я работаю и все такое прочее.

По пути к гардеробу Веденеева проинструктировала «жениха»:

– Здесь нет знакомых родителей Ковалевой, так что имя я тебе менять не стала. Фамилию, если сильно допекут, придумай любую. Работаешь ты следователем в райотделе.

– О черт! – простонал Виктор. – Сейчас как гости напьются, так начнется: «Помоги разрешение на охотничье оружие продлить!», «Помоги техосмотр пройти!». Ничего, выкручусь!

Алину с «женихом» усадили рядом с виновницей торжества. По другую руку сел невысокого роста мужчина с очень редкими седыми волосами. Добротный пиджак сидел на нем мешковато, плечи были усыпаны перхотью.

«Так вот ты какой, Андрей Жукотский! – удивился Воронов. – Я думал, что сын секретаря Алексея Толстого будет выглядеть как заграничный франт, а он оказался невзрачным мужичком с выпадающими волосами».

Начались тосты. Гости пьянели. Воронов начал скучать. Несколько раз он под столом пытался погладить ногу Алины, но она сбрасывала его руку, давая понять, что продолжения вечера не будет.

Понаблюдав за матерью Алины и Жукотским, Виктор сделал вывод, что между ними есть незавершенное дело, требующее поставить последнюю точку в когда-то близких отношениях. О подобном случае ему рассказал в армии один офицер.

– Студентом я до безумия любил однокурсницу. Мы встречались каждый день, не раз подходили к запретной черте, но переступить ее не решились. Не то чтобы мы оба были по-монашески целомудренными, а просто так получилось – казалось, что еще успеем насладиться друг другом и нам некуда спешить. Судьба распорядилась иначе – мы расстались и не виделись десять лет. Встретились и, не сговариваясь, уединились, чтобы завершить начатое много лет назад. Разочарование было обоюдным. Мы оба ждали искрометной любви, а получили едкий дым от давно прогоревшего костра. Нам обоим пошло это на пользу. Я лично убедился, что моя жена гораздо интереснее и умнее, чем девушка, когда-то сводившая меня с ума.

Пока гости ели и пили в ресторане, Стойко приехал во двор, где жил Жукотский, и занял пост наблюдения на лавочке у соседнего дома. В десять вечера его сменила Тихонова. На улице стемнело и похолодало.

Чтобы не упустить момент появления Жукотского, Тихонова перебралась поближе к его подъезду, в детский домик на игровой площадке.

Банкет в ресторане «Турист» близился к концу. Воронов, раздосадованный поведением Алины, выпил лишнего, захмелел, пошел покурить на свежем воздухе. На крыльце стоял Жукотский, размышляя о чем-то своем.

– Скучаете? – спросил Виктор. – Могу вас повеселить, рассказать одну историю. Жил-был на свете бандит и убийца по имени Ян Сивоконь. Была у него дочка Софья. Она в прошлом месяце умерла у меня на глазах на московском аэровокзале. Сердце! Спрашивается: куда хотела отправиться Софья Сивоконь и с кем увидеться?

Виктор посмотрел на Жукотского. Тот старался сохранять спокойствие, но это ему плохо удавалось: от благодушного настроения не осталось и следа, лицо побелело, чувствовалось, что он приготовился к самому худшему.

– У Софьи Яновны остался сын, отъявленный мерзавец, – продолжил Воронов. – Как его зовут – не знаю, но, если встречу, постараюсь отплатить за его выходки в Нагорном Карабахе.

– Мы можем поговорить наедине? – пришел в себя Жукотский.

– Можем, только где? – Воронов вплотную приблизился к собеседнику и тихо сказал: – О рейде группы «С» в кафе или на улице упоминать не стоит. У стен есть уши, а по улицам могут гулять недобитые соратники кровавого маньяка.

– Вы сможете зайти завтра ко мне? Я живу…

– Я знаю, где вы живете, – перебил его Виктор. – «Встретимся завтра» – понятие растяжимое. Во сколько вы освободитесь?

Жукотский задумался на минуту. Воронов не торопил. Он понял, что именно высчитывает хранитель архива.

– Завтра после двенадцати вас устроит? Отлично! Буду ждать.

После ресторана Воронов поехал проводить «невесту» до дома на общественном транспорте. Жукотский, как галантный кавалер, увез именинницу на такси. Всю дорогу на задней площадке переполненного трамвая Воронов обнимал Алину, рассказывал ей на ушко смешные истории, намекал, что неплохо бы Веденеевой пригласить его на чай и все такое. На выходе Виктор и Алина едва не столкнулись нос к носу с Ковалевой, возвращавшейся домой на том же трамвае. Ковалева прождала Воронова весь вечер и теперь была неприятно удивлена, увидев его с подругой. Задержавшись на остановке, Лена пошла за ними следом.

«Ну, слава богу, хоть что-то прояснилось! – подумала она. – Я уже не знала, что и подумать, а он всего-навсего с Алинкой закрутил. Это не страшно. Долго он с ней встречаться не будет, да и негде им любовью заниматься – у Алины мама постоянно дома. Погуляет Витенька денек-другой, остынет и сам ко мне прибежит».

Около подъезда Веденеева сказала:

– Все, расстаемся! Дальше ты не пойдешь.

– Давай обойдем вокруг дома, – предложил Воронов. – Если у тебя в окнах света нет, мы поднимемся к тебе. Если есть, я уеду.

– Почему его не должно быть? – с подозрением спросила Алина. – Мама уже давно приехала.

– Угу, – согласился Виктор. – Могу даже показать квартиру, где она сейчас находится. Жукотский заверил меня, что до обеда он ее из своих объятий не выпустит.

– Стой здесь! – велела Веденеева.

Алина ушла проверять окна, Воронов остался у подъезда. Через пять минут он понял, что девушка одурачила его. Виктор обошел дом, никого не увидел и через гаражи бодрым шагом пошел на остановку.

«Ну и черт с ним! – подумал он. – В первый раз, что ли, обламываюсь? Сам виноват, не надо было ее от себя отпускать».

Ковалевой пришлось все это время стоять у соседнего дома. Она видела, как Алина ушла, потом следом за угол дома свернул Воронов и пропал.

«Кажется, моему любимому сегодня не повезло, – повеселев, подумала она. – Алина – та еще стерва, не первого мужика у подъезда кидает».

Тихонова сидела в детском домике и мечтала выпить водки или сделать глоток кукнара.

Жукотский с незнакомой женщиной приехали на такси после одиннадцати вечера. Он проводил ее до подъезда соседнего дома. Они постояли на крыльце, он неловко чмокнул спутницу в щеку и пошел к себе.

Около двенадцати ночи приехал Сивоконь на «Москвиче». Тихонова доложила о Жукотском и пожаловалась, что замерзла. Сивоконь, не доезжая до поселка, заехал на пустырь, выключил двигатель автомобиля.

– Пересаживайся на заднее сиденье, – приказал он.

– Зачем? – удивилась Тихонова.

– Греть тебя буду, – издевательски усмехнувшись, ответил он. – Не могу же я тебя продрогшую домой привезти. Стойко обидится.

– А-а-а… тогда понятно, – протянула Тихонова, вышла из машины, сняла куртку и села на заднее сиденье «Москвича».

Мать Алины не стала включать свет, разделась и села на кухне у окна. Этим вечером она была готова остаться на ночь у Жукотского, но, когда увидела у него на плечах перхоть, передумала.

«Каким он был неряшливым, таким и остался, – подумала она. – Если человек за столько лет не научился следить за собой, то возобновлять с ним отношения не стоит».

На другой день Воронов был у Жукотского. Хозяин предложил выпить по стопочке. Виктор не отказался.

Жукотский не знал, с чего начать разговор. Вспомнив забавные моменты в ресторане, он спросил, перейдя на ты:

– У тебя с Алиной все серьезно?

– Уже нет! – засмеялся Воронов.

– Как, однако, у вас, у нынешней молодежи, все быстро происходит! Я с ее мамой три года встречался, прежде чем поцеловать.

Жукотский налил еще по рюмке и стал рассказывать о своем отце, об архиве. Воронов решил не тянуть резину и приступил к делу:

– Кто-то из классиков марксизма-ленинизма сказал, что «государство – это войско, полиция, суд». То есть в государстве должны быть единая армия, единая правоохранительная система и одинаковые законы на территории всей страны. Поверьте мне на слово, в Советском Союзе больше нет единой правоохранительной системы. В этом году я был в Карабахе, был на Западной Украине. В Нагорном Карабахе советские законы больше не действуют, там творится черт знает что, и ни для кого уже не секрет, что скоро в Закавказье грянет большая война.

На Западной Украине развитие событий идет другим путем – националисты накапливают силы, с каждым днем вербуют в свои ряды все больше и больше сторонников. Их цель – отделение Украины от СССР или создание независимого западноукраинского государства. Для новой идеологии нужны новые ориентиры, новые национальные герои. Ян Сивоконь подходит на роль непримиримого борца с советской властью. Ему бы уже во Львове памятник установили, да биография немного подкачала. Ян Сивоконь был бандитом и убийцей, не щадил ни своих, ни чужих. Теперь перейдем от политики к практике. Материалы, подтверждающие злодеяния Яна Сивоконя, хранятся у вас в архиве. Если их изъять, то из него можно лепить национального героя, образец для подражания.

– Архив надежно спрятан… – начал было Жукотский.

Но Воронов перебил его:

– Не тешьте себя мыслью, что сможете продать архив на Запад. Ничего не получится! У бандеровцев в Европе и Канаде сильные связи. Они не дадут обнародовать архив. Скажу больше: они не станут покупать его у вас. Зачем зря тратить деньги, когда можно заполучить архив даром? Софья Сивоконь – это только первая ласточка. За ней появятся серьезные ребята, которые завладеют архивом без проблем.

– От меня никто не узнает, где он находится! – напыщенно заявил Жукотский. – Я… я…

– Что – вы? – вновь перебил его Воронов. – Вы сами-то читали, что в архиве написано? Если человека живьем пилить двуручной пилой пополам, долго он продержится? Но суть не в этом. Пытать вас нет большой необходимости. Сейчас вы – посредник между архивом и обществом. Нет посредника – нет компрометирующих материалов.

– Неужели все так серьезно?

– Вы о чем: о государстве или об архиве? Советского Союза как единого государства больше не существует. Для западноукраинских националистов нужны новые герои. Вы – препятствие в создании пантеона мучеников за освобождение Галичины. Остальные выводы делайте сами.

Жукотский даже в мыслях не допускал, что расстанется с архивом. Подумав, он предложил Воронову встретиться в следующее воскресенье.

– На выходные я буду в наряде. Освобожусь только в понедельник.

– Хорошо, – согласился Жукотский. – Буду ждать вас после шести вечера.

На знакомом дворе Воронов увидел Веденееву, приветливо помахал ей рукой и пошел на остановку.

37

В понедельник Воронова нашел знакомый второкурсник.

– Тебя Басов ждет у нас в комнате, – сообщил он.

– Какой Басов? Леха? – удивился Виктор. – Каким ветром его к вам занесло?

Второкурсник пожал плечами и ушел.

Алексей Басов окончил школу летом 1989 года. По распределению он должен был поехать в Сибирь. Но на последнем курсе Басов женился на местной девушке и остался в Хабаровске.

Басов во всех отношениях был личностью примечательной. Он служил в Афганистане, домой вернулся с медалью «За отвагу», поступил в Дальневосточную высшую школу МВД СССР. На втором курсе военный комиссар Хабаровского края торжественно вручил ему орден Красной Звезды. В честь героя весь личный состав школы прошел строевым маршем у трибуны, на которой стояли Басов и начальник школы.

Во время учебы Басов с маниакальной настойчивостью выискивал изменников в своих рядах. Его стараниями были разоблачены двое слушателей, выдававших себя за участников войны в Афганистане, и один старшекурсник, торговавший по вечерам вином на съемной квартире.

Если бы в системе МВД в конце 1980-х годов была создана служба собственной безопасности, Басов был бы ее самым ценным сотрудником. Нюх на изменников и потенциальных предателей у него был исключительный.

Еще одним примечательным штрихом к портрету Басова был его отказ стать освобожденным секретарем комсомольской организации школы. Его однокурсник согласился на эту должность, получил звание младшего лейтенанта, перевелся на заочное отделение и через год завыл волком: ВЛКСМ трещал по швам, слушатели игнорировали комсомольские собрания, взносы собирались с большим трудом. Вместо начинающего партийного функционера освобожденный секретарь ВЛКСМ школы стал непонятно кем – не то массовиком-затейником с погонами, не то замполитом, выведенным за штат после сокращения должности.

Басов в кругу афганцев обосновал свой отказ от престижной и необременительной должности так: «Не хочу с трибуны призывать к тому, во что сам не верю».

Басов и незнакомый парень распивали спиртное в общежитии второго курса, в комнате у земляков Басова. Они предложили Воронову выпить, тот отказался.

– Знакомься, – сказал Басов, показывая на незнакомца. – Это Андрей Грачев, мой близкий друг и сослуживец. Вместе в Афганистане лямку тянули.

– Я – брат Сергея, – пояснил Грачев. – Раньше приехать не мог, дела были.

Потом Воронов узнал, что через год после Афганистана Андрей Грачев получил срок за драку, отсидел и поехал в Хабаровск разузнать, при каких обстоятельствах исчез его брат. Басов, непререкаемый авторитет среди бывших воинов-интернационалистов, пообещал помочь. Выяснение обстоятельств он решил начать с Воронова, о котором Сергей упоминал в своем последнем письме.

Виктор подробно рассказал, что ему было известно о происшествии с Грачевым. Басов посмотрел ему в глаза и не поверил.

– Ворон, ты не темни! – с угрозой в голосе сказал Басов. – Историю о загадочной пропаже Сергея Грачева в школе знают все. Сергей перед исчезновением написал брату письмо, в котором рассказал, что он почти вычислил изменника на КПП. Ты его тоже знаешь. Я по глазам вижу, что знаешь!

– Может, и знаю! – не поддался на угрозы Воронов. – Только какой мне резон вам правду-матку резать, если вы ничего сделать не сможете? Все мои доказательства вот тут! – Воронов постучал себя пальцем по лбу. – И вот тут! – он показал на нагрудный карман.

– Брат! – по-дружески обратился к нему Грачев. – Зло не должно оставаться безнаказанным. Око за око, зуб за зуб! Я лишился ближайшего родственника, и мне наплевать, какие у тебя доказательства против человека, заманившего его в ловушку. Ты расскажи, как дело было, а мы решим, как поступить.

Воронов посмотрел на Басова. Прославленный борец с изменниками заверил:

– Слово офицера даю, что о нашем разговор никто не узнает. За Андрюху я ручаюсь, как за самого себя. Вскрывай карты, не будь сволочью!

Воронов достал портмоне. После переезда в ФЗО он был вынужден постоянно носить с собой и деньги, и некоторые ценные вещи. Из портмоне Виктор достал фотографию двух мужчин у степанакертского базара.

Басов глянул на нее и скривился:

– Это все? Ворон! Это не доказательство. Ты с Шабо не один десяток раз зимой на крыльце кинотеатра стоял.

– Вот видишь! – обратился Виктор к Грачеву. – Вы мне по ушам трете, что разберетесь с изменником, невзирая на доказательства, а сами… Леха, что тебе не нравится в этой фотографии? Пейзаж не тот? Прежде чем рожи корчить, ты подумай, откуда у меня эта фотка? Быть может, я ее из семейного альбома Шабо украл?

– Действительно, откуда у тебя эта фотография? – пошел на попятную Басов. – Сядь, Ворон, расскажи, как дело было.

– Кто это? – ткнул пальцем в мужчину в форме Грачев.

– Николай Дворник, мой однокурсник, – ответил Воронов.

– В жизни бы не подумал, – пробормотал Басов.

– Вся суть в техническом прогрессе! – авторитетно заявил Воронов.

Парни непонимающе переглянулись, но перебивать не стали.

– Летит вертолет, – продолжил Воронов, – все головы задирают, глазеют на него, как будто это инопланетяне прилетели на летающей тарелке. Это же диво – вертолет! Настоящий! Спрашивается: что, среди нас есть человек, который ни разу в жизни вертолет не видел? Нет такого человека. Если не вживую, то на картинке или по телевизору все вертолет видели. Грохот вертолета в небе привлекает внимание, а телефон, который стоит рядом на столе – нет. Почему? Да потому, что вертолет пролетает над головой раз в году, а телефон мы видим каждый день. В своих рассуждениях о предателе я совсем упустил из виду технический прогресс в виде телефона. Теперь еще фотка.

Воронов достал фотографию брата и сестры Сивоконь.

– Никогда не встречал, – посмотрев на снимок, сказал Басов.

– Теперь слушайте! – призвал к вниманию Воронов. – Зимой, еще при тебе, Леха, начмед уехал из отряда, и его место занял Дворник. Он автоматически вошел в штаб отряда и занял особое положение. Кто из слушателей был наиболее информирован о планах руководства отряда и настроениях в коллективе? Я, Дворник, Мальвина и водители.

– Какая еще Мальвина? – не понял Грачев.

– Это еще один мой однокурсник. У него жеманные манеры, вот он и получил кличку Мальвина. Парень он безобидный, занимался продовольственным обеспечением, что-то вроде учетчика по снабжению и распределению продуктов.

Слушайте дальше. Кто имел больше свободы передвижения по городу? Дворник. Я мог уйти погулять по горам, только отпросившись у начальства. Если обстановка обострялась, я всегда находился рядом с Архирейским или Сопуновым. У водителей свободного времени было еще меньше, чем у меня. Мальвина сутками не вылезал из своей каморки, дебет с кредитом подсчитывал.

У Дворника же всегда руки были развязаны. Он принимал пациентов два раза в день по два часа. В остальное время был предоставлен самому себе. Уйти в город на несколько часов для него не было проблемой. Скажет: «Я пошел на аптечный склад ВОГ» – и уйдет. Кто проверять будет, куда он на самом деле ходил?

Теперь еще один важный момент. Дворник никогда не скрывал, что его отец переводит книги украинских писателей с русского языка на украинскую мову. Он даже бравировал этим, подчеркивал, что его отец – известнейший специалист по украинской словесности.

Теперь представьте, что у меня друзья еще хуже, чем Мальвина: говорят писклявыми голосами, женщин сторонятся, но я-то не такой! Вы меня знаете: я не дурак выпить-закусить, за каждой юбкой волочусь, на мужиков в бане не засматриваюсь. Вы подумаете обо мне что-то дурное? Нет, конечно. Ну и что, что у меня приятели не той ориентации, я-то – бабник и свойский парень.

Теперь перевернем все с ног на голову и представим, что я скрываю от всех свои дружеские отношения с «Мальвинами». Что вы обо мне подумаете? «Тут что-то не то! Наверное, он сам такой, просто хорошо шифруется». Дворник всем желающим рассказывает об отце, и что мы можем узнать из его рассказа? То, что он с насмешкой относится к украинской культуре, считает, что на Украине украинским языком владеют только интеллектуалы, единицы. Я лично никогда бы не заподозрил его в националистических настроениях просто потому, что их не было! Мало того, в НКАО об украинском национализме никто не думал, своих забот хватало.

Зимой нам досаждали корреспонденты и журналисты из Прибалтики. Их с самого начала считали врагами и шпионами. Львовские корреспонденты появились летом. Вполне возможно, что они были и зимой, только себя не проявляли.

Теперь о фотках. Вот это Шабо. Официально он занимался транспортным обеспечением отряда. У Шабо в десятой школе был свой кабинет с телефоном. Во время осложнения обстановки он не раз подводил нас – лишал транспорта. Ни для кого не было секретом, что Шабо является агентом «Крунк». У него даже кличка была Доктор Зорге.

Теперь о моем плешивом «друге» Сивоконе. Это его портрет нарисовал Сергей Грачев перед исчезновением. Но Грачев пошел по ложному пути. Он ошибочно связал ночной обстрел, Сивоконя и изменника на КПП в один узел. Я это понял, только когда обнаружил фотографию в багаже у матери Сивоконя. Она умерла у меня на глазах.

– Ты рылся в вещах какой-то женщины после ее смерти? – нахмурился Басов.

– У Софьи Сивоконь с собой были дамская сумочка и спортивная сумка. Она попросила меня достать лекарство из спортивной сумки. Я расстегнул молнию и увидел фотографию. Сразу отвечу на вопрос: «Почему Сивоконь перевозила фотографии в спортивной сумке? Не логичнее ли хранить их при себе, в дамской сумочке?» Ответ: при досмотре в аэропорту фотография, сделанная явно в Закавказье, могла бы заинтересовать милиционеров, а в сумке – нет. В сумке сверху лежали старушечьи трусы и лифчики, кто будет в них копаться? Блокнот с фотографией был на самом дне, но в дороге вещи растряслись, вот он и «всплыл» наверх.

Теперь вопрос к вам обоим: откуда у гражданки Сивоконь, проживающей в городе Львове, фотография Николая Дворника и Шабо? Она что, нашла ее на полу в аэровокзале? Какое, однако, совпадение! Сын ее в НКАО пожар разжигает, а мамочка интересную фотку находит.

Воронов очень коротко рассказал, как стал свидетелем встречи на окраине Степанакерта Сивоконя, Шабо и мужчины, предположительно Дворника. О том, как познакомился с матерью Сивоконя, как в секретной воинской части узнал, с какой целью Сивоконь собиралась в Хабаровск и для чего ей была нужна фотография с Шабо и Дворником.

– Только не спрашивайте меня ничего про архив Алексея Толстого! – сказал он. – Мне авторитетные люди в погонах пообещали голову оторвать, если я к архиву сунусь. Государственная тайна, КГБ и все такое. Тем более что к исчезновению Сереги Грачева архив отношения не имеет.

– Давай про брата! – предложил старший Грачев. – Архивом пусть историки занимаются.

– Дашбулаг этим летом был котлом, готовым взорваться в любой момент, – продолжил Воронов. – Если бы агентам «Крунк» удалось спровоцировать массовые беспорядки в поселке, они наверняка бы вылились в погром азербайджанского населения. Так и получилось через пару дней после исчезновения Грачева, но получилось случайно – вертолет прилетел, и началась стрельба. До этого все было относительно тихо. Дворник, Сивоконь и, может быть, еще кто-то, решили спровоцировать нас на ответные действия. Грачев думал, что нас с Архирейским обстреляли, чтобы подорвать авторитет отряда среди жителей Степанакерта. До фотографии я так же думал, а теперь изменил свое мнение. Нас обстреляли с целью вызвать ответные действия – например, устроить тотальный обыск в поселке. Вывернуть все наизнанку и найти автомат, из которого нас обстреляли. Не получилось. Архирейский доложил в штаб о происшествии и укатил в Хабаровск. Руководство ВОГ устраивать обыски не стало, чтобы лишний раз не нервировать Вольского.

– Ты отдаляешься от темы, – напомнил Грачев.

– Все, теперь только суть! – согласился Воронов. – Сивоконь и Дворник разработали план провокации. На их стороне были участковый инспектор Дашбулага и все члены «Крунк» в поселке. Чтобы выманить Архирейского из Степанакерта, они устраивают ружейную перестрелку, которую можно было принять за нападение на поселок. Архирейский поехал разобраться с происшествием на место. Как только мы выехали, Дворник велел Шабо позвонить в отделение милиции в Дашбулаг и сообщить о нашем отъезде. Сивоконь и его сообщник заняли позицию на горе над КПП.

Вечером мы собрались обратно. Некто дал сигнал, и нас обстреляли. Нас могли бы обоих уложить сразу же после приезда, но делать этого не стали. После нашего убийства Вольский был бы вынужден разрешить войсковую операцию в поселке, а там у каждого второго ружье под кроватью и неизвестно, сколько автоматов припрятано. Мало того, войсковая операция продолжилась бы в Степанакерте. Обстрел без жертв был самым лучшим решением для националистов, чтобы вызвать ответные действия.

Если бы в ответ на стрельбу Архирейский, не спрашивая ни у кого разрешения, направил бы отряд на проверку Дашбулага, вот тут бы завертелось! Но этого не произошло.

Теперь о «некто». Грачев был уверен, что им является кто-то из наряда на КПП. Следуя его логике, я тоже стал искать изменника среди своих. Под подозрение попали двое: Стойко и Дробинко. О Дворнике я не думал, так как совсем выпустил из виду телефонную связь. И Стойко, и Дробинко по ряду признаков подходили под бандеровских агентов, но сейчас я убедился, что они тут ни при чем. Дробинко – просто разгильдяй, которому вся эта политика пофигу, а Стойко уволился из милиции ради женитьбы на девушке с судимостью. Если бы он был бандеровским агентом, они бы ни за что не дали ему бросить последний курс. Действующий офицер милиции, являющийся тайным агентом бандеровского подполья, в любом варианте лучше, чем какой-то бездельник в Одессе, женатый на пьянице и воровке.

Увидев фотографию Дворника у Софьи Сивоконь, я понял, что никакого агента бандеровцев на КПП не было. «Некто» им был просто не нужен. Я в своих рассуждениях упустил телефон, а Сергей Грачев не принял во внимание то, что весь Дашбулаг был под контролем «Крунк». Напротив горы, с которой нас обстреляли, есть холм, по которому постоянно кто-то ходит. С этого холма и подали сигнал к обстрелу. Не от подножия горы, не с КПП, а с холма.

С первым эпизодом все понятно? Теперь дальше. Грачев стал искать связь между участковым и кем-то из наряда на КПП. Возможно, заподозрил того же Стойко или Дробинко. Пока он искал доказательства, Дворник сообщил Сивоконю, что провокация не удалась – Архирейский не будет заниматься самодеятельностью и устраивать обыски. Тогда бандеровцы ввели в действие вторую часть плана – похищение одного из слушателей. Исчезновение офицера вызвало бы вмешательство войск, а со слушателем, который просто исчез, все обстоит немного по-другому. Кто сказал, что его похитили и убили? Быть может, он сам сбежал, чтобы начать новую жизнь?

– Ты что несешь! – вскочил с места старший Грачев.

– Да погоди ты! – осадил его Басов. – Ворон абстрактно говорит и ни на что не намекает.

– Забегая вперед, скажу, что так и получилось! – продолжил Виктор. – В штабе ВОГ отказались привлекать силы Калачевской бригады для розыска Грачева. Оставшийся вместо Архирейского Сопунов не рискнул расширить зону поиска и начать обыски в поселке. Если бы он направил отряд в Дашбулаг, то массовые беспорядки были бы обеспечены. План у бандеровцев второй раз сорвался.

Теперь о самом исчезновении. Участковому наверняка не понравилось, что Грачев стал уделять ему пристальное внимание, и он решил устранить его. По большому счету бандеровцам было без разницы, кого похитить и убить. Выбор пал на Серегу. Слишком активен он был в последние дни. Вечером, перед исчезновением Грачева, парни на КПП пили «тутовку» – мутную, третьей перегонки.

После этих слов Басова передернуло:

– Отрава, хуже дуста.

– Мутная тутовая водка наутро выворачивает наизнанку, но поначалу она пьется нормально, как некачественный самогон. Бывает, что «тутовка» не идет с первой рюмки, и тогда начинается неудержимая рвота.

– Я один раз после нее кровью блевал, – припомнил Басов. – Думал, помру, но ничего, пронесло.

– Участковый знал, что парни купили «тутовку», – продолжил Воронов. – От крайних домов в Дашбулаге он видел, что кто-то раз за разом бегает в туалет облегчить желудок. Участковый – мужик опытный, он понимал, что если рвота началась, то не прекратится до утра. Блевать в эту ночь бегал Сергей Грачев…

Воронов посмотрел на помрачневшего Андрея Грачева, немного помолчал и продолжил:

– Участковый, Сивоконь и, возможно, еще кто-то подкараулили Грачева у туалета, задушили удавкой, отнесли к автомобилю, запихали тело в багажник и увезли в горы. Рядом с Дашбулагом полно обрывов и оврагов, где человек может лежать годами, пока на него кто-нибудь случайно не наткнется. Даю гарантию, Сергей и сейчас где-то там лежит.

– Погоди! – сквозь зубы процедил Грачев. – Ты хочешь сказать, что мой брат погиб потому, что выпил какой-то некачественной самогонки?

Воронов налил рюмку водки.

– Помянем Сергея Грачева, – предложил он. – Сергей погиб как герой, на боевом посту, не изменив ни родине, ни присяге.

Парни, не чокаясь, выпили.

– Мужики, – сказал Грачев, – пока я… отсутствовал, в стране что-то поменялось?

– Первые строчки гимна придется переписать, а так все по-старому: перестройка, ускорение, гласность. Ну, я пошел?

– Фотографии дашь скопировать? – попросил Грачев.

– Оставь себе. Я этих людей вживую видел.

– Спасибо тебе, брат, за все! – Грачев обнял Воронова. – О сегодняшнем разговоре забудь! Его не было, меня ты не видел.

В среду Николай Дворник не пришел на занятия. Не появился он и в четверг. В пятницу его супруга пришла на КПП и поинтересовалась, почему ее муж не вылезает из нарядов и где он вообще есть. Начальник курса доложил об исчезновении слушателя руководству школы. Принятыми мерами установить местонахождение Дворника не представилось возможным.

38

Сивоконь получил на главпочтамте посылку на свое имя. Простынь отдал старику Матвею. Примерил перед зеркалом куртку. Красавец мужчина в расцвете лет! Сунув пистолет за пояс джинсов, поехал в город проветриться, полюбоваться на симпатичных девушек, стайками вьющихся по вечерам возле кооперативных кафе.

В первую же прогулку по городу Сивоконь ощутил странное чувство тревоги, словно за ним кто-то наблюдает. Несколько раз он перепроверялся и убедился, что слежки за ним нет, но чувство тревоги не проходило. Инструкторы в Лондоне забыли рассказать львовскому «журналисту», что обладание оружием дает не только чувство уверенности и превосходства над окружающими людьми, но и вызывает безотчетную тревогу, ежесекундное ожидание надвигающейся опасности.

Владение огнестрельным оружием без специального разрешения – уголовно наказуемое преступление почти во всех странах мира. Но не это главное. Если у тебя есть оружие, то у врага оно тоже будет, и тогда начнется игра в рулетку: «Кто первым выстрелит».

Вечером Сивоконю показалось, что старик Матвей на него как-то странно посмотрел.

«Я становлюсь параноиком, – подумал Юрий. – Пора действовать, или я окончательно рехнусь в этой глуши».

В четверг Странник, он же Николай Дворник, на встречу не пришел, сообщение на транзитный телефон не оставил. Не было его и в пятницу. Встревоженный Сивоконь отправил в школу Стойко, но тот категорически отказался навещать бывшую альма-матер.

– Все считают, что я уже в Одессе. Как я там появлюсь?

Юрий был вынужден согласиться. В субботу, сделав контрольный звонок на тайную квартиру, он убедился, что Странник исчез. Тщательно разработанный план пришлось менять на ходу. В первоначальном варианте Сивоконь в форме капитана милиции и Дворник с сержантскими погонами должны были нагрянуть к Жукотскому и увезти его «для дачи показаний». После исчезновения Дворника его место должен был занять Стойко. Поразмыслив, Сивоконь решил, что одессит на эту роль не годится.

«Слабоват! Душонка жиденькая, может в квартире сплоховать. Придется действовать в одиночку. Я пойду в квартиру, а Стойко останется в автомобиле».

Тут же возникла новая проблема. Форму капитана милиции Странник для Юрия подготовил. Достать форму было нетрудно: Странник купил в военторге капитанские погоны, пришил их на свой форменный плащ, цветом и покроем не отличающийся от офицерского.

С сержантской формой было еще проще: Дворник должен был на своей форме заменить погоны слушателя на обычные милицейские.

Стойко же при увольнении из школы форму сдал на склад.

«Поедет в гражданской одежде, – решил Сивоконь. – Милиция иногда привлекает гражданских водителей для выполнения задания, так что Стойко в своей одежде за рулем подозрений вызвать не должен».

В субботу Юрий крепко выпил, послал старика Матвея за Тихоновой и пропьянствовал с ней до утра. Матвей переночевал у Дерсу Узалы, наутро принес гостю похмелиться.

– Муженек-то ее не приревнует? – с ехидцей спросил старик.

– Пусть только пикнет, я его живо на место поставлю! – зло сказал Сивоконь и налил первую рюмку.

К вечеру похмелье прошло. Юрий пошел прогуляться по поселку, обдумывая последние детали.

«Если Странника арестовали, то что они ему могут предъявить? Что угодно, только не покушение на похищение архива. Странник не идиот, чтобы дополнительные статьи УК на себя вешать. Жаль, конечно, что он выбыл из игры, но ничего не поделать! Придется самому выкручиваться».

В сумерках на окраине поселка Сивоконь нашел небольшую ямку, положил в нее паспорт на свое имя, чиркнул спичкой. Не успело пламя охватить документ, как Юрий услышал шорох за спиной. Выхватив пистолет из-за пояса, он повернулся и увидел двух бродячих собак, наблюдающих за его действиями. «Я вторгся на их территорию, – догадался Юрий. – Если бы не огонь, собаки набросились бы на меня».

Он поднял пистолет, прицелился. Дворняжки поняли его намерение и скрылись в темноте переулка. Сивоконь закурил. Рука с сигаретой мелко подрагивала от нервного напряжения.

– К дьяволу! – со злостью сказал Юрий. – Завтра или никогда!

В понедельник Воронов был у Жукотского. Новый знакомый сообщил, что отец оставил ему в наследство не только архив Алексея Толстого, но и кое-что еще, приобретенное после войны для самообороны. С нескрываемой гордостью Жукотский выложил перед гостем пистолет ТТ.

– Классная штука, правда?

– Вы стрелять-то умеете? – спросил Воронов. – Рука не дрогнет в живого человека пулю всадить?

– Ну, как сказать, – замялся Жукотский. – Разве обязательно стрелять? Любого грабителя один вид пистолета отпугнет.

– Если у него своего пистолета не будет, – возразил Воронов.

Повертев оружие в руках, Виктор выщелкнул обойму, проверил патроны.

– Мой вам совет – не играйте в эти игры! – сказал Воронов. – Вы даже в армии не служили, какой из вас стрелок? Вы знаете первую заповедь бойца? Нет? Звучит она так: «Главное – не убить врага, а быть готовым его уничтожить. Кто морально готов к убийству, тот уже стал убийцей». Вы готовы пролить кровь первого встречного? Это будет живой человек, а не абстрактный враг.

Пока Воронов и Жукотский беседовали на кухне, Сивоконь и Стойко заехали на «Москвиче» во дворы слева от райисполкома. Сивоконь вышел из машины, из телефона-автомата набрал номер телефона Жукотского. Еще в самом начале операции Сивоконь решил, что воспользуется домашним телефоном Жукотского один-единственный раз, непосредственно перед тем, как войти к нему в квартиру. «Лишний звонок может насторожить клиента».

Трубку поднял Жукотский:

– Алло! Нет, здесь такие не живут.

– Кто это был? – заподозрил неладное Воронов.

– Ошиблись адресом. Спрашивали какого-то Ивана Сергеевича.

Воронов и Жукотский затушили сигареты, прошли в гостиную. Пистолет как был у Виктора в руках, так и остался. Хозяин не спешил привыкать к оружию.

«Москвич» остановился напротив подъезда Жукотского. Стойко пересел за руль. Юрий заметил, как у него мелко подрагивают руки.

– Ты только штаны не обмочи, пока я ходить буду! – с нескрываемым презрением сказал Сивоконь. – Запоминай! Без меня ничего не предпринимать. Когда я вернусь с Жукотским, мы сядем на заднее сиденье. Я скажу: «Поехали в отдел». Ты, ни слова не говоря, вырулишь на трассу и поедешь в поселок. В доме к визиту гостя все готово? Сиди, жди меня!

Сивоконь поднялся на площадку перед квартирой Жукотского, поднес руку к звонку и замер, не веря своим глазам. Его рука дрожала так же, как у Стойко.

«Успокойся! – скомандовал себе Юрий. – Вдохни глубоко и медленно выдохни. Приди в себя! Ты готовился к этому моменту всю жизнь и сейчас не можешь сплоховать. Жукотский не должен ничего заподозрить. Ну!»

Сивоконь проверил за поясом форменных брюк пистолет, одернул плащ.

– Господи, благослови! – тихо попросил Юрий. – Не дай пропасть ни за грош!

Дверной звонок раздался неожиданно. Жукотский вздрогнул, беспомощно посмотрел на Воронова.

– Я никого не жду, – испуганно прошептал он.

– Открывайте дверь, – вполголоса приказал Виктор.

Воронов остался в гостиной. Жукотский прошел к двери. Щелкнул замок. В квартиру вошел незнакомец и властно сказал:

– Гражданин Жукотский Андрей Павлович? Я – капитан милиции Абрамов. Собирайтесь! Вам необходимо проехать со мной для выяснения обстоятельств.

Воронов узнал голос львовского «журналиста».

«Ну вот и встретились, Рошфор!» – подумал он.

Эта мысль была единственным проявлением воли и сознания Воронова. Все остальные его действия были безотчетными и происходили сами по себе, словно Виктор не раз репетировал свой выход к врагу и довел каждое свое движение до автоматизма. С нехорошей ухмылочкой, с пистолетом в руке он вышел в межкомнатный дверной проем и воскликнул:

– А-а-а! Сивоконь! Сам пришел!

Нервы у Юрия сдали. В измученном тревогой мозгу Сивоконя окислительные процессы пошли с бешеной скоростью. Нейроны вскипели, производительность мышления достигла пределов, установленных природой. За доли секунды он не только оценил обстановку, но еще и узнал в кудрявом мужчине с пистолетом незнакомца, стоявшего с его матерью в одной очереди на посадку в Львовском аэропорту.

Пистолет у приятеля Жукотского был чудовищных размеров. Сивоконю показалось, что ствол у пистолета был длиной сантиметров сорок. Не пистолет, а какая-то ручная пушка! С одного выстрела на куски разнесет.

«Это засада! – понял Сивоконь. – Человек с пистолетом охотился за мной. Сейчас он убьет меня. Как пить дать пристрелит!»

Ни слова не говоря, Сивоконь выскочил за дверь, пулей пронесся по лестничному маршу, одним прыжком оказался у машины, рывком открыл водительскую дверь, вышвырнул Стойко на улицу.

– Засада! – крикнул Юрий и дал по газам.

Не успел Стойко подняться с асфальта, как его сообщника уже и след простыл.

– Подонок! – завопил вслед «Москвичу» Стойко. – Чтоб ты сдох, урод проклятый!

Проходившая мимо женщина подхватила ребенка на руки и ускорила шаг.

– Не бойся, дяденька пьяный! – сказала она малышу.

– Сама ты пьяная, тварь! – огрызнулся Стойко. – Все вы тут пьяные, сволочи!

– Я сейчас милицию вызову, они тебя материться отучат! – пригрозила женщина.

Стойко выдохнул, встряхнул руками и трусцой побежал в соседний двор. Через пять минут он выбежал на оживленную улицу и спокойным шагом прошел к остановке. С собой у Стойко были документы и деньги. Он достал портмоне, вынул из него справку об освобождении Тихоновой, порвал ее на клочки и бросил на обочину.

«Эта крыса украла у меня пятьдесят рублей! – с ненавистью припомнил он. – Мало того что она всю ночь блудила, так еще и меня с утра за самогонкой послала! Сдохни, тварь! А тебя, Сивоконь, я не боюсь! Мне бы только до Одессы доехать, а там я вас всех пошлю куда подальше!»

На другой день Стойко купил билет и вылетел в Москву.

Юрий Сивоконь стал приходить в себя на трассе, ведущей в поселок. Он съехал на обочину, достал из перчаточного ящика фляжку с коньяком, жадно сделал пару глотков, закурил.

«Вот так-то, Юрец! – с насмешкой подумал он. – Незачем было губу раскатывать! Теперь все навернулось, «все прошло, как с белых яблонь дым». Хорошо, хоть деньги и доллары остались, на первое время должно хватить».

После бегства Сивоконя Жукотский пару секунд приходил в себя, потом, расхрабрившись, воскликнул:

– Давай догоним его! Он не мог далеко уйти!

– Ну уж нет! – отказался Воронов. – Кто его знает, сколько человек он с собой привел. Вы, Андрей Павлович, закройте дверь на замок и звоните в милицию.

– Зачем? – не понял хозяин. – Он же убежал.

– Если Сивоконь оставил в засаде своих дружков, то они уйдут от подъезда, как только увидят милицейский УАЗ. До этого момента я на улицу выйти не рискну и вам не советую.

Жукотский позвонил в милицию. Воронов спрятал пистолет в шкаф, зашел на кухню, открыл форточку. Холодный осенний воздух освежил его, помог собраться с мыслями.

«Все прошло как по нотам, – с удовлетворением подумал Виктор, – но что бы я делал, если бы Сивоконь не убежал? Слава богу, у него нервы сдали раньше, чем мне пришлось действовать. Если бы он набросился на нас, то…»

О стрельбе и ее последствиях думать не хотелось. Поди-ка объясни следователю прокуратуры, что он делал в чужой квартире с пистолетом в руках. Рассказывать об НКАО? Кому это интересно! Для хабаровчан Нагорный Карабах был не пылающим регионом Советского Союза, а всего-навсего набором букв в газетной заметке.

– Надеюсь, вы поняли, что архив надо передать компетентным органам? – спросил Воронов. – Сегодня нам попался малодушный враг, а завтра может прийти человек со стальными нервами, и тогда вы лишитесь и архива, и головы.

– Я подумаю, – уклончиво ответил Жукотский.

Дежурный по городскому УВД послал проверить сигнал наряд вневедомственной охраны. Сержант из группы захвата из объяснений Жукотского ничего не понял, и Воронову пришлось самому рассказать о вторжении подозрительного капитана милиции.

– Мы с Андреем Павловичем скоро будем родней, – заговорщицким тоном сказал Воронов старшему наряда. – Он женится на матери, а я – на дочери. Дважды родня, сами понимаете!

Сержант глянул в сторону Жукотского, скептически поморщился. Женихом Андрей Павлович был незавидным, на такого не каждая женщина позарится.

– Сегодня я зашел к Андрею Павловичу потолковать о двойной свадьбе, обсудить состав гостей и все такое. А тут звонок в дверь! – Воронов показал рукой в сторону коридора, чтобы сержант наглядно понял, откуда произошло вторжение. – Заходит капитан милиции и говорит: «Проверка паспортного режима!» Я пригляделся и вижу, что на нем не форменные брюки, а обычные, гражданские. Я ему говорю: «Предъявите служебное удостоверение!» Капитан испугался и убежал.

– Это все? – недоуменно спросил милиционер. – В чем суть происшествия? Пришел человек и убежал? Вы заявление писать будете?

– Пока нет, – с сожалением сказал Воронов.

Недовольные не подтвердившимся вызовом милиционеры уехали. Воронов еще раз посоветовал Жукотскому избавиться от архива и поехал в школу.

Через два дня в утренних новостях хабаровского телевидения показали сюжет о Жукотском. В присутствии сотрудников архивного управления Хабаровского крайкома КПСС Жукотский передал ректору хабаровского отделения Института марксизма-ленинизма символическую коробку с личными записями известного советского писателя Алексея Толстого.

– Я считаю, что случайно найденный мною архив Алексея Толстого должен принадлежать народу, а не частному лицу, – заявил на камеру Жукотский.

– Молодец! – похвалил телевизор Воронов. – Архив теперь засекретят, зато бандиты за ним охотиться перестанут.

39

У страха глаза велики!

«Что у него было в руках? Пистолет? – ломал голову Сивоконь. – Если пистолет, то почему у него такой длинный ствол? Новая модель с глушителем или это был очень короткий обрез? Одно радует – вовремя ноги унес».

Юрий завел двигатель «Москвича», выехал на дорогу, но тревожные мысли не отпускали.

«Где я, кроме аэропорта, мог видеть этого человека? В Карабахе? В Баку? Где-то он попадался мне на глаза… Вот ведь гад, выследил меня! Наверняка этот негодяй с пистолетом причастен к исчезновению Странника. Не мог же он просто так пропасть, на ровном месте! Все, пора линять из этой страны. Спасибо этому дому, пойдем к другому».

В доме старика Матвея царили спокойствие и безмятежность. Старый бандеровец и Дерсу Узала сидели за столом, пили водку «Московская», закусывали жареной картошкой, хлебом и квашеной капустой. Дерсу Узала выглядел захмелевшим. Капусту из тарелки он цеплял пальцами, чего трезвый бы делать не стал.

– Что-то ты встревоженный приехал, – заметил старик Матвей. – Случилось чего?

– На засаду нарвался! Пора ноги делать.

– Засада, говоришь? – встревожился старик. – Ты, часом, ментов на хвосте не привел?

– Нет! Я на трассе постоял, проверил – все чисто.

Сивоконь прошел в отведенную ему комнату, достал из-под кровати чемодан, вынул специальный пояс для денег, надел на себя. Если бы Юрий Сивоконь не находился в стрессовом состоянии, он бы обратил внимание на странную оговорку хозяина дома. Матерый ветеран повстанческого движения сказал «ментов», а не «москалей». Эта, казалось бы, незначительная деталь, говорила о переменах в настроении хозяина.

Сивоконь надел куртку, купленную в Киеве, проверил документы, сунул за пояс брюк пистолет, подхватил чемодан и пошел на выход.

– Покедова! – бросил он мужикам за столом. – «Москвич» на стоянке в аэропорту оставлю.

– Погоди, Юра! – неожиданно жестким и трезвым голосом сказал старик Матвей. – Ты за постой не хочешь заплатить?

– Чего-чего? – Сивоконь развернулся в дверях, посмотрел на хозяина.

– А того! – с вызовом сказал Говенько. – Ты у меня столовался, ел, пил за мой счет. Я тебе, как пацан, через весь поселок за проституткой бегал. Это, Юра, денег стоит. Твой дедушка во время войны добрую мошну набил. Поделиться не желаешь?

Старик с угрожающим видом приподнялся с табуретки. Сивоконь рванул пистолет из-за пояса, направил на мужиков:

– Сидеть, старые ублюдки, или обоих порешу! Денег им надо! Молите бога, что я спешу, а так бы обоих к праотцам отправил.

– Успокойся, Юра, не бери грех на душу! – примирительно сказал старик Матвей. – Поезжай с богом!

Сивоконь от отвращения сплюнул на пол, спрятал пистолет, вышел в сени, рывком открыл дверь, сделал шаг на улицу, споткнулся и со всего размаха упал грудью на ступеньки крыльца. На секунду у Юрия сбило дыхание. Он попробовал подняться на четвереньки, но небо над ним с оглушительным треском взорвалось, и наступила вечная темнота.

Коренастый паренек, одетый в телогрейку и рабочие штаны, откинул в сторону топор-колун, вынул из кармана полиэтиленовый пакет, натянул его на голову Юрия, замотал на шее, чтобы кровью не залить крыльцо и землю перед ним. Неподалеку залаяла собака. Парень прикрикнул на нее. Пес спрятался в конуру и затих. Коренастый незнакомец аккуратно отцепил проволоку, натянутую над порогом на уровне лодыжек, и вошел в дом.

– Как дела, Васенька? – ласково спросил его старик Матвей.

– Чпокнул, как вошь на гребешке! – похвалился парень.

Он был азиатской внешности, смуглолицый, широкоплечий, лет двадцати. Приезда Юрия Сивоконя он дожидался в сарае у собачьей будки, промерз, но спиртным не грелся, так как с юных лет был убежденным трезвенником.

– Пойдем, что ли, проводим Юрия в последний путь! – предложил Говенько.

– Дядя Матвей, – по-свойски обратился к хозяину парень, – там это… куртка на нем справная, почти новая. Мне она по размеру не подойдет, но выбрасывать жалко.

– Дедушка твой носить будет! – пошутил старик Матвей.

– Помилуй, Господь! – Дерсу Узала набожно перекрестился на пустой угол. – В мои ли годы в заграничной кожаной куртке щеголять? Но Вася прав! Хорошая вещь в хозяйстве пригодится.

Втроем, сопя от натуги, они затащили труп в сени, раздели его до трусов, положили на старое одеяло. Нательный пояс с деньгами Матвей занес в дом, вернулся к сообщникам.

– Ну, с богом! – скомандовал он.

Крепыш Василий взялся за одеяло с одной стороны, старики – с другой. В темноте они принесли тело к забору в конце огорода, где была выкопана неглубокая могила. Василий трудился над ней в тот вечер, когда Юрий Сивоконь забавлялся с Тихоновой. Они сбросили труп с пакетом на голове в могилу, остановились перекурить перед вторым этапом работы.

– На улице крови не много набежало? – спросил старик Матвей.

– Не! – махнул рукой Василий. – Он как вышел, так я его тут же обухом с размаху по темечку и чпокнул, пакет накинул, топор к собаке отбросил. Завтра утром золой присыплю, если где капли остались.

– Надо бы молитву прочитать за упокой души, да только души у этого упыря не было, так что и читать ничего не будем! – сказал старик Матвей. – Это тебе, Юра, вместо венка погребального!

Говенько бросил в могилу докуренную папироску, отер губы.

– Ну что, начали?

Они в две лопаты забросали могилу землей, сровняли холмик, сверху положили начавшую гнить картофельную ботву. Вернулись в дом. Сели за стол. Старики выпили. Василий сжег документы Сивоконя в печке, спросил:

– Его не будут искать?

– Он беглец! – пожевывая капусту, ответил старик Матвей. – Человек без роду и племени. Волк-одиночка. Кто его будет искать? Как только он приехал, я сразу почуял неладное, понял, что он в бегах: ответа на пароль не знал, проверку на простейшие вопросы не прошел. Он должен был сказать, что у его матери были зеленые глаза, а он стал меня убеждать, что карие. Мне, честно говоря, плевать на их бандеровские игры. Я давно отошел от дел, а он об этом не знал и приехал ко мне, как разведчик Зорге на конспиративную квартиру.

Я тебе, Вася, вот что скажу: с меня эта дурь про самостийную Украину еще в лагере слетела. Мои дружки по воле, кто от срока отвертелся, за восемь лет мне ни одной посылочки не послали, ни одной пачки махорки в зону не загнали. Спрашивается почему? В западноукраинских бригадах кучеряво жили, сало лопали, на денежные переводы хороший табак покупали, хлеб каждый день кушали. Меня же для перевоспитания в самом начале срока поставили в русскую бригаду. Из Львова подпольщики переслали маляву, велели заняться пропагандой, бунт в лагере готовить. Прикинь, они там, во Львове, жируют, на награбленные рубли деликатесами объедаются, а я, значит, голодный, должен бунт подготавливать, чтобы меня лагерное начальство к стенке поставило? Спасибо твоему деду, выручил, не дал загнуться в голодный год.

Старик Матвей налил Дерсу Узала полную рюмку, выпил за его здоровье.

– Юра меня, наверное, за дешевого фраера принял. Замочки у чемодана жиром смазал, пылью покрыл и поехал в город деньгами сорить. Я открыл его чемодан, глянул, а там… Матерь Божия! Доллары, золотишко, деньги.

Хозяин сгреб посуду в сторону, расчистил половину стола. Принес из комнаты пояс Сивоконя, выложил его содержимое перед гостями.

– Как договаривались! – сказал Говенько. – Доллары и золото – мои, деньги – пополам.

Дерсу Узала с внуком согласно кивнули.

Разделив награбленное, старик Матвей достал из подарочной коробочки серьги старинной работы.

– Штучная вещь! – сказал он, любуясь сверканием драгоценных камней. – Ян Сивоконь эти серьги у одной еврейки из ушей вырвал перед тем, как ее на расстрел отправить. Сейчас они стоят тысяч пять, не меньше. Держи, Вася, дарю. Заслужил!

Внук Дерсу Узалы смутился, покраснел, уложил серьги назад в коробочку, спрятал во внутренний карман.

– Будешь жениться – невесте подаришь! – засмеялся Говенько.

Старик Матвей был прижимистым мужиком, но расчетливым, умеющим смотреть на перспективу. Продать серьги или заложить их в ломбарде было делом хлопотным и рискованным. Покупатель или приемщик в ломбарде могли донести в милицию, что появился некий старик с серьгами, на которые честным трудом за всю жизнь не заработаешь. После убийства Сивоконя финансовый вопрос был для старика Матвея решен, вот он и надумал расщедриться, а заодно избавиться от приметной улики.

– Ян Сивоконь был кровавым психопатом, жадным до денег и женского пола, но себя он считал добропорядочным семьянином, набожным, хозяйственным. Всю войну он посылал жене награбленные сокровища, и она жила с их продажи, беды не знала. Когда после войны разразился голод, бабка Юрия за взятку устроилась работать на продовольственный склад кладовщиком. Мы из леса послали к ней гонца, попросили хлеба, махорки, сала, сухарей. Она собрала одну котомку с ржаными сухарями и сказала, что больше не сможет со склада вынести. Через два дня нашу базу накрыл отряд НКВД. Мало кто из наших смог убежать и в лесной чащобе спрятаться. Почти все полегли. Тогда поговаривали, что это Юрина бабка на нас чекистов навела, чтобы больше еды у нее не просили. И этот – туда же!

Старики, припомнив выражение лица Сивоконя, дружно засмеялись. Ограбить и убить Юрия они решили на другой день после его приезда. Сивоконь сам рассказал Говенько, что в понедельник поедет за архивом. Старик Матвей решил, что связываться с какими-то бумагами не стоит, и наступила пора действовать.

Василий, парень крепкий и решительный, дождался, когда Сивоконь вернулся, натянул проволоку на гвоздики, взял топор, которым колют дрова, и занял позицию, прижавшись к стене около крыльца. Когда Юрий с грохотом открыл дверь, споткнулся и упал навзничь, убийца обрушил топор на голову Сивоконя, не успевшего прийти в себя после падения. Дело было сделано быстро и без шума. Беглеца из Львова действительно никто не искал. Его кости навсегда остались в пригородном поселке на окраине Хабаровска.

Утром Василий нагрянул к Тихоновой, всю ночь ожидавшей приезда Стойко и Юрия с пленником.

– Уматывай отсюда! Живо! – приказал Вася.

– А где… все? Где Юра? – растерянно спросила девушка.

– В Москву уехал, а мужа твоего менты повязали, в тюрьму отвезли.

– Может, дашь мне время собраться? – спросила Тихонова. – Если я одна осталась, то куда нам спешить?

Василий за волосы выволок ее на улицу, следом выбросил спортивную сумку с вещами.

– Через минуту не уйдешь – собаками затравлю! – пригрозил он.

Тихонова обматерила его последними словами и пошла на остановку без денег, без документов. По дороге она вспомнила адрес, который узнала в следственном изоляторе.

Не заплатив за проезд в автобусе, Тихонова доехала до города, нашла нужную квартиру. Хозяева радушно приняли гостью: накормили, налили водки, уложили спать. Через неделю пьяного угара Тихонову отправили на дело – отрабатывать съеденное и выпитое. В начале ноября она вновь оказалась в следственном изоляторе по обвинению в совершении ряда квартирных краж. Впереди ее ждало лечение от алкоголизма и длительный срок в женской колонии.

40

В ноябре ударили морозы, но снега не было. Земля на открытых участках покрылась коркой льда, на клумбах торчали почерневшие стебли растений. С Амура несло холодом. Но двое мужчин, прогуливающихся поздним вечером по набережной, не замечали его.

– Ворон, – спросил Басов, – почему Дворника искать не стали? Год назад всю школу на уши поставили бы, весь город бы прочесали, а тут – пропал сотрудник милиции, и хрен с ним! Жена заявление в милицию написала, и все успокоились, словно так и надо.

– Карабах, Леха! После него много чудес началось. Кто-то прозрел в горах, кто-то понял, что зря в милицию пришел. После первой командировки мой одногруппник Мирзоев исчез. Стали искать – нигде нет, куда подевался – непонятно. Через неделю он сам объявился, сообщил, что летал в Баку за цветами. Его отчислили за злостное нарушение дисциплины. Сейчас он на рынке розы и тюльпаны продает. Машину купил, приезжал на КПП похвалиться, да только никто с ним разговаривать не стал. После второй командировки исчез Витек, мой тезка. Стали искать его и выяснили, что он выступил на фестивале бардовской песни, имел грандиозный успех и решил посвятить себя музыке. Прямо с фестиваля он отправился с группой бардов в турне по стране, даже паспорт из школы забирать не стал. Потом пропал Дворник. Вышел из дома и не вернулся, до школы не доехал. При каких обстоятельствах он исчез – неизвестно. Какой смысл его искать? Он не маленький мальчик, должен сам за свои поступки отвечать.

Басов кивнул в знак согласия. Обернулся, посмотрел на пустынную набережную, предложил остановиться у поворота в городской парк культуры и отдыха.

– Дворника скрутили по пути на остановку, – сказал Басов. – Запихали в машину, привезли в заброшенный дом в дачном поселке. Момента захвата никто не заметил, настолько стремительно все было сделано. У Грачева в Хабаровске много друзей, было кому помочь в деликатном деле. Дворник долго отпираться не стал, как увидел фотографии, так и поплыл. Оказывается, он еще до службы в армии дал клятву какой-то бандеровской ячейке, что будет служить им верой и правдой.

До Карабаха у него работы не было. Зимой он встретился с Сивоконем, через него навел связи с местными националистами. Шабо был у них связным, еще несколько человек были готовы к выполнению мелких поручений. До весны они разрабатывали планы массовых беспорядков, но к реализации их приступить не успели. Дворник уехал в Хабаровск, Сивоконь – во Львов отдохнуть и получить новые указания. Что в НКАО происходило летом, ты знаешь лучше меня.

– Летом они начали репетицию отделения Карабаха от Азербайджана. Дворник, на мой взгляд, слишком мелкая фигура, чтобы быть организатором массовых беспорядков в Степанакерте. Во главе мятежа стояли солидные люди, авторитетные. Заезжий казачок годится только на роль мелкого провокатора, не больше.

– Он и был мелким провокатором. Вначале – информатором, потом принял участие в разработке дашбулагской провокации. Вначале у поселка, чтобы создать нервозность, несколько раз пальнули из ружья, сарай какой-то, никому не нужный, подожгли. Архирейский помчался разведать обстановку на месте. После его отъезда Дворник через Шабо, через дашбулагского участкового сообщил Сивоконю, что вы выехали. Сивоконь с сообщником заняли позицию на горе, дождались момента и обстреляли вас. План не сработал. При Дворнике Архирейский заявил, что тотального обыска в Дашбулаге войсковая оперативная группировка проводить не будет. Дворник сообщил новость Сивоконю. Львовский «корреспондент» и местный участковый приступили к реализации запасного плана, который наверняка должен был вызвать массовые беспорядки и погромы азербайджанского населения. Дворник, кстати, так и не понял, почему после исчезновения Грачева в поселок не ввели войска.

– Вольский бы не дал. Для него видимость мира и благополучия в Карабахе была дороже, чем борьба с националистами. Летом Степанакерт был в блокаде, а он на каждом совещании утверждал, что перебоев с доставкой продовольствия нет, административные границы открыты. Требовать у него ввода войск в Дашбулаг было бесполезно.

– Слушай дальше! – продолжил Басов. – Как ни глупо будет звучать, но Сергей Грачев погиб совершенно случайно. Судьба! От нее не уйдешь и не скроешься. Сивоконь решил похитить и убить первого попавшегося слушателя, кто пойдет ночью в туалет. Вышел Грачев. Его задушили, увезли в горы и сбросили с обрыва. Вышел бы по нужде другой слушатель, убили бы его.

– Не понял! – поразился Воронов. – Рисунок Грачева и его поиск изменника среди наряда на КПП к убийству отношения не имели?

– Изменника на КПП не было. Сергей, как и ты, не догадался, что руководить провокацией можно дистанционно, по телефону. Он нарисовал портрет Сивоконя, и что с того? Сивоконь находился в НКАО вполне легально, по заданию львовской редакции. Грачев на КПП развил бурную деятельность, но это был холостой выхлоп. Не там он искал изменника. Дворник заверил нас, что у Сивоконя на КПП агента не было.

– Может, он скрывает кого-то, выгораживает?

– Поверь, в пустом домике была не та обстановка, чтобы врать. Грачев-старший еще в Афганистане научился сведения добывать. Кстати, держи, он просил вернуть фотографии.

Воронов разорвал фотокарточки пополам, потом еще раз пополам и выбросил за ограждение. Ветер с реки подхватил клочки бумаги и унес их в сторону Артиллерийского затона.

– Амур – река глубокая, – задумчиво сказал Басов. – На дне его много секретов хранится.

Они пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Примечания

1

Шарль Азнавур (1924–2018 г.) – французский шансонье, композитор, поэт, писатель и актер армянского происхождения.

2

Подробнее о преподавателях и одногруппниках Воронова в книге Сорокина Г. Г. «Ритуал для посвященных».

3

Дешевый портвейн, до середины 1970-х годов продававшийся в рюмочных стаканами в розлив.

4

Войсковая оперативная группа.

5

Министерство юстиции России внесло в перечень нацистских организаций, деятельность которых запрещена в России, Организацию украинских националистов (ОУН), ее символику и лозунги, в том числе «Слава Украине».

6

Изделие ПР-73 – палка резиновая образца 1973 года.

7

Дебошир, хулиган (жарг.).

8

Самое оскорбительное польское ругательство.

9

Подпольная польская военная организация времен Второй мировой войны, подчинявшаяся польскому правительству в изгнании.

Content

Геннадий Геннадьевич Сорокин
Между двух войн

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть вторая

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания