Уоллес Стегнер

Угол покоя

Пейджу, моему сыну

Литературные открытия

Wallace Stegner

Angle of Repose

Перевод с английского Л. Мотылева

© 1971 by Wallace Stegner. By arrangement with the Proprietor All rights reserved

© Л. Мотылев, перевод на русский язык, 2024

© Л. Мотылев, “От переводчика”, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство Аст”, 2024

Издательство CORPUS ®

Я благодарен Дж. М. и ее сестре за позаимствованные мной материалы об их не столь далеких предках. Хотя я использовал многое из их жизни и характеров, я без колебаний переиначивал и персоны, и события ради литературных нужд. Это роман, в который включены избранные факты из их подлинной жизни.

Это ни в каком смысле не семейная история.

Часть I

Грасс-Вэлли

1

Теперь, думаю, они от меня отстанут. Родман явно приезжал в надежде найти свидетельства моей немощи – хотя как, будь обитатель этого дома немощен, ему удалось бы организовать здесь ремонт, перевезти сюда свою библиотеку и переехать самому, не возбуждая подозрений у своего зоркого потомства? На этот вопрос Родману трудно было бы ответить. Я не без гордости думаю о том, как я все это устроил. И он уехал сегодня восвояси, не разжившись даже подобием того, что он называет фактами.

Так что нынешним вечером я могу тут посиживать, слушая шорох магнитофонной ленты, тихий, словно электрифицированное время, и назвать в микрофон место и дату как бы возврата и как бы начала: Зодиак-коттедж, Грасс-Вэлли, Калифорния, 12 апреля 1970 года.

Вот заметь, мог бы я сказать Родману, который ни в грош не ставит время: я зафиксировал было настоящий момент, и тут же настоящий момент двинулся вперед. То, что я зафиксировал, уже покрыто витками ленты. Я заявляю: я есмь, но не успел договорить, как я уже был. Мы с Гераклитом, провозвестники потока, знаем, что поток состоит из частиц, которые имитируют и повторяют друг друга. И к тому же, нынешний или бывший, я – продукт накопления. Я – всё, чем когда‑либо был, что бы ты и Лия ни думали на этот счет. Я во многом то, чем были мои родители и в особенности их родители: я унаследовал от них телосложение, цвет волос, мозги, кости (с этим, правда, не все ладно), а вдобавок предрассудки, культурные привычки, принципы, предпочтения, моральные запреты и моральные погрешности, которые отстаиваю так, будто это личные свойства, а не семейные.

И даже места, особенно этот дом, где сам воздух насыщен прошлым. Мои предки так же поддерживают меня тут, как поддерживает дом старая глициния, растущая у его угла. Глядя на ее лианы, дважды, а то и трижды обвившие постройку, думаешь – и, может быть, правильно думаешь, – что обрезать их, и дом рухнет.

Родман, как большинство социологов и как большая часть его поколения, родился без чувства истории. Для него это всего-навсего недоразвитая социология. Мир изменился, папа, говорит он мне. Прошлое ни о чем, лежащем у нас впереди, ничему полезному нас не научит. Может, учило когда‑то – или так казалось. Но не теперь.

Возможно, он думает, что мои мозговые сосуды так же обызвествились, как шейный отдел моего позвоночника. Возможно, они с Лией обсуждают меня, лежа в постели. Из ума выжил – отправиться туда одному… Как мы можем, разве только… беспомощен… скатится с крыльца в своем кресле, и кто его выручит? Подожжет себя, когда сигару будет закуривать, и кто потушит?.. Чертов старый упрямый осел, индивидуалист… хуже ребенка. На тех, кто должен о нем заботиться, ему начхать… Дом его детства, видите ли. Бумаги, видите ли, он всегда хотел ими заняться… Весь, говорит, архив его бабушки, книги, воспоминания, рисунки, оттиски, сотни писем, которые дочка Огасты Хадсон прислала, когда Огаста умерла… Множество памяток, говорит, от его дедушки, кое‑что от его отца, кое‑что его собственное… Семейная хроника за сто лет. Ну ладно, пусть. Так отдать бы это добро в Историческое общество и получить солидный налоговый вычет. И он мог бы там с этим работать, что мешает? Зачем держать все это в старом просевшем доме на двенадцати акрах? И себя туда же засунуть. Эту землю неплохо можно было бы продать, если бы он согласился. Нет, понадобилось ехать туда и зарастать паутиной, как будто он персонаж какого‑нибудь Фолкнера, туда, где некому за ним присмотреть.

По-своему они хотят мне добра. Я их не виню, я только сопротивляюсь. Родман должен будет сообщить Лии, что я приспособил дом к своим нуждам и хорошо со всем справляюсь. Эд по моему поручению закрыл все наверху, кроме моей спальни, ванной и этого кабинета. Внизу мы пользуемся только кухней, библиотекой и верандой. Всюду прибрано, опрятно, полный порядок. Никаких ему фактов.

Предстоят, думаю, регулярные инспекции, участливые визиты, они будут ждать, пока я смертельно устану от своего индивидуализма. Ждать и приглядываться, искать признаки старческого слабоумия и усиливающихся болей – не исключаю даже, что искать с надеждой. В ожидании будут переступать мягко, говорить негромко, будут ласково потряхивать мешком с овсом, шептать и придвигаться все ближе, пока рука не сможет накинуть веревку на негнущуюся старческую выю и меня не поведут на этой веревке в Менло-Парк, на пастбище стариков, где такой хороший уход и где столько всего, чем можно заняться и чему можно порадоваться. А если упрусь, то решение в конце концов и за меня можно будет принять; допускаю, что его примет компьютер. С компьютером разве спорят? Родман набьет все свои факты на перфокарты, скормит их вычислительной машине, и она сообщит нам, что время пришло.

Как им втолковать, что я не просто убиваю время, дожидаясь конца своей медленной петрификации? Я жив и не инертен. Голова еще работает. Мне многое неясно, в том числе во мне самом, и я хочу посидеть и поразмыслить. Лучшей возможности и вообразить нельзя. Какая разница, что я не в состоянии повернуть голову? Я могу глядеть куда хочу, поворачивая свое инвалидное кресло, а глядеть я хочу назад. Что бы ни говорил Родман, это единственное поучительное направление взгляда.

После ампутации, все то долгое время, что я лежал и жалел самого себя, я все сильнее ощущал себя подобием птицы предгорий. Мне хотелось лететь вдоль Сьерра-Невады задом наперед и просто смотреть. Если нет больше смысла делать вид, что мне интересно, куда я направляюсь, можно обратить взор туда, где я был. И я не про Эллен сейчас. Настолько личного, честно скажу, здесь нет. Тот Лайман Уорд, что женился на Эллен Хэммонд, родил в этом браке Родмана Уорда, преподавал историю, написал кое‑какие книги и научные труды о западном фронтире, претерпел кое‑какие личные катастрофы, не исключено, что заслуженные, выжил в них с грехом пополам и теперь сидит и говорит сам с собой в микрофон, – он не настолько важен теперь уже. Мне хочется поместить его в систему отсчета и сравнения. Роясь в бумагах, оставшихся от моего деда и особенно от бабки, я заглядываю в жизни, близкие к моей, в жизни, связанные с моей узами, которые я вижу, но не до конца понимаю. Мне хочется побыть какое‑то время в их шкуре – главное, не в своей. По правде говоря, опуская взгляд на коленный изгиб своей левой ноги и на обрубок правой, я сознаю, что не назад хочу двигаться, а вниз. Я хочу вновь коснуться земли, от которой увечье меня отделило.

В уме я пишу письма в газеты. Уважаемая редакция, я современный человек и притом одноногий, и хочу сказать, что это почти одно и то же. Произошло отсечение, с прошлым покончено, семья разрушена, настоящее дрейфует в инвалидном кресле. Женщина, на которой я был женат, на двадцать шестом году брака выкрасилась в цвета шестидесятых. Моего сына, хотя отношения у нас теплые, мне так же трудно считать своим подлинным сыном, как если бы он дышал жабрами. Между поколениями не трещина, а пропасть. Кардинально изменились сами основы – и количественно, и качественно. То, что мы имеем сейчас, в 1970 году, уже нельзя назвать продолжением мира, где существовали мой дед и бабка; нынешний американский Запад имеет такое же отношение к Западу, в сотворении которого они участвовали, как море, поглотившее вулкан Санторин, к былому каменистому острову, поросшему оливами. Моя жена, прожив со мной четверть века, сделалась женщиной, которую я никогда не знал, мой сын исходит из своих собственных постулатов.

Моим деду и бабке пришлось, пока они жили, покинуть один мир и войти в другой, а то и в несколько других поочередно; они творили новое из старого на манер кораллов, наращивающих свой риф. Я на их стороне. Я, как они, верую во Время, в жизнь хронологическую, а не экзистенциальную. Мы живем во времени и сквозь время, мы строим наши хижины из его руин – так, по крайней мере, было, – и мы не можем себе позволить всех этих ликвидаций.

И так далее. Письма сходят на нет, как сходит на нет разговор. Если бы я принялся втолковывать это Родману – мол, мои дед и бабка жили, как по мне, органической жизнью, а мы, получается, гидропонной, что ли, – он саркастически поинтересовался бы, что я имею в виду. Надо, папа, четко определить термины. Как измерить органический остаток человека или поколения? Это всё голые метафоры. То, чего нельзя измерить, не существует.

Родман – великий измеритель. Да, перемены его интересуют, но только как процесс; и его интересуют ценности, но только как фактический материал. Люди X верят в одно, люди Y в другое, а десять лет назад люди Y верили в то, во что сейчас люди X, и наоборот. Высчитываем скорость изменения. Дальше, чем на десять лет, он в прошлое не углубляется.

Как и другие радикалы из Беркли[1], он убежден, что постиндустриальный постхристианский мир исчерпал себя, износился, ничего доброкачественного не унаследовал, что он не способен создать путем эволюции общественные и политические институты, формы межличностных отношений, правила поведения, моральные принципы и этические системы (если они вообще нужны), достойные будущего. Общество сковано параличом, и ему необходим освобождающий толчок. Он, Родман Уорд, культурный герой, рожденный, как Афина, в доспехах и всеоружии из этой умученной историей головы, будет счастлив предоставить рабочую программу, а может быть, и манифесты, и ультиматумы, которые спасут нас и принесут подлинно свободную жизнь. И в семейных делах то же самое. Семья и брак в привычном нам виде уходят в прошлое. Родман – адепт Маргарет Мид[2] через посредство Пола Гудмана[3]. Он сидит с участниками сидячих протестов, он готов реформировать нас хоть силком, он изжарит яичницу, и плевать на разбитые яйца. Как командующий во Вьетнаме, он с сожалением в сердце разрушит нашу деревню, чтобы спасти ее.

По правде говоря, мой сын, несмотря на свое природное добродушие, ум, образованность и бульдозерную энергию, неотесан, как деревенщина. Даже в дверь звонит безапелляционно. У кого‑нибудь другого палец осведомится, есть ли кто дома, и подождет результата. Его же палец нет, он жмет на звонок, через десять секунд жмет снова, а еще через секунду вдавливает кнопку и продолжает на нее давить. Так он позвал меня к двери сегодня около полудня.

Я отреагировал медленно, потому что угадал, кто это: палец его выдал. Я ждал его появления, ждал и боялся. Кроме того, я сидел и мирно работал, досадно было прекращать.

Я люблю этот старый бабушкин кабинет. По утрам его наполняет солнце, и бытовые приспособления и украшения, которые в Америке так быстро устаревают, тут приобрели и сохранили уютную, неизменную поношенность, и ее не слишком нарушили магнитофон, настольная лампа дневного света и прочее, что мне пришлось добавить. Вкатив свое кресло в вырез длинного письменного стола, я сижу за ним, с трех сторон окруженный книгами и бумагами. У моего локтя стопка желтых блокнотов, стакан с карандашами и ручками и микрофон, на стене передо мной то, что висело на ней у бабушки все мое детство: широкий кожаный ремень, кавалерийский револьвер времен Гражданской войны с деревянной рукояткой, длинный охотничий нож и мексиканские шпоры с четырехдюймовыми репейкáми. Я обнаружил все это в ящике и тут же вернул на старое место.

Господь знает, почему она повесила эти предметы так, чтобы видеть их всякий раз, как поднимет голову от стола. Безусловно, они не в ее стиле. Ее стиль – дрожащие тени на этой стене от кистей глицинии под утренним солнцем. Она повесила их как напоминание о своей первой встрече с Западом? О доме под вечнозелеными дубами в Нью-Альмадене, куда она приехала молодой женой в 1876 году? Из ее писем я знаю, что у дедушки, когда он ее туда привез, они висели в проеме между столовой и жилой комнатой, и она оставила их там, почувствовав, что они кое‑что для него значат. Револьвер его брат отнял у пленного конфедерата, нож носил он сам все свои ранние годы в Калифорнии, шпоры дал ему мексиканец, погонщик мулов на серебряном руднике Комсток-Лоуд. Но зачем она вывесила его грубые, чисто мужские трофеи тут, в Грасc-Вэлли, спустя полжизни после Нью-Альмадена? Как напоминание себе о чем‑то, что с ней произошло? Похоже, что так.

Как бы то ни было, я сидел тут незадолго до полудня, не испытывая ни душевных, ни, насколько возможно, телесных тягот. Утро приносит свои блага: подъем и завтрак – полезная разминка, с этим я справляюсь без Ады, воздействие кофе и первой за день таблетки аспирина, солнечные лучи, греющие шею и левый бок.

И тут этот палец на кнопке звонка.

Я оттолкнулся от стола, отчалил от залитых солнцем бумаг и повернул свое кресло. Два года практики – и все равно я не вполне привык к двойственному ощущению, которым сопровождается перемещение в инвалидном кресле. Сверху я незыблем как монумент; внизу – гладкая текучесть. Я передвигаюсь, как пианино на тележке. Кресло у меня электрическое, питание от батареи, физического усилия поэтому нет, и, поскольку голову я не могу ни поднять, ни опустить, ни повернуть влево или вправо, предметы сами поворачиваются вокруг меня, скользят через поле зрения от окраины к центру и дальше, к противоположной окраине. Стены медленно вращаются – вот передо мной створчатые окна, вот диванчик под окном, вот кисти глицинии снаружи; затем другая стена с фотографиями бабушки и дедушки, их троих детей, с портретом младшей, Агнес, – на этом рисунке с размывкой ей три года, ребенок – сплошные глаза; вращение продолжается, вот письма в рамочках от Уиттьера[4], Лонгфелло, Марка Твена, Киплинга, Хауэллса[5], президента Гровера Кливленда (в рамочки их я поместил, а не она); наконец поворот замедляется, и я смотрю на дверь с полосой солнечного света вдоль потертых коричневых досок. Когда вкатываюсь в верхний коридор, мой гость, нажимая на кнопку одной рукой, уже стучит в дверь другой.

Хотя за десять дней, прожитых здесь, я немного наловчился, мне не сразу удалось занять нужное положение над скобой лифта, фиксирующей мое кресло, и меня подмывало заорать на Родмана: перестань бога ради, отпусти кнопку, сейчас открою. Он подействовал мне на нервы. Я испугался, что сделаю что‑нибудь не так и внизу окажется мешанина искореженного металла и сломанных костей.

Зафиксировавшись, я щелкнул переключателем на стенке, и диковинное падающее скольжение лифта овладело мной, лишило веса, опрокинуло через край; как всегда, панически засосало под ложечкой. Я погрузился, как ныряльщик, пол сомкнулся над моей головой. Стена первого этажа, к которой мое лицо было жестко обращено, неспешно разматывалась сверху донизу, являя взору на полпути репродукцию прерафаэлитской картины: мальчики зачарованно слушают морского волка[6]. Моя бабушка могла написать эту картину сама, настолько она в ее духе: порыв, рождающийся из повседневного реализма. Я поравнялся с репродукцией, и это значило, что мое кресло стало видно от входной двери, поэтому звон и стук прекратились.

Кресло достигло дна, над которым, как на глубине в шестьдесят футов, царит зеленый мутный полумрак: старая глициния давно задалась целью лишить света все нижние окна. Я поддел скобу концом костыля и ощупью вернул костыль в держатель на боку кресла – очень аккуратно, поскольку знал, что Родман смотрит на меня, и хотел внушить ему, что все у меня тут надежно, я справляюсь, несчастный случай исключается. Прикосновение к кнопке мотора, ладонь на руле, и я снова начал вращаться. Стена поплыла, и вот наконец я вижу в рамке, за маленьким дверным стеклом, лицо Родмана – так в иллюминатор водолазного шлема может уставиться рыба. У этой бородатой рыбы кривая улыбка, искаженная фацетированным стеклом, и она энергично машет плавником.

Вот какие результаты, в основном отрицательные с его точки зрения, принес визит Родмана:

(1) Он не убедил меня (и, отдам ему должное, не очень‑то убеждал) вернуться и поселиться у них или же начать договариваться о переезде в интернат в Менло-Парке.

(2) Он не убедил меня перестать разъезжать в одиночку в инвалидном кресле. Разумеется, я стукнулся культей, показывая ему, насколько я мобилен и как умно переделал все лестницы в пандусы. Понял ли он по моему лицу, как мне больно, когда я сидел перед ним и улыбался, улыбался, желая схватиться обеими руками за этот несчастный дергающийся костно-мясной обрубок, и раскачиваться взад-вперед, и скрежетать зубами, и выть? Если даже и понял, что с того? Когда я езжу в этом кресле не напоказ, когда не демонстрирую сомневающимся свое умение, я способен в нем добраться почти во все места, в какие он может дойти ногами, и не с бóльшим риском.

(3) Я не намерен устанавливать на своем кресле переговорное устройство, чтобы, если попаду в беду, вызвать полицейский патруль. Родман все это продумал и настаивал. Но чрезвычайная ситуация у меня бывает лишь вот какая: если я далеко от уборной и боль мешает мне подняться с кресла и сделать свои дела стоя, то из мочеприемника, который называют “другом полицейского”, может вылиться немного содержимого. Мы с ребятами из патруля могли бы приятно провести время, обмениваясь байками о конфузах, которые в их случае происходили во время долгих дежурств, но вряд ли хоть один полицейский всерьез назовет такую ситуацию чрезвычайной.

(4) Меня не беспокоит опасность “стать таким же, как мой папа”. Они явно боятся, что это семейное, и в других обстоятельствах опасение Родмана меня бы обрадовало как дань уважения к истории с его стороны. Да, у моего отца была странная и несчастливая жизнь, да, он жил здесь и жил после того, как рудник закрылся, и в конце концов его рассудок до того помутился, что Аде и Эду Хоксам пришлось смотреть за ним как за капризным и безответственным ребенком. Родман чуть ли не спрашивает: “Что если я приеду к тебе и окажется, что ты разговариваешь сам с собой, как мой дедушка?” Я мог бы ответить, что уже все время разговариваю сам с собой через этот микрофон и мое собственное общество мне, в общем, нравится. Он, как и я, прекрасно понимает, что, когда я совсем сойду с катушек, он сможет законным образом меня отсюда забрать, как мне пришлось забрать моего отца.

(5) Я не намерен просить Эда и Аду поселиться тут на первом этаже. Они всю жизнь прожили в домике ниже по склону, и они достаточно близко, ближе мне не надо.

(6) Я не намерен прекращать заниматься бабушкиными бумагами и не намерен писать книгу “о ком‑нибудь интересном”. Родман делает вид, будто опасается, что из ложной чувствительности я пущу на ветер свои, как он льстиво выражается, недюжинные дарования (он невысоко ставит историю, но был трогательно горд за меня, когда я получил премию Банкрофта[7]) ради малоинтересной персоны. Его понятия о том, какие персоны заслуживают внимания, ошеломляюще вульгарны. Лишенный чувства истории, он полагает, что интерес историка должен вызывать “колорит”. Как насчет какой‑нибудь колоритной личности с Северных рудников, о которых я уже так много знаю? Взять, к примеру, Лолу Монтес, эту бешеную девчонку из ирландских торфяников, которая побывала любовницей у половины европейских знаменитостей, включая Ференца Листа и Дюма, то ли отца, то ли сына, то ли обоих, а затем сошлась с королем Людвигом I Баварским, сделавшим ее графиней фон Ландсфельд. А оттуда в 1856 году в Сан-Франциско, где развлекала золотодобытчиков и авантюристов “танцем паука” (Хо, Лола, хо!), а оттуда в Грасс-Вэлли, где два года жила с ручным медведем, который вряд ли сильно выигрывал в сравнении с Людвигом.

В таком свете видит историю Родман. Всякий третьеразрядный исследователь прошлого у нас на Западе промывал в поисках золота жалкий Лолин песок. А мои дедушка и бабушка – жила глубокого залегания, до нее никто еще не докапывался. Они были – люди.

Я убежден, что Родман ровно ничего не знает про моего дедушку – ни про его талант изобретателя, ни про его великое умение рождать большие идеи за двадцать лет до того, как приходит их время, ни про его борьбу, ни про его попытки сотворить нечто масштабное и по‑человечески продуктивное и стать одним из строителей нашего Запада. Я знаю, хотя подробности мне пока неизвестны, что его согласие на руководящую должность на руднике “Зодиак” было своего рода капитуляцией. Родману, вероятно, кажется, что такой должности дедушка добивался всю жизнь и добился наконец. Он, вероятно, считает его этаким Джорджем Херстом[8] меньшего калибра, не настолько нечестным и не настолько удачливым, чтобы представлять интерес.

Занятно, однако, что, явно в попытке понять мое нынешнее помрачение, Родман потратил время на чтение некоторых бабушкиных прозаических вещей и бросил взгляд на некоторые ее рисунки в иллюстрированных журналах. Что характерно, он ничего ни в том, ни в другом не увидел. Повсюду, говорит он, благочестивая отстраненность, все прикрыто викторианскими салфеточками. Он привел мне ее собственное замечание, что она писала из‑под защиты, с женской точки зрения, как довод в пользу того, что, идя по жизни, она шла от неопытности к неопытности.

То же самое с ее графикой. Если, как я пытался его убедить, ссылаясь на историков американского искусства, она была самой известной женщиной-иллюстратором своего времени и единственной женщиной, сделавшей нечто значимое по части зарисовывания Запада в тот ранний период, то почему никто не коллекционирует ее работы? И – женщиной-иллюстратором, повторил он с добродушной пренебрежительностью. При этом его имя постоянно мелькает в газетах среди имен защитников ущемленных меньшинств, и не далее как на прошлой неделе “Кроникл” поместила его фото в цепочке пикетчиков из Движения за освобождение женщин.

Что ж, бабушка, дай‑ка я отодвинусь от этого стола, повернусь и взгляну на тебя в твоей ореховой рамке по соседству с письмами тех, кто обращался к тебе как к уважаемой современнице. Заслуживаешь ли ты моего интереса при том, что ты из прошлого века, что ты белая, что ты женщина и моя бабушка? Неужели все твои дарования, и все дедушкины таланты, и все усилия долгой многотрудной жизни пошли только на то, чтобы произвести на свет Родмана и меня, социолога и калеку? Неужели нет ни в жизни твоей, ни в твоем искусстве ничего поучительного ни для современного человека, ни для одноногого инвалида?

Высоконравственная леди из квакерской семьи, жена не очень удачливого инженера, которого ты поддерживала все долгие годы надежд, не хотевших сбываться, ты жила как бы в изгнании и описывала свое изгнание, изображала его – Нью-Альмаден, Санта-Круз, Ледвилл, Мичоакан, долину реки Снейк, глубокие кварцевые рудники прямо под этим домом – и все это время в культурном отношении оставалась снобкой. Даже когда ты жила в полевом лагере в каньоне, у твоих детей была гувернантка, ни больше ни меньше, одна-единственная, несомненно, на всю территорию Айдахо. Твоя мечта о будущем детей была мечтой о том, чтобы вырастить их культурными по стандартам восточных штатов.

Но помнишь, какие письма ты получала из разных мест от горняков, геологов, топографов, которые в номере “Сенчури” или “Атлантика”, попавшемся им на глаза, увидели свою жизнь и спрашивали тебя, как могла такая утонченная, по всему видно, дама так много узнать о горизонтальных выработках, уступных забоях, приемных площадках, насосах, рудах, пробах содержания, горном законодательстве, захватчиках участков, маркшейдерских замерах и тому подобном? Помнишь одного, который поинтересовался, где ты научилась столь непринужденно пользоваться такими специальными терминами, как “угол покоя”?

Полагаю, ты ответила: “Мой муж инженер”. Но ты была достаточно чутка к образным возможностям языка, чтобы увидеть в этой паре слов описание не только покоя сыпучих материалов, но и человеческого покоя. Как ты выразилась, это слишком удачное речение, чтобы применять его к одной лишь щебенке; ты пыталась применить его к своей собственной бродячей и неустроенной жизни. Это угол, которого я хочу для себя, и я имею в виду не тот жесткий угол, под которым сижу в этом кресле. Я задаюсь вопросом, достигла ли его ты. Одно время в Айдахо все у тебя было плохо: карьера мужа, брак, твоя вера в себя – все посыпалось разом. Обрела ли ты после этого свои мирные тридцать градусов, жила ли спокойно и счастливо впоследствии? Когда ты умерла в девяносто один год, “Нью-Йорк таймс” в некрологе написала о тебе как о женщине из западных штатов, как о западной писательнице и художнице. Согласилась ли бы ты с этим определением? Или так и жила до конца с чувством, в котором призналась Огасте Хадсон из нижней точки своих невзгод в каньоне Бойсе, – что никакому экспатрианту из романов Генри Джеймса даже не снилось такое изгнание, как у тебя? Я жил в этом доме с тобой все свое детство и много раз потом проводил у тебя лето. Была ли та мирная тишина, что всегда в тебе чувствовалась, подлинным покоем? Хотелось бы так думать. Это один из вопросов, на которые я ищу ответа в лежащих передо мной бумагах.

Если Генри Адамс[9], которого ты немного знала лично, сумел разработать теорию истории, применив к человеческим делам Второй закон термодинамики, то мне, может быть, удастся развить свою теорию, основанную на угле покоя. И есть еще одно физическое явление, которое будоражит меня, – эффект Доплера. Звук, исходящий от того, что движется к тебе – от поезда, к примеру, или от будущего, – имеет более высокую частоту, чем звук от того же самого, когда оно удаляется. Если у тебя идеальный слух и ты соображаешь в математике, то сможешь высчитать скорость объекта исходя из разницы между звуками при его приближении и удалении. У меня нет ни идеального слуха, ни математического соображения, да и кому охота вычислять быстроту движения истории? Подобно всем падающим телам, она беспрерывно ускоряется. Но мне бы хотелось услышать твою жизнь так, как ты ее слышала, идущей к тебе, а не так, как воспринимаю ее я, не приглушенный этот звук услышать от несбывшихся надежд, от притупившихся желаний, от чаяний, отложенных в долгий ящик или вовсе оставленных, от нереализованных шансов, от признанных поражений, от перенесенных горестей. В отличие от Родмана, я не считаю твою жизнь неинтересной. Мне хочется услышать ее так, как она звучала, когда шла. Не имея собственного будущего, почему бы не обратиться к твоему?

Добрую часть жизни ты с тоской смотрела вспять, и это рождало доплеровский эффект иного рода. Даже когда твое внимание было обращено на сегодняшние и завтрашние необходимые дела, ты слышала замирающий звук того, с чем рассталась. Оно приходило к тебе из вторых рук – сквозь письма Огасты Хадсон. Ты жила через нее опосредованно: ужинала с литературными мэтрами, гостила у Ла Фаржа[10] в Ньюпорте, обедала в Белом доме, путешествовала по Италии, посещала Святую Землю. Повседневная яркость светских обязанностей Огасты роняла на твою изнурительную бедность свои лучи сверху и сбоку – примерно так, как ты любила подсвечивать происходящее на твоих рисунках. Вот письмо, которое я только что читал, – ты написала его Огасте, когда она переезжала в свой особняк на Статен-Айленде[11], спроектированный Стэнфордом Уайтом[12]: “Прежде чем зажжешь огонь в своем новом камине, позови детей, поставь их в нем, скажи им, чтобы подняли головы и посмотрели вверх, и напиши их при таком освещении, а потом пришли мне”.

И где, спрашивается, жила бабушка, когда у нее возникла эта сентиментальная прихоть? В домике-землянке в каньоне Бойсе.

Не выйди она за того, за кого вышла, она занимала бы почетное место в кругу, который брак заставил ее покинуть. Ее любовь к моему дедушке я отнюдь не считаю фикцией, но она всегда, мне кажется, любила его как бы нехотя. Она, должно быть, подсознательно соглашалась с ним в том, что она выше и утонченнее него. Не знаю, настал ли такой момент, когда она вполне поняла и оценила его. Не знаю, пришло ли время, когда она изжила в себе Восток и весь этот пиетет в духе Эдит Уортон[13] так же безвозвратно, как девические клетки были заменены в ее теле новыми.

Не то чтобы она фетишизировала свои дарования или считала себя выше кого бы то ни было. Она энергично во все пускалась, она никогда не боялась работы. Джон Гринлиф Уиттьер говорил, что не знал другой такой девушки, какая могла серьезно обсуждать последний номер “Норт американ ревью”, оттирая мамин пол. Когда надо, она выдерживала изрядные физические тяготы и даже находила в этом удовольствие. В Ледвилле она обитала в однокомнатной хижине, и в этой единственной комнате она председательствовала в беседах, которые, настаивала она (а уж ей ли не знать), не уступали беседам в лучших салонах Америки. Всю жизнь она любила разговор, обсуждение, людское общество. Когда я жил тут в детстве, нас то и дело посещали такие личности, как президент Йельского колледжа или американский посол в Японии. Они сидели на веранде и беседовали с бабушкой, а дедушка слушал издалека, тихо работая в цветнике среди своих роз.

Но это было после того, как она обрела – так, по крайней мере, кажется – свой угол покоя. Я помню ее как Сюзан Берлинг-Уорд, старую леди. Трудней представить ее девушкой по имени Сюзан Берлинг, у которой еще не случился в жизни Запад, принесший ей столько всего.

После того как Ада оставила меня ужинать и пошла домой готовить ужин Эду, я просматриваю бумаги, относящиеся к ранним бабушкиным годам. В их числе заметка, которую Огаста написала в начале 1900‑х для журнала под названием “Книголюб”. С нее бы и начать, почему нет?

Ботаники говорят нам, что цветок развивается из листа, – но они не могут сказать, почему один определенный бутон берет от того же самого воздуха и солнечного света больше, чем другие, почему у него лучший состав, более глубокий цвет, почему он не вянет дольше и останавливает всякого прохожего, который, поглядев, идет затем своей дорогой в более счастливом настроении. Почему одна девушка, расцветая на крепком стебле фермеров и коммерсантов, становится рассказчицей, владеющей карандашом и словами?

По отцовской линии Сюзан Берлинг происходит из фермерской семьи, которая поколение за поколением обитала в Милтоне, деревушке на Гудзоне; с материнской стороны она из Мэннингов, коммерсантов; но с обеих сторон это члены Общества Друзей[14].

Младшую из детей и любимицу семьи, ее всегда окружала атмосфера любви и заботы, ей незнакомы были резкие слова и суровые взгляды; определенную независимость и привычку к самодисциплине она обрела позднее, когда ее отправили в Нью-Йорк обучаться искусству. Она была еще очень юной, только окончила старшую школу в Покипси, где проявила способности к математике. С раннего детства она пыталась рисовать, и в маленьких композициях, которые она создала на двенадцатом году жизни, вполне чувствуется умение размещать элементы и дар рассказчицы.

Женская школа искусств и ремесел в Институте Купера была в то время единственным местом, где девушка могла получить что‑то похожее на художественное образование. Учебные заведения, входящие в Академию искусств и ремесел, были недоступны из‑за всевозможных ограничений, Лига студентов-художников еще не существовала. Там‑то я впервые ее и увидела – очень юную по фигуре, изящную, но полную энергии. Она хорошо ездила верхом, что сослужило ей отличную службу в Мексике и на Западе, где тебя не будут по‑настоящему уважать, если ты не умеешь управиться с лошадью. Вставая на коньки, она летала на своих маленьких ножках ласточкой, и так же грациозно и легко она танцевала. На льду и в танцах она превосходила нас всех.

Ну и хватит. Коньки, танцы. Утомляют мысли обо всем этом юном полнокровии, и мне безотчетно делается грустно, когда я смотрю на ее портрет на стене, на старую женщину, которая променяла жизнерадостность на смирение. Все тот же, однако, чистый профиль, все та же маленькая аккуратная, словно резная головка, что и на самых ранних ее изображениях, матово освещенная – я уверен, она сама потребовала этого от художницы – сверху и сбоку. Хотя глаза опущены, что‑то в тебе, бабушка, есть неподатливое – но я слишком устал и измучен болью, чтобы разбираться с этим сейчас. Слишком долго просидел за этим столом, да и визит Родмана не пошел на пользу. Ада, поторопись, я жду. Все у меня ноет – шея, плечи, спина, запястья, культя. Хочу услышать твой ключ в двери, хочу, чтобы звякнула посуда от моего ужина, которую ты составляешь в раковину, хочу, чтобы раздались твои грузные шаги на лестнице.

Дом в темноте поскрипывает, его ведет. Он еще старше меня и почти настолько же покорежен, у него, может быть, так же все болит, как у меня. Поскорей, Ада, а то я начну думать, что Родман и Лия правы. Слишком длинный день, переработал. Никогда больше не надо так долго. Завтра, в солнечной комнате, будет лучше. По утрам и, может быть, час-два вечером – все, достаточно. Ада, ну скорей, скорей. Воздвигнись в дверном проеме. Подай свой скрипучий корнуоллский голос: “Э, мистер Уорд, ложиться готов уже?”

Мистер Уорд, так она меня назовет, не Лайман. Пятьдесят лет назад мы с ней играли вдвоем, не сказать что при полном одобрении моей бабушки. Интересно, как бы та отреагировала, если бы увидела нас без трусов на пыльном сеновале у Эттлов? Но Ада не злоупотребляет нашим детским знакомством. Пресловутая демократия Запада на наших отношениях никогда не сказывалась, только демократия детства. Ее дед работал у моего деда, ее отец у моего отца на этом самом руднике “Зодиак”, на старом руднике, чьи кротовые норы пронизывают холм прямо под нами (потому‑то дом и просел так горбато). Три поколения Тревитиков и Хоксов работали у трех поколений Уордов. Запад не так юн, как может показаться.

К счастью, она рослая и не по‑женски сильная. Приветливая, надежная, свойская. Со мной и моими проблемами обращается так же буднично, как меняла бы подгузник младенцу. Да я и правда, мне думается, ее младенец, как и мой отец в свои последние годы. Хочется ли ей, чтобы все Уорды вымерли и дали ей наконец отдых, или она чувствовала бы пустоту, не останься никого из нас на ее попечении? Тревожит ли ее моя нагота, когда она раздевает меня и купает? Бегут ли у нее мурашки от вида моей культи? Каменеет ли она, взглянув на мою неподвижную голову Горгоны? Как она обо мне думает – как о старом друге, как о бедном Лаймане, как о несчастном мистере Уорде, как о нелепом уродце – или просто как о предмете, с которым надо разобраться, как о чем‑то вроде грязной засохшей сковороды?

Как бы ты обо мне ни думала, поторопись, Ада. Мне нужна эта ванна, эта постель и этот глоток бурбона перед сном. Как бы ты обо мне ни думала, я приучился не думать о себе никак. Я двигаюсь по наезженной колее, я позволяю платной помощнице оказывать мне такие услуги, каких ни за что не принял бы от жены, когда еще не был нелепым уродцем. Когда ты загораживаешь дверной проход своим дородным телом, когда уютно шаркаешь своими шишковатыми артритными ступнями, душа благодарно устремляется из меня наружу.

У нас уже установилась комфортабельная рутина, мы выполняем привычные действия, успокоительные на каждом этапе. Пока она наполняет ванну, я вкатываюсь в своем кресле в спальню и жду у двери ванной комнаты. С костылями мы не связываемся. Она помогает своему нелепому болванчику встать, и он жмется к ней, пока она деформированными пальцами, чьи концевые фаланги вывернуты чуть ли не под прямым углом, управляется с молниями и пуговицами. На свой артрит она не жаловалась мне ни разу – считает пустяком в сравнении с моим артритом. Кряхтя от усилия, поднимает меня – она сказала бы: “подымаю” – с подножки кресла, ставит на пол, и я стою, цепляюсь, терпя обычную боль, голый, беспомощный, пока она плещется рукой в ванне, проверяя воду. Потом возвращается, “подымает” своего калеку-болванчика, как он есть, в воздух, последняя одежка падает с его ног, и, кряхтя и пыхтя, она опускает его в ванну.

Вода такая горячая, что мою зарубцевавшуюся культю колет иглами и жжет огнем, но такой она и должна быть, чтобы боль утихла и я смог спать. С неуклюжим усилием Ада опускается на колени и без всякого стеснения мылит меня всего целиком и окатывает. Ее гнутые пальцы скребут мою кожу, как сухие ветки. Ее болванчик сидит неподвижно, уставившись прямо перед собой на ванные приспособления, выступающие из стены. Покончив с мытьем, она сильно наклоняется вперед, берет руки болванчика и заводит себе за шею. Затем подается назад и вверх, и вот он, ее волосатый младенец, поднят, голый и розовый, с ярко-красной культей. Брызги с него намочили перед ее платья, его неподвижная голова пялится поверх ее плеча.

Держа его, прищелкивая языком и пришепетывая по ходу дела, она вытирает его полотенцем выше колен, а затем обхватывает вокруг талии, притискивает к своей могучей груди и поворачивается, чтобы его нога, миновав в согнутом виде бортик ванны, смогла, выпрямившись, встать на коврик. Прижав его к себе так же запросто, как мужа, она вытирает остальное, опускает болванчика в кресло и катит к кровати. Еще одно перемещение – и ягодицы тонут в мягкости. Он сидит в постели, дрожа в мокром полотенце, пока она ходит за мочеприемником и трубкой. Я прикрепляю устройство, и она, слегка потянув, проверяет крепление.

Теперь пижама, наслаждение для остывающей кожи, и откинуться назад, отдавая тело, которое слишком много времени провело торчком, матрасу и подушкам. Она ставит телефон близко от меня, подтыкает одеяло. Напоследок вразвалку топает к шкафчику у письменного стола, достает бутылку и два стакана, и мы уютно пропускаем по глоточку на ночь, как два дружка.

Ох, поскорей, Ада Хокс. Я не хочу звонить по телефону. Это показало бы то, чего я не желаю показывать.

Мой дед задолго до того, как познакомился с Тревитиком, твоим дедом, до того, как погрузнел, полюбил цветы и возымел привычку находить утешение в одинокой бутылке, был неутомимым тружеником. Он нередко проделывал верхом сотню миль за день, четыре сотни за неделю, терпя все тяготы таких поездок. При своем неважном зрении и несмотря на мигрени, он порой мог всю ночь проработать над картами и отчетами. Когда вел маркшейдерские работы на руднике в Нью-Альмадене, он по двадцать часов проводил под землей. Он, как и бабушка, не проявил бы понимания, если бы увидел эту слабость, это желание припасть к материнской груди и ощутить бережное прикосновение покореженных ладоней.

“Лучшее яйцо в корзинке”, – говорил он про меня, когда я был мальчиком и хотел вместе с ним сажать, подрезать, подвязывать его выведенные Бёрбанком[15] плодоносные уродцы и формировать из них шпалеры. Мне бы хотелось быть таким яйцом. Я даже сейчас сужу о своем поведении по его стандартам. Если бы меня слышал кто‑нибудь, кроме меня самого, я давно бы заткнулся. И даже себе жаловаться, вероятно, не следует. Воздержусь.

Но боже ты мой, Ада, Ада, десятый час, давай уже, ну.

И тут, будто колокол, запоздало отбивающий девять часов, ее ключ в замочной скважине внизу.

2

Утро, комната полна солнца. Я подкатываюсь к окну и смотрю на странствующих дроздов, которые копаются на дедушкиной лужайке в поисках червей. На открытых местах трава голубая от росы, под соснами сухая и зеленая. Воздух такой бодрящий, что на секунду у меня обманчивое ощущение здоровья и молодости.

Ни того ни другого нет, но я научился ценить имеющееся: тишину, изобилие времени и работу, на которую его можно тратить. На длинном столе в папках и скоросшивателях лежат жизни моих деда и бабушки, они не так упорядоченно разложены, как я бы хотел, и не вполне поняты, но ждут приглашающе. Папки, с которыми я сейчас работаю, придавлены дедушкиными образцами минералов – большей частью с высоким содержанием золота, с его как бы варикозными венами, но и других тоже: вот кусок рогового серебра, вот углекислая руда из Ледвилла, вот распиленная надвое вулканическая бомба с включением оливина внутри, вот яшмовые жеоды, вот несколько кремневых наконечников стрел и копий.

Эти твердые, весомые памятки не раз меня выручали: ведь если мои бумаги сдует на пол, мне тяжело будет их собирать, и, может быть, придется ждать Аду, и к ее приходу сквозняк разрушит весь мой тщательно выстроенный порядок. Пару ночей назад после того, как внезапный порыв разбросал по полу плоды терпеливой сортировки в течение целого дня, мне приснилось, что я ковбой на родео, что я выписываю на своем реактивном кресле лихие восьмерки по всей комнате и, свешиваясь с седла, зачерпываю пыль карманом жилетки и одну за другой хватаю бумаги с пола, как дамские платочки. Родман, если бы я с ним поделился, не преминул бы высказаться насчет юношеских фантазий о самодостаточности.

Сейчас, от восьми до полудня, самое лучшее время. Затем боли усиливаются, я делаюсь раздражителен, внимание рассеивается. Размеренная работа, лучшее из обезболивающих, которого двадцатый век изо всех сил постарался себя лишить, – вот чего я больше всего хочу. Повседневный кайф, который она мне обеспечивает, я не променял бы на все расширители и глушители сознания, на которые подсаживается молодежь.

Я благодарен судьбе, что у меня нет таких обязательств перед текущим моментом, как те, о которых вчера вечером рассказывала мне Ада: у нее сейчас живет дочь, отдыхает от мужа, он явно энтузиаст чего‑то там у себя в Беркли, один из “уличных людей” и творцов Народного парка[16], недоучка и уклонист, чья цель – переделать мир согласно своим сердечным чаяниям. Я, можно сказать, знаю его, видел таких сто раз – на языке одна экология, в мозгах одно курево. Он приходит на занятия со своей собакой – вернее, приходил, когда посещал занятия. Он ест органически выращенные овощи, живет в коммунах, восхищается индейцами, наслаждается племенными обрядами, влюблен в Землю и во все натуральные продукты, которые она производит. Ему кажется, что можно повернуть часы вспять. Он не так уж, в сущности, от меня отличается, если вынести за скобки мой скептицизм и чувство истории. Ада, разумеется, испытывает к нему отвращение. Что, спрашивает она меня, с молодежью нынче стряслось? Что там за дурдом такой у них в Беркли? Кем надо быть, чтоб жене позволить два года себя содержать – два года жизни в свинарниках, где все одной кучей копошатся? Вот по чести скажу, смотрю я на них по телевизору, смотрю, как они там окна бьют, камни в полицию кидают и дышат слезоточивым газом, все одеты не пойми как, волосья до плеч отрастили… Ты там обретался. Что, и раньше так было? Когда Шелли туда учиться поехала, она самой умной девочкой была в старших классах у нас в Грасс-Вэлли. Два года – и все, никакой учебы, работать пошла, чтоб кормить этого… Ей-богу, было бы лучше, если б она тут осталась, пошла на курсы секретарш и на работу рядом устроилась.

Ну, у меня‑то нет на попечении молодых и сбитых с панталыку. Родман, отдам ему должное, сам заботится о себе. Моя задача – не дать ему заботиться обо мне. Что же касается его матери – она не подстерегает меня здесь, когда я перемещаюсь из кухни в кабинет, из кабинета на веранду или в сад. С этим домом она не ассоциируется. Я благополучно ее миную где‑то на лестнице, по которой восхожу к усердию, высоким устремлениям, благопристойности бабушкиной жизни, к практицизму и мужскому упорству дедушкиной.

Запад начался для Сюзан Берлинг в последний день 1868 года, столетие с лишним назад. Он не фигурировал в ее планах. Она была влюблена в Искусство, Нью-Йорк и Огасту Дрейк. Я уже процитировал то, что Огаста писала о Сюзан, теперь приведу слова Сюзан об Огасте. Это из ее неопубликованных воспоминаний, написанных, когда ей было за восемьдесят.

И тогда‑то девятнадцатый год моей жизни озарила Огаста, как румяный зимний солнечный восход… милая и стылая из‑за ходьбы пешком от парома: она жила на Статен-Айленде. Той зимой меня приютила свойственница на Лонг-Айленде, и я ходила от своего парома через Ист-Ривер. Вдвоем мы шагали по улицам города и, некоторым образом, по дорогам мира. Она была племянницей коммодора Де Кэя[17] и внучкой Джорджа Родмана Дрейка[18]. Ее семья принадлежала к старой нью-йоркской аристократии. Моя – всего-навсего к Обществу Друзей, да и то уже не в былом качестве. Детство она провела за границей, говорила на трех языках, а я – “на одном с грехом пополам”. Она пожила в одной из славных европейских столиц, ходила там по картинным галереям среди Старых Мастеров, а я тем временем ходила вдоль Гудзона по старым зеленым холмам, бродила по лесам у Длинного пруда, и самым дальним моим путешествием была поездка в Рочестер, штат Нью-Йорк.

Она говорила, что принадлежит к профессиональному слою, но ее подругами были нью-йоркские юные особы из светского общества и воспитанницы частных учебных заведений; она обучалась живописи, я графике, но мы обе оставались после занятий, и у нас было время для многих бесед, мы сравнивали наши прошлые жизни и делились мечтами о будущем. На лекциях по анатомии и на пятничных занятиях по композиции мы сидели рядом и обменивались цитатами и ремарками на полях наших тетрадей. Я до сих пор храню один из этих разрозненных листочков моей юности, где карандашом, ее смелой и элегантной рукой, было написано: “Не дóлжно мне препятствия чинить двух душ союзу”[19], а на обратной стороне, той же рукой, – слова, которыми она без лишних сантиментов и легкомыслия дала начало переписке всей нашей жизни. Мы писали друг другу пятьдесят лет.

Летом она приехала ко мне в Милтон и приезжала потом каждое лето до тех пор, как я лишилась Милтона – того, прежнего Милтона! Делясь со мной книгами, подругами и друзьями, она творила медовые запасы моей юности. Наши струны были в те годы настроены на восторженный лад, но потом, когда мы стали женами и матерями и утратили своих матерей (я любила ее мать, она – мою), эта первая в моей жизни страсть уступила место ровной, непритязательной семейственности. К лепесткам роз, которые мы, сберегая былые летние дни, держим в закрытых сосудах, помимо благовоний и специй, добавляется соль.

Несколько моментов интересуют меня в этом отрывке. Во-первых, он сообщает мне, откуда взялось имя Родман. Чтобы мы назвали так нашего сына – это было заветное желание бабушки. Он не простит меня, если узнает, что мы нарекли его в честь автора “Эльфа-преступника”. Сын Огасты тоже был наречен Родманом, так что имя, можно сказать, пустило корни в обеих семьях.

Вскинуть брови, однако, заставляет другое – лесбийская нота в этой дружбе, нота, которая в иных ранних письмах тревожит своей отчетливостью. (Спокойной ночи, любимая. Когда будешь здесь такой же душной ночью, как эта, мы тихо выскользнем в темноте и омоемся в источнике.) Двадцатый век, отобрав возможность невинности, сделал такую дружбу маловероятной; она либо сковывается, либо загоняется в открытую сексуальность. По десятку намеков, начиная со “смелой и элегантной руки” Огасты, можно предположить, что у подруги Сюзан были задатки активной лесбиянки. Что же касается самой бабушки, то она, летавшая на своих маленьких ножках ласточкой, была женственней некуда. С ее лица никогда не сходил розовый цвет, и даже в старости она легко краснела.

Выглядит как стандартный случай, но я, не убоясь клейма, откажусь оспаривать бабушкину невинность. И не стану усмехаться над ее викторианским самообманом в отношении своих мотивов – отмечу вместо этого ее дар преданности. Первая в ее жизни страсть продлилась всю ее жизнь.

В конце 1868 года ей был двадцать один, и она провела в Нью-Йорке четыре зимы. Искусству иллюстрации ее обучал Уильям Джеймс Линтон, английский художник, на которого сильно повлияли прерафаэлиты, и она начала получать небольшие заказы. Последним и самым важным была сцена на ферме для обложки нового журнала “Очаг и дом”, который издавали Эдвард Эгглстон, Фрэнк Р. Стоктон и Гарриет Бичер-Стоу[20].

И обратите внимание на преемственность в ее жизни, несмотря на годы изгнаннического существования. С Гарриет Бичер-Стоу она будет связана тем, что выйдет замуж за ее двоюродного брата. Дочь Линтона наймется к ней в гувернантки, разделит с бабушкой жизнь в лачугах и палатках и поможет ей исполнять священную миссию: приспосабливать моего отца и его сестер к жизни в мире Огасты.

Теперь о праздновании Нового года, к которому я подводил. Место действия – Бич-хаус, дом Мозеса Бича[21] на Бруклин-Хайтс в Нью-Йорке. На Коламбиа-стрит тогда обитали семьи видных коммерсантов: Тейеры, Мерриты, Уолтеры, Хэвиленды – те самые Хэвиленды, знаменитые своим фарфором. Нед, никчемный бабушкин брат, женился на дочери Эллвуда Уолтера[22]; бабушка в свой первый год обучения изобразительному искусству жила в доме Уолтеров чуть дальше по улице. Она существовала в этой атмосфере не вполне как равная, но и не вполне как бедная родственница. Она проходила как “та милая юная Эммина подруга из Института Купера, хорошенькая, румяная такая, и прекрасно рисует”. Бич-хаус она знала и любила. С водной стороны он был одно сплошное окно, и с высокого берега открывался вид на весь Верхний залив, по которому водомерками сновали буксиры, паромы и баржи. Остров Говернорс-Айленд, каким я его себе представляю в тот последний день декабря, выглядел большой грязной льдиной на поверхности залива; берег Нью-Джерси, должно быть, застилали медленно плывущие дымы.

Эффект Доплера очень явственно проявляется в том, как я воображаю себе тот день. Мне слышно, как он звучал, будучи настоящим, и слышно, как он звучит, будучи прошлым. Я мог бы вкатиться в празднование этакой Немезидой в инвалидном кресле и ошеломить и напугать собравшихся всем, что знаю. Для каждого из них грядущее неотвратимо; на некоторых оно расставило капкан.

Те, с кем Огаста познакомила Сюзан, люди небезызвестные, одни оставили свой след в истории искусства, другие в мемуарах и воспоминаниях. Мне доводилось смотреть на залив с Коламбиа-стрит, но вид с тех пор изменился, столько всего построено. Сто лет назад не было чумазых складских строений, торчащих вдоль берега, не было Бруклинского моста, не было статуи Свободы, не было небоскребов. Где‑то я читал, что в 1870 году самое высокое здание на Манхэттене было десятиэтажным. Но я – как тот коннектикутский янки при дворе короля Артура у Марка Твена, заранее знавший про солнечное затмение. Я знаю, что через несколько лет Рёблинги, которые построят Бруклинский мост, купят дом Уолтеров. Я мог бы повергнуть в уныние молодого Дикки Дрейка, меланхоличного и поэтически настроенного брата Огасты, рассказав ему о статуе Свободы: на ее пьедестале однажды появится стихотворение, написанное Эммой Лазарус, в которую Дикки влюбится после того, как у него пройдет увлечение Сюзан Берлинг, но на которой не женится. Она еврейка. Огаста напишет про это бабушке, и та, хотя Эмма Лазарус ей нравится, согласится с семейным вердиктом: такой брак недопустим.

Много чего я знаю. Молодой Эббот Тейер[23], про которого я читал в справочниках по истории искусства, занимал, будучи в числе гостей, двухместный диванчик во второй гостиной вместе с Кэти Блёде, одной из бабушкиных подруг по Институту Купера. “Молодая женщина” Тейера в Метрополитен-музее, репродукция которой стоит здесь у меня на письменном столе, – это, несомненно, Кэти Блёде, “высокая, красивая, почти бесполая – тот самый женский тип, что его прославил”. Все же не совсем бесполая – у нее были серьезные “женские проблемы”, – и Тейер вскоре на ней женится и напишет ее сотню раз. Как выразилась бабушка, “ее лицо было его богатством”. Она умрет молодой, и Тейер женится на Эмме Бич, которая сейчас играет в другой комнате на пианино “портлендскую фантазию”.

Среди танцевавших под ее игру был Джордж Хэвиленд, самый обаятельный и высокоразвитый из мужчин, каких Сюзан Берлинг встречала в жизни. Его учтивость и изящество манер восхищали ее, хотя она слышала, что он пьет. Она благоговела перед его красивой молодой женой. Увы и ах, Джордж Хэвиленд. Через несколько лет ты, обанкротившись, пустишь себе пулю в лоб.

А вот Элвуд Уолтер-младший, он несколько раз в те годы был спутником моей бабушки и, по ее словам, дал ей первые уроки флирта. Ему – ветреному, разговорчивому, некрасивому, привлекательному, “способному на любую жертву, но ненадолго” – уготовано менее предсказуемое будущее, чем Хэвиленду. Он окончит жизнь в сандалиях и коричневом балахоне монаха-францисканца.

А вот Генри Уорд Бичер, глыба этого района, пастор здешней церкви Плимут-черч, оратор, из уст которого недавно звучали громовые военные проповеди. Он сидел в гостиной, смежной со столовой, в окружении внимательных слушателей, и, когда Эмма Бич переставала играть и в танцах наступала пауза, раскаты его голоса наполняли дом. “Родился, чтобы быть на виду, – отзывалась о нем бабушка. – Самый аффектированный по своей натуре человек на свете”. Его единственным способом разговора был монолог, и не просто монолог, а декламация. Многие квакеры недолюбливали пастора из‑за его кровавых проповедей. Женщины на Коламбиа-стрит говорили друг другу на ушко, что его видели выходящим из Бич-хауса, чью библиотеку он использовал как убежище, в поздние и компрометирующие часы. Бабушка не одобряла его проповеди, толки о его безнравственном поведении считала сплетнями и презирала его за высокомерие. Но какой же крах поджидает этого лицемера с дутой репутацией, этот окрашенный гроб! Мене, мене, текел, упарсин. Еще немного – и Теодор Тилтон[24] обрушит все здание, публично обвинив Бичера в порочной связи со своей женой.

В такие дни юные леди обычно оставались у себя и принимали гостей, а молодые люди циркулировали между домами. Бабушка считала, что им стоило бы поменьше хвастаться количеством домов, где им надо побывать до ночи, и некоторые из них, она видела, добирались до Бич-хауса слишком нетрезвыми, чтобы с ними можно было танцевать. Гостей, которых интересовала именно она, было немного, и они ушли рано. Огаста принимала посетителей у себя на Статен-Айленде, и здесь ее не ждали. Несколько молодых людей собрались уходить, и танцы из‑за этого прервались. Она перешла в главную гостиную, взяла бокал пунша и, встав у западного окна, стала смотреть на солнце, которое опускалось в длинное плоское облако. В малой гостиной пастор Бичер защищал, хотя никто, насколько Сюзан могла слышать, с ним не спорил, практику взимания платы за сидячие места в церкви. Миссис Бич, словно плывя благодаря турнюру, посмотрела ей в глаза через открытую дверь и поманила ее.

Сюзан, зардевшись, послушно вошла и села на стул. Кивками и улыбками те, кто был в комнате, одобрили благонравие девицы, которая предпочла поучительную беседу танцам. Змеиный взгляд Бичера остановился на ней мимолетно, миссис Бич разомкнула губы, намереваясь улыбнуться, а загорелый не по сезону юноша, слишком крупный для золоченого стула, на котором примостился, поглядел на нее серьезно, без улыбки, сведя брови. Она уже была с ним знакома, но чуть‑чуть: один из двоюродных братьев Бичера, недавно откуда‑то приехал. У него были песочного цвета усы и светлые короткие волосы, которые слегка топорщились надо лбом. Ему, казалось, привычнее было под открытым небом, здесь он чувствовал себя стесненно, его очень большие коричневые ладони беспокойно двигались.

Сложив свои ладони на коленях, она сидела тихо, громогласие Бичера окатывало ее. Яркий румянец с лица сошел; она приняла строгий вид. Затем увидела в окно подъезжающий кеб, из него вышли трое молодых людей в теплых пальто и цилиндрах. В их числе были Дикки и Уолдо, братья Огасты. Импульсивно она начала подниматься с места.

– Сюзан Берлинг, вы куда, сядьте! – потребовала миссис Бич.

Монолог прервался; все посмотрели на Сюзан. Залившись краской, она сказала:

– Я увидела, кто‑то приехал. И я подумала…

– Их впустит Минни.

Миссис Бич вновь переключилась на корифея, а Сюзан осталась сидеть, говоря себе, что никогда больше не примет приглашения пожить в этом доме. Когда новые гости вошли засвидетельствовать свое почтение, она едва пожала руки молодым Дрейкам, от которых несло тодди и сигарами и которые очень хотели побыть в ее обществе. (“Непростой молодой человек, – написала она Огасте однажды. – Я все же думаю, что не отвечу на его письмо”. О котором из братьев тут идет речь, неясно; оба проявляли к ней определенный интерес.)

– Прошу прощения, – еле слышно сказала она всем в совокупности и выскользнула.

Она стала подниматься по лестнице, яростно шелестя тафтой, желая, чтобы каждая ступенька была лицом Генри Уорда Бичера. Чем теперь заняться? Читать? Нет, она слишком была расстроена. Лучше поработать над рисунком. Но в ее комнате не было ни подходящего стола, ни нужного освещения. Тогда библиотека. Там будет пусто, людей много, но все по другим комнатам. Снова вниз, потом по коридору (ласточкой на маленьких ножках?) к тяжелой дубовой двери. Заглянула внутрь – никого. Вошла.

Я представляю ее себе там как девическую фигуру на одном из ее рисунков или как ее портрет работы Мэри Кертис Ричардсон[25] на стене позади меня: сидит у окна, и ее заливает сероватый дневной свет. Но если бабушкины рисунки обычно выражают юное томление, а портрет наполнен задумчивой и горестной ретроспекцией, то эта девушка, сидящая у окна, только лишь сосредоточена. Она была наделена способностью полностью погружаться в любое дело. Пять минут – и пастор Бичер позабыт до того прочно, что, если бы узнал, оскорбился бы.

Немного погодя дверь библиотеки отворилась, и в нее волной вкатился многоголосый шум. Надеясь, что вошедший увидит ее за работой и тут же удалится, Сюзан не подняла глаз. Дверь закрылась с осторожным щелчком, и тут она все же посмотрела и увидела двоюродного брата пастора Бичера, молодого Уорда, имя вылетело из головы. С таким неулыбчивым, пытливо-вопросительным лицом вошел, что захотелось швырнуть в это лицо блокнот.

– Надеюсь, я не помешал, – сказал он.

Она положила блокнот рисунком вниз на сиденье рядом с собой.

– Нет, конечно.

– Вы работали.

– Пустяки, ничего важного.

– Рисовали? Я знаю, что вы художница.

– Кто вам это сказал?

– Эмма.

– Эмма мне льстит.

Он так ни разу и не улыбнулся. А теперь взялся за дверную ручку.

– Нет, правда. Если вы не возобновите работу, я уйду. Не хочу вас беспокоить. Я просто искал тихий уголок. Устаю, когда так много говорят.

Она не удержалась:

– А иные слушают вашего двоюродного брата раскрыв рот.

Вышло довольно язвительно. Он отреагировал только странным взглядом, полувопросительным, полуудивленным. И медлил, не снимая ладонь с дверной ручки.

– Скажите, а вам не было бы трудно просто продолжать, не обращая на меня внимания? – спросил он.

От него, она чувствовала, исходила какая‑то тишина – та же, что от ее отца и других мужчин, имевших дело с животными. Он не был похож на человека, которого легко расстроить, не был похож на говоруна и, как видно, не думал, что непременно должен развлекать собеседницу.

– Хорошо, – сказала она, – если и вы не будете обращать на меня внимания.

– Это будет потруднее, – промолвил он серьезным, сумрачным тоном. – Я попробую.

Тут же отвернулся и начал читать корешки книг на полках. Она была уверена, что не сможет ни штришочка сделать в его присутствии, но оказалось – может; он просто-напросто стушевался в полумраке библиотеки. Подняв один раз глаза, она увидела его спину, он стоял, наклонив голову, и читал.

Рисунок ее был такой: три девушки гребут граблями двор у входа в фермерский дом. Моделями послужили ее сестра Бесси и две девушки из Милтона, и, рисуя их в подоткнутых юбках и чепцах, а в прихожей, дверь нараспашку, изобразив ведро с половой тряпкой, она хотела этим показать, что они с радостью избавились от томительных дел внутри и схватились за деревянные грабли, как бы играя. У меня есть оттиск с этого рисунка, и впечатление именно такое. Веселая старомодная сельская сценка, этакий моментальный снимок. Сходство с Бесси, которую бабушка изображала почти так же часто, как Эббот Тейер – Кэти Блёде, тут получилось из лучших.

Прошло некоторое время, и она почувствовала, что мистер Уорд стоит позади нее и заглядывает ей через плечо. С вызовом подняв на него глаза, ожидая от себя, что будет раздосадована, она обнаружила, что досады нет: ей захотелось, чтобы он похвалил рисунок. Но он сказал только:

– Чудесно, должно быть, когда занимаешься любимым делом и тебе за это платят.

– Да, но… А у вас не так?

– Я ничем не занимаюсь. И платить не платят.

– Но чем‑то ведь вы занимались. Там, где много солнца.

– Во Флориде. Пытался выращивать апельсины.

– И не вырастили?

– Озноб и жар преуспели несколько лучше.

– О, и у вас! – воскликнула Сюзан. – У меня тоже, сейчас нет, но было. Если я что‑то всей душой ненавижу, это малярия. От лихорадки так глупеешь, такой вялой и угнетенной делаешься, думаешь, перетерпела ее, а она возвращается. Бедный вы, бедный.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал он.

Она увидела, как его лицо – очень даже приятное лицо, обветренное, загорелое, и подбородок не маленький, глаза очень голубые – пошло от смеха рябью и морщинами.

– И апельсинам тоже не повезло, мне их жаль, – довольно глупо заметила она.

Он подул, вытянув губы трубочкой, глаза сузились до серпиков. Совсем не такой неулыбчивый и серьезный, как она подумала. Сказал:

– Это было временное, промежуток заполнить. Теперь, прошу вас, вернитесь к рисованию. Обещал не беспокоить – и побеспокоил.

Но она отложила блокнот.

– Промежуток – между чем и чем? Каким делом вы хотите заниматься?

– Я начинал учиться на инженера.

– И в преклонном возрасте бросили?

Нет улыбки.

– Я учился в Йеле, в Естественнонаучной школе Шеффилда. С глазами стало неладно. Думали, что я ослепну.

Она устыдилась, но Оливер Уорд побренчал мелочью в кармане, прошел несколько шагов по кругу и, вернувшись, стал к ней лицом. Вынул из внутреннего кармана очки в серебряной оправе, зацепил за уши и сразу сделался старше лет на десять.

– Ошиблись они, – сказал он. – Это совсем недавно выяснилось. Со зрительным нервом все хорошо. У меня астигматизм, дальнозоркость, много чего еще, но нужна была всего-навсего эта штука.

Она нашла его по‑мальчишески занятным. Может быть, пробудилось материнское чувство. Она сказала:

– Итак, теперь вы можете вернуться в Йель.

– Я два года потерял, – признался юный Оливер Уорд. – Все мои однокашники уже доучились. А я еду на Запад, сам себя там сделаю инженером.

Сюзан захихикала, чем заметно обескуражила Уорда.

– Простите великодушно, – сказала Сюзан. – Меня немножко смех разобрал: человек, в котором течет кровь Бичеров, становится инженером на диком Западе.

Он застыл, не успев до конца избавиться от нелепых очков: обе руки воздеты к ушам, стекла спущены на нос. Вид раздосадованный.

– Во мне не течет кровь Бичеров.

– Но я слышала…

Сюзан Берлинг была миловидная молодая особа, ладная, небольшого роста. Как писала в своей заметке Огаста, “в ней была грациозная точность, которая всегда казалась мне приметой настоящей леди”. И этот розовый цвет лица, плюс роковая склонность краснеть. Я нахожу ее такой же обаятельной, какой, очевидно, нашел ее Оливер Уорд.

Терпеливо, как будто разъясняя компрометирующее обстоятельство, он проговорил:

– Сестра моего отца вышла замуж за Лаймана Бичера[26]. От нее пошел весь этот выводок: Генри Уорд, Томас, Кэтрин, миссис Стоу и кузина Мэри Перкинс, она лучшая из всего потомства. – Он сложил очки и сунул их обратно в карман. Под усами блеснули зубы – он очень даже привлекателен был, когда шутливо настроен. – На днях она рассказывала мне историю своей жизни. Говорит, росла дочерью Лаймана Бичера, затем стала сестрой Гарриет Бичер-Стоу, а напоследок стукнулась о дно, заделавшись тещей Эдварда Эверетта Хейла[27]. Она единственная из всей компании умеет смеяться.

Он показал, что и сам умеет смеяться, этот серьезный юноша. Они очень весело смеялись вдвоем, но тут дверь открылась, и в библиотеку просунула голову Эмма Бич.

– Сюзан? О, мистер Уорд. Боже, ну какие же вы хитрые оба! Чем тут занимаетесь, изучаете искусство?

– Обсуждаем кровь, текущую в жилах Бичеров, – сказал Оливер.

У Эммы были острые карие глаза и хороший нюх на амуры. Она чуть слышно потянула носом воздух. Но потом в дальних комнатах опять зазвучало пианино.

– Сюзан, прошу прощения, но тут Дикки Дрейк, ему надо двигаться дальше, но говорит, не уйдет, пока не станцует с тобой кадриль, а Уолдо божится, что у него на тебя такие же права и не на йоту меньше. Они в подпитии.

Сюзан уже встала со своего места у окна и искала, куда бы приткнуть блокнот. И тут мой дед, нимало не встревоженный спросом на его собеседницу и способный, оказывается, не только смеяться, но и улыбаться, говорит:

– Оставьте мне, я за ним пригляжу.

Она отдала ему блокнот и отправилась танцевать с Дрейками, они вели себя довольно‑таки развязно, но ничего страшного, все‑таки это были братья Огасты. Годы и годы спустя, то ли просто по доброте, то ли все еще испытывая некое чувство к подруге сестры, Уолдо поможет мужу Сюзан в трудную минуту, выхлопотав ему подряд на обследование серебряного рудника в Мексике; а муж Огасты, заказав Сюзан путевые очерки, даст ей возможность поехать с Оливером. Впечатляет, насколько жизнь моих деда и бабки зависела от долгосрочных связей, дружб и родственных отношений. Вопреки мифу, Запад создавали не только пионеры, отбросившие все, кроме топора и ружья.

Среди красавиц, блиставших под Новый год в Бич-хаусе, Сюзан была не самой заметной, и она могла перестать танцевать, когда ей захочется. Ей захотелось, как только Дрейки ушли. Много лет спустя, когда она рассказывала о том вечере в своих воспоминаниях, ей, как мне сейчас, был внятен эффект Доплера. Она оглядывалась на то, что было шестьдесят с лишним лет назад, для меня это события более чем вековой давности, но я думаю, что воспринимаю примерно тот же звук или звуки, что она: голос будущего, которое шло к девушке двадцати одного года, и более темный удаляющийся голос прошлого, слышный женщине в восемьдесят четыре.

Гостиные в тот предновогодний вечер наполняла большая компания, люди перемещались, менялись местами, но были и те, кто сидел у окна. Снаружи стемнело. Сидя подле громадного оконного стекла, я видела в нем, точно в зеркале, всех собравшихся; мы отражались в нем на ночном фоне, ненавязчиво усеянном огоньками. Наши фигуры, смягченные и таинственно облагороженные: чарующая картина! Одно лицо на переднем плане отчетливо выступало из темноты наружного мира. При мне был мой блокнот, и я попыталась это лицо нарисовать – благо оно как раз было на уровне моих глаз, – и вышло так, что это лицо, единственное из всех, отраженных в окне, осталось в моей жизни. Все прочие давно из нее ушли; большинства уже нет на свете.

Чье лицо? Ну конечно, Оливера Уорда, моего дедушки. Он получился у нее немного похожим на крестоносца – не хватает только шлема и кольчужного нашейника. Лицо молодое, сильное, профиль решительный: таким, вероятно, она его видела.

А почему он сидел так, что лицо было на уровне ее глаз? Потому что был уже более чем наполовину влюблен в Сюзан Берлинг, и, вернув ей тогда блокнот, он не нашел в себе ни светской непринужденности, чтобы изобрести новые предлоги для беседы с такой популярной молодой особой, ни мужества, чтобы отойти. Поэтому он сидел чуть поодаль словно в глубоких раздумьях о предстоящих приключениях на Западе, выпятив подбородок навстречу тяготам и опасностям и надеясь, что производит впечатление тихого героя.

А почему она стала его рисовать? Думаю, не только потому, что он там был. Как минимум он привлек к себе ее внимание.

Это мимолетное соприкосновение соединило их – как если бы одно большое здание прикрепил к другому единственный мазок клея. Не прошло и недели, как он отбыл в Калифорнию, и пять лет без малого они не виделись. Он наверняка поехал с намерением “зарекомендовать себя” – таков был дедушкин характер, – а это оказалось делом не быстрым. Однако он явно ей писал, и она отвечала: в воспоминаниях говорится о “взаимопонимании”, которое постепенно между ними установилось.

Но не вполне по ее воле – возможно, отчасти даже вопреки ей. Мне кажется любопытным, что в сотне с лишним сохранившихся бабушкиных писем Огасте Дрейк за эти пять лет Оливер Уорд не упомянут ни разу. Впервые о нем заходит речь, когда прошло больше недели после его возвращения.

3

Три плохих дня, сплошное раздражение и зряшные усилия. Только кретин мог нанять эту женщину из “Аргуса”, мне голову надо проверить. Слишком тупая для любой работы, даже апельсины фасовать. Работа на такого урода явно вывела ее из равновесия, но самое скверное, что эта женщина вывела из равновесия меня.

При ней все было не так: за окном дождь, солнца в комнате нет, утренней яркости нет, тепла на моей шее нет, удовольствия от идущей работы нет. Переселяясь в ее гусиную кожу, я постоянно ощущал пустоту всех голых запертых комнат этого дома и готическую странность угла, где этот урод, этот живой мертвец шелестит старыми бумагами и бормочет в микрофон. Она смотрела на меня чуть ли не с ужасом. Я чувствовал ее взгляд у себя на спине, слышал ее дыхание, и всякий раз, как я оборачивался в своем кресле и смотрел ей в глаза, они убегали прочь, словно бы судорожно ища что‑то потерянное. Я невольно задавался вопросом: ее прискорбные недостатки, как секретарские, так и человеческие – они ее собственные, или это проявление нынешней общей неспособности сделать хоть что‑нибудь как следует? Все время, пока я пытался работать с этой мисс Морроу, я воображал себе, какое было бы счастье, если бы не она, а Сюзан Берлинг сортировала тут рисунки, раскладывала бумаги по папкам и перепечатывала поблекшие, едва читаемые письма.

Ослышки, опечатки, вечно что‑то теряется, валится из рук, поминутно глядим на часы, то и дело вниз на кухню выпить кофе, каждые полчаса в туалет, еще не пришла толком, а уже уходить – ничего этого не было бы. Сюзан Берлинг – деловитость, опрятность, тщательность. К рисункам она бы испытала живой интерес, она бы не рассовывала их кое‑как, точно столовые приборы по отделениям ящика – ножи вместе с ложками, вилки среди ножей. Старинные наряды ее заинтриговали бы, они бы не показались ей смешными. От нее бы не ускользнула человечность лиц, ушедших в прошлое.

В одном из писем, говоря о семейном портрете, который увидела в доме Уордов в Гилфорде, бабушка восклицает: “До чего же очаровательное лицо вековой давности!” Ее фотоснимки должны бы вызывать сейчас такие же ощущения. Но что говорит мисс Морроу, наклонившись в своей мини-юбке так, что мое боковое зрение распирает от толщины ее ляжек, что говорит мисс Морроу, у которой на голове холм из волос, давно уже не модный, на губах мертвящая бесцветная помада, а верхние веки зеленые, будто крашеные ставни, – что она говорит, опустив эту маску вместо лица к череде бабушкиных фотографий за много лет, где всюду – ее резной профиль, ее непреклонная элегантность? Она говорит: “Вот так так! Всю жизнь одна и та же прическа!”

Да, мисс Морроу. Одна и та же старая добрая прическа: классический пучок и челка. От добра добра не ищут. Сюзан говорила, что ей не нравится, когда “слишком много лба”. Ей нравились ровно две прически: та, которая, она убедилась, идет ей самой, и плавная облегающая кривая, как у Огасты. Я и представить себе не могу, что она бы сказала, если бы увидела отвесный череп этой девицы – этакий утес, увенчанный хомячьим гнездом.

Всего хорошего, мисс Морроу, и спасибо за помощь, от которой, надеюсь, я как‑нибудь оправлюсь. Завтра надо будет сделать усилие и попробовать приноровиться к Шелли, дочери Ады, потому что даже если с ней и неважно пойдет, деться мне все равно некуда. Придется иметь дело с Шелли, пока она не решит свою проблему с мужем, который не желает быть нежеланным. Не будь ее волосы по нынешней моде распущены и не свисай они ниже плеч, она понравилась бы мне больше, но, поскольку у меня нет устройств, куда волосы могли бы попасть, я вряд ли заставлю ее что‑нибудь с ними сделать. Так или иначе, что‑то от Ады в ней есть; может быть, она и ничего.

Странное вчера у нас было собеседование. Я выбрался в сад подышать, впервые после дождя. Яблони цветут вовсю, и какое‑то время мне чудилось, что сюда доносится шум транспорта с магистрали, которая рассекла и разрушила этот городок; но потом я прислушался и понял, что это тысячи пчел, все в пыльце по самое брюшко.

Я был на костылях, проделывал свои восемь отрезков туда и обратно по дорожке, где по краю сада растут сосны. Там ровно, и дорожку для меня вымостили. Но восемь отрезков – это тяжело. Четыре – это все, чего мне хочется, шесть одолеваю с большим трудом, после восьми я еле живой. Каждый мах и тык отдается болью от пятки до плеч. Когда наконец добредаю до кресла, ощущение такое, будто вся кровь в моем теле, разогретая до четырехсот градусов по Фаренгейту, сосредоточена в несчастной культе. Полчаса уходит, чтобы оправиться от того, о чем я вбил себе в голову, что это полезно.

Поэтому я не был огорчен, когда увидел посреди пятого отрезка, что через калитку в нижней части двора, к которой ведет дорожка от дома Хоксов, прошла молодая женщина. Я понял, кто она, вернулся в свое кресло и стал смотреть, как она приближается.

Она не такая крупная, как Ада, – скорее среднего роста, фигура сносная, и эта женская привычка загребать ладонями при ходьбе. Волосы спадают на спину, и она то и дело отбрасывает их резкими движениями головы. Когда я жил в Беркли среди множества длинноволосых, этот взмах головой всегда меня раздражал – что у мужчин, что у женщин. Если длинные волосы так мешают, почему бы их не остричь или, в крайнем случае, не убрать, сделав себе классический пучок и челку? Но когда она, дойдя до нижнего ряда яблонь, подняла голову и задержалась на несколько секунд, я записал очко в ее пользу. До этого, выехав в сад, я приостановил кресло ровно в том же месте, потому что именно там к пряному аромату глицинии, висящему вокруг дома, примешивается свежесть яблоневого цвета, творя смесь, которая заставила меня вздернуть макушку. Между теми, кто воспринимает такое, и теми, кто нет, я выбираю воспринимающих.

Когда она подошла поближе, я увидел, что у нее серые глаза, как у Ады, на квадратном лице Эда. Не красавица и не дурнушка. Серединка на половинку, такую я легко могу себе представить в белом нейлоновом платье официантки, в белых, как у медсестры, туфлях, принимающей у тебя заказ в людной забегаловке где‑нибудь в Де-Мойне, штат Айова. Почему в Де-Мойне? Сам не знаю. Просто такой у нее вид. Не побережье залива Сан-Франциско, так или иначе. Не такая искушенная, несмотря на волосы.

Ее голос, однако, меня удивил: баритональный бас.

– Здравствуйте. Я Шелли Расмуссен.

– Я знаю. Ваша мама мне говорила, что вы здесь.

Я увидел, что она задается вопросом, о чем еще ее мама мне говорила. И увидел, что мой взгляд Горгоны ей нелегко выдержать, поэтому избавил ее, словно бы невзначай слегка повернув кресло, так что теперь можно было разговаривать не в упор, а мимо друг друга.

– Она сказала, вам может понадобиться помощь, с той девушкой, говорит, вы не сработались.

– Не сработались, потому что она не работала. Вы печатаете?

– Не так быстро, зато довольно аккуратно.

– Когда‑нибудь перепечатывали магнитофонные записи?

– Нет. Но думаю, смогу научиться.

– Вы не болтливы?

– Что, простите?

– Вы не болтливы?

Маленькая улыбочка, усмотрел боковым зрением, поэтому не в фокусе.

– Думаю, нет.

– Потому что я‑то болтлив, – сказал я. – Я говорю себе, что надиктовываю книгу про свою бабушку, я ее и правда надиктовываю, но сижу иногда за столом и нет-нет да принимаюсь что‑нибудь нести в микрофон не относящееся к делу, и оно идет вперемешку с бабушкиной биографией. Частенько говорю обидные вещи для своих родственников. Даже и для ваших могу что‑нибудь обидное ляпнуть. Плюс уйма такого, что сконфузило бы меня, если бы я стал прослушивать.

– Замечательно, – сказала она и засмеялась – увесистое такое хо-хо-хо. Услышь я через стену, голову отдал бы на отсечение, что это мужчина смеется.

– Ровно ничего замечательного, – сказал я. – Когда я говорю: не болтливы, то представляю себе этакую машину, существо с пальцами, но без лишних мыслей.

Маленькая улыбочка, пока пальцы поправляли волосы, закидывая их через плечо.

– Хорошая машинистка, говорят, не воспринимает, что печатает, – сказала она. – Я не хорошая машинистка, но я и не сплетница.

– Отлично. – Я не был, по правде говоря, от нее в полном восторге – и лучше бы эту ленту она не перепечатывала. Маленькая улыбочка говорила о большей искушенности, чем я подумал вначале. Но кого еще я найду? Я спросил: – У вас есть память делопроизводителя? Главное, что требуется, – помнить папки и отыскивать в них нужное для меня. Трудновато работать, когда прикован к этому креслу.

– Там много материала?

– Хватает.

– Понадобится время, чтобы изучить.

– Конечно. Изýчите, пока будете приводить в порядок.

Я смотрел мимо нее вниз по склону, поверх яблонь, на кроны сосен, туда, где откос старого рудничного отвала спускается в долину; но мне видно было, что она изучает меня, глядя искоса. Пускай себе изучает – ей же, как ни верти, теперь привыкать к моему виду. Наконец сказала:

– А вы ведь ходили взад-вперед, когда я пришла.

– Это верно. Да, я ходил взад-вперед.

– Не мое дело, конечно, но вам разве так можно?

– Не понимаю.

– Не должен кто‑то с вами быть?

– Кто‑то со мной так и так большую часть времени, – сказал я. – Но порой хочется немножко самостоятельности.

Она уловила перемену в моем тоне – это было слышно по ее изменившемуся тону. Словно оправдываясь в ответ на мой упрек, она сказала:

– Мама говорит, самостоятельность может вам выйти боком.

Я сказал:

– Я завишу от вашей мамы, как шестимесячный младенец. Но даже шестимесячный пытается немножко поползать сам.

– Простите меня, – сказала она. – Мама не в укор вам это говорит. Она думает, вы редкая птица. Она никем так не восхищается, как вами.

– Передайте ей, что это взаимно, – сказал я мимо нее. Но был удивлен.

Старушка Ада, крепкая как лошадь семейная прислуга? Получается, приходит мне помогать не только по обязанности, платной или унаследованной, но и по дружбе? Мне подумалось, что, пока она, кряхтя и прищелкивая языком, оказывает мне свои услуги, я уж слишком стесняюсь, уж слишком стараюсь окаменеть. Я для нее, выходит, не такой уж болванчик, не карикатурный предмет тягостной обязанности? Я вспомнил, как она, уложив меня в постель, топала к шкафчику за бутылкой. Дружба, значит.

– Нет, мама не в укор, – сказала Шелли. – Даже не думайте.

– Я знаю, знаю. Она замечательная.

– Но она была бы в тихом ужасе, если бы узнала, что вы тут расхаживаете один.

– Что ж, вот вам возможность поупражняться в неболтливости.

Хо-хо-хо, прямо Санта-Клаус из универсального магазина.

– Ну так что же, я могу считать, что нанята?

Есть в ней этакая самоуверенность, она категорически отказывается быть в подчиненном положении. Никаких уступок ни моему возрасту, ни жизненному опыту, ни возможным заслугам, ни почти полной беспомощности. Если бы у меня до этого побывала на собеседовании еще дюжина претенденток, я вряд ли ее бы взял, предпочел бы легче исчезающую. Но, не имея выбора, я сказал:

– Да, можете, если вы не против.

– Когда мне приходить, с утра?

– Нет, не с утра – первое время по крайней мере. Утром я настроен поговорить в микрофон, а я не могу этим заниматься при ком бы то ни было. Можете после полудня?

– Конечно. У меня же тут нет других дел.

– Скажем, с двух до пяти?

– Отлично.

Я сидел в кресле неподвижно. Поскольку я прекратил ходьбу на пятом отрезке, культя не так уж набрякла и не сильно пульсировала, плечи болели, но терпимо. От чего, однако, никогда нет спасения – и, тем более, после физической нагрузки – это от свербящего бешенства, от невыносимого ощущения, что вся нога на месте. Чуть пошевелю культей – и нога тут как тут целиком, я чувствую ее пальцы, болит щиколотка. Поэтому мне хотелось, чтобы Шелли Расмуссен ушла. Хотелось вернуться в дом, глотнуть, как обычно перед ужином, бурбона, посмотреть новости по телевизору и усыпить эти свои перерезанные нервы.

А она стояла, уходить не торопилась. Я видел силуэт ее лица, но не выражение.

– Мы не обсудили ставку, – сказал я. – Два пятьдесят в час – это вас устроит?

– Больше, чем я заслуживаю.

– Не больше, если будете добросовестны. Но это максимум, я живу на страховую пенсию.

– Это меня вполне устраивает. Постараюсь отрабатывать.

Я поерзал в кресле, чтобы легче стало культе, и как бы между делом потянулся рукой и потер ее, желая, чтобы дура наконец ушла. Мочевой пузырь тоже начал давать о себе знать, и, хотя при мне был мой “друг полицейского” и в ином случае я пустил бы струю, испытывая тайное удовольствие мочащегося в постель, мне не нравилась идея пописать в трубку, когда в двух шагах от меня стоит дама. Потом я подумал о бедной, пораженной ужасом мисс Морроу, которая ненароком угодила на парад уродцев, и возник вопрос, не удерживает ли эту здесь некое завораживающее отвращение. Если так, лучше выяснить прямо сейчас. Поэтому я спросил, обращаясь к яблоням и вершинам далеких сосен:

– Вам ничего, когда я говорю с вами, не глядя на вас?

– Ничего, а что?

– А когда смотрю на вас?

– Ничего.

Тогда я повернул кресло, глянул на нее в упор, и нет, она сказала неправду: ей было не по себе, хотя она заставила себя смотреть на меня ровным взглядом, делая вид, что все нормально.

– Потому что по‑другому я не могу при всем желании, – сказал я. – Буду либо говорить мимо вас, либо обращать вас в камень.

– Я думаю, вы никого в камень не обращаете.

– Шестидесяти секунд обычно хватает. – Чтобы снять напряжение, я повернул кресло обратно. – Может быть, вы сумеете выработать иммунитет.

Да, надо, чтоб выработала. Она мне не нужна ни окаменевшей, ни завороженной, мне нужна помощница – и, хорошо бы, заинтересованная. Потому что я почувствовал, когда она наконец ушла и я направился к дому, что мне вообще‑то хочется с кем‑нибудь поговорить про бабушку и дедушку, про их прошлое, про их роль в формировании Запада, про их усилия ради противоречивых целей. Из всех доступных мне людей больше всего, я думаю, мне хочется поговорить о них с Родманом, потому что после меня он в наибольшей степени имеет ко всему этому отношение. Но эта Шелли Расмуссен, которая хохочет, как Санта-Клаус, и разговаривает голосом первого помощника на шхуне-лесовозе, – какое‑то отношение она тоже имеет. Чем‑то мне нравится, что четвертое поколение Тревитиков поможет мне разобраться в жизни первого поколения Уордов.

4

Переписка между бабушкой и дедушкой не сохранилась, и, как я сказал, в ранних бабушкиных письмах Огасте Оливер Уорд не упоминается. Чтобы понять, как из одной вечерней встречи, за которой последовали пять лет его отсутствия, вызрело нечто вроде молчаливой помолвки, у меня есть только воспоминания, написанные бабушкой в старости, которым я не вполне доверяю.

Она не хотела, пишет она, быть одной из тех девиц, что вянут в долгом ожидании своих кавалеров, пока те гоняются за удачей и острыми ощущениями на Западе. Она пишет, что ей хотелось сообщать ему о своем собственном, о разном прочем, чем она располагала. Так что все время, пока он исходил потом в жарких горах, ведя изыскания для петли Техачапи на Южно-Тихоокеанской железной дороге, а затем варился заживо в штольне Зутро, ему шли от нее письма, где говорилось о заказах, которые она получала, о лестных отзывах на ее графику, о знакомствах со знаменитостями и интересными людьми, о молодых людях, в окружении которых они с Огастой жили жизнью Искусства. Ее письма были призваны дать ему знать, что у нее неплохо идут дела и без него.

Рассматривая ее иллюстрации в журналах, какие ему удавалось раздобыть, Оливер, возможно, ободрялся мыслью, что на самом‑то деле она все та же маленькая, полная жизни девушка из квакерской семьи, все та же, к кому он проникся нежным чувством в Бич-хаусе. На этих картинках девицы в платьях со складкой Ватто перегибались через перила, желая увидеть, кто звонит в дверь, молодые люди вставали в гребных лодках, спеша раздвинуть ивовые ветви, грозившие задеть чепцы их юных спутниц, дети в сумерках закрывали ворота, чтобы их ручные ягнята могли спокойно спать, юные леди задумчиво читали в полутемных мансардах. Но ее письма недвусмысленно говорили о том, что в ее жизни уже больше светскости и блеска, чем Оливер Уорд мог надеяться когда‑либо обеспечить.

Джон Ла Фарж, заглянув однажды в мастерскую Огасты на Пятнадцатой улице, читал им отрывки из поэмы под названием “Рубайат Омара Хайяма”[28]. Томас Моран[29], которого Сюзан встретила в редакции издательского дома “Скрибнер”, лестно отозвался о ее графике и пожелал ей научиться рисовать прямо на доске, чтобы меньше зависеть от гравера. Люди из “Скрибнера” только что покинули Милтон, где провели уикенд: пикники, катание на лодках, застолье с сидром, а шотландский писатель Джордж Макдональд прочел отрывок из своей последней книги, а Джорджа Вашингтона Кейбла[30] упросили прочесть свой только что написанный рассказ из жизни креолов, а актриса Элла Клаймер заворожила всю компанию на полуночной веранде песней “Когда она сбегает по ступенькам”. Томас Хадсон, молодой редактор из “Скрибнера”, оставил собравшихся всего на какие‑нибудь полчаса и вернулся с чудесным сонетом. И едва уехала обратно в Нью-Йорк компания из “Скрибнера”, как издатель из Бостона привез Джона Гринлифа Уиттьера, чтобы обсудить иллюстрации к подарочному изданию его поэмы “В снежном плену”. Они застали ее оттирающей пол в столовой, и ей пришлось посадить их в гостиной и, заканчивая уборку, разговаривать с ними через дверь.

Она рассказывала такое в письмах Оливеру Уорду, как бы подшучивая над собой, но он, живя точно на вулкане в своей крытой толем хижине, не мог пройти мимо того обстоятельства, что Прославленный Стихотворец приехал к ней, потому что она ему нужна, и ждал за дверью. Она подвесила это, как подвешивают в Хэллоуин фонарь из тыквы.

С поэмой Уиттьера не вышло, но вскоре она получила заказ на сорок рисунков и дюжину виньеток к поэме Лонгфелло “Очажный кран”, издаваемой отдельной книгой, и полтора года спустя она написала Оливеру, что книга имела немалый успех в дни предрождественской распродажи, а еще чуть позже сообщила ему, что издательство “Осгуд и компания” чудесным образом позвало ее в Бостон, где удивило приглашением на ужин, на котором присутствовал весь интеллектуальный бомонд Новой Англии. Там был мистер Уиттьер, он все еще посмеивался над эпизодом с мытьем пола. Мистер Лоуэлл[31] оказал ей очень лестное внимание. Мистер Холмс[32] был очень остроумен. Мистер Лонгфелло очень долго не отпускал ее руку и сказал ей, что поражен: она так талантлива – и так молода и прелестна. Он заставил ее пообещать, что она будет иллюстрировать его стихотворение “Скелет в броне”, – вот для чего, оказывается, издатели пригласили ее в Бостон. Мистер Хауэллс, новый редактор журнала “Атлантик мансли”, превознес реализм ее графики. Мистер Брет Гарт, прославленный калифорнийский автор, отвечал на ее вопросы про горы Сьерра-Невада, к которым она проявила интерес.

Ей едва исполнилось двадцать четыре, и она признаётся, что хвасталась в письмах “немилосердно”. Но молодой человек на Западе был неизменен как маяк. Он восхищался ее успехами, он никогда не выказывал ревности к молодым людям, чьей удаче, вероятно, завидовал, он принимал как должное ее двусмысленные отношения с Огастой и почти столь же двусмысленные отношения с Томасом Хадсоном, ныне третьим в интимном треугольнике.

Бабушка в своих воспоминаниях хочет дать понять, что он добился ее благодаря своей бодрой уверенности, которая постепенно переросла во взаимопонимание между ними. Я сомневаюсь и во взаимопонимании, и в дедушкиной уверенности. На чем эта уверенность могла быть основана? Застряв на три года в дренажной штольне, которая была предметом судебного разбирательства, он не мог не знать, что если штольня вообще будет достроена, то младший инженер без диплома выберется из нее все под то же бедное солнце, опаляющее все те же бесплодные горы, и что если он хочет какого‑то шанса на Сюзан Берлинг, то одного лишь опыта мало.

Не думаю, что она оберегала себя от привязанности, опасаясь остаться из‑за нее при пиковом интересе. Не думаю, что там была такая уж привязанность, по крайней мере с ее стороны. Он продолжал ей писать, и у нее не хватало духу отгородиться. И он был запасным вариантом, перевернутой картой в покере, которой она не открывала, боясь погубить приятную череду красных сердечек у себя в руке.

На этой стадии я не вижу, чтобы она искала жениха. Получить пятую карту она, в сущности, хотела не больше, чем взглянуть на перевернутую карту. У нее была карьера художницы, у нее была Огаста и “двух душ союз”, у нее был Томас, которым она восхищалась и которого идеализировала. Вполне возможно, она надеялась, что их тройственный союз сможет существовать бесконечно. Не будучи богемной личностью, она была готова нарушать условности, если это не означало вести себя неподобающе; и, наряду с преданностью Огасте и Томасу, она была непоколебимо верна своему искусству. Возможно, даже согласилась бы на безбрачие как плату за карьеру, если бы так легли карты. Ну а если они лягут плохо, если Огаста выйдет замуж или куда‑нибудь уедет, если искусство подведет, если карьера не сложится и подступит холодящий страх, от которого в 1870‑е годы бледнели щеки и подгибались коленки у незамужних особ старше двадцати четырех лет, – то почему не обратить взгляд на Томаса Хадсона? Уж скорее на него, чем на малоуспешного инженера, лишенного литературной и художественной жилки, на приятеля по переписке – и только, да еще на другом краю континента.

Да, похоже.

Относительно небогатая девушка, идущая своим собственным путем (Родман сказал бы: вертикально мобильная), она выше ставила принадлежность к утонченному слою, чем ставило ее большинство принадлежавших к нему по рождению, и очень высоко ставила искусство и литературу, эти хрупкие и ненадежные побочные продукты бытия. Она горела огнем новообращенной, огнем искательницы с большими запросами. И Томас Хадсон, изначально такой же небогатый, как она, и такой же вертикально мобильный, воплощал в себе утонченную, возвышенную чувствительность как никто другой.

Он еще не достиг тридцати, но уже был человеком с репутацией, человеком влиятельным. Он очаровывал и читающую, и светскую публику. Стихи сыпались из него, как сыпались под весенним ветерком лепестки с яблонь на ферме у Берлингов. В журнале “Скрибнер” он вел ежемесячный раздел под названием “Старый шкаф”, и литературный мир ждал этих публикаций и обсуждал их. Формально помощник главного редактора, которым в “Скрибнере” был доктор Холланд, он, по сути, делал за Холланда всю работу, принимал за него большую часть решений и находил всех ярких авторов, честь привлечения которых приписывали Холланду.

Сюзан была его открытием, а он – ее. С большинством новых друзей она знакомилась через Огасту, но с Томасом Огаста познакомилась через нее. Всего за несколько недель они стали неразлучным трио. В том Нью-Йорке, о котором писала Эдит Уортон, они платонически, безопасно и радостно вращались в мире картинных галерей, театров и концертов. Я понятия не имею, возмещались ли в 1870‑е годы редакторам сопутствующие расходы, но Томас вел себя так, словно они возмещались. И я также не имею понятия, ухаживал ли Томас за Сюзан, или за Огастой, или за обеими, или ни за одной. Сомневаюсь, что кто‑либо из них это знал. У людей утонченных такая неопределенность вполне возможна.

Мне трудно быть беспристрастным к Томасу Хадсону, потому что его все мое детство ставили мне в пример, он был недостижимым идеалом. Но от бывших коллег, от специалистов по американской литературе, которые изучают всякое такое, я слышал, что равного ему редактора страна не знала. Недавно я просматривал подшивку “Сенчури” – журнала, который он редактировал после закрытия “Скрибнера”, – и в одном-единственном февральском номере 1885 года обнаружил, помимо очерка Сюзан Берлинг-Уорд, который был мне там нужен, последнюю порцию “Приключений Гекльберри Финна” Марка Твена, девятую и десятую главы романа “Взлет Сайласа Лафема” Уильяма Дина Хауэллса и начало романа “Бостонцы” Генри Джеймса. Я бы не удивился, если бы оказалось, что он распознал и опубликовал две трети лучшего, что дала литература за четыре десятилетия. Он был близок к тому совершенству, каким его считала бабушка: безупречное сочетание вкуса, ума и порядочности. Он принадлежал к когорте нью-йоркских либералов, которые, каждый в свое время, расчистили свинарник, устроенный Грантом[33], и ниспровергли Таммани-Холл[34]. Человек на все времена. Томас, нам тебя страшно не хватает сейчас. Так что я должен смирить свое побуждение говорить о нем пренебрежительно или шутливо, возникшее только лишь потому, что бабушка использовала его совершенство против меня как палку для наказаний.

В 1870‑е он был мягок, вдумчив и занимателен, дух ярко просвечивал сквозь хрупкую, почти бесполую телесную оболочку. Его здоровье пострадало от ран, полученных на войне, однако работал он за троих. Кисти его рук отличались бледностью и худобой, а улыбка была невероятной сладости. Он любил беседу, и свою позицию – позицию благородного идеализма – он занимал так же естественно, как вода наполняет ямку в прибрежном песке. Сюзан сообщила ему в одном из писем, что у него “истинно женский дар говорить милые, приятные вещи, добавляя к ним чуточку боли”. Во многих письмах она игриво адресуется к нему “кузен Томас”. Несколько лет он дарил ей небольшие подарки: японский чайник, миниатюрную Мадонну, томики стихов – и она их сохранила, в отличие от другого, утраченного, как, например, дедушкины письма. Стихотворные сборники и Мадонна сейчас внизу, в библиотеке, засоленные, как лепестки бабушкиных роз.

Ее вожатый в издательском мире, ее ближайший друг мужского пола, идеальный кавалер, каким он выведен в ее учтивых письмах, Томас не мог не возникнуть в мыслях Сюзан как потенциальный жених. Разумеется, ничего подобного сквозь пристойную игривость ее писем к нему не проглядывает. Самое близкое, что я нахожу, – это размышление о Дружбе, заставляющее вспомнить Цицерона: “Когда Вы вдали от Ваших друзей, что Вы вспоминаете – их слова или их внезапные пронзительные, обнажающие душу взгляды? В отзывчивом человеческом лице поистине есть что‑то внушающее ужас. Мужчина, который сказал, что тончайший музыкальный инструмент в умелых руках – это отзывчивая впечатлительная женщина, какой он, должно быть, грубый дикарь! Не верю, что он мог извлекать эту проникновенную музыку и сметь потом этим хвалиться”.

Что она хотела этим сказать? Безусловно, тут нет подспудного упрека Томасу в игре на ее сердечных струнах, но намек на то, что эти струны вибрируют, тут вполне может быть. Не страшилась ли она слегка, что в ее собственном взгляде могло при нем внезапно появиться что‑то до ужаса пронзительное, обнажающее душу?

Чем дольше я исследую свою бабушку в том возрасте, тем более сложной она выглядит, эта девица из квакерской семьи. Она испытывает страсть к Огасте, этому чувству уже четыре или пять лет. Она восхищается Томасом Хадсоном, идеализирует его, возможно, влюблена в него. За ней ухаживают несколько молодых людей, в том числе два брата Огасты, которые могут предложить ей (и, по меньшей мере, Дикки, кажется, предлагал) положение в обществе – то, к чему она не сказать чтобы равнодушна. Она предана искусству и усердно трудится над своими рисунками. И при всем том, если верить ее воспоминаниям, у нее постепенно возникало “взаимопонимание” с Оливером Уордом, с инженером на два года младше нее, с которым она виделась только один раз и о существовании которого другим своим друзьям не сообщала.

Затем, летом 1873 года, она начала замечать, что зыбкая магнитная стрелка сердечных чувств Томаса склонна остановиться не на ней, а на Огасте. Это моя догадка, но не беспочвенная. Она внезапно вернулась в Милтон, хотя собиралась прочно обосноваться в Нью-Йорке. Поток писем заметно оскудел. Никаких больше излияний на шести страницах – только краткие записки, да и те уклончивые. Настойчивость в этой переписке проявляла Огаста. Сюзан ссылалась на викингов из “Скелета в броне” Лонгфелло, которые отнимали много сил. Нью-Йорк, писала она, слишком ее возбуждает. На слова Огасты, что ей не следует хоронить себя в деревне, она ответила, что, будь у нее такой талант, как у Огасты, она, может быть, законно пожертвовала бы ради него родителями и родным домом. Но у нее талант куда более скромный, и, если в доме родителей, которые дали ей все, этот талант зачахнет, то так тому и быть.

Столько печальной покорности долгу, столько самоуничижения. Думаю, что она, бедняжка, была ранена, ибо, в худших традициях чувствительных песен, видела себя теряющей и возлюбленного, и подругу. Получить свою долю удовлетворения, обвинив кого‑либо в измене, она не могла, и она бы гневно осудила себя даже за тень мысли о соперничестве с Огастой. Безупречный союз, идеальная пара – она готова была сказать это первая. Но ей от этого было не легче. В горькую минуту она, может быть, спрашивала себя: не потому ли он выбрал Огасту, что она богата, из прекрасной семьи и подведет под его карьеру светскую базу? Я думаю, Сюзан оплакивала былые радости и утраченную дружбу. В письмах есть упоминание о бессоннице и лицевой невралгии.

Каким‑то образом она довела до ссоры. Я понятия не имею, из-за чего, ключевые письма утрачены – возможно, уничтожены в гневе или в пылу примирения. Огаста собиралась посетить Милтон, и Сюзан если не сполна, то хотя бы отчасти предвкушала любовное пиршество. Но какая‑то ее записка, судя по всему, заставила Огасту, уже изрядно раздраженную дезертирством Сюзан, всерьез нахмурить черные брови. В последнюю минуту она сухой запиской отменила посещение: мол, ей надо сопроводить родителей в Олбани. Подпись гласила: “Твоя неизменная подруга”.

Ответное письмо Сюзан сообщает мне все, что я об этом знаю.

Пристань Фишкилл

Вторник, поздний вечер

Моя милая, милая девочка!

Твоя записка пришла сегодня после полудня, мы с Бесси как раз приготовили тебе комнату и постелили постель – нашу постель, где, я думала, буду лежать этой ночью, а под головой у меня будет рука моей милой девочки. От этого по мне пробежала странная маленькая, чуть болезненная дрожь, такое у меня всего раз или два было в жизни, – а потом я подумала, что мне просто необходимо тебя увидеть – нет, не для того, чтобы “обсудить положение вещей”, мне нет дела до “вещей”, я только хочу, чтобы ты меня любила.

Поэтому после ужина я второпях сменила платье, кружевной воротник спереди опустила пониже, чтобы сделать приятное моей девочке [Что?! Ох, бабушка…], и бегом в сад за букетом роз – твоих июньских роз, припозднились ради тебя (мы их берегли, мы умоляли бутоны подождать еще несколько дней до твоего приезда), – а оттуда вниз к вечернему пароходу. Думала, или упрошу тебя сойти, или проплыву с тобой до Уэст-Пойнта. Увы! Что за чувство, что за больное, тонущее чувство, когда я увидела огни “Мэри Пауэлл” уже на реке, все дальше от меня с каждой секундой! Я была вне себя. Стояла на пристани и плакала, а потом пошла, принялась ходить, и только сейчас, через два часа, я владею собой настолько, что сижу, съежившись на скамейке, пишу тебе это при свете звезд и прошу твоего прощения.

Я так хочу обнять мою девочку, которая мне дороже всех девочек на свете, и сказать ей, что, перееду ли я в Нью-Йорк или останусь дома, будет ли она подписываться “твоя неизменная подруга” или “самая-самая твоя девочка”, я люблю ее, как жены любят своих мужей, как любят подруги, соединившиеся на всю жизнь. Ты думаешь, что у любви есть приливы и отливы. Что ж, этим летом и правда был сильный отлив. Не могу разобрать и объяснить все, из‑за чего он случился – тут сошлось несколько причин, – но он показал мне только, как много ты для меня значишь. На маленьких речках отливов не бывает, понимаешь?

И, пожалуйста, не называй себя больше моей неизменной подругой, ладно? Я могу выдержать споры, упреки – но это… “Твоя неизменная подруга”! И затем не успеть самую малость, прийти и увидеть эту расширяющуюся ленту воды! Я должна была бежать сломя голову, пустяки, что темная дорожка, и в другой раз побегу. Я упрямая ослица, какое может быть у меня к тебе охлаждение? Если бы я тебя не любила – как ты думаешь, сходила бы я с ума, воображала бы всякие глупости, впадала бы в панику, вела бы себя как дура, пришла бы в полное расстройство на этой пристани? Но сейчас, я чувствую, гроза миновала. Я готова припасть к твоим юбкам, женщина, и твоя гениальность мне не помеха. Ты не спрячешься от любви твоей верной

Сю

Как и некоторые другие бабушкины письма, это письмо заставляет меня чувствовать себя беззастенчивым соглядатаем. И я не знаю, улыбаться мне или испытывать тихий шок, когда пытаюсь себе представить, как она стояла вне себя на пристани Фишкилл, задыхалась, рвала на себе волосы, кружевной воротник был опущен, чтобы сделать приятное ее девочке, на исступленной груди трепетала вянущая роза. Если строить догадки, рискну предположить, что ни Томас, ни мой дедушка никогда не поднимали такую бурю в ее груди.

Этот эпизод, однако, знаменует собой поворотный момент, выявивший силу бабушкиного характера, которой я не могу не восхищаться. Именно тогда, очень похоже, она отказалась от каких бы то ни было преимущественных прав и на Огасту, и на Томаса. Любовный прилив, о котором вели речь эти романтически настроенные девушки, былой полноты уже не достигнет. После неспокойного лета Сюзан рассталась с некой возможностью; и когда месяц спустя Огаста и Томас сообщили ей о своей помолвке, она приняла это известие бодро. У меня есть записка, которую она написала Томасу.

Известно ли Вам, сэр, что, пока Вы не явились, она любила меня почти так же, как девицы любят своих возлюбленных? Я точно знаю, что сама любила ее именно так. Вам не странно, что я выношу Ваше присутствие? Я не знаю другого мужчины, с которым это выглядело бы как должное. Вы, очевидно, были рождены придать ее будущему полноту, а она была рождена возжечь Ваш Гений. Разве не чудо, что он так вспыхнул от ее прикосновения? Он существовал, но так, как существуют нерожденные кристаллы…

Отлично, бабушка. Великодушные слова. Возможно, твои теперешние чувства и твое умение достойно проигрывать были заимствованы из романов, но они оказались долговечны, они сработали. С той поры ты была Томасу любящей сестрой, Огасте – лучшей подругой, без экивоков. Ни им, ни кому бы то ни было еще ты ни разу не призналась, что разочарована, что чувствуешь себя кем‑то преданной. Ты потому, подозреваю, так владела собой, что, по удачному стечению обстоятельств, как раз тогда получила возможность взглянуть на свою перевернутую карту. Флеш-рояль, на который ты надеялась, не состоялся, ты не получила туза, но в последнюю минуту эта закрытая девятка обеспечила тебе стрит с королем.

Через два дня после того, как она узнала о помолвке Огасты и Томаса, Оливер Уорд написал, что едет домой с Запада.

Он приехал к ней в Милтон поздним вечером, в сильный дождь. Она и ее зять Джон Грант ждали на пристани под навесом, глядя, как отделяются от огней на стороне Покипси и медленно ползут к ним по реке три тусклых огня парома. Фонарь зятя отсвечивал в лужах жидкой желтизной, еще один фонарь на конце пристани бросал полосу света на движущуюся реку, которую поминутно тревожили порывы ветра. Кожа Сюзан, подозреваю, была как река: ее холодили порывы неизвестности, по ней шли мурашки опасливого ожидания. Она знала о его намерениях, он ее предупредил.

Что чувствовала девушка в 1873 году, ожидая незнакомца, которого она никогда не принимала совсем уж всерьез, но за которого сейчас, внутри себя, наполовину согласилась выйти замуж? Встрече был присущ весь драматизм ее самых романтических рисунков: отблески фонаря на дождевике паромщика, высокая фигура с ковровым саквояжем соскакивает на берег. Как Оливер одет? Во что‑то обширное, в плащ или пальто с капюшоном, из‑за чего он похож на заговорщика из оперы. От фонаря паромщика на доски пристани легла его громадная тень. Сюзан побаивалась взглянуть ему в лицо: может быть, он совсем не такой, каким она его помнит? Вот он подошел к ним, откидывает капюшон, берет ее руку своей большой мокрой ладонью, здоровается, что‑то говорит и, не переводя дыхания, извиняется за этот балахон: это его полевая одежда, городское пальто украли в Сан-Франциско.

Его вид был приемлемо экзотическим, вид гостя из далеких мест, к которому надо осторожно присмотреться. И, присматриваясь, увидеть и близкое тоже, о чем давало знать высказанное в письмах между строк, а то и прямо им высказанное и не отвергнутое ею. Они втиснулись в коляску, где близость была физически им навязана. Промеж двоих мужчин в полной упаковке Сюзан едва могла шевельнуться. Ехали, отвернув лица от брызг и мрака, она вдыхала незнакомые запахи трубки и мокрой шерсти, говорила то, что следовало сказать, а немногословный зять помалкивал и слушал. Он вообще был склонен судить о людях критически. Она задавалась вопросом, как он оценивает этого молодого человека с Запада, если сравнивать его с писателями, художниками и редакторами, которых он возил с пристани последние четыре года.

Ее родители стояли в прихожей, встречали гостя, охали и ахали насчет погоды, и Сюзан после представлений – какая громадная застенчивость ее сковывала, как тяжел был груз невысказанного! – повела его наверх в его комнату, в ту, что в семье звалась бабушкиной. Там он опустил на пол свой ковровый саквояж, освободился от балахона, и она увидела, как он кладет на комод, где никогда не лежало ничего более серьезного, чем квакерский чепец или сборничек стихов в дряблой коже, кривую трубку и огромный револьвер с деревянной рукояткой.

Он сделал это намеренно? Думаю, да. Просто так мужчина, сватаясь к девушке, не стал бы извлекать на свет пистолет. За ним уже закрепилось амплуа человека с Запада, и утвердить себя на фоне литературной публики, с которой ее дом у него ассоциировался, он мог только таким способом.

Я не придаю этому большого значения, как и ее реакции на револьвер – ошеломил он ее, внушил уважение, шокировал или позабавил. Не это занимает мое воображение, а их нерешительность, когда они взглянули в дверях друг другу в лицо при свете лампы у нее в руке, их неловкая полуготовность подтвердить взаимопонимание. Тут мне опять приходят на ум ее рисунки – сюжетные, с боковым освещением, проникнутые возможностью.

5

Она быстро убедилась, что он достаточно приемлем в любой компании – в любой, где нет Огасты. Он выказывал полное восхищение ее талантом и полное уважение к ее друзьям и подругам, от него, такого крупного, исходила та же тишина, что в библиотеке на Бруклин-Хайтс, и у него была манера легко говорить о всяком разном, не убеждая ее, что он легко к этому относится. Он не был словоохотлив, но, если его разговорить, мог очаровать всех своими калифорнийскими историями. Ее родители слушали его допоздна – а ведь, когда приезжали ее нью-йоркские друзья, они рано уходили к себе спать. Он умел играть в шахматы – это обещало уютные вечера. Ее отец сказал, что первый раз видит мужчину, который может так быстро набрать корзину яблок. Стоило ему взяться за лодочные весла, как лодка из воды выскакивала.

Но она ломала себе голову, что ему показать поблизости. Длинный пруд и Черный пруд, которые нравились гостям из Нью-Йорка, вряд ли могли произвести впечатление на человека, повидавшего долину Йосемити и проехавшего верхом всю долину Сан-Хоакин сквозь необозримые поля диких цветов. Поэтому они с Бесси и Джоном повезли его на Большой пруд, восемь миль через лес, в дикое романтическое место, где поток водопадом низвергается в мраморный водоем, а оттуда сквозь череду уменьшающихся водоемов устремляется в озеро.

Там неизбывно царил дух Гудзонской живописной школы: коричневатый цвет, растрепанные ильмы, романтическая вода. Приехав, они сели на траву и обратили лица к природе. Когда перекусили, занялись тем, чем занимались на лоне природы поэты и философы в начальные годы пикчуреска[35]: прохаживались, собирали ранние осенние листья или позднюю горечавку. Сюзан немного порисовала, он в восхищении стоял рядом. Не обнимались, хотя Бесси стратегически отошла с мужем подальше, чтобы оставить их одних. Лишенные приемлемого способа прямо выразить свои чувства, они, вероятно, направили их на природу. Мне видится множество живых картин, где она заворожена красотой пламенеющего клена, а он стоит со шляпой в руке, благоговея перед чистотой ее восприимчивости.

Ближе к вечеру они вернулись к месту пикника у вершины водопада. На нее всегда сильно действовали гроза, дождь в лицо, неистовый ветер, буйная вода, захватывающие переправы через Гудзон промеж плывущих льдин. В тот день она легла и свесила лицо с утеса, чтобы поглядеть на водопад. Примерно в то же время и по таким же причинам у Джона Мьюра[36], свесившегося над Йосемитским водопадом, кружилась голова от грохота мчащихся мимо него бесчисленных тонн пены и зеленого стекла. Взгляд Мьюра мог опуститься намного ниже, чем взгляд Сюзан Берлинг, и шум несущейся воды бил ему в уши куда более бешено, но у нее было то, чем ее собрат-романтик похвастаться не мог. У нее был Оливер Уорд, крепко державший ее за щиколотки, чтобы она не упала.

Тревожно? Да ни капельки. В наши дни, когда девушка прыгнет в койку со всяким, кто дружески похлопает ее по мягкому месту, мало кто способен представить, что чувствовал Оливер Уорд, держа эти маленькие щиколотки. Он не ослабил бы хватку, если бы по холму пронесся пожар, если бы его с головы до ног облепили хищные муравьи, если бы из кустов выскочили индейцы и отрубили ему кисти рук напрочь. Что же до Сюзан Берлинг, опрокинутой в головокружительно летящий мир, то сильные эти руки, стиснувшие щиколотки, были ей сладки не только физически, но еще и тем, что протянулись между прутьев железной клетки приличий, настояли на прикосновении вопреки тысяче условностей. Мужская ладонь, ладонь защитника в полном смысле слова. Когда Сюзан поднялась, окончив свой пьянящий тет-а-тет с водопадом, она была влюблена.

Во время долгой езды домой разговаривали мало. Тряслись, раскачивались и улыбались, остро ощущая всякий ухаб, сталкивавший тело с телом. Когда Оливер предложил, чтобы Джон Грант высадил их не доезжая до дома Берлингов, Сюзан согласилась без лишних вопросов. Полмили от дома Грантов вполне можно было преодолеть пешком: светил молодой месяц. И вот они шли по темному последнему участку между каменными оградами, которые соорудил ее прадед, по мягкой от пыли дороге, дыша прохладным ночным воздухом первых дней осени, чуть терпким от ранней палой листвы.

Где‑то по пути они все между собой решили. Через два дня Оливер поехал на несколько дней в Коннектикут к своим родителям, намереваясь затем отправиться на Запад, чтобы найти работу и подготовить место, где она будет с ним жить.

Явившись с пустыми руками, не имея в поддержку своего сватовства ничего, кроме надежды на будущее, момент он при этом выбрал самый удачный, когда Сюзан была настроена самым восприимчивым образом. Если тройственному союзу суждено было распасться из‑за брака Огасты и Томаса (хотя они клялись, что этого не будет), то Нью-Йорк, по всей вероятности, потерял для Сюзан немалую часть привлекательности, а западное приключение выглядело заманчиво. И если Огаста, вопреки своим заверениям, готова была пожертвовать искусством ради дома и семьи, то ее отступничество, возможно, говорило о том, что замужество, в конечном счете, и правда есть высшее предназначение женщины. И если на Томасе Хадсоне придется поставить крест, то не худшее решение – обратить взор на человека совсем другого сорта, привлекательного на свой лад, но ни в каком отношении не соперника идеалу, который ей не достался.

Но какое противоборство, когда она сказала Огасте! Тут мне приходится пустить в ход воображение, однако в письмах, накопившихся за годы, есть кое‑какие намеки, дающие мне знать о чувствах обеих. Я воображаю себе мастерскую на Пятнадцатой улице, где они четыре года трудились и ночевали вместе, лелея возвышенные мечты о благородном безбрачии в искусстве, и где Сюзан, подняв глаза от своей работы, нередко встречалась ими с темными глазами Огасты, пожирающими и ласкающими ее.

Теперь, однако, никаких ласк. Любовь любовью, но в обеих проснулось что‑то кошачье, когти выпущены. Огаста ушам своим не верит, она в ужасе, порицает ее; Сюзан упрямо стоит на своем, возможно, чуточку торжествует. Видишь? Я не беззащитна, я не окажусь за бортом. Так они сидели, испытывая под саржей и бомбазином переживания более жаркие, чем положено утонченным особам.

– Оливер Уорд? Кто это такой вообще? Я его видела? Да ты шутишь.

– Нет, я вполне серьезно. Ты его не видела. Он был в Калифорнии.

– Тогда где ты‑то с ним познакомилась?

– У Эммы, однажды под Новый год.

– И с тех пор он был в отъезде? Долго?

– Четыре года, почти пять.

– Но ты ему писала.

– Да, регулярно.

– И теперь он сделал предложение, и ты согласилась – всё по почте!

– Нет, он приехал. Неделю был у нас в Милтоне.

Огаста, сидя с опущенной головой, увидела нитку, вылезшую из оборки на платье, и вытащила ее. Пальцы разгладили кружевную тесьму. Темные сердитые глаза быстро взглянули в глаза Сюзан, и Огаста их отвела.

– Тебе не кажется странным – как мне, – что ты ни разу мне о нем не упомянула?

– Я не знала, что он станет для меня так важен.

– Но за неделю узнала.

– Да, я знаю, теперь знаю. Я люблю его. И выйду за него замуж.

Огаста встала, сделала несколько шагов по комнате, остановилась и стиснула виски основаниями ладоней.

– Я думала, между нами нет секретов, – сказала она.

Сюзан поддалась искушению и вонзила коготь в опрометчиво подставленную плоть.

– Теперь, когда есть о чем тебе сообщать, я сообщаю. Как ты мне про Томаса, когда появилось, о чем сообщать.

Огаста смотрела на нее, не отнимая ладоней от головы.

– Так вот в чем дело!

У Сюзан пылали щеки, уступать она не хотела.

– Нет, вовсе не в этом. Но если у тебя есть полное право полюбить и выйти замуж, то у меня тоже. Заранее не всегда знаешь, что к этому идет, правда же?

Огаста качала головой.

– Никак от тебя не ожидала, что ты, будто девушка из магазина, влюбишься в первого смазливого незнакомца.

– Ты забываешься!

– Сю, я думаю, что забываешься ты. Чем этот молодой человек занимается?

– Он инженер.

– В Калифорнии.

– Да.

– И хочет забрать тебя туда.

– Как только найдет подходящее место, более или менее постоянное.

– И ты поедешь.

– Когда он вызовет меня, поеду.

Огаста снова принялась расхаживать, в расстройстве раз за разом мелкими движениями отбрасывала руки от головы. На ходу поправила картину на стене. Наклонила голову и прикусила костяшку пальца.

– А как же твое искусство, твоя графика? Все, ради чего мы трудились.

– Мое искусство не ахти как важно. Я коммерческий иллюстратор, ничем другим мне никогда не быть.

– Чепуха полнейшая, и ты это знаешь!

– Я знаю, что хочу выйти за него, и куда карьера его поведет, туда за ним и отправлюсь. Это будет не сразу, но и не вечность ждать. Он не опрометчив, он потратит некоторое время, чтобы утвердиться как следует. Я смогу и дальше рисовать. Он этого хочет.

– В каком‑нибудь поселке рудокопов.

– Не знаю где.

Огаста не могла больше сдерживаться. Остановилась, сцепила руки перед лицом и потрясла ими.

– Сюзан, Сюзан, ты с ума сошла! Ты выбрасываешь себя на свалку! Спроси Томаса. Он никогда такого не одобрит.

– Об этом, – ответила Сюзан, как в романе, – я ни у кого, кроме себя, совета не спрашиваю.

– И совершишь ошибку, которая погубит твою карьеру и сделает тебя несчастной.

– Огаста, ты даже не видела его ни разу!

– И не хочу. Само имя его мне противно. Как он мог прийти и перевернуть твою жизнь? А как же мы с тобой?

Посмотрели друг другу в глаза, порывисто обнялись, даже рассмеялись над тем, до чего дошли в своем несогласии. Но, хоть они и уладили ссору, с места они не сдвинулись; обе были непреклонные женщины. Огаста не смягчила своего неодобрения, решимость Сюзан не ослабла. Возможно, она была в ловушке: импульсивно дала ему слово, а слово она держала всегда. Но я думаю, Оливер Уорд подействовал на нее своей мужской силой, своими историями о жизни, полной приключений, своим постоянством, своим явным обожанием. Я думаю, она впервые полюбила мужчину физически, и мне нравится, как отважно она двинулась туда, куда повлекло чувство.

Но куда именно ей двигаться, пока еще было непонятно. Некоторое время Оливер вел какие‑то изыскания для Южно-Тихоокеанской железной дороги вокруг озера Клир. Затем обретался в Сан-Франциско сам по себе, не соглашался на что попало, отказывался от должностей без будущего, искал то самое место, правильное, сулившее перспективу. Несколько месяцев он жил у своей сестры Мэри, которая вышла замуж за видного и влиятельного горного инженера по имени Конрад Прагер, и наконец нашел, благодаря содействию Прагера, то, что его воодушевило. Он написал Сюзан, что станет инженером-резидентом на ртутном руднике Нью-Альмаден близ Сан-Хосе, на старом и знаменитом руднике, который поставлял ртуть для амальгамации золота на протяжении всей Золотой лихорадки. Через несколько недель он приедет к ней, они поженятся и будут жить на Западе.

Потом он написал, что не может уехать, потому что ведет подземные маркшейдерские работы, их непременно надо завершить.

Она ждала, пока не вскрылась река и старушка “Мэри Пауэлл” не принялась осенять высокую весеннюю воду своим неизменным дымным шлейфом. Зацвели и отцвели крокусы, оделись белизной яблони, напитала воздух сирень, пришло лето с гостями, приезжавшими на день и на подольше. А там и год миновал с тех пор, как Оливер Уорд держал ее за щиколотки над водопадом у Большого пруда. Огаста была беременна, они примирились, их отношения перешли в некую новую фазу, они много писали друг другу о судьбе женщины в искусстве, которую тянет в противоположные стороны. Огаста категорически настаивала на том, чтобы Сюзан не позволила замужеству разрушить свою карьеру. Словно бы она, сама почти оставив живопись, хотела принудить Сюзан отвечать перед искусством за них обеих. Отдадим ей должное: вероятно, она распознала в Сюзан Берлинг то, чем сама не располагала.

Но Оливера Уорда она так и не приняла. Они просто согласились не упоминать о нем без необходимости.

Сюзан ждала, она не была несчастна, она прилежно работала, исполняла дочерний долг, время от времени взбадривала себя встречами со старыми подругами и друзьями в мастерской на Пятнадцатой улице. Считая от кануна нового, 1868 года, когда познакомилась с Оливером Уордом, она ждала всего лишь ненамного дольше, чем библейский Иаков ждал свою Рахиль. Оливер вернулся в феврале 1876 года, и они поженились в доме ее отца.

6

Никакого пастора на бракосочетании не было. Согласно квакерской традиции, Оливер встретил ее у подножия лестницы и ввел в гостиную, где в присутствии сорока четырех свидетелей, которые все подписали свидетельство о браке, они дали друг другу брачный обет и “в согласии с обычаями брака она взяла фамилию мужа”. Прости-прощай, молодая растущая художница Сюзан Берлинг.

И никого из друзей-подруг рядом. Огаста, всего месяц назад родившая, написала, что еще слишком слаба; “а если тебя не будет, я никого не хочу”, – написала ей в ответ Сюзан. Верная дружба, былое тепло. Но в той же записке упоминается “мой друг, которого ты не жалуешь”. Она очень хорошо знала, почему Огаста не захотела приехать, и, кажется, в какой‑то мере примирилась с Огастиными резонами.

Сюзан Берлинг восхищает меня как историка, и, когда она была старой дамой, я очень ее любил. Но жаль, что я не могу взять ее за ухо, отвести в сторонку и кое‑что ей втолковать. Немезида в инвалидном кресле, которой известно будущее, я бы сказал ей, что не следует невесте оправдываться за жениха, это опасно.

Когда они проводили часть медового месяца в нью-йоркском отеле Бреворт-Хаус, их посетил Томас – без жены. Сюзан взглянула ему в лицо и верно прочла пристойную вежливость, которую оно выражало. Позже, уже из дома Оливера в Гилфорде, она писала Огасте:

Меня не беспокоит сейчас ничто на свете, разве только одно: что тебе может не понравиться мой Оливер, когда ты наконец с ним познакомишься. Мне рассказывают истории про его детство, они очень меня радуют. Он был молодец молодцом: крепкий, отважный, предприимчивый, великодушный и правдивый. Мне придется проявить очень большую слабость и расхваливать его тебе, потому что он не умеет “себя показать”… Томас, я знаю, был слегка разочарован, и ты тоже будешь сначала.

В другом письме – она многовато их писала для медового месяца – она выражает уверенность, которая, на критический слух, звучит немного форсированно:

Мне следовало вовремя отбросить все свои дурные предчувствия. Он не только желает избавить меня от тягот и обезопасить во всех отношениях, но и знает, как это сделать. Мне надлежало больше в него верить. Я знала, что он готов целиком исполнить долг мужа перед женой, как он его понимает, но не ведала, как далеко простирается его понимание своего долга. А теперь мне беспокоиться буквально не о чем, только лишь о том, что он будет трудиться слишком усердно. Он очень честолюбив и будет напрягаться сверх разумной меры. Мне боязно слушать его тихие рассказы о том, как он жил все эти годы – с одной-единственной целью на уме, – и обо всем коварстве, обо всех тяготах и опасностях, среди которых он неуклонно эту цель преследовал. Я знаю, это очень большая слабость с моей стороны и дурная тактика, – ведь ты не видела моего Оливера и все эти похвалы могут углубить твое начальное разочарование.

Боже мой, бабушка, хочется мне ей сказать, ну что с ним было не так? Заячья губа? Он сквернословил? Ел с ножа? Ты можешь ему повредить, если постоянно будешь поправлять ему галстук и грамматику, напоминать, что надо стоять прямо. Огаста тебя затерроризировала.

Сплошное викторианство, говорит Родман, все прикрыто салфеточками, все трепещет от чувствительности и великого почтения к нормам презентабельности. И ни слова о сексе, о грандиозности этого прыжка из абсолютной девственности, которая, вполне вероятно, и слов‑то не знала, не говоря уже о понимании физиологии и эмоций. Ни малейшего намека даже Огасте о том, что она почувствовала в номере Бреворт-хауса, темном, если не считать неровного газового света с улицы, когда почти незнакомец, за которого она вышла, притронулся к застежкам ее платья, когда он положил ладонь, заряженную до шести тысяч вольт, на ее грудь.

Будь я автором из современных новых, пишущим о современной молодой женщине, мне пришлось бы описать ее первую брачную ночь во всех неловких подробностях. Обычай страны и эпохи потребовал бы рассказа, предпочтительно “комического”, о прелюдии, смазке, проникновении и кульминации – впрочем, отдавая дань общепринятым представлениям о викторианской любви, кульминацию пришлось бы выбросить, брачную ночь надлежало бы окончить слезами и унылыми утешениями. Но я не знаю. Я крепко верю и в Сюзан Берлинг, и в ее избранника. Я воображаю себе, что они справились без какой бы то ни было научной “смазки” и уж тем более не испытывали потребности выносить свои приватные дела на публику.

Кое-что о ее чувствах сообщают мне ее письма из Гилфорда, где говорится о прогулках вдоль морского берега в ветреную и дождливую погоду, о манящем уюте камина и чашки чая под защитой приветливых домашних стен. Суровый путь, в конце которого ждет убежище, – в каком‑то смысле это всегда входило в состав бабушкиных душевных потребностей, и это оказалось прообразом всей ее жизни.

Она вглядывалась в семью Оливера, ища утешительных, подбадривающих знаков.

Отец зовет меня “молодая леди” и, когда я желаю ему доброй ночи, держит мою руку обеими. Его шаловливые дети дают ему всевозможные смешные и ласковые прозвища, они его боготворят и обращаются с ним так нежно, словно каждый день может стать для него последним, но всегда с некой наружной игривостью. Это семейная черта – сдержанность в выражении симпатий и глубоких чувств. Все это прикрывается смехом или веселым словом. Кейт, когда ее отец за карточным столом забирает седьмую взятку и ее последний козырь, говорит ему, вскинув на него светящиеся глаза: “Ах ты старый негодник!” Оливер называет его “старый папаша”, но ходит за отцом по всему дому со стулом и слушает с почтительнейшим вниманием его рассуждения о плотинах и шлюзах, основанные на понятиях пятидесятилетней давности.

Вот это уже лучше, бабушка. Молодец, что ни за кого не оправдываешься и не разводишь сомнений. Мило с твоей стороны было изобразить пожилую пару на бумаге, чтобы Оливер мог взять рисунок с собой на Запад. И тебе явно доставляло удовольствие просматривать семейные бумаги, где обнаруживались свидетельства той респектабельности, той преемственности, которой, ты считала, американской жизни часто недостает: такие памятки, как письмо Джорджа Вашингтона генералу Уорду, предку Оливера, и любовное послание его прапрабабушке, начинающееся словами “Досточтимая мадам”. Тебя позабавило, что она, хоть и отказала воздыхателю, письмо оставила, только подпись вырвала: сохранила, можно сказать, поклонение, уничтожив поклонника.

Пробыв с молодой женой две недели, Оливер снова уехал, чтобы приготовить дом в Нью-Альмадене. Перед его отъездом Огаста заставила себя пригласить пару на ужин. Я уверен, что Огаста была очаровательна и что Томас проявил полнейшее дружелюбие и внимательность хозяина. Я настолько же уверен, что Оливеру не удалось “себя показать”, что он застенчиво и приниженно помалкивал, слушая разговор, пересыпанный литературными и художественными словечками, в котором то и дело звучали известные имена. Я уверен, что Сюзан, наконец оказавшись в одной комнате со всеми тремя, кого она больше всех любила, была в легкой истерике от удовлетворения, смешанного с опасениями. Она, вероятно, слишком много говорила и слишком восторгалась ребенком Огасты, который, как все, что происходило от Огасты, был лучшим на свете. Даю слово бабушке.

Хоть это и кажется почти неприличным, скажу тебе, что вы с Томасом, ваш дом и все ваше произвели на Оливера именно то впечатление, какого я желала… Если бы он не пришел от вас в восхищение, я была бы до крайности удивлена и возмущена. Но Оливер – совсем другое дело. Я не удивлюсь, если он не очень тебе понравился, и не буду возмущена разностью наших с тобой вкусов. Он не безупречен так, как безупречны вы с Томасом, но ничто не может сейчас поколебать мою полнейшую удовлетворенность и мою веру в него. Так что, милая моя девочка, не чувствуй себя обязанной восхищаться им ради меня. Не прилагай стараний к тому, чтобы он тебе понравился. Это само придет исподволь, когда мы все будем вместе.

Опять она за свое – неисправимая.

Будущее своего брака она видела так: года два они с Оливером проживут на Западе. Он укрепит свое положение, они вернутся, и тогда разница между Оливером с его личными качествами, с его западными пристрастиями, и кружком Хадсонов с его светским и художественным блеском тем или иным образом сгладится. Они будут ездить друг к другу в гости, их дети будут неразлучны. Само собой, это придет не сразу, надо немного подождать.

Оливер написал, что нашел сельский дом, где раньше жила семья горного мастера, после некоторых улучшений это будет для него и Сюзан приятное и уединенное жилище. Управляющий позволил ему начать ремонт. Он послал ей план дома, она добавила веранду вдоль трех стен из четырех, а в пустые комнаты поместила то, что хотела: угловые шкафы и тому подобное. Письма, посвященные обустройству, летали туда-сюда, как эпизоды сериала.

С прислугой дело обстояло непросто. Оливер настаивал, чтобы она поискала помощницу, которая согласится поехать с ней, потому что на месте можно нанять только китайца. И Сюзан нашла красивую, мрачноватую молодую маму с семимесячным ребенком, она сказала, что ушла от жестокого мужа, но, возможно, никакого мужа и вовсе не было. Взять такую в дом было немного боязно, но она держалась тихо и вежливо и очень хотела поехать на Запад. Когда Сюзан заказали иллюстрации к подарочному изданию “Алой буквы”, сомнения отпали: у нее в ее собственной кухне будет готовая модель для Эстер Принн[37]. Но ей нужна будет комната. Сюзан в письме спросила Оливера, не возражает ли он против ребенка в доме и нельзя ли добавить еще одну комнату. Он бодро ответил, что согласен, если она согласна, и что к кухне сделают пристройку. Понадобится еще пара недель.

В июле он написал ей, что она может выезжать, дом будет готов к ее появлению. Она потрясла конверт, думая, что выпадет платежный ордер или банковская тратта, – но ничего не выпало. Подождала несколько дней: может быть, он по ошибке отправил письмо без чека, а потом вспомнил и послал чек вдогонку? Нет, никакого чека. Пришло в голову послать ему телеграмму, но смущала мысль, что телеграмму прочтет мистер Сандерсон на почте в Покипси.

На четвертый день она была вне себя от волнения. Медлить дальше и тем самым оттягивать встречу, которой Оливер ждал с явным нетерпением, – или предположить, что платежный ордер каким‑то образом заблудился, купить билеты самой, и пусть Оливер все уладит по ее приезде? Родители советовали ждать; она читала в их глазах сомнение. Но после еще двух бессонных ночей она сверилась со своими чувствами и решила не ждать. Озабоченная и сконфуженная, пересекла реку, купила билеты на свои деньги и двадцатого июля 1876 года, в сотый год республики и в седьмой год трансконтинентальной железной дороги, отправилась в путь на Запад.

Трудное было расставание. И месяца не прошло с тех пор, как индейцы уничтожили кавалерию подполковника Кастера при Литл-Бигхорне, и ее родители воображали себе индейские засады вдоль всего рельсового пути. А тут еще эта неясность с оплатой поездки. Она видела их невысказанный страх, что она связала свою жизнь с ненадежным человеком. На их молчание о нем она могла отвечать только наигранной веселостью и аффектированным предотъездным волнением.

Как прошло расставание с Огастой – бог весть. Я представляю себе два больших листа мушиной липучки, слипшихся клей с клеем, какие я в прошлом разъединял и вешал летом. Знаю, это с моей стороны непочтение к “двух душ союзу”, но ничего не могу поделать. Я твердо считаю, что Сюзан было лучше под опекой Оливера Уорда, заплатил он за поезд или не заплатил, чем под влиянием этой блистательно эстетствующей светской особы.

Расстояние, конечно, не было такой уж помехой союзу двух душ. Уже из Чикаго Сюзан отправила Огасте первую открытку, а задержка в Омахе дала ей возможность написать письмо на пяти страницах. Ни слова в нем про Оливера Уорда, никаких предвкушений и тревог в отношении Калифорнии. Эти корочки она не расчесывала, особенно когда ее уверенность пошатнулась.

Но некоторые пассажи я читаю как смутные предвестья ее будущего. Омаху она нашла “западной в худшем смысле слова. Там есть одно здание – Скотная биржа, – одетое в плед, моя милая: красные, белые и синие квадраты!” Ее удручали похожие друг на друга уродливые голые городки с жилищами из дерна, и, возможно, не без легкой дрожи предчувствия она описывала “одинокие маленькие кучки жилищ переселенцев, а вокруг них громадные однообразные просторы, миля за милей, они накатывают волнами, и сердце болит за женщин, которые там живут. Они стоят в дверях домишек, провожают глазами поезд и, может быть, ощущают безнадежность своего изгнания”.

7

Сегодня медицинский день. Эд повез меня в Невада-Сити в своем пикапе. Не то чтобы я и правда нуждался во врачебном осмотре. Я знаю о своем состоянии не меньше, чем этот перегруженный работой, ограниченно мыслящий врач общей практики. Мне и без него известно, что аспирин снимает боль, что помогают горячие ванны и что бурбон в умеренном количестве полезен для тела и души. Я езжу к нему раз в месяц ради галочки, чтобы было зафиксировано: я забочусь о себе. Чтобы Родман, когда будет скармливать факты компьютеру, знал, что я, пользуясь этим его перфокарточным жаргоном, медицински мотивирован. Мне это не так уж трудно, и это самое малое, что я могу сделать для его душевного покоя. Вся поездка занимает от силы час и дарит мне перемену обстановки. А сегодня вдобавок она подарила мне курьезную короткую встречу со школьным товарищем Элом Саттоном.

Эд оставил меня у врача и поехал в свою шинную мастерскую. Я сказал ему, что сам туда доберусь после осмотра. На то, чтобы согласиться с врачом, что до осени рентген не нужен, ушло минут двадцать, а затем я вкатился в лифт, спустился на первый этаж и примкнул к полуденным прохожим.

Это не тот Невада-Сити, что я знал мальчиком. Города как люди. У тех, что постарше, часто есть свой характер, а вот новые взаимозаменяемы. Невада-Сити – в процессе перехода от старого к новому. На крутых боковых улочках, идущих в гору, от многих домов с двускатными крышами и с балконами второго этажа веет стариной, и даже на главной улице нет-нет да встретится старое кирпичное здание с железными ставнями пятидесятых или шестидесятых годов прошлого века. Но по большей части это Главная Улица Где Угодно – декорация для сотен и сотен второразрядных фильмов, стробоскопический образ, пульсирующий, чтобы заверить нас на подсознательном уровне, что мы дома, хотя мы нигде. Все сигналы тут как тут, иные шрифтом, характерным для Золотой лихорадки: Шеврон, Дженерал Электрик, Электролюкс. Всевидящее око – эмблема IOOF[38]. Блюда выходного дня. Бензин That Good Gulf. Бургеры и стейки Рут.

Невада-Сити, который я помню, умер тихо, как и Грасс-Вэлли, когда закрылись кварцевые рудники. “Зодиак”, “Империя”, “Северная звезда”, “Айдахо-Мэриленд”, “Слиток”, “Спринг-Хилл” – все они остановили свои насосы (большей частью спроектированные моим дедушкой) и позволили воде подняться и затопить все эти мили глубинных выработок.

Мой отец, который был на руднике “Зодиак” администратором до самого конца, никуда не уехал и истлел вместе с двумя городками. Он не дожил до их частичного возрождения силами урбаноидов, которые в пятидесятые и шестидесятые скупили участки на поросших сосной холмах и наделали там панорамных окон. Меня в те годы упадка и обновления в этих краях не было, а когда я вернулся, то вернулся не в изменившиеся городки, а в почти не изменившийся дом бабушки и дедушки на уединенных двенадцати акрах. Мне не нравится, какими эти городки стали, особенно когда построили магистраль, и я сознательно перемещаюсь по ним на автопилоте, никуда не глядя. Люди передо мной расступаются, и, хотя они поворачивают головы поглядеть на уродца, к ним бы я, даже если б мог, голову не поворачивал. Родман, вероятно, сказал бы, что моя сосредоточенность на истории и неприязнь к нынешнему дню – тяжелый случай туннельного зрения. Вообще‑то перед каждой вылазкой в город я ощущаю некий слабый намек на предвкушение, но, как только оказываюсь там, мне не терпится обратно. Не люблю загазованность, не люблю толкучку на тротуарах и не ожидаю увидеть никого из знакомых.

И тут я едва не врезаюсь в Эла Саттона.

Передо мной возник мужчина – костлявый тип, но с брюшком, штаны на заду висят, очки вздернуты на лоб; он стоял перед прачечной-автоматом и смотрел в сторону от меня через улицу. За ним, загораживая тротуар со стороны стены, стояла стиральная машина в упаковочном ящике, а вдоль бордюра навстречу мне шла женщина с ребенком. Я остановился, костлявый услышал звук и повернулся. Ошибки быть не могло. Четыре десятилетия ничего не сумели сделать с этими ноздрями, открывающимися не вниз, а вперед, – мы шутили, что если он в дождь ляжет на землю, то дождь его утопит. Его маленькие близко посаженные глаза скакнули к моим, он в один миг весь покрылся извинением, точно быстрорастущим мхом, и торопливо, услужливо отступил, давая мне проход.

– Привет, Эл, – сказал я. – Помнишь меня? Лайман Уорд.

Он уставился на меня, прищелкнул пальцами, лоб под очками сильно наморщился, и очки упали назад на плоскую переносицу. Диковинные это были очки: солнце в них преломлялось и расщепляло его глаза на части, так что на мгновение они показались мне фасеточными, как у слепня. Его рот открылся, и, представляете, на кончике языка все та же бородавка. Втянулась, спряталась под нижними зубами, а потом опять выползла и хитро залегла меж губ.

– Шукин шын! – прошепелявил он. – Лайман!

Он затряс мою руку. Я испугался было, что он хлопнет меня по спине, но мне следовало лучше знать Эла. Будучи уродцем всю свою жизнь, он питает нежность к другим уродцам. Он все еще раскачивал мою руку и приговаривал, мол, шукин шын, ждорово тебя вштретить, а странные эти его составные глаза уже застенчиво ощупывали и, восприняв за секунду-другую, оставляли в покое мое кресло, негнущуюся шею, костыли в держателе, культю под заколотой булавками штаниной.

– Кто‑то мне шкажал, ты вернулша и живешь на штаром меште, – сказал он. – Думал жайти, пождороватьша, но сам жнаешь. Бижнеш. Ну как ты, а?

– Жаловаться не приходится, – сказал я. – А ты‑то сам как? Не изменился совсем.

– Я‑то чего, – сказал Эл. – Мне чего жделаетша. – Тихонько, как протягивают руку, может быть, напуганной и нервной собаке, его глаза опустились на мою культю. Сочувственно он промолвил: – Эк тебя угораждило. Как так вышло‑то?

– По неосторожности, – сказал я. – Кукурузу однажды чистил.

Хо, хо, хо. Одна из милых особенностей Эла Саттона всегда была в легкости, с какой он складывался пополам от смеха. Этот смех для него был способом умиротворить агрессию на дальних подступах. Никто долго не выдерживал. Он умел тебе внушить, что забавнее тебя после Артемуса Уорда[39] (не родственник) никогда никого не было. Он фыркал, прыскал, задыхался и сам сделался комической фигурой. Тебя тоже смеяться заставлял – с ним, над ним, не важно. И сегодня со мной на тротуаре был все тот же старина Эл. Лайман Уорд, в прошлом мальчик из богатеньких по меркам этого городка, мог появиться хоть в корзинке, хоть на роликовой доске – Эл в любом случае постарался бы, как встарь, снискать его расположение.

– Черт вожьми, ты меня уморишь. А на шамом‑то деле что? Нешчаштный шлучай?

– Болезнь костей.

Его смех уже плавно перешел в сочувствие.

– Невежуха.

Эл стал качать головой и, качая, видно было, понял, что я не могу качать своей, что я потому смотрю на него исподлобья, что не в состоянии поднять голову выше. Он проворно сел на ящик со стиральной машиной, чтобы быть ближе к моему уровню. Мало таких чутких людей.

– А как жена? Тут, ш тобой?

– Мы развелись.

Несколько секунд он соображал, как быть с этой щекотливой темой, и решил ее оставить. Сквозь эти свои очки, от которых у меня голова кружилась, стал рассматривать мое кресло. Ноздри выглядели так, словно их просверлили буром; я мог заглянуть прямо ему в голову.

– Ничего шебе машинка у тебя, – сказал он. – Вежде на ней еждишь?

– Почти. На магистрали держусь в медленном ряду.

Хо, хо, хо опять. Какой собеседник! Идеал хорошего парня.

– Вшё еще профешшорштвуешь?

– Вышел на пенсию. Слушай, приходи как‑нибудь в субботу, выпьем пива, посмотрим бейсбол по телевизору.

– А что, – сказал Эл, – почему бы и нет. Хотя шуббота тяжелый день. Вше женщины, у кого выходной, приходят штирать.

– Ты хозяин этой прачечной?

– Ешли бы, – сказал Эл. – Это она, шука, у меня в хожяйках.

Он сидел на ящике, слегка приоткрыв рот, язык чуть высовывался. Ноздри черные и волосатые. Глаз у него было за этими переменчивыми, блестящими очками не меньше, чем у Аргуса. Мы хорошо друг другу подходили: на обоих почти одинаково тяжело смотреть.

– Что это у тебя на носу? – спросил я. – Непонятные какие‑то очки.

– Очки? – Он снял их и, держа за заушник на весу, уставился на них точно в первый раз, как будто раньше не видел в них ничего необычного. Между разомкнутыми губами показалась бородавка. Пятьдесят с чем‑то лет у бедняги эта штука на языке, занимает место во рту, коверкает его речь и определяет характер. Казалось бы, давным-давно должен был избавиться. Казалось бы, родители ему трехлетнему должны были ее убрать. – Это мои рабочие, – сказал он. – Четырехфокальные.

Я посмотрел на них. В каждом стекле было четыре по‑разному увеличивающих полумесяца. Когда я взял их и глянул сквозь них, фасад здания поплыл, как нагретая тянучка, а Эл превратился в небольшую толпу.

– У меня вот своя проблема со зрением: могу смотреть только вперед, – сказал я. – Как ты их используешь?

Осторожно, деликатно бородавка высунулась наружу, коснулась верхней дуги его улыбки и вползла обратно. Эл поднялся с ящика и стоял, посмеиваясь и почесывая локоть.

– Профешшору‑то вряд ли такая штука потребуетша. А мне вшё время машины надо чинить. Пробовал жашунуть башку в барабан и шмотреть, что там и как?

Я уловил идею. Когда пространство искривлено, человек с туннельным зрением и негнущейся шеей может упереться взглядом себе в затылок. Не знаю, как четырехфокальные линзы могут подействовать на историка – не исключаю, что затошнит, – но попробовать, может быть, и стоит.

Покажите мне голову, которая не засунута в барабан стиральной машины.

Часть II

Нью-Альмаден

1

Сюзан Уорд поехала на Запад не с тем, чтобы влиться в новую среду, а с тем, чтобы перетерпеть ее, – не построить что‑либо, а пройти временное испытание и обогатиться опытом. Будущую жизнь в Нью-Альмадене она представляла себе примерно так же, как поездку на поезде через континент: как довольно трудную вылазку из дома. День отдыха в Сан-Франциско у Мэри Прагер, сестры Оливера, она восприняла не как первый день на Западе, а как последний день на Востоке. Дом такого разряда, полный азиатского искусства, с внутренним садиком, где растут пальмы, пампасная трава и экзотические цветы, она не могла себе позволить – пока еще не могла. Мэри Прагер оказалась настоящей красавицей, Конрад Прагер был неимоверно элегантен, и она жалела, что не может познакомить их с Огастой: они подтвердили бы ей приемлемость связей, которыми располагает Оливер. Сундуки Сюзан еще не приехали, и ей пришлось воспользоваться одеждой Мэри Прагер, из‑за чего она в этом странном саду, в этом странном прохладном воздухе почувствовала себя кем‑то еще – возможно, миссис Оливер Уорд, женой молодого горного инженера, который, как только утвердится в своей профессии, сможет тоже обзавестись таким домом и обеспечить ей такую жизнь, лучше всего близ Гилфорда, штат Коннектикут, или Милтона, штат Нью-Йорк.

Переезд в Нью-Альмаден на следующий день ничем не разубедил ее в том, что ее уделом первое время будут тяготы. Было донельзя жарко, за окнами поезда тянулись белые дороги долины, над ними клубилась горячая пыль, ребенок Лиззи, обычно тихий, кричал и никак не успокаивался. В Сан-Хосе их ждал дилижанс с черными кожаными шторами; они были единственными пассажирами. Но ее предвкушение романтической езды в духе Брета Гарта продлилось считаные минуты. Их окутала пыль. Она попросила Оливера задернуть шторы, но они тут же едва не сварились от зноя. Через три минуты попросила его открыть шторы наполовину. Этим они обеспечили себе жару плюс пыль, а пейзажа почти не видели.

Сюзан, однако, уже не нужно было никакого пейзажа, она только хотела поскорей добраться. Встречаясь глазами с Оливером, старалась мужественно улыбаться; когда он недобрым словом поминал погоду, молча опускала глаза на свои потные ладони и делала комическую мину долготерпения. Время от времени, когда дилижанс давал крен и их швыряло на багаж и друг на друга, вскидывала глаза на каменное лицо Лиззи и завидовала ее выдержке.

Двенадцать миль тянулись чудовищно долго. Все попытки разговора сходили на нет. Сидели, страдали. Сюзан не давало покоя жестокое солнце – безжалостное око, прожигавшее завесу пыли. Потом, спустя долгое время – два часа или больше, – она случайно выглянула наружу через полуоткрытые шторы и увидела проплывающий в окне белесый ствол платана, его заостренные листья. Колеса тихо катились по песку. Воздух, показалось, сделался прохладней.

– Деревья? – спросила она. – Я думала, все будет голое.

Оливер, сцепивший руки на коленях, выглядел бодрым и совсем не уставшим. Он только ради нее, похоже, всю дорогу помалкивал, а сам‑то не находил эту тряскую, пыльную, бесконечную езду такой уж невыносимой.

– Ты разочарована? – спросил он.

– Если деревья, то, может быть, и ручей?

– Не прямо около нас.

– А откуда мы будем брать воду?

– Воду хозяйка дома от ручья будет таскать, – сказал он. – Это всего полмили в гору. У нас тут больше цивилизации, чем тебе кажется.

На лице Лиззи, склоненном к заснувшему наконец ребенку, появился слабенький намек на улыбку. Оливеру, подумала Сюзан, стоило бы поменьше при ней шутить. Она была чудо: опрятная, умелая и внимательная, но фамильярностью ее баловать не следовало. Сюзан смотрела на проплывавшие за окном деревья, пыльные, но настоящие.

Дилижанс теперь ехал ровно – видимо, вкатился в долину или выбрался на плоское место. Она наклонилась посмотреть. Впереди, вздымаясь, будто отвесные выси с фигурками путников у китайских живописцев, громоздилась поросшая диким лесом гора с длинным гребнем, зубчатым от хвойных вершин. Она широко раздвинула шторы.

– Но боже ты мой! – воскликнула она. – Ты холмами это называл!

Он засмеялся довольным смехом, как будто сотворил пейзаж своими руками.

– Ах ты старый негодник, – сказала она, – обманул меня. Ничего мне больше не говори. Сама буду смотреть и выводить заключения.

Дорога перешла в улицу, и пыль от колес уже не поднималась; Сюзан увидела, что дорожная земля здесь спрыснута водой. По одну сторону тек ручей, едва видимый среди деревьев и кустов, по другую цепочкой шли уродливые одинаковые домики, перед каждым, как этакий нагрудник, клочок лужайки и, наподобие шейного платочка, рядок красных гераней. В конце улицы подле широкой веранды выкрашенного белой краской строения мексиканец поливал цветы из садового шланга. В придорожной канаве, она увидела, поблескивала вода, пахло влажной травой. Дубы были подрезаны так, что тянулись высоко, точно клены в новоанглийской деревушке. Они затеняли дорогу и лужайку.

– Это, должно быть, асьенда, – сказала она.

– Выводи заключения сама.

– Вывожу, что это она. Выглядит мило.

– Предпочла бы прямо тут и жить?

Она подумала, что прохладная трава – самое чудесное, что она в жизни видела и обоняла, но оценила его тон и ответила осторожно:

– Я еще не видела наше жилье.

– Да. Но ведь правда же хорошо смотрится?

Она задумалась – или сделала такой вид.

– Тут приятно и прохладно, но смотрится так, будто всеми силами старается походить на что‑то, чем не является. Слишком как положено, чтобы выглядеть живописно. Или я не права?

Оливер взял ее руку и легонько потряс.

– Молодец, девочка. И слишком близко к слишком многим людям.

– А что, они неприятные – управляющий и все прочие?

– Нет, они ничего. Но все‑таки я предпочитаю корнуольцев и мексиканцев там, в их поселках.

Они промахивали асьенду рысью. Какие‑то дети бросились от них врассыпную и обернулись поглазеть. Из двери выглянула женщина.

– Нам не тут выходить? – спросила она.

– Я немножко доплатил Юджину, чтоб доставил тебя до самых ворот.

– Вот это хорошо, – сказала она и наклонилась к окну.

Дилижанс, кренясь и качаясь среди сухих дубов, теперь ехал по дороге, кое‑как прорытой по склону холма. Сюзан смотрела наружу, но был вопрос, который она вертела и вертела в уме. Здесь Оливер постарался сделать ее приезд как можно более приятным и легким для нее, не пожалел на это денег – но путь через континент он не оплатил; про билет для Лиззи, положим, мог позабыть, но про ее собственный билет уж никак. Мужчина с ней рядом был частью ее незнакомой новой жизни, и не самой понятной ее частью. С той поры, как ей пришлось купить билеты на свои сбережения, она не была вполне свободна от боязни.

Бабушка, хочется мне ей сказать, имей толику доверия к тому, за кого вышла замуж. Ты в большей безопасности, чем тебе кажется.

Дорога пошла вверх, сделала петлю и начала плавно огибать почти голый холм. Впереди Сюзан увидела пять параллельных отрогов горы, схожих между собой, как гребни борозд на вспаханном поле, но огромных, строптиво вздыбленных и обрывающихся в каньон. Один был совсем темный, другой посветлее, третий окутывала дымка, четвертый виднелся смутно, пятый только угадывался. Весь день она была лишена неба, но теперь увидела, что оно на месте – бледная разбавленная голубизна.

На повороте обветшалый вечнозеленый дуб опирался на ветки, касавшиеся земли с трех сторон. К стволу были во множестве прибиты ящики с именами, написанными краской или мелом: Тренгоув, Фолл, Трегонинг, Тиррел. Слева, по ту сторону узкого ущелья, она увидела крыши, оттуда доносились крики играющих детей.

– Поселок корнуольцев?

– Выводи заключения сама.

– А ящики зачем? Для газет?

– Ох уж эта мне восточная избалованность, – сказал Оливер. – Они для мяса. Каждое утро приезжает мясной фургон, и Трегонинг получает свою баранью ногу, Тренгоув свою суповую кость, а мамаша Фолл свою говядину для жаркого. Завтра, если хочешь, повешу ящик для мамаши Уорд.

– Мне едва ли понравится, если все будут знать, чем я тебя кормлю, – сказала Сюзан. – И что, никто ничего не ворует?

– Воровать? Это тебе не асьенда.

– Ты, я вижу, асьенду терпеть не можешь, – сказала она. – А почему?

Он хмыкнул.

– Должна сказать, что выглядит она опрятнее, чем вот это.

– С этим я спорить не могу, – сказал он. – И пахнет там получше.

Все тут было как будто вывалено на склон холма: крутые улицы, дома под всевозможными углами – одни несообразно белые, другие некрашеные и убогие. Всюду сохло белье, пустые клочки земли были замусорены консервными банками и прочим, рыскали собаки, вопили дети. У бака с водой волей-неволей поехали медленней: мужчины, мальчики, погонщики, коровы, ослы, мулы – все были тут, дорогу давали неохотно, глазели пристально. Оливер высунулся, помахал кому‑то, и ему, ухмыляясь, махали в ответ, а потом таращились, забыв опустить вскинутую руку. Инженер и его молодая миссус, надо же. Люди показались ей грубыми на вид, их лица тупыми, коровьими и странно бледными.

Но при этом выглядело все картинно: вот мальчик подхватывает коромысло, из ведер, серебрясь, выплескивается вода; вот погонщик развьючивает мулов; вот стоит, выставив наискосок уши и опустив морду к земле, ослик, в глазах скорбное терпение, до смешного напомнившее ей Лиззи.

– Это пансион мамаши Фолл, я в нем жил, – сказал Оливер, показывая.

Белое двухэтажное строение, квадратное, безликое и некрасивое. За каждым окном, судя по всему, по комнате, одна из них была его. Внизу наверняка запах капусты и жарки. Она даже вообразить не могла, как там можно жить. Сердце сочувственно поднялось в груди: она постарается, чтобы он не пожалел о ее приезде.

– Ты писал, что она хорошо к тебе относится.

– Да. Дородная корнуоллская тетушка. Помогала мне готовить все к твоему приезду.

– Мне надо будет нанести ей визит.

Он немного странно на нее посмотрел.

– Безусловно. Если мы завтра не явимся к ней на ужин, нам не будет прощения.

Выше и левее, рассыпанный по склону длинного гребня с острой вершиной, показался поселок мексиканцев. Жилища, подпертые шестами, балками, лестницами, кривые балкончики, утопающие в цветах; в дверном проеме она увидела темнолицую женщину с сигаретой во рту, на веранде бабушка плела косу внучке. Тут не было белых крашеных домиков, но этот поселок ей понравился больше, чем корнуоллский: он выглядел обжитым, в нем чувствовался какой‑то гармонический дар. Дилижанс повернул направо, поселок остался наверху, и Сюзан, не насмотревшись, тянула шею.

– Тут и китайский поселок есть? – спросила она.

– За холмом и пониже нас. Нам чуть‑чуть будет его слышно, но не видно.

– А где рудник?

Он ткнул указательным пальцем вертикально вниз.

– Его ты тоже не увидишь. Только надшахтные постройки там и здесь, отвалы в ложбинах.

– Знаешь что? – сказала она, придерживая отведенные шторы и глядя вперед сквозь пыльные невысокие дубы. – Мне кажется, в письмах ты не очень хорошо тут все описал.

– Выводи заключения сама, – сказал Оливер и протянул палец ребенку Лиззи, который только-только проснулся, зевнул и уставил на что‑то взгляд. Дилижанс остановился.

Она воображала себе дом на голом холме в окружении уродливых рудничных строений, но оказалось, что он стоит над балкой среди вечнозеленых дубов. Окидывая все первым ненасытным взглядом, увидела веранды, о которых просила Оливера и план которых набросала, изгородь из жердей, утопавшую в герани. Когда спрыгнула и вытряхнула пыль из одежды, увидела двор с ровными следами грабель. Оливер так тщательно готовился к ее приезду! Но главное, что она почувствовала в первый момент, – это пространство, ширь, огромность. За домом склон горы круто вздымался к гребню, вдоль которого сейчас мягко, точно спящий кот, разлегся сгусток тумана или облако. Ниже их дома гора столь же круто опускалась, образуя отроги и каньоны, к мятым холмам, ярким, как львиная шкура. Под холмами простерлась долина с ее пылью, что‑то ровное и невнятное, а из нее вдалеке вставала другая длинная гора, такая же высокая. Обернувшись и посмотрев, откуда они приехали, Сюзан увидела те пять отрогов – сверху оголенное золото, в ущельях темный лес, – уходящие в слоистую голубую дымку. Я знаю эту гору. За сто лет без малого старая Лома-Приета изменилась далеко не так сильно, как большая часть Калифорнии. Когда ты миновал виноградники и жилые массивы на ее нижних склонах, дальше только водохранилище и радар военно-воздушных сил.

– Ну, – сказал Оливер, – милости прошу.

Внутри было то, что она представляла себе по его рисункам, но куда более законченное: не живописная лачуга, а дом, жилище. Стоял чистый запах краски. Пол и стенные панели были из темной секвойи, сами же стены нежно-серые. Свет приглушенный и прохладный, каким, думалось ей, и должен быть свет в доме. По комнатам пролетал ветерок, принося снаружи аромат пахучих, нагретых солнцем растений. Чугунная франклинова печь была начищена не хуже воскресных ботинок фермера, резервуар был наполнен водой, в кухонной кладовке стояли мешки и консервные банки, и оттуда шел густой запах бекона. В арочном проеме между столовой и жилой комнатой Оливер повесил свои шпоры, нож и шестизарядный револьвер.

– Для домашнего уюта, – сказал он. – И погоди, есть кое‑какие подарочки на новоселье.

С веранды принес коробку – одну из тех, что ехали всю дорогу из Сан-Франциско. Она открыла ее и достала травяной веер. “Фиджи”, – сказал Оливер. Следом – большая циновка очень тонкой выделки, будто льняная, но из той же травы, от нее сладко пахло сеном. “Опять Фиджи”. Следом – бумажный зонтик с видом на Фудзияму. “Япония, – сказал Оливер. – Не открывай в помещении – дурная примета”. На дне коробки было что‑то тяжелое в обертке, оказалось – кувшин для воды с надписью по‑испански. “Гвадалахара, – сказал Оливер. – Вот теперь тебе полагается почувствовать себя дома. Знаешь, как это с испанского переводится? Пей вволю, Томасита”.

Вот он, этот кувшин, на моем подоконнике девяносто с лишним лет спустя, без единой щербинки. Веер и зонтик быстро пришли в негодность, циновка дожила до Ледвилла и своей кончиной навела печаль, кувшин же прошел невредимым через три наши поколения, как и нож, револьвер и шпоры. Не худший набор талисманов, знаменующий начало совместного быта моих деда и бабки.

Она была тронута. Как и двор с бороздами от грабель, как и новая краска, как и несуразные мужские атрибуты в проеме, подарки подтверждали: он – то самое, чем она его считала. И все же одно маленькое сомненьице сидело в мозгу, как колючка в шерсти. Тихим голосом она промолвила:

– Ты меня избалуешь.

– Очень надеюсь.

Вошла Лиззи – в одной руке вещи, другой подхватила ребенка.

– Туда, через кухню, – сказал Оливер. – Ваша кровать застелена. А для Джорджи ящик с подушкой внутри, лучше ничего не нашлось.

– Очень хорошо, благодарствую, – сказала Лиззи и безмятежно прошла в комнату.

Добрый. Несомненно. И энергичный. Минута – и он уже разводил огонь, чтобы Сюзан могла умыться теплой водой. Потом сказал, что ему надо к мамаше Фолл по одному небольшому делу, и, не успела она спросить, по какому, спустился с веранды и ушел.

Сюзан сняла дорожное платье и умылась в раковине за дверью кухни. Поглядев вниз, увидела верхи кустов незнакомого вида, крутой горный скат, утыканный редкими пучками рыжей травы. Заглянув за пристройку с комнатой Лиззи, туда, где гора вздымалась вверх, заметила среди леса экзотические деревья с красноватой корой, ощутила пряные запахи шалфея и калифорнийского лавра. Другой мир. Она аккуратно вылила воду и вошла в дом, где Лиззи резала круглый хлеб, который отыскала в кладовке. Даже хлеб тут был необычный.

– Как вам тут, Лиззи? Понравилась комната?

– Да, славная.

– Вы всё таким себе воображали?

– А я и не воображала ничего почти.

– А я очень даже, – сказала Сюзан. – Но тут все по‑другому.

Она заглянула в комнату Лиззи, там было чисто и голо, и вышла через столовую, где на столе были разложены подарки от Оливера и на кувшине красовалась надпись: “Пей вволю, Томасита”. На веранде села в гамак и стала смотреть поверх зелени и золота горы, думая: как странно, как странно.

На дороге заскрипели камешки, и показался Оливер с огромным черным псом. Подойдя, велел ему сесть перед гамаком.

– Это Чужак. Мы думаем, он наполовину лабрадор, наполовину сенбернар. Ему кажется, что он мой, но он ошибается. Отныне он гуляет только с тобой. Подай лапу, Чужак.

С великим достоинством Чужак подал лапу, похожую на полено, сначала Оливеру – тот ее оттолкнул, – а затем Сюзан. Он позволил ей погладить себя по голове.

– Чужак? – переспросила Сюзан. – Это твое имя – Чужак? Неправильное имя. Ведь ты здешний. Это я тут чужачка.

Оливер вошел в дом и вернулся с куском хлеба с маслом.

– Дай ему своей рукой. И сама все время его корми, он тогда к тебе привяжется.

– Но он твой, он к тебе привязан, – сказала Сюзан. – Смотри, как он следит за каждым твоим движением.

– Это не важно, он должен стать твоим. Вот для чего он у нас: чтобы тебя охранять. Будет отлынивать – сделаю из него половик. Слыхал, ты?

Пес повел глазами и повернул голову назад, не отрывая зад от пола.

– Ну, Чужак, – сказала Сюзан и отломила кусок хлеба. Песьи глаза крутанулись обратно и уставились на хлеб. Она кинула кусок, он схватил его на лету и оглушительно чавкнул, чем заставил обоих рассмеяться. Поверх его широкой черной головы Сюзан взглянула Оливеру в глаза. – Ты меня точно избалуешь.

– Очень надеюсь, – повторил он.

И тут она не смогла уже сдержаться.

– Оливер…

– Да?

– Скажи мне одну вещь.

– Какую?

– Только не сердись.

– Сердиться? На тебя?

– Это выглядит таким мелочным. Не достойным упоминания. Просто я не хочу ни малейшей тени между нами сейчас.

– Боже мой, что я такого натворил? – спросил Оливер. И чуть погодя что‑то медленно вступило в его лицо, что‑то упрямое и то ли гадливое, то ли виноватое, то ли уклончивое. Она смотрела на него в панике, вспомнив, что говорила о нем его мать: что мальчиком, если его стыдили по какому‑нибудь поводу, он никогда не защищался, не оправдывался, только закрывался, будто раковина. Сюзан не хотела, чтобы он закрывался, хотела все выяснить и поставить точку. Его глаза – голубые камешки на загорелом лице – встретились с ее глазами и ушли в сторону. Она ждала, чувствуя себя несчастной. – Я знаю, о чем ты, – сказал он. – Можешь не говорить ничего.

– Значит, это не забывчивость с твоей стороны.

– Нет, не забывчивость.

– Но что же?

Он смотрел поверх ее головы, его интересовала долина. В том, как он повел плечами, ей почудилось раздражение.

– Дело не в деньгах, – сказала она. – Деньги у меня были, мне их не жаль, я безболезненно могла их потратить на приезд к тебе. Но ты в письме ни словом об этом не обмолвился. Я подумала, а вдруг… не знаю. Мне стыдно было перед папой. Мучила мысль, что он отправляет меня к человеку, которого, может быть, считает не знающим…

– Своего долга? – спросил Оливер почти саркастически. – Я знал его и знаю.

– Так в чем же дело?

В раздражении он повернулся и посмотрел ей прямо в глаза.

– А в том, что у меня не было столько.

– Но ты же писал, что скопил что‑то.

Он сделал широкий жест рукой.

– Вот куда все ушло.

– В дом? Я думала, рудник согласился все оплатить.

– Да, Кендалл согласился. Управляющий. А потом передумал.

– Но он же обещал!

– Конечно, – сказал Оливер. – Но потом кто‑то перерасходовал на один из домов в асьенде, и Кендалл сказал: никаких больше обновлений жилья.

– Но это нечестно! – воскликнула она. – Почему ты не сообщил мистеру Прагеру?

В его усмешке сквозило изумление.

– Что? Плакаться на него Конраду?

– Тогда тебе следовало просто отказаться от ремонта. Мы могли бы довольствоваться тем, что было.

– Я бы мог, – сказал Оливер. – Но ты – нет. Я бы ни за что тебе не позволил.

– Ох, прости меня! Я не понимала. Я так дорого тебе обхожусь.

– Мне сдается, это я тебе дорого обхожусь. Сколько ты потратила на эти билеты?

– Не скажу.

Они смотрели друг на друга почти сердито. Она простила ему все, кроме молчания. Одно объясняющее слово – и она была бы избавлена от всех сомнений в нем. Но о том, чтобы позволить ему возместить ей трату, и речи не могло быть. Не всем тяготам ложиться на его плечи. Он глядел на нее в упор, в глазах все еще было упрямство. Она хотела взять его и потрясти.

– Ну какой же ты… Ну почему ты мне не сообщил?

Она увидела, как его брови пошли вверх. Глаза, как всякий раз, когда он улыбался, превратились в выгнутые кверху серпики. Несмотря на молодость, от уголков его глаз веерами шли глубокие морщинки, из‑за чего все время казалось, что он начинает улыбаться. А сейчас он и правда улыбался. Не собирался дальше хмуриться. Они оставили размолвку позади.

– Я боялся, ты проявишь благоразумие, – сказал он. – Не мог вынести мысль, что вот, все тут для тебя готово, а ты не приезжаешь.

Ужин состоял всего-навсего из хлеба с маслом, чая из самовара Огасты и последней плитки шоколада. (О связующая сладость! Думаешь ли ты обо мне, милая нью-йоркская подруга, как я думаю о тебе? Ведомо ли тебе, как я счастлива, как решительно настроена быть счастливой? Говорила же тебе: он знает, как обо мне позаботиться!) Пес лежал на веранде у их ног. Над продолговатой горой серебристым гребнем стоял туман, в небе бледная голубизна переходила в стальную серость, а затем оно медленно зарумянилось, приобретая цвет спелого персика. Деревья вдоль вершины – секвойи, сказал Оливер, – вспыхнули на минуту-другую и сделались черные. На востоке, где гора круто шла вниз, долина курилась пылью, вначале красной, затем розовой, затем пурпурной, затем лиловой, затем серой и наконец, бархатно-черной. Из дома, осторожная и тихая, вышла Лиззи, взяла поднос, пожелала им доброй ночи и ушла обратно. Они сидели в гамаке вплотную, взявшись за руки.

– Не верится, что это я, – сказал Оливер.

– Ты, душа моя, не должен в этом сомневаться.

– “Ты, душа моя”? – переспросил он. – Ну, теперь я знаю, что мы семья[40].

По ней – от бедер до плеч – пробежала дрожь. Он тут же озаботился:

– Холодно?

– Нет, это, наверно, от счастья.

– Я принесу одеяло. Или вернемся в дом?

– Нет, тут красиво.

Он принес одеяло и укутал ее в гамаке, как в шезлонге. Потом сел рядом на пол и закурил свою трубку. Далеко внизу, словно звезды в небе, начали загораться огни: один, другой, много.

– Как будто сидишь в печи, она греется, и ты смотришь, как поджаривается и лопается кукуруза, – сказала Сюзан.

Немного погодя она вскинула руку.

– Послушай!

Вкрадчивый ветерок принес неровный, исчезающий звук, музыку, то слышную, то неслышную: кто‑то наверху, в мексиканском поселке, сидел на веранде или балконе и наигрывал на гитаре то ли для девушки, то ли для детей. Вспомнив, как пела поздно вечером в Милтоне Элла Клаймер, Сюзан затаила дыхание, ожидая, что накатит тоска по дому. Но нет, не накатила, ничто не вторглось в ее сладкий покой. Она провела рукой по волосам Оливера, он поймал ее ладонь и прижал пальцы к своей щеке. От прикосновения к его твердой скуле, к его шершавой щетине по ней прошла еще одна большая волна дрожи.

Довольно долго они сидели так, глядя, как роятся звезды вдоль края навеса над верандой. Когда наконец легли в постель, я надеюсь, они занялись любовью. Что может быть естественней – после восьмилетней отсрочки и всего только двух недель супружеской близости? Подсчитать бабушкины месяцы для меня труда не составляет. Ее первый ребенок, мой отец, родился в конце апреля 1877 года, почти ровно через девять месяцев после ее приезда в Нью-Альмаден. Я настроен думать, что именно та ночь сделала меня возможным, что мой отец был первым из всего, что они вдвоем сотворили на Западе. То, что он не был запланирован и не был поначалу желанен, ничего не меняет ни в их обязанностях по отношению к нему, ни в перспективах моего появления на свет.

Ночью она, может быть, слышала ветер, поющий под крышей, поскрипывание жестких дубов и земляничных деревьев на склоне за домом. Может быть, слышала вороватые лапки енотов на веранде, возню и топот, когда поднимался Чужак, чтобы выставить непрошеных гостей вон. Может быть, проснулась в темноте и, слушая дыхание подле себя, трепетала от незнакомых ощущений и приливов нежности. Будучи тем, чем была, она, вполне вероятно, вновь утверждалась в своих представлениях о браке, о женской покорности, о плотском единении и духовном союзе. Стихотворение Лонгфелло, где этим идеям самое место, она могла бы сочинить и проиллюстрировать сама. И если ей пришла мысль об Огасте – а так, скорее всего, и было, – то на синяк расставания и перемены она могла наложить компресс с целебными травами, собранными по всем привычным ей литературным грядкам: да, они разлучены, но каждая осуществила себя иным, более благородным образом. Когда я ловлю бабушку на размышлениях такого рода, я скромно отступаю и задергиваю шторы, чтобы не хмыкнуть. Не пристало историку хмыкать.

Ее глаза широко распахнулись. Что‑то было не так. Утренний серый свет, незнакомая комната – что все это значит? Приподнявшись на локте, вытряхнув сон из глаз, узнала свою новую спальню, полную недораспакованных вещей. Она была в постели одна. Где Оливер? Что‑то определенно было не так, из другого крыла, где поселились Лиззи и Джорджи, доносился плач, а снаружи теперь громкая мешанина собачьего лая и сиплых ослиных выкриков. Потом голос Оливера: “Фас, Чужак, гони его отсюда!” Грозный рык, стук копыт по камням, треск кустов. Оливер издал пронзительный свист, провожая им пса и осла, и, смешиваясь с ним, звуча как гобой в дуэте с флейтой-пикколо, послышался чей‑то высокий странный голос:

– Лейба! Лейба! Лейба!

Босые ноги Оливера простучали по доскам веранды.

– Рыбы не надо, Джон. Иди себе.

– Холосая лейба, – не унимался голос.

– Не надо, – повторил Оливер. – Зачем так рано, Джон? Иди себе.

– Холосая лейба, – упорствовал голос, удаляясь, сетуя, сходя на нет.

И сверху, и снизу кукарекали петухи. Шаги Оливера через жилую комнату. Он открыл дверь спальни, когда она садилась в постели.

– Да что же такое? – спросила она.

Он трясся от смеха. Светлые усы, которые он, вероятно, отпустил, чтобы выглядеть старше и солидней, делали его двадцатилетним.

– Приветствие, вот что, – сказал он. – Все хотят поздравить тебя с приездом, даже эта ослиная морда и этот осел китаец.

Поздним утром они двигали мебель. Оливер купил ее у мамаши Фолл, а та, в свою очередь, у горного мастера, который жил в этом доме до них и, бедолага, вынужден был уехать. Он привез сюда молодую жену, она родила ему тут ребенка, они все свои сбережения вложили в эту мебель. А потом неожиданно он потерял работу. Дурное предзнаменование, но Сюзан не очень‑то задумывалась над тем, что она приспосабливает к своим нуждам обломки чьей‑то незадавшейся жизни, ибо все в этом доме, на что она обращала отдохнувший взгляд, радовало ее. Веранда, которую она с трех сторон пририсовала к плану, присланному Оливером, и на которую он потратил большую часть того, что скопил, была чудо. От взгляда на восток захватывало дух, от видов, открывавшихся на запад и на юг, замирало сердце. Комнаты были хороши, мебель вполне пригодна на тот недолгий срок, что они тут проживут. Но она все равно задала Оливеру немалую работу: он двигал предметы туда и сюда, они вместе пробовали всевозможные положения и сочетания, и она, стоя в неглиже и осваиваясь в роли молодой хозяйки, была в восторге. Потом, толкая через комнату стул, он бросил взгляд в окно.

– Фью! – сказал он. – Иди оденься. К нам гости.

Она кинулась в спальню, закрыла дверь и, наспех натягивая дорожное платье, которое одно у нее и было, сундуки еще не приехали, услышала шаги на веранде, а потом и в доме, и голоса, мужской и женский. Когда вышла – а вышла наверняка зарозовевшая, оживленная и очаровательная, словно не она двадцать секунд назад кусала губы и вполголоса выражалась не по‑квакерски, кляня крючки и петли, которые исчезали в ткани или выскальзывали из пальцев, – Оливер представил ее мистеру и миссис Кендалл, управляющему и его жене.

Мистер Кендалл был человек неулыбчивый. Сверлящий взгляд, подчеркнуто спокойные, сдержанные манеры. Но он взял ее руку и смотрел ей в глаза, заставляя краснеть, а потом сказал Оливеру:

– Ну, Уорд, теперь я понимаю, почему вам так не терпелось дождаться, чтобы все тут было готово.

Желая проникнуться к нему неприязнью за нарушенное обещание, изъяна в его манерах она при этом не находила. Его жена была дама бонтонная, мягкоречивая и приветливая. Оба высказали сожаление, что Уорды поселились не в асьенде, где более цивилизованно и где у людей было бы больше шансов на их общество. Миссис Кендалл спросила, не будет ли Сюзан против, если она заедет за ней на днях в своем экипаже и прокатит по горным дорогам. И пригласила их поужинать в следующее воскресенье. Она не скупилась на восторги по поводу столь очаровательного добавления к нью-альмаденскому обществу, она прослышала, что Сюзан – блестящая художница, и предвкушала знакомство с ее работами, она надеялась, что Нью-Альмаден даст много новых сюжетов для ее карандаша. Гости стояли на веранде, восхищались видом и расхваливали все, что Оливер сумел сотворить со старым домом. Когда уезжали, было множество прощальных взмахов и улыбок с обеих сторон.

– Ну, знаешь ли, – сказал Оливер, когда экипаж скрылся среди дубов. – Такого я никогда раньше не видел.

– Ты о чем? Об их визите? Мне кажется, это всего лишь вежливость.

– Они никому до этого не наносили визитов.

– Это из‑за Конрада Прагера. Мистер Кендалл знает, что ты связан с влиятельным человеком.

– Если бы он так высоко ценил мои связи, он бы отпустил меня за тобой на Восток, – сказал Оливер. – И не ввел бы меня в расход с этим ремонтом. Нет, ты ошибаешься. На них произвело впечатление то, что ты художница. Ты, по их мнению, придаешь Нью-Альмадену светский лоск. – Он посмотрел на нее, как мог бы посмотреть на лошадь, которую не прочь купить. – И, между прочим, – сказал он, – ведь правда придаешь.

Ближе к вечеру Сюзан улучила несколько минут и принялась за длинное, в нескольких частях, письмо Огасте. Там было немало словесной ландшафтной живописи, было описание управляющего и его жены. По поводу миссис Кендалл она пишет, что “наружная миловидность и светские манеры делают ее привлекательной и в то же время неинтересной”. О самом Кендалле: “Трудно поверить, что этот рудник, самый большой на свете – Оливер говорит, там двадцать семь миль подземных выработок, – держит под своим абсолютным деспотическим управлением этот маленький, тихий в обращении человек и что вся будущность того, кто ему подчинен, зависит от его прихоти. К счастью, он, судя по всему, ценит Оливера высоко, а Оливер, я горда сказать, ведет себя в присутствии начальника как подобает мужчине. При всей его доброжелательности я не могла полностью забыть, что он вынудил Оливера потратить все до цента на ремонт и переделку дома, хотя это должно было составить часть его жалованья, – а теперь он хвалит этот дом, находя его очаровательным”.

Вечером они ужинали с нижними эшелонами нью-альмаденского общества – с младшими инженерами, учащимися колледжей и “наземными мастерами”, которые квартировали у мамаши Фолл. Я не думаю, что обстановка третьеразрядного пансиона была Сюзан более приятна, чем потуги Кендаллов на утонченность, но, по крайней мере, никто тут ничего на себя не напускал, и Оливер чувствовал себя с ними непринужденно. Разговор был более или менее поровну об инженерных делах и о незаслуженном счастье Оливера. Нарочитыми своими шутками, громогласными и в то же время застенчивыми, эти люди вызвали ее сочувствие, она подумала, что они одиноки, но не сочла их пригодными для дружбы или приятельства. Когда получила возможность добавить несколько абзацев к письму Огасте, она написала, что они “люди достаточно милые, чтобы иногда с ними видеться, но не такие, чтобы я могла к кому‑либо по‑настоящему привязаться”.

Несмотря на квакерское происхождение и фермерское воспитание, ужасная снобка ты была, бабушка, хотя по добросердечию наверняка не позволила никому из этих молодых людей увидеть твой снобизм. Отчасти из‑за твоих успехов в искусстве, а в большей степени из‑за влияния Огасты и Томаса Хадсона культ утонченности соринкой засел у тебя в глазу, и пока слезы не вынесут его вон, тебе еще тереть и тереть этот глаз, ему еще зудеть и зудеть, краснеть и краснеть.

После ужина сидели на веранде пансиона, беседовали, покачивались в креслах, дышали вечерней прохладой с примесью запахов из поселка корнуольцев, и тут подошли двое шахтеров и жестами позвали Оливера спуститься. Звучали сдавленные смешки, бросались хитрые взгляды на веранду.

– Эй, послушайте, – обратилась к ним мамаша Фолл, – что вы там затеяли?

Они торопливо поручкались с Оливером и быстро ушли. Оливер вернулся на веранду, с улыбкой стал позади кресла Сюзан и принялся ритмично его подталкивать, так что она вновь и вновь, качнувшись вперед и тронув подошвами пол, возвращалась спиной к его ладоням.

– Нам надо идти, – сказал он.

Молодежь вознегодовала, мамаша Фолл была задета. Сюзан покорно встала, плохо понимая, что происходит.

– Тут хотят устроить нам шаривари, кошачий концерт, – сказал Оливер. – Я дал им на пару бочонков пива. Так что теперь забираю Сю домой и баррикадирую дверь.

Они запротестовали. Никому в поселке и в голову не может прийти никакого непотребства по отношению к супруге инженера-резидента. Даже если им ума не хватает понять, что дурачества тут неуместны, они все до одного очень боятся потерять работу. Оливеру надо было сказать им, чтобы шли восвояси. Но ничего, оставайтесь, может быть, будет весело. Пускай они при вас выпьют за ваше здоровье.

– Вот этого‑то, – сказал Оливер, – и не хотелось бы. Он не видел причины демонстрировать жену ватаге захмелевших обожателей. – Ты готова, Сюзан?

Она по очереди пожала всем руки. С неким внутренним содроганием позволила мамаше Фолл прижать себя к ее лучшему платью, попахивающему луком. Поблагодарила всех за радушие и помощь, за то, что ей здесь так легко и приятно, и ушла, не зная – то ли ей будут перемывать косточки за слишком светские для рудника повадки, то ли поднимут завистливый стон из‑за выпавшего Оливеру счастья. А вдруг та шахтерская компания и правда решится на какую‑нибудь пьяную выходку? Ей доводилось слышать о нехорошем: о похищенных молодых женах, о запертых и униженных молодых мужьях, о вандализме и жестоких розыгрышах на Хэллоуин.

Возвращаясь с Оливером по черной дороге, глядя, как сгустки тени убегают от его фонаря, высвечивающего пыльные корни деревьев на склоне, она несколько минут была чуть ли не в панике. Физически это не отличалось от других сельских дорог поздно вечером, это могла быть дорога между Джоном Грантом и ее отцом. Но из‑за спины до нее уже доносились громкие мужские голоса, и она знала, что через полчаса они будут еще громче.

– Они придут, как ты думаешь?

Он обнял ее одной рукой за плечи.

– Нет, конечно. Они просто хотели выклянчить на выпивку.

– Тогда почему мы ушли?

– Потому что я не хочу ни с кем тобой делиться.

Ни с кем ею не делясь, он прижал ее так крепко, что они шли пошатываясь и спотыкаясь.

2

Еще три утра она просыпалась так в своей голой спальне, ощущая непривычные запахи и внимая разбудившим ее непривычным звукам: один раз это были колокольчики осла, на котором panadero[41] вез свои булки и буханки, торчавшие из корзин по обе стороны, два раза – дальний перезвон чайников и перекличка голосов на чужом языке: в своем поселке ниже по склону начинали день китайцы. Каждое утро в спальню входил вставший до нее Оливер, поцелуем будил ее окончательно и клал полевой цветок ей на грудь. Пока они завтракали, раздавался семичасовой гудок с ближайшей надшахтной постройки, и они улыбались, потому что в эти дни Оливер мог не обращать на гудки внимания.

Посреди маленьких дел обустройства она добавляла куски к своему большому письму. Бабушка не зря жила в эпоху, когда в литературе цвела мода на местный колорит. Вот, например, торговец овощами:

Лиззи покупает, а я стою рядом под своим японским зонтиком, загораживаю всем дорогу и говорю, что нам нужно. Торгует итальянец по фамилии Коста. Он восхитительно произносит названия самых обыкновенных овощей. Когда он спрашивает меня, нужна ли мне капуста, он говорит это так, что я чувствую: это самая соблазнительная вещь на свете. И так забавно слышать, как он подсчитывает, сколько я ему должна: “морковка – один монет, помидор – два монет, картофель – четыре монет, яблоко – три монет, ежевика – два монет”. Лиззи сегодня утром стирает, а ребенок сидит на полу в ящике, веселый, насколько это возможно… Все обещает быть таким легким, что я обленюсь и растолстею. Три раза в день мы слышим паровой гудок, тут и там поднимаются столбы дыма. Вдали, на изгибе вьющейся дороги, показывается тяжело нагруженный фургон, запряженный мулами, но мимо нас ничего не проезжает. Тут царит порядок, как в военном гарнизоне, и на нашей далеко от всего отстоящей веранде до того тихо, что каждый день кажется воскресеньем… Как бы мне хотелось, чтобы ты увидела эти места! Гулять пока не хожу, потому что нет прочной обуви, одежды тоже нет, сундуки еще не приехали, есть только зимнее, отправленное весной товарным поездом. Вечера до того прохладные, что мне очень хорошо в саржевом платье, а днем расхаживаю в белом неглиже, которое, говорит Оливер, выглядит так, “будто со спины ощипаны перья”, потому что сборки и кружева исключительно спереди. Никогда в жизни не чувствовала я себя такой свободной, и, как ни странно, мне не кажется, что я где‑то далеко. Чудится, что ты так же близко, как если бы я была в Милтоне.

Белая Женщина На Руднике, она встала на пятое утро, выпила кофе с мужем и, провожая его на работу, дала ему письмо родителям и объемистое письмо Огасте, чтобы он отправил их с почты в поселке корнуольцев. Позднее тем утром ломовая телега привезла сундуки, и она до вечера занималась распаковкой. Размещая в угловом шкафу ксилографические доски для “Алой буквы”, блокноты, карандаши и акварельные краски, она ощутила прилив удовольствия: она готова начать жить.

Шестичасовой гудок застал ее за переодеванием в летнее платье, еще теплое от утюга Лиззи. Крикнув Лиззи, чтобы поставила чайник, она поспешила к гамаку и разлеглась в нем в ожидании.

Я вижу ее отсюда. Из нашего времени она смотрится до ужаса неправдоподобно. Она всегда следила за своей одеждой – “Твое платье, душа моя, должно быть фоном для твоего лица”, сказала она однажды при мне моей тете Бетси, чей вкус был небезупречен, – и она жила в эпоху, когда женщины упаковывались в ярды атласа, саржи, тафты, бомбазина, и прочего, и прочего, с турнюрами, кружевными оборками и рукавами-буфами в стиле “баранья нога”, и под все это закладывался фундамент из китового уса. Нынешняя женщина в шахтерском поселке, даже если она жена инженера-резидента, разгуливает в брюках и свитерке. Бабушка же не делала ни малейших скидок на места своего обитания. У меня есть ее фотография, где она сидит на лошади в чем‑то напоминающем придворный костюм, и еще одна, снятая в 1880‑е в инженерном лагере на берегу реки Бойсе: у ее ног самодельная гребная лодка, на дальнем плане палатка, на плече у нее ее третий ребенок, и во что же она одета? В какое‑то полномерное приталенное произведение портняжного искусства с высоким горлом, с тремя рядами пуговиц, с рукавами-фонариками, сшитое из швейцарского муслина или чего‑то подобного в мелкий горошек. Плюс широкополая соломенная шляпа для пикников. В том немилосердном краю, когда счастье от них отвернулось напрочь, она все равно одевалась как на светский прием в саду. Вряд ли на ней была шляпа в тот день, когда она впервые по‑настоящему почувствовала себя хозяйкой в Нью-Альмадене, но все остальное, думаю, было.

Вскоре она увидела, как он идет среди деревьев. Пес Чужак тяжело поднялся и отправился его встречать. Сюзан помахала ему. В рабочей одежде, запачканной красной рудой, в облепленных глиной сапогах, со светящимся от ее вида лицом он взбежал на высокую веранду и прислонился к столбу, держа руки за спиной и выставив лицо вперед. Она поцеловала его в щеку, и, не вынимая рук из‑за спины, он устало привалился к столбу веранды.

– Здесь обитает инженер-резидент? – спросил он. – Ты такая красивая. Что случилось?

– Разве должно что‑нибудь случиться, чтобы я приобрела красивый вид? Привезли сундуки, так что теперь я могу быть женой, встречающей мужа после работы.

– Мне очень понравилось. Хочу обратно туда и опять домой.

– Нет уж, оставайся. Лиззи принесет чай.

– Ух ты, чай.

Она глаз не могла оторвать от него, прислонившегося к столбу. Большой, рослый, он, когда был расслаблен, принимал грациозные позы. Шахтерскую шляпу со свечным огарком в гнезде спереди он сдвинул на затылок, шерстяная рубашка была сверху расстегнута. Вероятно, он казался ей немыслимо колоритным. Она могла бы нарисовать его и себя так, как они тогда стояли: прелестная молодая жена и мужественный супруг. Название – “После честного трудового дня”, что‑нибудь вроде этого; или, может быть, “Форпост цивилизации”. Она испытала прилив счастья: как хорошо, что она здесь, что она с ним, что она может дать ему это после долгих лет прозябания в крытых толем лачугах на несвежих галетах и дрянном сыре.

Он вынул руку из‑за спины, в ней было письмо.

– Кое-что тебе принес.

Она увидела по конверту от кого, и рука схватила письмо так жадно, что прежде, чем надорвать, Сюзан подняла на Оливера извиняющийся взгляд. Но, к ее разочарованию, всего один листок, да и то почти не исписанный. Страх и его подтверждение пришли чуть ли не одновременно.

Передо мной лежит эта тонкая голубая страничка, коричневая на сгибах, на ней несколько выцветших строк, которые едва можно прочесть. Куда делась смелость и элегантность почерка! Нацарапано кое‑как, и без подписи.

Моя дорогая Сю!

Нет, это не письмо. Я не в силах писать, я не в силах думать, и все же должна дать тебе знать: наш маленький прошлой ночью скончался от дифтерии. О, почему тебя здесь нет! Тяжесть невыносимая, все рассыпалось на куски. Умереть, умереть.

Один удар – и ее пикник на Западе превратился в изгнание. Три тысячи миль, которые казались расстоянием ненамного большим, чем от Милтона до Нью-Йорка, выросли до ширины континента. Через эту неумолимую даль поезд с письмом поползет с неторопливостью жука. Завтра или послезавтра отправится в путь конверт, который она дала Оливеру утром. Она всем бы пожертвовала, чтобы его вернуть, чтобы все вернуть, что она написала после отъезда из дома. Потому что ребенок, вероятно, умер в ее первый или второй день пути, тогда примерно, когда она излагала в письме свои впечатления об Омахе. Все время, пока она пересекала равнины, ехала через горы и пустыни, весь день, что она отдыхала в Сан-Франциско, все дни, что привыкала к Альмадену, Огаста и Томас места себе не находили от горя. Неделя или больше – и почтальон принесет к их двери не утешение, не слова сочувствия от дорогой подруги, а страницы пустой болтовни о китайцах, торгующих рыбой, и итальянцах, продающих овощи.

Она взяла из рук Оливера голубой листок, который он уже прочел, нежно высвободив из ее пальцев. По его встревоженному лицу она могла судить о своем состоянии. На несколько секунд вспыхнула вся, как горящее дерево. Закричала: “Я должна вернуться! Немедленно собираю вещи!” Но, поглядев в его серьезное лицо, поняла, что ничего не выйдет. У него не было денег на ее поездку. А ее сбережения понадобятся на их совместную жизнь, не следует тратить их на привязанности, оставленные позади. Это было бы нечестно, хоть она и знала, что если попросит его согласия, то он даст его без колебаний.

Чувствовала ли она себя опутанной своими сложными чувствами, попавшей в плен замужества, как попала в ловушку не на том краю континента? Я не исключаю. По крайней мере поначалу, мучимая неумолимостью пространства и времени. Они напрочь забыли про чай, а когда Лиззи подала ужин, Сюзан сидела с Оливером за столом, ничего не ела и почти презирала его за горняцкий аппетит, с каким он виновато накинулся на еду. Лиззи убрала со стола, а она продолжала за ним сидеть, писала страстное безнадежное письмо, а Оливер курил свою трубку в другой комнате и поглядывал на нее мимо шпор, пистолета и ножа, висевших в арке этакой омелой[42] на мужской сдержанный лад. Когда она внезапно встала, он тоже встал; но она улыбнулась ему дрожащей улыбкой:

– Не надо, я выйду одна. Ты устал. Я только сорву цветок.

Цветка у меня нет, но есть письмо.

О моя милая, ну что мне сказать? Какая жестокость, что я не знала, не почувствовала, какой удар обрушился на два сердца, столь близкие моему! Если бы я только знала, ведь были знаки вдоль всего моего пути. Кроваво-красные закаты и мертвенно-бледные лунные ночи возвещали о беде, но я, бесчувственная, куталась в яркость жизни и не видела, какое горе выпало моей милой.

Эти бедные цветочки ты получишь смятыми и увядшими, но они лучше любых слов. Они растут вдоль дороги и хранят среди пыли белизну и чистоту своих крохотных маленьких лиц… Мое сердце ноет от сочувствия тебе и Томасу. Я мало говорю об этом с Оливером, потому что ему горько сознавать, что не кто иной, как он, нас разлучил…

Бедная бабушка. Она могла бы наслаждаться идиллией медового месяца в уютном коттедже и радостями пикника на картинном Западе, если бы ее сердце не кровоточило на Восток. И бедный дедушка. Не знаю, чувствовал ли он угрызения совести из‑за того, что разлучил эту пару, но ему, должно быть, виделась чуть ли не зловредность со стороны Огасты, пережившей личную трагедию именно сейчас. Ей не удалось по‑хорошему удержать Сюзан в Нью-Йорке и сохранить былое трио – и вот она пытается ее вернуть по‑плохому.

И вместе с тем – кто знает, может быть, горе Огасты помогло сплавить то несходное, что в них было, в брак. В этом дальнем краю, где местность произвела на нее сильнейшее впечатление, а люди почти никакого, Оливер был словно бы единственным мужчиной на свете, а ее дом – единственным жилищем. Хотя она сопровождала Оливера всюду, куда могла – в его рабочий кабинет на Шейкрэг-стрит, в асьенду ужинать у Кендаллов, на почту, в магазин, в надшахтную постройку, когда он спускался под землю, – она очень много времени проводила одна. Лиззи, славное создание, была “малопригодна для общения”. Корнуоллские жены, заглядывавшие на огонек, создавали неловкость и для Сюзан, и для себя: они мало о чем могли с ней говорить, кроме достоинств Оливера – “нам с им сподручно”, – и, если приходили еще раз, то шли в обход дома на кухню, где могли уютно почаевничать с Лиззи.

Корнуольцы, что мужчины, что женщины, ее не привлекали. Она находила их грубыми, вспоминала про угрозу шаривари и про деньги на два бочонка пива из тощего кошелька Оливера, их выговор резал ей ухо, казался варварским. А когда, гуляя с Чужаком, она встречала смуглолицых мужчин и женщин, которые приветствовали ее с сумрачной учтивостью и, уступая дорогу, разглядывали ее своими индейскими глазами, она соблазнялась их живописностью, но общаться с ними хотела не больше, чем с их осликами. Со временем у нее появилось немало знакомых лиц, но людей она за этими лицами не видела.

Когда уставала от ходьбы по предписанным Оливером маршрутам – он называл их ее территорией, – то работала над досками к “Алой букве”. Когда уставала от рисования, читала на веранде, главным образом книги, которые присылал ей в ее изгнание неотступно заботливый Томас Хадсон. Когда ждала Оливера, держалась той стороны дома, что выходила на дорогу и южные отроги горы, но иногда, сама этому удивляясь, направлялась к углу и смотрела вниз, на холмы, обрывавшиеся к долине. Она писала много писем. Свежий номер “Скрибнера” с сочинениями тех, что некогда наполняли летнюю веранду в Милтоне, был почти так же драгоценен, как письмо от Огасты или из дома.

В кустах ниже по склону тихо трудились птицы, черные с белым и со ржавыми грудками. Время от времени какая‑нибудь взлетала на дуб и испускала свое чиуии! чиуии! в пыльную тишину леса. Это, да еще клохтанье перепелок – вот и все птичьи песни, негусто после летних месяцев в Милтоне с дроздами разных видов и белогорлыми воробьями.

Оливер уходил раньше семи, приходил после шести, и так шесть дней в неделю. Она жила ради вечеров и воскресений. Каждый вечер после ужина они сидели вдвоем в гамаке и смотрели то на плывущий гребень гор Сан-Хосе на востоке, который покидало солнце, то вниз, где пыльный воздух долины густел, темнел, вспыхивал и медленно гас. Она ощущала себя, мне чудится, и попавшей с ним в ловушку, и приниженно зависимой от него. Они оба замечали вслух, что очень часто держатся за руки.

Я глубоко благодарна этим горам за то, что они не теснят нас со всех сторон. По ту сторону долины нашему взгляду открывается зыбкая туманная даль, и она манит обратно, ко всему, что мы покинули.

В сумерках мною часто овладевает странная фантазия: что вы все – там, в долине, под нами. Ее обволакивает мрак, но тут и там мерцают огоньки. И мнится, что вы все в этой долине, и милтонцы, и ты, и Томас, все дорогие мне люди, которые неизменно в моих мыслях. От этой фантазии я ни за что не хочу отказываться, ибо я очень близка ко всем вам в такие минуты.

Это место сулит нам очень большое счастье – оно уже есть – непременно будет, – но у нас есть одна общая мысль, мы ее редко выражаем вслух, но она окрашивает нашу жизнь здесь: что это не наш подлинный дом, что мы тут временно, пока нас удерживают обстоятельства.

Говори за себя, бабушка. Я думаю, ты вкладываешь в дедушкину голову то, чего в ней никогда не было. Он прекрасно понимал, что горный инженер – западная профессия. Он не для того по десять часов в день колупался в этой подземной парилке, не для того в свободное время вычерчивал карту ее лабиринтов, не для того изучал, когда ты уже спала, материалы по инженерии и правительственные отчеты, чтобы просто так взять и все бросить, вернуться на Восточное побережье, где нет никаких полезных ископаемых, кроме разве что асбеста. Ты часто отмечала в письмах, что он очень честолюбив, что он трудится изо всех сил, возмещая неполноту образования. Я думаю, он неплохо понимал, какое будущее тебя, по всей видимости, ждет, но не упирал на это в разговорах с тобой, чтобы не растравлять твою тоску по дому. В чем он не вполне отдавал себе отчет, вечно погруженный в свою работу, – это в безотрадной протяженности твоих дней, в том, как тебе одиноко и странно, в какой ты изоляции.

Знаешь, как мы лишаемся ощущения своей индивидуальности, когда нет зеркала, где она могла бы отразиться? Здешние люди так слабо представляют себе наш мир, что порой мне чудится, будто он мне приснился.

Те сравнительно немногие часы, что мы с Оливером проводим вместе, для меня хлеб насущный, ими я живу остальное время. Я никогда не писала тебе о нем много, потому что уже начала принимать его как должное, как мы принимаем все хорошее. Я уже перестала перебирать в уме все ужасное, что могло бы случиться и превратить это счастье в тяжкую безнадежность. Даже такую малость, как любовь Оливера к этому краю и его желание прожить здесь всю жизнь, можно было бы счесть возможным источником серьезной неурядицы в будущем. Ныне же наша память о доме, наша тоска по нем соединяет нас помимо всего остального.

Такими приемами она извращала его сочувствие, делая Оливера как бы согласным с ее фантазией, будто Запад для них всего лишь длительная экскурсия. Между тем все дни у нее были одинаковы. Утро открывалось, как огромный глаз, дневной свет нескончаемо подглядывал за ее повседневными делами, пока не опускался вечер. Беспрерывное сияние солнца приводило ее в отчаяние, казалось чем‑то таким, на что она обречена.

Все было во взвешенном, неподвижном, задержанном состоянии. Она жила как лунатичка, исключение составляли воскресные дни, когда Оливер мог отложить на несколько часов свою карту рудника и свои отчеты и устроить с ней пикник на горном склоне, а еще вечера, когда он приносил письма и их страницы расцветали перед ней, словно любимые лица, озаренные огнем камина. Повисшее время как будто замерло, единственными зримыми приметами перемен были чуть заметное покраснение листьев ядовитого сумаха, едва уловимое потемнение золотистых холмов. Время сочилось каплями, как вода сквозь известняк, до того медленно, что она забывала о нем между каплями. И тем не менее каждая капля, неотличимая от остальных, что‑то в ней откладывала, оставляла микроскопический осадок ощущения, опыта, чувства. За тридцать-сорок лет весь этот накопленный осадок помимо ее желания превратит мою утонченную, воспитанную как леди, общительную, полную жизни, талантливую, не лишенную наивного снобизма бабушку в западную женщину.

Волей-неволей она набиралась опыта и делилась им в письмах, которые шли на Восток. Возможно, она потому писала так подробно, что хотела развеять горестное уныние Огасты. Возможно, просто пыталась утолить свой теперешний голод по общению.

3

Свет раннего утра лег на горы, глядящие на восток. Она видела, как он золотил гребни, протянувшиеся к югу, и творил муаровый узор в ущельях, где перемежалась листва дубов, земляничных деревьев и калифорнийского лавра. Туман, лежавший вдоль вершины валиком ваты, белел, как сказочные облака.

Сквозь дверной проем надшахтной постройки, за которым она стояла, видны были только головы мужчин в клети. Оливер, два его молодых помощника, два крепильщика и приезжий инженер. Низкое солнце, светившее в проем, обратило загорелое лицо Оливера в медь, а подземные лица крепильщиков в бледную латунь. Свечи на их шляпах горели почти невидимым пламенем. Оливер был повыше остальных, поэтому виднелась и его шея почти до плеч. Как отплывающий на пароходе или отъезжающий на поезде, он улыбнулся ей и помахал. Пес Чужак двинулся было к нему, но она удержала его за ошейник.

Пахло древесным дымом и паром, воздух еще не успокоился после оглушительного гудка. Прозвучал колокол; она увидела, как Трегонинг, машинист подъемника, берется за рычаг. Она отступила на шаг в мучнистую пыль. Колокол звякнул еще раз, плечо Трегонинга подалось вперед, зашипел пар. Со стенанием столь же тяжким и подневольным, как само их движение, начали вращаться два громадных колеса высотой до самой крыши надшахтной постройки. Головы плавно поехали вниз, шляпа Оливера скрылась последней. Его ладонь, вскинутая вверх, – и вот она уже смотрит в пустое помещение с черной дырой в полу.

Все еще держа Чужака за ошейник, она вошла внутрь, приблизилась к дощатому барьеру и поглядела вниз. Там двигалось, уходило в глубину что‑то серое. Она видела силуэты, выделяемые из темноты свечами, они сначала делались ярче по мере погружения, а затем начали тускнеть, стянулись в плавающие точки и пропали совсем. Сырой, теплый ветер дул из шахтного ствола ей в лицо.

Она повернулась, она сохранила спокойствие, она улыбнулась беззубому машинисту подъемника в ответ на его улыбку и сказала ему какие‑то приветливые слова, она отпустила Чужака, и пес двинулся вперевалку по тропе впереди нее. Но сердце у нее в груди ссохлось, как черносливина. Невыносимо было думать, как он там в этой черноте, где должен опускать на тысячефутовую глубину свои проволочные отвесы, приникать глазом к окуляру теодолита при свете свечи, которую близко держит помощник, в то время как груз отвеса, опущенный в сосуд с водой, чтобы уменьшить качание, движется по своей орбите на сотни футов ниже, а тонкая, как волос, проволока, по положению которой он только и может вести свои замеры, колеблется влево-вправо.

Он не любил эти маркшейдерские работы – не только потому, что они надолго задерживали его под землей, но и потому, что, пока шли эти измерения, все остальные подземные работы приостанавливались. Движение воздуха от проезжающей вагонетки могло перечеркнуть его замеры, дать ошибку величиной во много футов. Из-за этих приостановок люди ворчали, и Оливера, который подсчитывал их недельную выработку, а значит, и жалованье, могли винить вдвойне. А для нее, если не для него, плохо было то, что, начав очередной этап этих работ, он должен был оставаться внизу, пока не кончит. В прошлый раз провел под землей почти двадцать четыре часа без перерыва.

Он выпал из мира – или, может быть, впал в него, – а она осталась на берегу под нескончаемым солнцем. Десять долгих часов этого солнца до ужина, а затем непредсказуемость, часы сумерек, темноты, позднего чтения, пока наконец он не придет.

Китаец в синей рубахе и сандалиях, со связкой хвороста за спиной, с топором в руке, трусил по тропе ей навстречу, косичка его моталась из стороны в сторону, и она уступила ему дорогу. Он миновал ее, блеснув искоса черными глазами, и по ней прошла дрожь. Люди здесь не были для нее людьми. Не будь Оливера, она пребывала бы тут в полном одиночестве, в изгнании, сердце ее оставалось в той стороне, где восходит солнце.

Бесконечное лето. В конце сентября было жарче, чем в июле. Но жара воспринималась больше зрительно, чем телесно, была скорее наваждением, чем неудобством. Она придавала иллюзорность даже тому, на чем Сюзан сосредоточивалась, пытаясь сделать этот странный мир реальным. Со своей щадящей веранды она видела сейчас там, где раньше была долина, только пустоту – серую, дымную пустоту, куда она вглядывалась, ища пространства и избавления от миража гор, колыхавшихся вокруг, как зримое воплощение зноя. Дуновение ветра, шевельнувшего банальную в своей яркости герань в горшках, принесло призрачный перезвон колокольчиков и утомленно замерло, словно вздох.

Она подумала, не пройтись ли, и тут же отказалась от этой мысли. Слишком жарко там, на тропах. Пес Чужак, будто птица из птичника, зарылся в пыль в тени под верандой. Несмотря на все их усилия, он по‑прежнему был псом Оливера, а не ее. Он вел себя послушно и дружелюбно, но интерес пробуждался в нем только когда приходил Оливер, а без него он часами лежал и смотрел на дорогу.

Глядя вниз сквозь завесу дрожащего воздуха, она увидела на склоне горы дилижанс, вероятно, с почтой. Если отправиться через пять минут, можно прийти в поселок корнуольцев более или менее одновременно с дилижансом. Но почта там в лавке компании, где всегда людно: погонщики, возчики, бродяги, люди в поисках работы; Оливер не хотел, чтобы она имела с ними дело одна. А Юинга, лавочника, она считала человеком наглым. Нет, лучше подождать еще два часа, пока придет Оливер, тогда и выяснится, есть письма или нет. Если начистоту, в эти дни она всегда сначала не в глаза ему смотрела, а на руки – белеет ли в них что‑нибудь бумажное.

Опять колокольчики, совершенно точно. Она обогнула дом – там была впадина в склоне горы, веранда стояла на десятифутовых столбах – и поглядела за угол комнаты Лиззи на вздымавшуюся гору. Видна была тропинка, которой пользовались только погонщики-мексиканцы, доставлявшие вниз дрова, она вилась и пропадала среди земляничных деревьев с красноватой корой. Колокольчики звенели отчетливо, они приближались.

Потом из‑за деревьев показался мул с огромной carga[43] наколотых дров. Уши вниз, морда вниз, маленькие копыта свои он переставлял с обиженной, медлительной неохотой, они чуть ехали на спуске, он весь подался немного назад из‑за тяжести и крутизны, горбя круп и упираясь передними ногами. Колокольчик на шее звенел и бренчал при каждом подрагивающем шаге. За этим мулом еще один, дальше еще и еще, всего их восемь шло друг за дружкой, а позади них старик мексиканец, на голове сомбреро, в руке палка, на шее красный шелковый платок; а следом мексиканец помоложе, помощник, оруженосец Санчо, почти невидимый, почти никто.

Мулы встали. Головы их опустились, уши качнулись вперед, ноздри безнадежно обнюхивали пыльную землю. Вожак раздул бока и мощно выдохнул, взметывая пыль. Дзинь, подал звук его колокольчик. Старый мексиканец теперь держал шляпу в руке, коричневое лицо задрал вверх, подставив солнцу. Стал что‑то говорить по‑испански. Поскольку у Сюзан было пока всего четыре коротких урока испанского с мистером Эрнандесом, помощником Оливера, она уловила только слово leño[44], да и то, скорее всего, потому лишь, что видела, чем нагружены мулы.

Показав на себя, она для верности спросила:

– ¿Para me?

– Si, señora.[45]

– Понятно. Сгрузите их туда, под веранду, я знаю, что мистер Уорд так хотел.

– ¿Como?[46]

Знаками она объяснила ему. Большой мастер актерских жестов, он размашисто надел сомбреро, выдал в адрес Санчо целый залп команд, взялся за одного из мулов и начал отстегивать вьюки. Происходящее вдруг приобрело веселую окраску, какое-никакое, а событие, оно так оживило летаргический день, что Сюзан сбегала в дом за блокнотом и принялась зарисовывать их за работой. От вида растущей кучи дров, напомнившей ей поленницы, которые ее отец устраивал в октябре промеж двух дубов у овчарни, ей, как иному воображение рисует картины тайного порока, представилась франклинова печь в доме, отполированная, будто произведение искусства, и ожидающая часа, когда все это солнце наконец уймется и миссис Оливер Уорд сможет проводить с мужем долгие вечера у открытого огня, самое лучшее – под завывание зимнего ветра. Она ведь едва не стала иллюстрировать “В снежном плену” Уиттьера, и жаль, что не стала.

Разгружали и укладывали дрова три четверти часа. Когда дело было сделано, Санчо исчез, испарился, стал одним из мулов, стоящих на трех ногах и подогнувших для отдыха одну заднюю. Ей представились болячки на его холке, похожие на больные места под загривками мулов, полоса вдоль спины и три-четыре полосы вокруг ног, как у некоторых из них, – можно подумать, у них у всех в предках были зебры.

Старый мексиканец опять снял с головы шляпу. Кто его знает, какое Сюзан произвела на него впечатление, стоящая на высокой веранде в своем платье с горлом, с брошью чуть ниже шеи, розовощекая, с блокнотом в руке. К тому времени все про нее знали, что она рисующая леди; многие встречали ее на тропах с блокнотом и табуреточкой.

Он что‑то проговорил. “¿Como?” – спросила она, копируя его вопрос, и его ответ ее подкосил: она не поняла ни слова. В конце концов сообразила, что он хочет получить заработанное. Сколько? ¿Cuanto? Они высчитали друг для друга вслух и на пальцах: cinco pesos[47]. Но, сходив за кошельком, она не могла придумать, как передать ему купюру. Он стоял на десять футов ниже, под верандой было круто, и поднялся ветер. Если купюру отнесет в заросли, он может ее и не найти. Старик понял мгновенно. Оперным жестом он развязал шейный платок, скрутил его в комок и кинул ей.

Сюзан инстинктивно сделала движение, чтобы поймать, но тут же отдернула руки. Платок упал на пол веранды. Она смотрела сверху на старика, вытянувшего оголенную коричневую шею с глубокими складками, где темнела грязь, смешанная с трудовым потом.

– Лиззи! – позвала Сюзан.

Лиззи вышла из двери кухни, и восхищение старого мексиканца удвоилось. Еще одна красавица. Дом инженера, видать, ими полон. Открыв кошелек, Сюзан сказала:

– Лиззи, поднимите платок, пожалуйста.

Лиззи подняла платок, Сюзан положила в его середину пятидолларовую бумажку, Лиззи сложила его, связала углы и бросила старику в протянутую руку.

– Gracias, much’ grac’[48], – сказал он и что‑то еще добавил. Он стоял в ожидании и смотрел снизу вверх.

– Я не поняла, – сказала Сюзан. – Что вы хотите? ¿Que..?

Он выставил перед собой руку и, восхищенно опустив глаза на ладонь, другой рукой показал, будто выводит на ней что‑то.

– Мне сдается, он рисунок ваш поглядеть хочет, – сказала Лиззи.

Неохотно, надеясь, что он не дотронется пальцами, она повернула блокнот так, чтобы он видел. Рукой ему было не достать, он тянул шею и щурился от солнца. Повинуясь побуждению, Сюзан вырвала лист, показала жестами, что дарит ему рисунок, и выпустила его из рук. Листок плавно понесло ветром, и старик рьяно бросился за ним и выхватил из кустов бакхариса. Восхищению его не было предела, он только что не целовал свои пальцы. Шедевр!

– Por nada[49], – только и умела она сказать в ответ на его россыпь благодарностей, и он получил от нее сердечнейшее adiós[50], когда привел в движение Санчо и прочих мулов, после чего они, обогнув дом, вернулись на тропу. Напоследок она увидела, как старик идет, благоговейно прижав рисунок к груди, точно священную реликвию.

Она ощутила разлившееся тепло, как бывает, когда сделаешь благое дело для бедных; ей понравилось его восхищение, хоть и вызвало улыбку; было чувство, что у нее появился друг. Вообще‑то ее слегка уязвило замечание одной изкорнуоллских жен, которое ей как нечто забавное передала Лиззи: “Миссус мистера Уорда что хошь тебе нарисует, но на что еще‑то она годна?” Она сказала себе, что мексиканцы, сами более живописные, чем молочно-бледные корнуольцы, лучше понимают значение изобразительного искусства.

Но что бы она делала, не будь рядом Лиззи? От мысли, что пришлось бы взяться за платок самой, по ней пробежали мурашки.

– Давайте передохнем немножко, Лиззи, – сказала она и прислонилась к дереву.

Лиззи, сидевшая на массивном корне калифорнийского лавра с распущенными темными волосами и самодельной буквой A[51] из красной ленты на груди, перестала смотреть на невидимого Артура Димсдейла взглядом, которому пыталась придать выражение виноватой страсти. У нее было развитое женское тело и красивое лицо с выпуклыми скулами, прямым носом и прямыми, густыми, строгими бровями. Но бесстрастное само по себе. Ей трудно было изобразить гордость и безрассудство Эстер Принн, и Сюзан не могла объяснить ей суть дела полностью, не рискуя навести ее на мысли о своем собственном запечатанном прошлом. Фигура, которую она нарисовала, удовлетворяла ее, корень лавра она успешно преобразила во что‑то готорновское, из темного дерева, но лицо не выходило. За два часа оно каких только выражений не приняло – от каменного, обычно присущего Лиззи, до жутко злобного, – и сейчас она стерла его в четвертый или пятый раз.

Ей не очень хотелось рисовать, но она чувствовала, что должна. Она подписала контракт, деньги были нужны, ей следовало давать рукам и голове занятие – причин было много. Но она предпочла бы вяло сидеть, позволяя смутным мыслям клубиться в голове. Воздух давил, как перед дождем, хоть она и знала, что дождя может не быть еще не одну неделю, а то и не один месяц. Она втягивала, сколько хватало легких, этот воздух, обремененный пылью, плесенью и пряными запахами здешнего леса, и она все бы отдала за аромат сенокоса или за сырой мшистый воздух у ручья над Длинным прудом. Даже звуки тут были сухие и ломкие; звуки, по которым она тосковала, были увлажнены зеленым мхом. Ее опять подташнивало.

Она в задумчивости смотрела на Лиззи, которая, пользуясь перерывом, меняла Джорджи подгузник. Мальчонка извивался, крутился и гулил вовсю, хватаясь за ленту, приколотую к маминой груди, но она взяла сына за щиколотки, поддернула в воздух его задницу и ловко сунула под нее сухой подгузник из мучного мешка с выцветшей фирменной надписью. Двумя быстрыми движениями закрепила ткань. Не улыбаясь, пощекотала ему голый пупок и положила сына обратно в ящик. А чего с ним цацкаться, с этим карапузом, лишенным отца; он уже, кажется, в какой‑то мере перенял у матери ее стоицизм. Он мирился с тем, что предлагала жизнь, и не жаловался. Его плач Сюзан слышала всего пять-шесть раз.

Что‑то в Лиззи было трагическое. То ли катастрофический брак, то ли предательство, подстерегшее хорошую девушку. Да, Лиззи правда была хорошая – бабушка, при всей своей утонченной благовоспитанности, не могла этого отрицать, как бы ни был зачат Джорджи. Но однажды, когда она спросила Лиззи, не будет ли ей легче, если она расскажет о своей жизни, та коротко ответила: “Лучше про это не надо”.

За тысячи миль от друзей и родных, лишенная мужской поддержки, она терпеливо сносила тяготы жизни. За работой часто пела сыну песенки, и голос был вполне счастливый; но однажды, баюкая его, начала было “Bye Baby Bunting”[52] – и осеклась, как будто услышала стук в дверь.

У нее были комнаты внутри головы, куда она старалась не заглядывать. Но к ней очень хорошо относились корнуолки, заходившие в гости, а в другом обществе она, по всей видимости, и не нуждалась, была явно не так одинока, как ее хозяйка. Сюзан спрашивала себя, чем объясняется ее собственное недовольство: слабостью или всего лишь большей чувствительностью? Имеется ли в людях из рабочей среды что‑то затверделое и бесчувственное, ограждающее их от того, что ощущают тоньше организованные натуры? Если вдруг Джорджи умрет, будет ли Лиззи так же подавлена, апатична, повергнута в отчаяние, как Огаста до сих пор, – или поднимется утром, поддержанная некой грубой силой, разожжет огонь, приготовит завтрак и примется за прочие обычные дела?

Сюзан не в силах была себе представить, каково это – понять, что твой муж подлец, и решиться от него уйти. А жертвой соблазнителя она уж вовсе не могла себя вообразить. Никакой возможности хотя бы отчасти проникнуться чувствами женщины, которая носит ребенка, презирая будущего отца. Но об ощущениях, которые испытываешь, когда носишь ребенка, она уже имела некоторое представление: у нее два раза не пришли месячные. Тошнота висела на краю ее сознания, как туман, повисший вдоль гребня, но не скатывающийся вниз.

Что если бы у нее не было мужа? И пришлось бы проходить через все одной, в этих примитивных поселках, вдалеке от всего милого сердцу и оберегающего от напастей. В ее мозгу вспыхнуло в увеличенном виде, словно пластинку вставили в волшебный фонарь: светловолосая голова Оливера, тронутая красноватым утренним солнцем, опускается в яму Кендалловой шахты под стенание медлительных колес. Что если он не вернется после одного из своих спусков под землю? Порванный трос, обрушение, взрыв, “мертвый воздух” – любая из десятка опасностей, которым он подвергается каждый день. И что тогда? О, домой, домой! Немедленно. Бедная Сюзан, поехала к мужу на Запад, трех месяцев не прошло – и он погиб. Нет, не верится мне, что она снова выйдет замуж, она довольно поздно за него вышла и очень его любила. Мне думается, она возобновит свою карьеру, будет тихо жить в Милтоне в доме отца, принимать у себя, как прежде, старых нью-йоркских друзей. Ее дорогая подруга Огаста, тоже перенесшая жуткую утрату, родит еще одного ребенка, он будет всего на несколько месяцев старше ребенка Сюзан. А у ее сестры Бесси уже двое, до них полмили ходу, даже меньше. Дети смогут расти вместе, они будут неразлучны.

Она ужаснулась тому, что в этой фантазии было что‑то манящее. Нет, нет, Оливер бесконечно ей дорог, ей не пережить его утрату. И все же, все же – как было бы чудесно оказаться дома, где можно побеседовать по душам с женщиной – с мамой, с Бесси, лучше всего с Огастой. Она почти завидовала Лиззи, у которой были эти жены корнуольцев, хоть грубое, но общество.

Лиззи подняла голову, и на секунду Сюзан увидела в ее лице то, что искала все утро: вспышка вскинутых вопрошающих глаз, безоглядная дерзость распущенных волос. “Стоп, замрите! – скомандовала она. – Вот так и оставайтесь”. Но не успела взять карандаш и блокнот, как Лиззи, глядя промеж стволов, сказала:

– Мистер Уорд идет, а с ним еще кто‑то.

– Тогда прекращаем, – сказала Сюзан и встала. – Боже мой, почему вдруг?..

Испуганная – не случилось ли что, – поспешила к калитке, но, встретив его там, увидела, что он расслаблен и весел, в своей рудничной одежде, но не испачканной так, как если бы он провел утро под землей. Темноволосого молодого человека, который пришел с ним, звали барон Штарлинг, он был инженер и приехал из Австрии. Они зашли только для того, чтобы Штарлинг переоделся для спуска в шахту.

Поднимаясь с Оливером на веранду, Сюзан бросила на него многозначительный взгляд. “Не в моей спальне, – говорил этот взгляд. – В той комнате, пусть она и заставлена сундуками”. Но он повел барона прямиком к спальне, жестом пригласил его войти и закрыл за ним дверь.

– О, ну почему ты его туда пустил? – упрекнула она его вполголоса.

Оливер посмотрел на нее удивленно.

– А где еще он мог бы переодеваться?

– Не в моей же спальне!

Он нахмурился, не сводя с нее глаз. В нем зримо стало нарастать упрямство, но она была слишком раздосадована, чтобы обращать на это внимание.

– Извини, – сказал он наконец. – Я, честно говоря, думал, что это наша спальня.

Она вышла с ним на веранду сердитая, еще и отповедь получила, и тут появился барон в одежде Оливера, которая была барону велика и придавала ему нелепый вид: рукава закатаны, штаны подвернуты, похож на девицу, одетую по‑мужски. У него были густые темно-каштановые волосы и огромные карие женские глаза, и он одарил ее улыбкой, которую, подумалось ей, наверно, считал полной обаяния.

– Благодарю вас, – сказал он. – Теперь я лучше подготовлен.

– Не стоит благодарности. – Она перевела взгляд на Оливера – тот хмурился, присев на перила веранды; и, чувствуя себя обреченной на гостеприимство такого рода, что ее личный уголок не защищен от вторжений, что ее жилище доступно любому пришлому инженеру или геологу, она спросила его: – Перекýсите перед спуском?

– Мы разделим на двоих то, что у меня с собой. Нам надо в забой, пока там пусто, пока люди едят. – Он смотрел ей в глаза, улыбаясь так, будто знал, что улыбка будет истолкована превратно. – Может быть, предложишь нам чаю, когда вернемся?

– Конечно.

Они пошли по тропе к Кендалловой надшахтной постройке, а она ринулась в дом писать негодующее письмо Огасте. Я не в силах тебе передать, до чего меня оскорбило появление чужого мужчины в моей спальне. Если такое нам предстоит часто, нужно безотлагательно обставить нашу свободную комнату.

Оливер и барон вернулись под вечер, пропотевшие от жары в руднике и еще большей жары на тропе. Они сели на веранде, выпили по стакану эля, и она села с ними и тоже выпила, потому что вежливость есть вежливость и эль, она слышала, помогает от тошноты.

Некоторое время мужчины обсуждали способы установки крепей в разные породы, и она молчала. Но затем барон повернулся к ней и, желая включить ее в разговор, похвалил дом и открывающийся из него вид, а после этого почтительно заметил, что слышал о ее выдающихся художественных дарованиях, и извинился, что по невежеству своему пока еще не знаком с ее работами. Оливер сходил в дом, принес “Скелет в броне”, “Очажный кран”, несколько старых номеров “Скрибнера” и детского журнала “Сент-Николас” и положил все это Штарлингу на колени. Штарлинг был очарован. Он превознес ее умение вложить столько чувства в позу, в наклон головы. Она вынесла свои доски к “Алой букве”, и Штарлинга позабавило сходство Димсдейла и Эстер Принн с Оливером и Лиззи. Она потребовала от него критики, и он отважился заметить, что одна из фигур выглядит немного скованной; она восприняла это замечание чуть ли не с энтузиазмом.

Теперь пришел черед Оливеру присутствовать при чужой беседе. Сюзан с бароном рьяно прослеживали связь между живописцами Дюссельдорфа и художниками Гудзонской школы, обсуждали плюсы и минусы обучения изобразительному искусству за границей, в гуще культурных традиций, отличных от твоей собственной и, конечно, куда более богатых, чем она. Сюзан сожалела, что не имела такой возможности – пока еще не имела; барон, однако, заверял ее, что единственное, чему американец может научиться за границей, это техника, что он должен быть верен темам Нового Света, иначе его искусство потеряет подлинность. А ее искусство – не потеряло. Эти рисунки могли быть выполнены только американской рукой. В них есть понимание. Есть восприимчивость к местному характеру, ландшафту, одежде и даже, да, к чему‑то в лицах.

В какой‑то момент Сюзан, поняв, что уже довольно поздно, подняла глаза на Оливера и задала молчаливый вопрос, на который он дал молчаливый ответ.

– Вы разделите с нами ужин – наш очень простой ужин? – спросила она барона. Тот с восторгом согласился. На минутку в дом дать указание Лиззи, и вот она опять на веранде, беседует.

Ужинали оживленно – туда-сюда летали мнения, напоминания, признания, открывалось сходство во вкусах. Штарлинг был не только подкован в искусстве, он был и начитанный человек. Ему очень нравился Генри Джеймс, он цитировал Гете, он развивал теорию, что американская повесть – самобытный жанр, совсем другой, нежели немецкая Novelle. Он моментально перевел разговор с Теодора Шторма, которого Сюзан не читала, на Тургенева, которого читала. Он постарался объяснить ей точный смысл немецкого слова Stimmung[53]. Слушая его, она устыдилась за Оливера: он плохо помыл руки перед ужином, на большом пальце у него темнело пятно.

Когда Лиззи убрала со стола, они опять вышли было на веранду, но там оказалось прохладно. Поэтому молчаливый Оливер развел огонь во франклиновой печи, и они просидели еще два часа, разговаривая о турецко-сербских сложностях, из‑за которых Австро-Венгрия, а значит, и барон, может втянуться в войну, и о репутации Вагнера, которого, по мнению Штарлинга, перехвалили те, кого интересует не столько музыка, сколько мода.

Оливер сидел, слушал и почти ничего не говорил. Когда барон наконец с сожалением встал, чтобы идти, Оливер зажег фонарь и приготовился проводить его к мамаше Фолл. На ступеньках веранды Штарлинг взял руку Сюзан и поцеловал.

– Никогда, – серьезно сказал он ей на своем почти безупречном английском, – никогда в жизни я и помечтать не мог, что проведу такой вечер в американском поселке рудокопов.

Когда Оливер вернулся, Сюзан все еще сидела у непотухшей печи. Пока его не было, она безрадостно думала, до чего далек он был от разговора, настолько же далек, как в тот единственный вечер с Огастой и Томасом. Как же он ограничен в своих дарованиях! Практика, голая практика. Вот его зять Конрад Прагер – тот, напротив, не упустил бы случая, добавил бы вечеру утонченности, поддержал бы разговор о книгах, картинах и музыке, он, вполне возможно, читал Теодора Шторма и сумел бы ответить барону на цитату из Гете своей цитатой. Оливер же в таких обстоятельствах умолкал, тушевался. Предательские мысли – но их тут же перекрыла покаянная нежность, и Сюзан твердо решила образовать своего благоверного, приобщить ко всему, чтобы не чувствовал себя лишним. Однако вот он отворил дверь, вошел, поднял стекло фонаря, задул огонь, сел рядом с ней, она открыла рот – и что же произнесла? Похвалила барона.

– До чего же милый человек, – сказала она. – Не знаю никого, с кем бы так просто было разговаривать.

Протянув ноги к огню, он, казалось, задумался. Наконец промолвил:

– Кендалл хочет дать его мне в помощники.

– О, прекрасно! – Но он не отзывался, только вскинул бровь, поэтому она сказала: – Это же хорошо, разве нет?

– Хорошо для приятных ужинов. Не для рудника.

– Почему? Что с ним не так?

– Жидковат, не из того теста.

– Жидковат? Он культурный человек!

– Культура тут ни при чем, я о том, каков он в шахте. – Он расплел пальцы, лежавшие на груди, и показал ей тыльную сторону одной ладони. То, в чем за ужином при свечах ей померещилось грязное пятно, было распухшей, потемневшей ссадиной у основания большого пальца. – Видишь? Если б я вот это не получил, его, быть может, не было бы в живых.

Казалось, он высказал все, что хотел. Сидел сонный и отяжелевший, по лицу пробегали отсветы печного огня. Раздосадованная, она ждала. Наконец сдалась.

– Расскажи мне.

– Мелочь вроде бы, но симптом. Мы были в забое, откуда руду берут, это полость такая по ходу жилы. Там сверху уйма всего, что может оторваться, крепь не поставлена. Надо глядеть в оба. Он нагнулся рассмотреть торец забоя, и тут я вижу – с потолка ему на плечо сыплется. Он должен был почувствовать. Я ему кричу: “Назад!”, что‑то вроде этого, а он? Поворачивается ко мне, в этих больших нежных оленьих глазах удивление, и переспрашивает: “Пардон?” Когда тебе в руднике вопят: прыгай, ты лучше прыгай, вопросы потом будешь задавать.

Он сидел, моргал, глядя на огонь.

– Что дальше было? – спросила Сюзан. – Как ты поранился? Прости, я не заметила.

– Я его толкнул. И прямо туда, где он только что стоял нагнувшись, упал здоровенный кусок. Слегка меня задел.

Он поднес ссадину к губам словно бы для поцелуя.

– Ты спас ему жизнь. Спас, рискуя собой!

– Да нет, такого героизма не было. Но плохо то, что мне пришлось его толкнуть. Невозможно работать с человеком, который оборачивается и интересуется, почему ты на него орешь.

Она сидела тихо. Она не сомневалась после услышанного, что Оливер верно судит о Штарлинге. Она только злилась на условия их жизни, где не было места, кроме разве что высших должностей, как у Конрада Прагера, для людей восприимчивых, способных ценить красоту. Она не спрашивая знала, как бы он ни отрицал, что Оливер поступил героически; и все же ей хотелось, чтобы он лучше умел поддерживать культурную беседу.

Потом он поднял брови, глядя на огонь поверх сплетенных пальцев, и чуть мрачновато проговорил сквозь усы:

– Если ты думаешь, что я потому не буду его рекомендовать, что он в тебя влюбился, то ты напрасно так думаешь.

– Влюбился? Глупости какие!

– Конечно. С первого взгляда. Раз – и готово. – Он повернул к ней сонное лицо. – А что в этом странного? Я тоже так.

Более подходящих слов он не мог бы сказать. Этим он отвел от себя подозрение в ревности, унял ее досаду и вселил в нее уверенность, что она не испытывает ни малейших сожалений. Будь ей доступен Томас Хадсон, она все равно выбрала бы Оливера Уорда. Они сидели, сдвинувшись вплотную, у открытого огня, пока угли не осыпались пеплом, и все между ними было утверждено заново. Бабушка вернула себе свою индивидуальность, отразившись в бароне, как в зеркале. Это была ее первая встреча в поселках и глухих местах, где прошла немалая часть ее жизни, с тонко образованным молодым человеком. Первая, но не последняя, и он не был последним, кто влюбился в ее розовое оживленное лицо, кто чувственно отозвался на ее интерес ко всему, что движется, и особенно ко всему, что разговаривает.

Сомневаюсь, что она снова подняла тему оскверненной спальни. Вместо этого, рискну догадаться, она воспользовалась снова вспыхнувшей нежностью между ними и со всей нерешительностью, какую диктовали эпоха и ее воспитание, сообщила ему, что у него будет наследник или наследница, о чем Огаста знала уже целый месяц.

Что он на это сказал? Теряюсь в догадках. Он не был особенно красноречив ни в каких обстоятельствах. Он был слишком озабочен ее безопасностью и удобствами ее жизни, чтобы его страшно обрадовала эта перспектива в поселке рудокопов, и слишком стеснен денежно, чтобы радоваться такой быстроте. Но он слишком сильно ее любил, чтобы не испытать благоговения и благодарности за то, что она для него сделала, вернее, за то, что они сделали вместе.

Что говорили молодые мужья в 1876 году? Выражали неописуемый восторг – О радость! – уподобляясь Уильяму Кларку, написавшему это в путевом дневнике во время экспедиции с Мериуэзером Льюисом, когда он увидел Тихий океан из устья реки Колумбия[54]? Уж конечно, они не говорили того, что я услышал из уст своего сына Родмана, когда Лия позвонила ему от гинеколога: Вот подлянка!

Нью-Альмаден, 2 дек. 1876 года

Моя милая девочка!

Твое последнее письмо мы получили в дороге, когда отправились в Сан-Франциско по случаю Дня благодарения. Это всего 75 миль, день езды. Я с удовольствием ехала до Сан-Хосе сквозь туман на верху дилижанса, и наш обед в гостинице “Ламойл-хаус” был вдвойне приятен благодаря письмам, которые дал нам Юджин, кучер дилижанса, как только мы вошли в гостиницу. Одно было от тебя, другое из дома, третье от Дикки. У меня было чувство, что мы все вместе едем в Сан-Франциско послеполуденным поездом.

Мистер Прагер встретил нас с экипажем – меня порадовало недовольство разочарованных извозчиков, этих мрачных чудовищ, видом своим и действиями показывающих, что готовы съесть тебя живьем. Фамилия мистера Прагера обманчива. Им с его другом Эшбернером поменяться бы фамилиями[55]… Мистер Прагер учился во Фрайбурге, и, что весьма удачно, двое или трое из его соучеников – Эшбернер, Жанен и, кажется, еще кто‑то – сейчас в Сан-Франциско. Это очень умные люди, космополиты, не склонные к воодушевлению, они не столько раскрываются сами, сколько побуждают раскрыться собеседника. Они много где побывали – в Японии, Мексике, Южной Америке и на каких‑то диковинных островах, которые очень трудно запомнить географически. Мистер Жанен в этом трио играет партию циника. Его труднее всего понять, и этим он завораживает. Мистер Прагер очень красив лицом, и у него чрезвычайно благозвучный голос – ни одного резкого звука.

Мы не были в “веселом Сан-Франциско”, но были, мне кажется, веселы после рудника. Проехались по песчаному берегу ниже Клифф-хауса[56] и через парк. Мне страшно понравилось мчаться мимо длинных пенистых волн, сверкающих на солнце. Вода доплескивалась до лошадиных копыт, полоса моря была насыщенного темно-синего цвета на фоне неба. Погода все время, пока мы там были, держалась превосходная, вечера чудесные, лунный свет смягчался туманом. Мы не сидели сиднем – приемы, ужины и т. д. В Сан-Франциско люди очень сведущи по гастрономической части: блюда, которые мы считаем изысканными, для них обычны. Мы с Оливером мгновенно растранжирили все деньги и перестали транжирить только потому, что ничего не осталось.

Пожалуйста, передай мой низкий поклон твоей драгоценной матери. То, что она меня не забыла, доказывает ее огромную доброту. Мы волей-неволей приходим к мысли, что забыть нас – естественно. Ты не представляешь себе, какая связь у меня возникла с дамами, с которыми я познакомилась в Сан-Франциско: наша любовная память о наших родных домах. Все эти дамы – молодые замужние женщины, последовавшие сюда за мужьями. И у всех один общий опыт, одна общая история – о тоске по дому, о приезде домой и, увы, о странной перемене, когда старое показалось новым и незнакомым. Мне плакать хотелось, когда они говорили со мной об этом. “Мы‑то не забываем, – говорили все, – но у них, когда мы возвращаемся, места для нас уже нет. Мы должны с этим примириться, оставленное позади никогда снова не станет нашим. Наша былая жизнь на Востоке для нас потеряна – нам надлежит устроить новую жизнь для себя здесь”. Это очаровательные женщины, хорошо воспитанные, утонченные, добросердечные и умеющие приспособиться к обстоятельствам. Они куда угодно на свете готовы отправиться, куда только их мужей ни позовут их дела, и совьют там гнездо. Но в каждой я уловила непреходящее нежное чувство к прежнему дому, трогающее до слез ощущение своей инородности здесь. Я твердо настроена не разделять с ними их несчастье. Я чувствовала бы себя потерянной, если бы думала, что этот край увидит мою старость.

Я знаю, что вы оба, и ты, и Томас, растете и вглубь, и вширь. И немножко из‑за этого дрожу, потому что в себе никакого роста не ощущаю, а нельзя же мне дать вам намного меня перерасти. Я страшно боюсь, что вы, когда снова меня увидите, найдете меня заурядной и скучной.

Нью-Альмаден, 11 дек. 1876 года

Дорогая Огаста!

Если, милая Огаста, глаза тебе позволяют, прочти, пожалуйста, это сама и ни с кем не делись.

Я последовала одному из двух твоих советов, касающихся подготовки к грядущему черному дню – тому из них, который относится к уплотнению сосков, – но я не поняла, как ты предлагаешь использовать масло. Втирать его в живот? У меня появляется растягивающая боль – масло облегчит ее?

Я писала тебе, что миссис Прагер дала мне совет на будущее. Я, конечно, ничего в этом не смыслю практически, и звучит это ужасно – но все способы ужасны, кроме одного, на который, как видно, нельзя положиться.

Миссис П. сказала, что Оливеру надо пойти к врачу и приобрести некие защитные приспособления. Они есть у некоторых аптекарей. Звучит донельзя отталкивающе, но примиришься с чем угодно: лучше это, чем естественные методы с их неизбежными результатами. Так или иначе, повредить ничему это не может. Миссис Прагер крайне разборчива, и мне трудно себе представить, что она согласилась бы на что‑нибудь очень дурное, – и ведь для нее, бедняжки, это абсолютная необходимость. Внешне она великолепно женственна и крепка, но на самом деле у нее очень слабое здоровье. Эти приспособления называются “кондромами”, и делают их из резины или кожицы.

Позволь мне рассказать тебе о необычном, что со мной приключилось в Сан-Франциско. Утром в День благодарения я пошла в церковь с мистером Прагером – у Оливера была встреча с какими‑то людьми в городе. Миссис П. нехорошо себя чувствовала и не пошла. Утро было мягкое, тепловатое, склон холма был очень крутой, а воздух очень расслабляющий, как у нас в первую весеннюю мягкую погоду, когда с моря дует влажный ветер. Мы просидели первую часть службы, но из‑за органа я почувствовала себя странно. От его вибрирующих звуков мне сделалось как‑то душно, и впервые во мне проснулся этот внутренний пульс и забился так сильно, что перехватило дыхание. Я сидела между мистером Прагером и мистером Эшбернером. Я подумала, что со мной случится обморок, и прислонилась к спинке сиденья. Все потемнело, и какое‑то время я не помнила себя – не знаю, как долго, но очнулась я с огромными каплями пота на губах и на лбу. Мистер Эшбернер смотрел на меня очень пристально.

И мистер Прагер, и мистер Эшбернер были деликатны и не заговаривали со мной об этом, но по пути домой к нам присоединился мистер Холл, и он жизнерадостно воскликнул: “Не было ли вам плохо в церкви? Мне показалось, вы в обморок упадете. Ты заметил, Прагер?” Мистер П. на это ответил: “Я подумал, что она слегка бледновата, но в церкви было очень душно” – и переменил тему.

Мне самой кажется нелепым, что я так распространяюсь об ощущениях, знакомых любой женщине, – но, по‑моему, это немыслимо странное чувство – этот двойной пульс, эта жизнь внутри жизни…

4

Для моей бабушки теперь настало блаженное время. Многое этому способствовало, не в последнюю очередь – пресловутый двойной пульс. Она прислушивалась к нему, плывя по тихим околоплодным водам. Но было и другое.

Начался дождливый сезон и вновь подарил ей время и перемены. Дни получили разнообразие и бывали волнующими, солнце, светившее до того без устали месяцами, теперь иной раз не показывалось неделю, свирепые ливни охлестывали дом, на веранду летели ветки и листва, гора пропадала, появлялась и опять пропадала в бурной мешанине туч, холмы под внезапным ударом новоявленного солнца волшебно, свежо и зелено вспыхивали. “Долгая сухая жаркая зима”, о которой говорил ей Оливер, осталась позади. На тропы легла пыль, запахи перепревших летних отбросов, которые раньше приносило к ним из поселков, сменил чистый дровяной дым. В лесу и вдоль троп встречалось чудесное: нежданные цветы, венерин волос. Лесные запахи были уже не пыльными и пряными, а влажными и насыщенными, как дóма, как в лесу у Длинного пруда.

В непогоду ее дом был убежищем, каким, она считала, и должен быть дом. В такие дни зрение не позволяло Оливеру работать в его темном маленьком служебном кабинете после половины пятого. Сюзан сидела уже не на веранде, беззащитной перед громоздящейся горой, а внутри, поближе к печке, в маленькой жилой комнате, обшитой секвойей, дожидаясь в дремотной безопасности звука задвижки на калитке и его шагов на веранде. Иногда у них был целый час до ужина, чтобы бездельничать, читать вслух “Скрибнер”, Тургенева или “Даниэля Деронда”[57], приводить в порядок то и это, беседовать.

В январе Огаста благополучно родила, и после этого из ее писем ушло уныние, живой ребенок начал замещать мертвого. Избавившись от тревоги за подругу, Сюзан стала лучше узнавать мужа. Она открывала в нем неожиданное. Он мог смастерить что угодно, он что хочешь мог починить, от сломанной рукоятки разделочного ножа до просевших столбов под верандой. Не вдаваясь в обсуждение причин, он соорудил для свободной комнаты кровать, скамью и комод, начал мастерить колыбель, которую можно будет подвесить к потолку веранды. Из мексиканского поселка принес шкуры койота и лесного кота, обработал их и сшил подстилку, чтобы лежала около их кровати и младенец, когда придет время, мог на ней ворочаться, ползать и играть.

Но Оливер был не только рукастым, каким и положено быть инженеру. Он обнаружил и совсем неожиданную тонкость вкуса. Его соображения об убранстве дома до того часто оказывались верными, что она изумлялась. Он мог, не придавая этому ни малейшего значения, даже сам немного смущаясь, составить прекрасный букет из диких цветов с небрежной сноровкой, посрамлявшей ее самые кропотливые ухищрения. Он водил тесную дружбу с растениями: все, что приносил из леса, росло так, будто только и ждало пересадки в их двор.

И даже с литературой было похоже. Она хотела поговорить с ним про “Даниэля Деронда”, о котором они с Огастой, читая роман одновременно, вели болтливую и, должен признаться, скучную переписку. Но Джордж Элиот ему по вкусу не пришлась. Он сказал, что она хочет быть и писательницей, и читательницей: не успела сотворить персонаж, как начинает на него реагировать и судить его. Тургенев – тот, напротив, держится вне своих историй, предоставляет тебе реагировать самому. После этого разговора Сюзан в очередном письме Огасте смиренно скорректировала свое суждение.

У них бывали гости – не часто, но не так уж и редко. Мистер Гамильтон Смит, один из партнеров Конрада Прагера и инженер-консультант рудника, принял приглашение поужинать, чем заставил ее в панике ринуться в мексиканский поселок за говядиной, ибо мистер Смит был из тех самых великих завсегдатаев сан-францисских ресторанов. День был “богатый” – день жалованья, – и весь поселок пьянствовал. Помощник мясника, которого она сумела выманить из Hosteria de los Mineros[58], отрезал ей кусок говядины, пространно заверяя ее, что это праздничный кусок, а берет он как за обычный. Оливер, узнав, куда она ходила одна, был расстроен, но ужин удался, а после ужина мистер Смит предложил Оливеру показать ему свои записи, карты, чертежи насосных станций, все, чем он занимался, и они два часа провели над всем этим – “почти как если бы ты показывала то, что сделала за год, мистеру Ла Фаржу, но только более доброму и великодушному”. Будь управляющим рудника не мистер Кендалл, а мистер Смит, они бы чаще наведывались в асьенду.

В конце февраля, когда склоны холмов запестрели от люпина, маков и голубоглазки, на несколько дней приехала Мэри Прагер. Цитирую из бабушкиных воспоминаний: “Она сочла место идеальным. Долина, меняющаяся час от часу, облака вдоль основания гор, подобные боевым порядкам, которые формируются, бросаются в атаку, рвутся, наталкиваясь на препятствия, рассекаются на неистово летящие клочья и ленты; горные вершины, которые закат окрашивает в неописуемые цвета, и ближние холмы, переливчатые, словно разрезной бархат. Она расхаживала по веранде, улыбаясь сама себе; она прикладывала нежные руки к моему домашнему хозяйству. Я думаю, наш простой образ жизни дал ей отдых после светской безупречности, которой она поставила себе целью достичь, выйдя замуж за человека, чья жизнь ее требовала; ведь она тоже была дочерью фермера, и, полагаю, ей, когда она устраивала свои изысканные маленькие ужины, приходилось спрашивать мужа, какое вино подавать к какому блюду… Они с Оливером подшучивали друг над другом, как водилось в семье Уордов; а когда она увидела невестку-рисовальщицу за усердной работой – в более привычном для себя состоянии, чем в городе, где невестка под воздействием вечернего платья и вечернего общества была избыточно светской особой, – те опасения, что могли у нее быть, мне думается, рассеялись. Она поняла, что прав был ее отец, когда сказал, прочтя наш квакерский брачный договор, что «дело прочное»”.

Перед отъездом Мэри Прагер держала их за руки и высказала надежду, что они будут избавлены от бродячей жизни, свойственной профессии Оливера. Почему бы им не обосноваться в Нью-Альмадене навсегда? Когда‑нибудь он, возможно, станет тут управляющим; у него прекрасные возможности добиться успеха, не превращая жену в странницу.

Что же касается молодых людей, квартировавших у мамаши Фолл, которых иногда приносило на веранду Уордов в прохладные весенние вечера, – они считали, что Оливеру Уорду привалила редкая удача. Все до одного были влюблены в Сюзан, хоть беременную, хоть нет. Один из них, студент Калифорнийского университета с тоннами непереваренной информации в башке и добрым непрошеным советом любому собеседнику, как‑то раз вечером, спотыкаясь, сошел с веранды и заявил Оливеру, что миссис Уорд больше ангел, чем женщина. “Что позабавило нас обоих, – пишет Сюзан, – но одну из двоих заставило почувствовать себя унылой и старой”.

Это, конечно же, притворство. Ей было тридцать. Оливеру, которого она иногда называла “сынок” и которым порой командовала, – двадцать восемь. Они были счастливей некуда. Хотя в Нью-Йорк по‑прежнему потоком шли еженедельные письма, тон этих писем теперь то безмятежный, то взволнованный, то веселый – никакой безысходности, никакой тоски по дому. А время от времени Восток протягивал ей руку и давал знать, как сильно она изменилась всего за полгода с небольшим.

Приехал Хауи Дрю, паренек из Милтона, возжелавший найти на Западе свою удачу; он провел в Нью-Альмадене уикенд, исследуя здешние возможности, и Оливер посоветовал ему двигаться дальше. Сюзан взялась быть для Хауи вожатой, потому что Оливер был занят, и утром они отправились по новой дороге, которую строили китайские кули, к штольне шахты Санта-Исабель. Шли, разговаривали о родных местах, а она глядела мимо его рыжей головы вбок, на безымянные местные цветы, смотревшие на них с кручи. Проходили мимо черных кострищ, где китайцы с косичками готовили себе в полдень чай. От надшахтной постройки доносился звон сигнального колокола, с помоста перед штольней Дэя с грохотом вывалила груз вагонетка. И среди всего этого – Хауи Дрю, который жил в Милтоне рядом, чуть дальше по дороге, сын паромщика, за ним она в пятнадцать лет приглядывала, когда его мать отлучалась. И рядом с ним она сама, уже не Сюзан Берлинг, а миссис Оливер Уорд, бочкообразная из‑за беременности, она вообще никуда бы не шла, если бы не Хауи, она только потому с ним на людях, что он старый друг, почти родня. Знакомое и незнакомое поплыло и слилось воедино, смешалось в нечто странное, как во сне: лицо Хауи Дрю из ее девических лет на фоне горного склона из ее настоящего. Как ветром потную кожу, ее обдало сбивающее с толку чувство: та, кого Хауи принимал как должное, с кем разговаривал, кого отражал, будто зеркало, не была прежней, той, чья подпись стояла под всеми ее былыми рисунками, той, кого она знала. Какова же ее теперешняя индивидуальность? Она понятия не имела.

И еще одно эхо из родных мест: миссис Эллиот, подруга ее тети Сары, нагрянула нежданно-негаданно из Санта-Круза и водворилась среди них на четыре дня. Ее индивидуальность тоже претерпела изменение: в молодости, когда ее звали Джорджианой Брюс, она, трансценденталистка, жила в коммуне Брук-Фарм[59]. Всю жизнь она спасала человечество. Она пламенно агитировала за отмену рабства, за избирательное право для женщин, за спиритуализм, за френологию и бог знает за что еще. Она цитировала “Листья травы”[60] – бабушка предполагала, что она владелица единственного в Калифорнии экземпляра.

В той обстановке она была еще страннее, чем Хауи Дрю: сидела у Сюзан в жилой комнате и рассуждала о Брэдфорде[61], Кертисе[62], Маргарет Фуллер[63], Готорне – Готорне, в то время как в трех шагах от нее, в угловом шкафу, стопкой лежали доски, на которых Сюзан не один месяц старалась претворить прозу Готорна в картинки. С языка миссис Эллиот то и дело слетали имена, названия книг и направлений, которые Сюзан по своему воспитанию считала достойными пиетета – и такие имена, как Уолт Уитмен, вызывавшее укол тревожного возбуждения, – но по виду она больше соответствовала безалаберному Западному побережью, чем интеллектуальной Новой Англии. После Брук-Фарм она новой пары туфель не могла себе купить.

Хотя это видение, эта седовласая Кассандра с пергаментным лицом и сияющими глазами должна была, как может показаться, вызвать отклик скорее у Сюзан, любившей беседу и идеи, занимательной нашел ее Оливер, которому нравились “типы”. При всех своих идеях миссис Эллиот была для Сюзан недостаточно утонченной и потому раздражала ее; а Оливеру она как раз пришлась по душе, потому что была чудачка каких мало.

Однажды вечером взялась исследовать их черепа. Сюзан она нашла восприимчивой и тонко чувствующей, а Оливера, у которого, по ее словам, увесистая макушка, – человеком с могучим интеллектом. Она заставила его признаться, что у него бывают сильные головные боли, и проинструктировала Сюзан, что ей надо, когда увесистая макушка разболится, очень медленно лить холодную воду на определенное место – вот сюда, вот на эту шишку. Оливер фыркнул. Почему не приставить к этой башке пистолет и не покончить разом?

Эксцентричная, но не дура, она всколыхнула их тихую рутину. Напрочь лишенная юмора, заставляла их покатываться со смеху. Неопрятная, как отшельница, сыпала предложениями по части одежды и домашнего хозяйства. Сама явно беспечная мать, без конца рассуждала о Предстоящем Событии и донимала Сюзан своим всезнайством о том, как готовиться к родам и как рожать. Она обратила взгляд своих ярко-голубых, будто эмалевых глаз на Джорджи, которого прозвали Чумой, потому что он портил все, до чего дотягивался, и привела в смятение Лиззи, сказав ей, что он потому так себя ведет, что его подспудная нежность не находит себе применения. Мальчиков следует поощрять к игре с куклами, чтобы учились заботиться о других и готовились к будущей родительской ответственности, – а обломки кирпичей, если так уж надо бросаться, сами как‑нибудь добудут.

Потребовав себе ткань, она в один миг смастерила тряпичную куклу, которую вложила Чуме в руки со словами трансценденталистской любви. Джорджи – о чудо! – взял ее. После чего подполз к краю веранды и швырнул ее в кусты. Ничего, сказала миссис Эллиот, это придет. Дайте ему время. Слишком далеко позволили ему продвинуться по ложному пути. Но когда в конце четвертого дня она отбыла, Джорджи все еще кидал тряпичную куклу в кусты, и Лиззи призналась Сюзан, что она вообще‑то не против. Пускай кидает – значит, самый что ни на есть мальчик.

“Приезжайте, приезжайте в Санта-Круз!” – сказала миссис Эллиот, прощаясь. После Великого События, когда Сюзан получит отдых и пожелает тишины, чтобы сосредоточиться на полезных для крохотной несформировавшейся души воздействиях, ей следует привезти дитя в Санта-Круз, где оно будет пробуждаться и засыпать под шум моря. Это смягчит его резкий мужской темперамент, если родится мальчик, и укрепит ее способность к любви и преданности, если девочка.

Хотя Сюзан не стала бы называть бывавшую у нее публику вдохновляющим обществом, ей не было ни одиноко, ни скучно. Несмотря на видимое смятение, с которым она восприняла идею Мэри Прагер, чтобы они нацелились на пожизненное пребывание в Нью-Альмадене, она испытывала громадное удовлетворение от того, как хорош был Оливер в своей работе. Его изыскания позволили определить с точностью до фута, где прокладывать штольню шахты Санта-Исабель, его карта рудника мало-помалу кропотливо наращивалась и заслужила похвалу мистера Смита, который сказал, что ничего лучшего в этом роде не существует. Невзирая на возможные следствия этих достижений, Сюзан хвалила мужа Огасте: всего лишь за год он промерил самый большой и замысловатый рудник на континенте. Она старалась не обижаться на него за работу допоздна и по воскресеньям, а когда ему отказывало зрение или накатывала головная боль, охотно читала ему вслух то, что он считал необходимым изучать, – труды по сооружению сводов, отчеты о рудных районах в бассейне реки Колорадо, технические журналы, полные жутчайшей алгебры. В те промежутки, когда он был ее беспомощным слушателем, ей обычно удавалось ввернуть какое‑нибудь свежее стихотворение Томаса Хадсона или его эссе из “Старого шкафа”, и она всякий раз потом отчитывалась Огасте, что он был глубоко тронут.

Ее собственная работа ее не удовлетворяла, но чем ближе подходил ее женский срок, тем усердней она трудилась, хотя едва десять минут могла высидеть на стуле. Она была не из тех, кто оставляет хвосты. Труд, продвижение и незыблемость контракта – три заповеди Америки – сошлись и сплавились в ней с доктриной утонченности и культом живописности. Она была некой помесью колибри и экскаватора. Доски к “Алой букве” отправились на Восток в марте.

Приятно было бы увидеть, что эти рисунки, выполненные в изгнании и вопреки трудностям, стали ее триумфом как художницы. Но нет. Это довольно заурядные иллюстрации из тех, что сегодня, в эпоху факсимильного репродуцирования, выглядят несколько устаревшими. Как она ни тянула фигуру дедушки, единственного мужчины, который ей позировал, ей не удалось претворить его в мучимого совестью пастора. Что же касается Лиззи, она выглядит скорее деревянной, чем страстной.

Так или иначе, сделано, запаковано, послано, контракт исполнен, гонорар обеспечен. Едва Оливер по ее поручению отдал посылку Юджину, кучеру дилижанса, как пришло письмо от Томаса Хадсона. В нем говорилось, что они с Огастой нашли ее письма из Альмадена такими яркими и интересными, что ему захотелось разделить свое удовольствие с читателями “Скрибнера”. Не попробует ли она свести эти письма в очерк? Если ей будет недосуг (по деликатности он умолчал о том, почему ей может быть недосуг), то Огаста с радостью возьмет небольшую компоновку на себя. И нет ли у нее рисунков, которыми можно было бы проиллюстрировать?

– Боже мой, – сказала она Оливеру, – неужели Скрибби в таком плачевном положении, что готов взять меня в западные корреспондентки? Томасу лучше подошел бы мистер Гарт, Марк Твен или еще кто‑нибудь.

– Гарт и Марк Твен не живут в Нью-Альмадене, – отозвался Оливер. – Раз он тебя попросил, значит, хочет, чтобы это сделала ты. Отдохни после родов и займись этим.

– Но я же не писательница!

– Он, видимо, считает иначе.

Она задумалась. Поздно вечером второпях кое‑что написала и показала Оливеру.

– Годится, – сказал он. – Но я бы выкинул про горы, подобные Олимпу, и про стигийские пещеры рудника. Это затаскано, мне кажется.

Смиренно, сама себе изумляясь, она убрала эти красивости, переписала очерк, насколько смогла, в краеведческом духе и отправила. Она вставила туда мамашу Фолл и ее повара Китаезу Сэма, который убил конкурента и был избавлен от петли, потому что жалко вешать такого повара. У него была четырнадцатилетняя любовница, выписанная почтой, – ее, по слухам, послала ему из Китая его настоящая жена, не пожелавшая сама рисковать, когда Сэм ее позвал. Сюзан вставила в очерк рождественский обычай корнуоллских шахтеров, которые ходили по домам и распевали рождественские песни: эти “грубые малообразованные люди” так пели по голосам, словно все родились в семьях хормейстеров. Она вставила весь местный колорит, какой ей вспомнился, до последнего яркого лоскута, и все равно боялась, что Томас возьмет материал по дружбе, а не потому, что он хорош.

У меня нет доказательств, но думаю, что предложение написать этот очерк завело бабушку, стимулировало. Ей очень важно было знать, что он удался. Это продемонстрировало бы, что ее карьера не усохла из‑за брака, а наоборот, расширилась. Ей хотелось расти, как, по ее представлениям, росли Томас и Огаста и как, она была уверена, рос на свой лад Оливер благодаря работе на руднике. Но от мысли, что она появится на соседней странице с Кейблом, Нейдалом[64] или еще кем‑нибудь из авторов “Скрибнера”, она холодела: вдруг ее очерк на поверку окажется неудачным, слабым?

Ей необходимо было знать. И за два вечера она написала еще одну маленькую вещицу о фиесте в День независимости Мексики в сентябре с двумя героинями в лице томных и красивых сестер мистера Эрнандеса. И отправила с пылу с жару в “Атлантик” мистеру Хауэллсу – судье менее пристрастному, чем Томас. Теперь она, получается, жила в тройном ожидании.

5

Мягкий весенний день, ближе к вечеру, зелень холмов такая нежная, что ей захотелось с них скатиться, как они с Бесси скатывались в детстве с выпасного холма в Милтоне. Вместо этого она переместилась со стула на той стороне веранды, откуда видна долина, на скамью поближе к дороге. От гамака отказалась не одну неделю назад, ей с него было бы не встать без посторонней помощи. Кухонные звуки от Лиззи и стук, который, вероятно, исходил от Джорджи по прозвищу Чума, играющего с дровами, могли быть звуками из маминой кухни. Запах сырости и плесени из‑под веранды был таким знакомым, что казалось, будто ее родные тут, за ближайшим холмом, в десяти минутах ходьбы. Впереди, на фиолетовой от люпина седловине, паслись два белых мула, безмятежные, как два белых облачка на летнем небе.

Пес Чужак выбрался из‑под веранды и отправился по дороге. Это значило, что возвращается Оливер. Через минуту он появился – вельветовые штаны, синяя рубашка, до того похож на фермера, возвращающегося с полей, что мог сойти за ее отца или за Джона Гранта. Он потрепал Чужака за ушами, и пес запрыгал вокруг него, как игривая пахотная кобылка. В кармане рубашки у Оливера она увидела письмо. Лоб и нос у него были красные от воскресной работы во дворе. Она сидела в тихом, спокойном ожидании. Когда он взошел на веранду, подняла для поцелуя улыбающееся лицо.

– О, ты так красиво шагал, – сказала она, – что я с ненавистью подумала, как ты мучился в этом мрачном старом подземелье.

– В полдень я поднялся наружу и неплохо проехался на муле до шахты Гуадалупе.

– Хорошо, я рада. А зачем?

– Помнишь, Кендалл увидел на Сьерра-Неваде подъемник и решил поставить такой в шахте Санта-Исабель, а мне он не понравился?

– Нет, не припоминаю.

– Помнишь, помнишь. Кендалл был недоволен, когда я в нем усомнился. Я тебе говорил.

– Если говорил, то я не усвоила. Я не очень‑то способна такое воспринимать.

– Я думаю, вполне способна. Ладно, неважно. Я знал, тут он работать не будет, потому что… словом, не будет. А он считал, что будет. Ну, я ему доказал. Мы с инженером Смитом его перепроектировали, и, когда Смит в последний раз тут был, я показал Кендаллу. Теперь они хотят его испытать в Гуадалупе, и, если он там будет работать, а он будет, то его поставят в Санта-Исабель.

Для него это была целая речь. Она поняла по этому потоку слов, как много для него значит происходящее. Во всем, за что брался, он добивался успеха. Она видела, как он растет, подобно свободе у Теннисона, “от прецедента к прецеденту”[65], и, гордясь им и желая, чтобы его ценность признавали работодатели, спросила:

– А тебе ничего за это не причитается? Запатентовать ты не можешь?

Он засмеялся.

– И это я от квакерши слышу? Мое время принадлежит компании.

– Даже воскресенья? Мистер Смит с тобой ни за что бы не согласился.

– Он – может быть, но Кендалл думает именно так. Он еще кое‑что сегодня сказал. Хоть он и не в восторге от того, что я доказал его неправоту, он сообщил, что прибавляет мне триста долларов.

– Которые ты честно заработал – и не триста, а намного больше. Ты такое дитя, что все могут на тебе наживаться. Ты, вероятно, сэкономил им тысячи. Когда ты дашь мне мое письмо?

Он потрогал свой карман.

– Письмо? Оно не твое.

– О, фу. От кого?

– От моей матери.

– Можно мне прочесть?

– Оно личное.

– Ну какой же ты странный, – разочарованно сказала она. И увидела по лицу, что он хитрит и скрытничает. – Что ты задумал?

– Неужели нельзя человеку получать личные письма от своей матери? Ты же получаешь от своего старого дружка Дикки Дрейка.

– Ну что ты, Оливер, душа моя, ты можешь их прочесть, если захочешь! Между прочим, он нелепейшим образом влюбился в еврейскую поэтессу Эмму Лазарус.

– Удачно влюбился, она его из мертвых воскресит, как Иисус Лазаря. Когда воскресит, я прочту его письма. О чем я действительно хочу с тобой поговорить, это о надежной помощи с нашим будущим ребенком.

– Да? – сказала она. – И кто это может быть? Знаешь, сколько миссис Кендалл платит своей неуклюжей девице? Ее китайцы и то лучше как слуги.

– Я не собираюсь нанимать тебе китайца.

– Охотно верю. Ты никого мне не будешь нанимать. Лиззи справится.

– Лиззи хватает дел: готовить, вести дом и за Чумой смотреть. Тебе нужен кто‑то для тебя и ребенка.

– Признайся мне немедленно, – сказала она. – Ты задумал какое‑то сумасбродство. Мы не можем выбросить то немногое, что скопили, на…

Непоколебимо спокойный, Оливер сидел на ступеньках и почесывал Чужака за ушами.

– Никакого сумасбродства. Я говорил, что не для того беру тебя к себе на Запад, чтобы поселить в лачуге, и, в общем, сдержал обещание, только за дорогу твою не сумел заплатить. Я не рассчитывал, что ты родишь в этом поселке, но что есть, то есть. Самое меньшее, что мы теперь можем, – это обеспечить тебе уход и поддержку. Мама нашла женщину, которая готова приехать.

– Оливер…

– Погоди. Это не служанка, а леди. Мама за нее ручается. Что‑то случилось с ее мужем, или, может быть, не было никакого мужа. Она в Нью-Хейвене и, можно сказать, на мели. Согласна за жалованье служанки, и еще оплатить переезд. Если ты все не перечеркнешь.

– Оливер…

Она с трудом встала со скамьи. Он подал ей письмо от его матери.

– И мы можем это себе позволить, – сказал он. – Мы можем все, что тебе необходимо. Могли до того, как Кендалл поднял мне жалованье, и тем более можем сейчас.

Она почувствовала подступающие слезы, самой своей физической зависимостью избавленная от сомнений; наклонилась над ним, сидящим, обвила его сзади руками, он неуклюже поднялся, повернулся к ней.

– Оливер Уорд, душа моя, избаловал ты меня все‑таки! – смущенно, потерянно прокричала она в потную шерсть его рубашки.

Ее родичи и Огаста, с тревогой ждавшие вестей о разрешении Сюзан от бремени, которое, вопреки ее письмам, они, похоже, рисовали себе происходящим на полу землянки, беспокоились зря. По меркам 1877 года рождение моего отца было неплохо организовано, должный присмотр удалось обеспечить.

Мэриан Праус приехала 22 апреля, и в тот же день выяснилось, что это приятная, мягкая, чуткая и всегда готовая помочь молодая женщина. А днем позже пришло письмо от Томаса Хадсона: он с радостью готов был купить ее нью-альмаденский очерк с любыми иллюстрациями, какие она предоставит. А еще через три дня пришел ответ от Уильяма Д. Хауэллса, он согласился взять материал о мексиканской фиесте и попросил две иллюстрации на любые темы по ее выбору, по возможности поскорее. Он написал, что помнит их приятную встречу несколько лет назад, и выразил надежду, что плоды ее пера и карандаша еще много раз появятся на страницах “Атлантика”. Вот оно, это письмо, тут на стенке, в рамочке: начало бабушкиной литературной карьеры.

Посреди всеобщих оваций Сюзан села и написала смущенную, извиняющуюся записку Томасу Хадсону, где неуклюже объясняла, как вышло, что ее первая литературная публикация с ее первыми рисунками на нью-альмаденские темы, возможно, будет не в “Скрибнере”, а в “Атлантике”. Она искала ободрения, а получился конфуз. Но по крайней мере она уверилась теперь, что если он и Огаста окажут некоторую помощь, то за публикацию в “Скрибнере” никому из них не будет стыдно.

Едва она заклеила конверт, как начались первые схватки. Оливер, у которого три дня стоял наготове привязанный мул, поехал к шахте Гуадалупе и вернулся с доктором Макферсоном, это был не их местный врач, а тот, которого он знал по Комстоку и которому доверял. Макферсон остался на ночь, на следующий день и на часть следующей ночи и в конце концов принял мальчика, который весил неимоверные одиннадцать фунтов.

У меня имеется целая папка переписки по поводу этих родов, их стадий, трудностей, телесных повреждений, изнуряющих и подкрепляющих эмоций. Иметь со всем этим дело не под силу даже восхищенному внуку. Начать с того, что Сюзан писала эти письма с зажмуренными глазами: ее предупредили, что напрягать их после родов вредно. Во-вторых, они проникнуты каким‑то древним, мистическим и непостижимым женским началом; эти переживания так же темны для меня, как малоразборчив почерк. Помимо прочего, она и тогда, и год с лишним потом называла моего отца “мальчишечкой”. Фу.

Удовольствуюсь поэтому дедушкиной запиской.

29 апреля 1877 года

Мои дорогие Томас и Огаста!

Оливер Берлинг-Уорд шлет вам свои утренние приветы – вернее, слал немного ранее, а теперь тихо спит подле своей матери, которая говорит, что чувствует себя до нелепости хорошо и “слишком счастлива, чтобы вкушать покой”.

Долгие схватки не прошли даром, доктору Макферсону пришлось кое‑что подремонтировать, и оправлялась она не так быстро. Это корнуолки и мексиканки могли выпрастываться стоически и между делом, словно кобылы на пастбище, а этой роженице нужна была поддержка, и она шла от всей округи. Китаеза Сэм прислал шелковый китайский флаг, чтобы было во что заворачивать малыша. Одна из корнуоллских жен принесла стеганое одеяльце, изготовленное на досуге ее мужем, до того ужасающее, что Сюзан и смеялась над ним, и чуть не плакала, а затем твердой рукой убрала подальше от глаз. Но сохранила на всю жизнь – вероятно, оно и сейчас лежит в этом доме где‑нибудь в шкафу. Молодые люди, квартировавшие у мамаши Фолл, открыли столько шампанского, что соорудили и прислали ей букет из пробок в окружении диких цветов, а следом, и пяти минут не прошло, чтобы распробовать шутку, явилась целая охапка роз.

Лежа в жилой комнате – там было теплее и меньше всего сквозняков, – Сюзан могла заглядывать через арочный проем, где висели нож, шпоры и револьвер, в столовую. Когда там шла трапеза, мисс Праус, как услужливая младшая сестренка, то вскакивала, то садилась, то опять вскакивала, Лиззи подавала, Оливер сидел во главе стола, Джорджи по прозвищу Чума колотил по своему самодельному высокому стулу. С “мальчишечкой” (фу) мисс Праус, когда купала его и меняла ему подгузник, обращалась нежно, бережно и ловко. Скромная, мягкая, она с Сюзан вела себя по‑сестрински. Оливер, которого сильно занимали испытания нового подъемника, был заведен и раздвоен, он проводил дома меньше времени, чем им всем хотелось, но Сюзан было хорошо, когда он вечером растягивался с ней рядом и они разговаривали, и даже его привычка курить трубку, лежа в ее кровати, не пробуждала желания его выпроводить. На ребенка он смотрел со священным восторгом и обращался с ним так, словно чуть что, и он разобьется.

К концу третьей недели “мальчишечка” уже качался в своей колыбели, подвешенной к потолку веранды, она летала широко, свободно – миссис Эллиот, думалось им, наверняка бы одобрила. Не то что эти ваши обычные колыбели с их жалкими рывками. Нет, у нас космические волны. Сюзан была твердо намерена обеспечить ребенку лучшее здоровье на свете. Ни малейших простуд, если забота способна их предотвратить. Она хвасталась матери и Огасте, что он с двухнедельного возраста спит на свежем воздухе. (Небольшой сеанс западной похвальбы? От тебя, бабушка?) Разглядывая его, она решила, что он не миловиден (красота была зарезервирована за детьми Огасты), но что в его лице уже проглядывает характер. Глаза, неохотно сообщила она волоокой Огасте, фатально голубые.

Пока она оправлялась от родов, окруженная письмами, подарками и вниманием тех, кто любил ее и о ней заботился, пришел запрос от Томаса Хадсона, как всегда, тонко выбравшего момент, на три иллюстрации к балладе норвежского поэта Ялмара Бойесена. Не без иронии он написал ей, что ее опыт с викингами у Лонгфелло должен позволить ей справиться без моделей; возможно, эта работа станет для нее приятным отвлечением от материнских обязанностей. Она поняла его превосходно: он верит в нее не только как в женщину, но и как в художницу. Так что она усаживалась и одной рукой рисовала осликов и сеньорит для нью-альмаденского очерка, а другой творила синтетическую продукцию, в которой люди утонченные могли бы узреть мужское начало. К ее чести, она посмеивалась над собой.

Еще пуще она смеялась, когда окрепла настолько, что стала выходить для зарисовок из дома и выискивать местный колорит в поселках мексиканцев и корнуольцев и около рудника. Шахтеры и их жены, встречая ее на тропах, должно быть, сводили брови. Вот она идет, инженерская миссус, в саржевом прогулочном платье и большой шляпе. За ней шла мисс Праус, почти такая же леди на вид, толкая коляску с “мальчишечкой” сквозь пыль киноварного цвета – цвета ртутной руды. (Он должен был, так сказать, следовать за своей походной кухней.) Позади мисс Праус тащился паренек, корнуолец или мексиканец, с рисовальными принадлежностями, табуреткой и зонтиком. Люди сходили с тропы, чтобы дать им пройти. Иные, возможно, похохатывали в кулак, когда процессия отдалялась. Но не все и, как бы то ни было, всякий раз не без уважения – не столько к искусству Сюзан, сколько к ее личности.

О раннем Западе бытует несколько предрассудков. Один из них в том, что он был царством своевольной, неподатливой самодостаточности, доходящей до анархии, – тогда как на самом деле крупными его кусками владел восточный и заграничный капитал и управляли боссы с железными кулаками. Другой в том, что он был груб, бесцеремонен, неопрятен и склонен к похабству в отношении всего, что было опрятней, нежели он сам, – тогда как на самом деле никогда и нигде утонченность, особенно женская, не пользовалась бóльшим уважением. Ее уважали, если она была подлинная, и никто в Нью-Альмадене не сомневался, что у Сюзан это именно так. Горняцкие поселки только что шляпу не снимали перед Сюзан Уорд, как будто она была дамой из замка, а не из простого коттеджа.

6

Спустившись по прогретой тропе, они стояли и разговаривали у входа в надшахтную постройку. Трегонинг, машинист подъемника, одарил их сквозь свое окошко ухмылкой, откуда были изъяты все верхние передние зубы. Обычно он сопровождал ухмылку струей табачной жижи из темноты в ее середине, но сегодня надо было вести себя прилично: в шахту спускаются большие шишки. Оливер вошел внутрь, облокотился на ограждение и непринужденно заговорил с ним поверх механизмов.

Мисс Праус, мягкая, грузная и взволнованная на вид, откатила коляску с истоптанной, солнечной, пыльной площадки в тень ближайшего дуба. Но когда Сюзан, издав некий оживленный, вопросительно-прощальный возглас, двинулась в ее сторону, Конрад Прагер спросил со своей снисходительной улыбкой:

– Сюзан, а вы были когда‑нибудь в шахте?

– Никогда.

Она перевела взгляд на мистера Кендалла – тот смотрел на Оливера и Трегонинга, которые беседовали в помещении. Кендалл повернул голову, и глаза Сюзан отскочили от его бесстрастного лица, словно камешки от скалы. Из-за него‑то она и не спускалась ни разу в шахту. Женщинам, он считал, там не место. Шахты предназначены для добычи руды.

– Может быть, это даст вам что‑нибудь интересное для вашего очерка?

На лице мистера Кендалла было так отчетливо все написано, что она повернулась к Оливеру. Он перестал говорить с Трегонингом – стоял и слушал, внешне такой же бесстрастный, как управляющий. Если его зять и управляющий в чем‑то не согласны, ему лучше не встревать. Она понимала это.

– Я там буду мешать, – сказала она. – Да и рисовальных принадлежностей у меня с собой нет.

– А пополнить лексикон? – спросил мистер Прагер.

– Прошу прощения, не поняла?

– Я не имел в виду, что вы могли бы там рисовать. Там слишком темно. Я хотел сказать, что это может дать вам материал, полезный для самого очерка. – На нем была холщовая куртка, карманы оттопыривались – казалось, собрался лежать в засидке на уток, а не осматривать рудное тело, внушающее сомнения. Он спросил: – Оливер, вы не думаете, что жене инженера следует хотя бы раз спуститься вниз – просто чтобы проникнуться еще большей симпатией?

Чуть заметно улыбаясь, приглядываясь к выражениям сразу трех лиц, Оливер вышел из постройки.

– Я, конечно же, не против, если мистер Кендалл не возражает.

– Значит, решено, – сказал Прагер. – И ради семейного взаимопонимания, и ради искусства. Ведь вы не будете возражать, Кендалл?

– Не буду, – ответил мистер Кендалл. Он сказал это без промедления и даже не без сердечности, но Сюзан, с содроганием подставляя голову, чтобы мистер Прагер водрузил на нее шахтерскую шляпу (боже мой, на каких она побывала головах!), обратила внимание на бдительные глаза управляющего и на его губы, сомкнутые нарочито приятным образом. Все же, если он это не одобряет, он не может отыграться на Оливере, ведь все затеял мистер Прагер, а он не только влиятельный специалист по горному делу, но и один из начальников мистера Кендалла.

Ей было жаль, что она не может относиться к мистеру Кендаллу лучше, он и его жена всячески старались проявлять дружелюбие, и он дал Оливеру все возможности хорошо себя зарекомендовать. Всего неделю назад он освободил Оливера от маркшейдерских работ, от которых он устал, и перевел на шахтное строительство, где он мог показать свою изобретательность. Ничего, если вдуматься, кроме доброго отношения вот уже почти год. И все‑таки у нее не получалось по‑настоящему к нему расположиться, и она не знала человека, у которого получалось бы. Какой‑то малости не хватало ему, чтобы быть джентльменом, но не хватало фатально.

Мистер Прагер заправлял ей волосы под шляпу.

– Мы же не хотим вас подпаливать. Без волос вы потеряете половину обаяния.

Ощупывая кромку незнакомого головного убора с гнездом для свечи, она вдруг пришла в смятение.

– А ребенок‑то! Мы надолго туда?

– На час, не больше, – ответил Оливер. – Если мы только в этот забой на глубине четыреста.

– Только в этот, – сказал Прагер. Кендалл молча кивнул.

– Можно тогда отвезти его домой, – сказала Сюзан, обращаясь к Мэриан Праус, и позволила Прагеру помочь ей войти в клеть. Клеть шевельнулась под ее весом, жалобно простонав чем‑то железным. Как птичья клетка висит на веревочке, она была подвешена на тросе над немыслимой глубиной: эта шахта уходила вниз на шестьсот футов, а были и вдвое глубже.

Управляющий зажег свою свечу и снова надел шляпу.

– Можно, Трегонинг, – сказал он.

Звякнул колокол, пыхнул пар, пол пошел вниз, медленно свет сделался серым, еще серее, сумрак, темнота. Цепляясь за руку Оливера, Сюзан запрокинула лицо и стала смотреть вдоль троса на сужающийся квадрат дневного света, слепо глядевшего им вслед. Ей хотелось увидеть звезды, которые, она знала, и днем видны из глубоких колодцев, но звезд не было. Прошло несколько секунд, прежде чем она сообразила, что смотрит не на небо, а на крышу надшахтной постройки.

Квадрат стал уже совсем тусклым и маленьким, воздух был теплый, сырой, и пахло креозотом. Она почувствовала, что дышит ртом. Под колеблющимся светом свечи на шляпе управляющего вверх тянулась полоса желтоватой породы. Чем глубже они погружались, тем уже казалась шахта, стены норовили сомкнуться, стиснуть хрупкую клеть. Если что‑нибудь подастся, рухнет, они все будут вдавлены в каменную толщу, будто окаменелости.

– Все хорошо? – спросил Оливер.

Сплошная тень, он с высоты своего роста, наверно, смотрел на нее; почему‑то она чувствовала, что он улыбается. Он теснее прижал к себе локтем ее ладонь.

– Разумеется, все с ней в лучшем виде, – сказал Прагер. – Она крепкого десятка. Не из тех дамочек, что взвизгивают.

– Я не смею, – пролепетала Сюзан. – Если взвизгну, то буду визжать без остановки.

Их смех успокоил ее. Для них этот спуск в Аид был как по лестнице сойти с этажа на этаж.

Пламя единственной свечи подрагивало, их тени скользили по плывущему вверх камню. Потом камень сменили доски, клеть качнулась, зацепившись за что‑то, Сюзан обмерла, клеть высвободилась, продребезжала мимо какого‑то препятствия. Открылась широкая дыра в стене, тускло высвеченная из кромешного мрака, и в ней она увидела полную руды вагонетку, рядом стоял мужчина, но все это уже, скользя, уходило из глаз, полуувиденное.

– Здорово, Томми! – сказал Оливер медленно уплывающему призраку. – Мы дальше, на четыреста. Подожди маленько.

Дыра уже закрылась, призрак стерся, начиная с головы. Чумазое лицо, белки глаз, желтое пятно света, темное туловище, темные ноги, вагонетка – все исчезло. Вместо досок опять мокрый камень.

– Вот была натура для вашего карандаша, – сказал Конрад Прагер.

– Скорее для кисти Рембрандта.

Ее сердце все еще испуганно стучало из‑за качнувшейся клети; нежданная встреча повергла ее в дрожь. Как будто в доме распахнулась ставня и на ужасный миг внутрь заглянуло дикое лицо, а затем вновь кануло в свою черноту. Жутко было подумать, что вся изрытая гора кишит такими людьми, как этот. Под ее ногами, когда она ходила наверху, под ее табуреткой и зонтиком, когда она рисовала, под верандой, когда она качала младенца, подобные ему существа махали кайлами, бурили скважины, гребли лопатами, толкали вагонетки, опускались в клетях еще глубже, чем она, пробирались ощупью по темным выработкам с муравьиной энергией. От этой мысли по рукам поползли мурашки; словно она вдруг обнаружила, что ее кровеносные сосуды полны крохотных, деловитых, видимых глазу вредителей.

Еще одна дощатая стенка, еще один проход, на этот раз пустой, только с уходящими в глубину рельсами – с парой радиусов, вырезанных из темноты, исчезающих задолго до неведомого центра, к которому их протянули. Отверстие закрылось, они опускались глубже, клеть стонала. Желтоватый камень кончился, теперь пошли мокрые черные поверхности, дававшие зеленоватые отблески.

– Тут начался серпентинит, – сказал Оливер Прагеру.

Ниже, ниже. Воздух все больше давил. Стойкий запах креозота напомнил ей лечебную бензойную настойку, которой она дышала через трубочку.

– Следующий уровень наш, – сказал Оливер. – Что‑нибудь не так?

– Нет. О нет.

Но она была рада, когда в стволе шахты открылся новый проход. Мистер Кендалл, наблюдавший, как поднимался пол, дернул за трос колокола, клеть содрогнулась и с лязгом остановилась. Стон умолк; слышен стал одинокий звук капающей воды. Когда Сюзан с помощью мужчин переступила из клети на неровный пол, Оливер чиркнул о свою одежду спичкой и зажег свечи ей, мистеру Прагеру и себе. Пятно света расширилось, и на сколько‑то вперед ей стал виден крепленый деревом штрек с игрушечными рельсами, сходившимися к невидимой точке, которая была то же самое, что полная чернота. По этому штреку они и пошли – Кендалл впереди, другие двое вели ее под локти. Неизбежно пришла мысль о Данте, Вергилии и Беатриче, а Трегонинг наверху был Хароном этого вертикального Стикса; но, подумав, как глупо эта мысль прозвучала бы, она ее вымарала. Затаскано, сказал бы, наверно, Оливер.

Их тени взбирались по стенам, изгибались, пересекая бревна, растекались, складывались, пропадали, возникали. Кендалл и его тень затемняли то, что было впереди. Она уже промочила ноги, идти по шпалам было трудно, она скользила по мокрому дереву и подворачивала ступни на неровных камнях.

Далеко еще? Как будто она спросила вслух, Оливер сказал:

– Еще совсем немного. Прислушайся, может быть, мы их услышим.

Они втроем остановились, но подошвы Кендалла продолжали стучать. Потом он тоже встал, его свеча повернулась к ним.

– Что такое?

– Прислушиваемся к голосам рудника, – сказал мистер Прагер. – Погодите минутку.

Они стояли. Пламя свечей сделалось почти неподвижным, туннель вокруг них увеличился. Тишина, кап, тишина, кап, кап, затем:

– Слышишь их? – спросил Оливер.

– Нет.

– Приложи ухо к стене.

Она сдвинула шляпу набок и прильнула щекой к мокрому камню.

– Нет, не слышу, хотя… да! Да, отчетливо!

Тук, произнес камень в ее чуткое ухо. Тук… тук… тук… тук. Потом утихло. Она затаила дыхание. Звук возобновился. Тук… тук… тук.

– Вам понятен их язык? – спросил мистер Прагер.

– Это язык? Больше похоже на пульс. Как будто бьется каменное сердце горы.

Мистер Кендалл засмеялся, но Прагер сказал:

– Превосходно, превосходно. Вставьте это в ваш очерк. На самом деле, знаете ли, это томминокеры.

– Кто-кто?

– Томминокеры. Маленькие человечки, они ходят по шахте и стучат по крепи – проверяют ее на прочность. Спросите любого корнуольца.

– Вы меня дразните. А по правде что это?

Оливер наклонился к ней – она почувствовала его теплое дыхание – и повлек ее дальше.

– Это молотки бурильщиков. Они бурят шпуры – взрывные скважины.

Новый звук нарастал в туннеле – отдаленное громыхание. Сквозь подвижные ножницы Кендалловых ног она увидела, как рельсы зарделись огнем, словно в них разгорался пожар. Двойная расширяющаяся красная полоса, светясь, протянулась было к ней и затемнилась, заслоненная. Звук надвигался. Мистер Кендалл повернулся, и Оливер с Прагером потянули Сюзан вбок.

– Вагонетка едет, – сказал Оливер. – Встань к стене.

Звук вспухал, метался от стены к стене, падал на нее с кровли. Ей в панике почудилось, что само сотрясение от колес, едущих по рельсам, может обрушить крепь, и она вмиг и вполне поняла, почему людское племя, всю жизнь проводящее в шахтах, изобрело такие полезные существа, как томминокеры. На ее голое предплечье капнула вода, и она дернулась, сдавленно вскрикнула.

– Тут полно места, – сказал Оливер, не поняв.

Шум и свет приближались, полая гора гудела, свет материализовался в свечу на шляпе и в другую свечу спереди на полной руды квадратной вагонетке. Она подъезжала, вот она уже здесь, прогремела мимо, и когда толкавший ее согбенный человек повернул к Сюзан любопытное лицо, она узнала его: подросток-мексиканец, много раз его видела, брат хромого плотника Родригеса. Лязг, свет, взгляд, и пусто, тусклое сияние движется по балкам кровли, звук гаснет.

– Вот и все, – сказал Оливер и потянул ее за руку.

Но она чуть помедлила у стены и приложила к ней ухо, наполовину убежденная, что стук ей тогда послышался, что кроме этого одинокого малого с нагруженной вагонеткой тут ничего нет, что деловитые человечки, копошащиеся в темноте, – плод ее перевозбужденного воображения. Увидеть напрягающего силы подростка, чье лицо ей знакомо, ей было тягостно и, диковинным образом, страшновато, и она не знала – то ли ей хочется услышать терпеливую морзянку бурильщиков, то ли она уповает на успокаивающее безмолвие камня.

Тук… – сказала ей гора. Тук… тук… тук… тук.

Она позволила повести себя дальше. Впереди темнота размывалась тусклым свечением, сзади свечение быстро поглощалось мраком. В потрясенном, зависимом, почти жалком состоянии она ковыляла вперед, думая, что месяц за месяцем Оливер обследовал и промерял эту пористую преисподнюю, что черная дыра, которая так тяжко на нее давит, всего лишь одна из десятков, всего несколько сот футов из двадцати семи миль. И он все это изучил, он прощупал все это при свете свечи, иные участки по многу раз. В этой давящей тьме, в этом тяжелом воздухе он задерживался на пятнадцать, на двадцать, на двадцать четыре часа без перерыва, в то время как она сидела в доме, ощущая себя покинутой. Неуклюже подпрыгивая и ковыляя сейчас подле него, посмеиваясь над своей неловкостью, она была благодарна большой теплой ладони на ее локте, и то, на что он был способен, наполняло ее испуганной гордостью.

Потом впереди низкая кровля приподнялась, правая стена распахнулась в некий сводчатый зал, стук молотков пошел прямиком через воздух, а не тайным путем сквозь камень. На той стороне пустого промежутка фигуры, которые, склонившись, трудились над боковым участком породы, теперь выпрямились и повернулись; их свечи уставились на пришедших. Позади них три закрепленные свечи горели, как алтарные, на ярко-красной стене.

Пока мужчины разговаривали, наклоняясь обследовать что‑то идущее по стене наискосок, разглядывая образцы породы, которые горный мастер выбирал и показывал им, Сюзан стояла поодаль. Сосредоточенностью группа напоминала ей священнослужителей, творящих обряд. Уразуметь, о чем они говорят, она не пыталась, смутно поняла только, что рудная жила то ли ведет себя не так, как надо, то ли идет не туда, куда надо, и что мистер Кендалл склонен кого‑то в чем‑то винить. Оливером он недоволен или еще кем‑то, ей было неясно, но ее слишком завораживали картины, которые они составляли, блики и отблески от каменных плоскостей и граней, тени, поглощавшие целые углы и закоулки забоя, чтобы беспокоиться об этом сейчас.

Сколько жизни было в лицах шахтеров, до чего красноречивы были позы, в которых они сидели и стояли, дожидаясь, пока боссы покончат с тем, для чего пришли! Какие чудеса творил переменчивый, неверный свет со смуглой щекой, с усами, с белизной зубов, с блеском косящихся на нее глаз! Это было совершенно не похоже на то, что она изображала раньше, ничего общего с ее опубликованной графикой – с прессами для сидра, овчарнями, тихими дорожками, задумчивыми девами, эпизодами из сельской жизни; но эта сцена, контрастная и смутно зловещая, отозвалась в ней. Точно святые в пещере или бражники в темном голландском погребке. Изгиб совковой лопаты давал оловянный отблеск, приводя на ум пивные кружки Тен Айка[66], и даже пуговицы на комбинезонах не были безжизненны.

Она сделала усилие, пытаясь увидеть в мексиканских рудокопах бесплотных мертвецов, слетевшихся к пришельцам, которые явились с вестью из мира живых, – но нет, на тени они не походили. Корнуольцы с их бледными одутловатыми лицами сгодились бы для этой фантазии лучше. Этих смуглокожих даже подземелье не заставило побледнеть; их похорони – они все равно будут яростно живы. Она стояла, запечатлевая их в памяти, чтобы нарисовать позже.

– Так надо было сразу, – услышала она, как мистер Кендалл выговаривал мексиканскому мастеру. – Сразу, при первом подозрении, надо было идти к Уорду или ко мне, а не гадать и не валять дурака. Теперь мы не узнаем, пока не взорвем эти шпуры. Продолжайте.

Кучка горняков зашевелилась, двое-трое сидевших на корточках встали, один из тех, что стояли, потянулся к молотку, прислоненному к стене. Хотя они то и дело переводили взгляды на Сюзан – зрелище в шахте не более обычное, чем единорог, – прислушивались они, конечно, к начальству. Сюзан было ясно, что с Кендаллом им неуютно. Если бы, подумала она, этот участок породы обследовал один Оливер, а затем принял решение и дал указания, они так же споро взялись бы за дело, но с большей расслабленностью в мышцах и, может быть, не безмолвно, а с шуточками, с шутливыми жалобами. На приказ мистера Кендалла они никак словесно не отозвались, но задвигались очень быстро.

Конрад Прагер, однако, вытаскивал что‑то из необъятного кармана своей охотничьей куртки.

– Как насчет небольшого возлияния – за удачу? – спросил он.

В руке у него была бутылка. Смех пробежал по шахтерам, все оживились.

– Кендалл, прошу, – сказал мистер Прагер, предлагая ему бутылку.

– Без меня, – отмахнулся Кендалл.

Прагер протянул бутылку Оливеру, тот передал ее горному мастеру. Мастер взял бутылку и перед тем, как сделать глоток, повернул темное, с густыми усами, лицо к Сюзан и коротко, но веско ей поклонился.

– A su salud, señora[67], – сказал он и приподнял бутылку.

Следующий, по его образцу, сделал то же самое, и следующий. Все, один за другим, желали ей здоровья, серьезно и без всякого стеснения, даже не улыбаясь. Улыбки начались только когда бутылка вернулась к Оливеру и он, следуя их примеру, поднял тост за свою жену. Дальше Прагер – тот отвесил ей королевский поклон, приложил губы туда же, куда прикладывали все, – как он мог? Как мог Оливер? – но это было правильней, чем отказ мистера Кендалла. Прагер осушил бутылку, заткнул пробкой и поставил на пол. Потом произнес что‑то по‑испански. Мужчины засмеялись. Оливер мимоходом сверил свои часы с часами мастера.

– Ладно, – сказал он, – ответ мы получим завтра утром.

Он предложил ей руку, мистер Прагер тоже. На обратном пути к подъемнику она приостановилась, поднесла ухо к стене и услышала безнадежный перестук молотков – как будто замурованные люди взывали о помощи.

Перед стволом шахты мистер Кендалл дважды дернул за сигнальную проволоку. Они стали ждать.

– Ну, Сюзан, – спросил мистер Прагер, – как вам жизнь в недрах рудника?

– Что мне сказать? – отозвалась Сюзан. – Картины там удивительные, если уметь их передать. Боюсь, мне это не под силу. Но я не напрасно там побывала, нет, не напрасно. Как отражались свечи в глазах этих людей, в какой жуткой пещере они работают, и этот стук сквозь камень, словно погребенные заживо пытаются дать о себе знать! Наверно, мне не следовало увлекаться этой картинностью. Ведь это ужасно на самом деле – правда же? Они так похожи на арестантов.

– На арестантов? – довольно резко переспросил мистер Кендалл. – Они работают не задаром, им платят по выработке, они получают свое каждую субботу. – Он усмехнулся. – И пропивают до воскресенья.

Она испугалась, что каким‑то образом, дав волю своей чувствительности, повредила Оливеру в его глазах.

– Я не имела в виду, что они рабы, – сказала она. – Я только о том, что… под землей, в темноте…

– Некоторые корнуоллские работяги в этой шахте – подземные люди в четвертом поколении, – сказал Кендалл. – Да и ваш муж сколько времени проводит внизу. И он, и мы все. Не дай бог, вы до того расчувствуетесь, что привяжете его к веранде.

Задетая, она не ответила. Оливер и мистер Прагер тоже молчали, явно не желая провоцировать мистера Кендалла, когда он не в духе. Стало слышно, как спускалась, постанывая, клеть, вот она подошла, они шагнули в нее, мистер Кендалл дернул за проволоку, пол толкнулся в ее подошвы. Обида обидой, сказала она себе, однако надо как следует его поблагодарить за то, что позволил ей спуститься. Но в свой очерк о Нью-Альмадене она вставит что‑то, передающее ужас от этого черного лабиринта, и, может быть, она даже прямо задастся в нем вопросом, что это за жизнь, чтó сулит людям Новый Свет, если горняку, который вылез наружу из глубокой ямы в Корнуолле, приходится нырнуть в такую же в Калифорнии, а его дети должны доставлять воду к шахте в десять лет и толкать вагонетку в пятнадцать.

Каменная стена трубообразной шахты ползла вниз, Сюзан всплывала к земной поверхности, запрокинув голову, не в силах дождаться. Воздух, она чувствовала, становился прохладней, стены сделались изжелта-серыми от дневного света, клеть плыла, они поднимались, наконец их качнуло, и стоп, кругом надшахтная постройка, в нее сбоку заглядывает яркий день. Беззубая улыбка Трегонинга побудила ее улыбнуться в ответ; редко кого она так рада бывала увидеть.

Она обнаружила, что вспотела, от прохладного дуновения стянулась кожа. И едва она ступила на твердую землю, как земля содрогнулась, дернулась, будто лошадь, сгоняющая муху. И снова, и снова, и снова, и после затишья еще два раза.

– Гора все еще с вами разговаривает, – сказал Прагер.

– Они что… они что, взорвали заряды там, где мы были?

– Взорвут только в конце смены, – сказал Оливер. – Это, вероятно, в штольне Буша.

– И какие‑то арестанты там гребут лопатами деньги, – сказал мистер Кендалл.

7

– Ты мало что нарисуешь в такую погоду, – сказал Оливер.

– Если не прояснится, просто погуляю.

Дорога была едва видна из‑за тумана, затянувшего гору. Пес Чужак мягкой походкой ушел вперед и пропал шагах в двадцати. Откуда‑то, отовсюду, сверху, снизу доносилось звяканье путевых колокольчиков, и через несколько минут под ней с Оливером материализовался aguador[68]: большое сомбреро, козловые штаны, пегая лошадь. За ним три его мула, на каждом вьючное седло с двумя бочонками воды по бокам, и подъем он одолевал, ритмически всаживая шпоры, негуманным аллюром. Широко улыбаясь, он послал им приветствие: Сюзан несколько дней назад его нарисовала и сделала знаменитым. Первый мул, второй, третий, торопливо миновали их и исчезли, распространив в сером воздухе запах помета.

У бака с водой никого не было, мясные ящики висели на дереве пустые, скособоченные. По ту сторону узкой впадины в туман тыкались крыши и дымящиеся трубы корнуольцев: тут виднелся угол, там конек, похоже на быстрый выразительный эскиз, нарочно как бы недорисованный.

– Спустишься со мной? – спросил Оливер.

– Да, пожалуй.

Идя вниз, они вышли из нависающего тумана. Над противоположным склоном угрюмо выступила Главная улица: почта, лавка компании, пансион мамаши Фолл, контора по найму, дома, поставленные кое‑как, каждый на своем расстоянии от улицы. Не видно ни души, но все трубы испускали дым, и он стлался над землей. Из канавы вдоль улицы, размытой зимними дождями, задом наперед выбралась собака, она тащила кость, оставшуюся, могло показаться, от мамонта, и зарычала на Чужака, который стоял над ней и смотрел. Ни малейшего дуновения не шевелило сухую траву, сухой осот, сухие стебли горчицы, разбросанные обрывки бумаги.

– Неприветливо тут у нас, – сказал Оливер. – Твои рисунки мне нравятся больше, чем то, что на самом деле.

– С тех пор как начала рисовать, я лучше стала ко всему относиться.

– Готова последовать совету Мэри и обосноваться тут на всю жизнь?

Она засмеялась.

– Пожалуй, нет. – Но добавила: – На время – да, конечно, пока работа у тебя здесь.

– Ты изголодаешься по разговорам.

– Мальчишечка мне неплохо их заменит. – Она взяла его под руку, поднимаясь по крутой улице в тумане, покачивая сумкой с принадлежностями для рисования; наверху повернулась к нему лицом и двинулась подле него вприпрыжку. – И мне нравится получать заказы, – сказала она. – В общем, не самую скучную жизнь ты мне устроил. Я довольно долго смогу ее терпеть.

Он бросил на нее странный сухой взгляд.

– Не знаю, будет ли у тебя такая возможность.

– Что ты хочешь этим сказать?

– То, что сказал.

– Говорил с кем‑нибудь насчет другой работы?

– Нет.

– Что же тогда?

– Я не хозяин этого рудника, – сказал Оливер. – Я только работаю тут.

Они шли по вершине пригорка, по Шейкрэг-стрит (Сюзан вставила ее в свой очерк как элемент местного колорита). Строение, где у инженеров был рабочий кабинет, стояло отдельно среди высокой сорной травы. Когда Оливер отпер дверь, из нее вырвался затхлый дух помещения и смешался с наружным воздухом, где тянуло отбросами и дровяным дымом. На Сюзан повеяло застоявшимся трубочным дымом, пылью, гуммиластиком, китайской тушью, костным маслом для сапог, и она стала махать дверью взад и вперед, чтобы освежить воздух.

Оливер встал перед длинным чертежным столом и опустил взгляд на карту, прикрепленную к нему кнопками. Рассеянно наполнил трубку, начал было приминать табак, но прервался, наклонился, провел пальцем по какой‑то линии на карте, снова выпрямился, доуплотнил табак в чашечке большим пальцем. Сюзан словно сделалась для него невидимой, едва он вошел в кабинет. Мысленно он покинул ее, был далеко. Так же, бывало, вечерами запирал за собой дверь и полностью отвлекался от нее, от ребенка, от домашних дел. В какой‑то мере она и сама была склонна к такой сосредоточенности и уважала ее, но до чего обидно было оказаться напрочь забытой, стоять и махать идиотски дверью. Сто раз пыталась вызвать его на разговор о том, что делается у него на работе, но он только хмыкал и отделывался односложными репликами.

Пламя его спички пригасало, вспыхивало, пригасало, вспыхивало, пригасало, пока он раскуривал трубку, не сводя глаз с карты. Затушил спичку, бросил в мусорную корзину. И только сейчас она заметила табличку на стене: распоряжением управляющего курить в кабинете воспрещается.

– Оливер!

Он поднял глаза, увидел, на что она показывает, кивнул и снова стал смотреть на карту.

– Да, Кендалл на днях повесил.

– Но почему? Ты же всегда тут курил.

– Да.

– Боится пожара?

– Нет, – сказал Оливер. – Не думаю, что он очень боится пожара.

– Тогда чего он боится? Так странно выглядит…

– Полагаю, хочет посмотреть, насколько я уступчив, – сказал Оливер.

– Ты хочешь сказать… Оливер, он что, против тебя?

Наконец он посмотрел на нее, пожал плечами, делаясь упрямым, неподатливым.

– Да, похоже на то.

– Чем ты ему не угодил? Мне казалось, все идет лучше некуда.

– Гм-м…

– Скажи мне.

– Ты спрашиваешь, чем я ему не угодил.

– Да. Почему он обратился против тебя?

– Чем я ему не угодил, – произнес он, постукивая по зубам чубуком, притворно стараясь вспомнить. – Ну, может быть, тем, что проделал для него такие тщательные измерения, каких никто еще в этом руднике не делал; или тем, что спас его от большой ошибки с этим подъемником и перепроектировал его так, что он работает; или тем, что наладил насос в штольне Буша.

– Погоди! – взмолилась она. – Как он мог вдруг, ни с того ни с сего, превратиться в твоего врага? Он был абсолютно доброжелателен, он всю доброжелательность проявлял, какая в нем есть. Не далее как на днях он прислал экипаж.

– Я думаю, это миссис Кендалл прислала.

– Она вряд ли так поступила бы, если бы он был против.

– Послушай, – сказал Оливер, – у тебя хватает дел, не тревожься из‑за этого. Я с этим разберусь. А ты живи себе, рисуй свои рисунки и становись знаменитой.

– Но как я могу об этом не тревожиться? Боже мой, это твоя работа, это вся наша жизнь!

– Не настолько все серьезно. Если ты боишься, что он меня уволит, выкинь это из головы. Пока Смит доволен моей работой, уволить меня он не может. Возможно, думает, что если будет мне гадить, то я уйду сам.

– Просто в голове не укладывается, – сказала Сюзан. – Мне казалось, ты справляешься великолепно, и так ведь оно и есть. Но теперь ты говоришь, что он выгнал бы тебя, будь его воля.

– Я не его креатура, – сказал Оливер. – Смит и Конрад меня ему в некотором роде навязали. И поселились мы на холме, а не в асьенде. Они решили, что мы ставим себя выше них. Я знаю, что Юинг, лавочник, всегда так думал, а он у Кендалла главный шпик и лизоблюд. Может быть, потому‑то мне и пришлось раскошелиться на обновление дома. Начинаешь понимать?

– Получается, это с самого начала, – сказала Сюзан. – До чего же мелочно!

– Согласен. А потом я забраковал его австрийца, твоего утонченного друга. Я думаю, миссис Кендалл не прочь была заполучить своего ручного барона, как ей художницу свою нравится тут иметь, хоть эта художница и держится особняком. А еще я оспорил Кендалла насчет этого подъемника и доказал, что он был неправ.

– Но он поднял тебе жалованье.

– Смит так распорядился.

– Вот оно что, – сказала она. – Я могла бы и догадаться. Какой же он ничтожный, подлый маленький тиран!

– Я абсолютно такого же мнения.

– Считаешь, я напрасно спустилась в шахту на той неделе? Понятно было, что он против.

– Кажется, ему не очень понравилось твое замечание про арестантов.

– Но они правда арестанты!

– Да, безусловно, – сказал Оливер. – Я думаю, этим отчасти объясняется, что он не рад присутствию сердобольных женщин, особенно если они пишут очерки в журналы.

– Но ты со мной заодно.

– Да, конечно, и он это знает. Он считает, я слишком запанибрата с рабочими. Они мне что‑то говорят, я слушаю. Он бы хотел так: если я где какой ропот или ворчание услышу, тут же к нему и доложить. И он бы поувольнял смутьянов. Ему известно, сколько тут недовольства.

– Ты мне не говорил. Много?

– Очень много.

– И с тобой делятся, а с другими нет.

– Примерно так. С людьми из асьенды точно нет.

– Получается, на самом деле они не винили тебя, когда из‑за твоих измерений приходилось прекращать работу?

– Да нет, не особенно.

– Я рада. Не хочу, чтобы тебя винили.

– Они знают, кого винить. И кто доносит и докладывает, тоже знают. Тут вся гора заражена страхом и ненавистью. У Кендалла один рецепт: кто открывает рот, кто хоть что‑нибудь себе позволяет – вон отсюда. Двоих-троих для примера выгонит, и все запуганы. На той неделе уволил двоих мексиканцев со строительных работ: на тридцать шагов отошли повесить свой обед в тени. А позавчера Трегонинга, машиниста подъемника на своей шахте.

– Трегонинга? Этого симпатичного, беззубого? Я думала, он тут неотъемлемая часть.

– Так все думали. Четырнадцать лет проработал. Может быть, сам считал, что он неотъемлемая часть, но у Кендалла никто не застрахован. Если он решил кого‑то примерно наказать, он не смотрит, есть тут пригодная замена или нет. Трегонингу ее нет фактически. Он был хороший машинист. Но на днях купил в Сан-Хосе отрезки печной трубы и привез на дилижансе, а Юинг это заметил. Знаешь правило? Покупать только в лавке компании. Кендалл дал ему сорок восемь часов, чтобы убрался с горы. То есть до середины дня сегодня.

– Какая низость!

– Вот именно, черт возьми. Низость полнейшая.

Прозвучал гудок, до того резкий и властный, что показался продолжением самого Кендалла, а не только проявлением мощи компании. Не успел он умолкнуть, как на Шейкрэг-стрит начали открываться двери; пара минут – и по улице уже вовсю шли мужчины с обедами, взятыми из дома. Сквозь открытую дверь она слышала их гортанную речь, похожую на гусиный гогот.

– Ты ничего не можешь сделать? – спросила она.

– Я пошел к нему и стал протестовать, – сказал Оливер. – Он мне ответил, что мое дело – штольня Санта-Исабель, а люди – его забота. Я думаю, он потому так вызверился на бедного Трегонинга, что я к нему хорошо отношусь, и он это знает.

– Оливер, ты должен пожаловаться на него мистеру Прагеру и мистеру Смиту!

– Да? – Оливер взглянул на нее искоса. – Они все одного полета птицы.

– Но они ни за что такого не допустят!

– Кендалл – управляющий, – сказал Оливер. – С точки зрения акционеров, хороший. Рудник приносит хорошие дивиденды. Они не поставят свои доходы под удар только из‑за того, что он уволил машиниста-корнуольца.

– Но ты говоришь, он и тебя не прочь уволить, а это может повредить компании. Сколько ты сберег им денег с этим подъемным механизмом!

– Меня он не уволит, – сказал Оливер. – Просто постарается, чтобы я сам ушел. Назавтра после того, как я говорил с ним про Трегонинга, он велел Эрнандесу повесить эту табличку. Это ведь не значит: нельзя курить. Это значит: смотри у меня, молодой человек.

– А ты стоишь перед ней и куришь!

– Ага.

– А если он увидит?

– Хорошо бы увидел.

– Но вдруг он даст тебе нагоняй?

– Он даст его первый и последний раз.

– Оливер, – серьезно спросила она, – какой нам самим резон оставаться?

– Такой, что я все еще учусь, – сказал он. – Я получаю массу полезного опыта, а опыт – капитал инженера. К тому же никакая другая работа меня не ждет. К тому же тебе тут нравится, и ты не все еще нарисовала.

– Мне бы не нравилось, если бы я знала. И теперь уже не нравится.

– О, да ничего нового, – сказал он. – Просто тяжелый момент прямо сейчас.

– Невыносимо думать, что тебе приходится покоряться этому человеку.

– Покоряться? – мягко переспросил он. – Разве я ему покоряюсь?

Пронзительный семичасовой гудок, вырвавшись на волю, переметнулся через ущелье. На его жалобном излете вошел мистер Эрнандес. Выглянув на улицу, Сюзан не увидела ни единого мужчины – женщина-другая, и только. Ни одного отставшего, кто торопился бы к штольне, к надшахтной постройке, к вагончику. Этим утром опоздавших не было. Шпики, предположила она, донесут: предметный урок, преподанный через Трегонинга и двоих мексиканцев, усвоен. Когда она только приехала, здешний порядок показался ей похожим на военный. Теперь понятно стало, чем он обеспечен.

– Buenos dias[69], – ответила она на негромкое приветствие Эрнандеса. Они условились разговаривать между собой только по‑испански, и беседы их в результате сводились в основном к “здравствуйте” и “до свидания”.

Оливер положил ей на спину ладонь.

– Ты лучше иди теперь. Никаких посторонних в этом кабинете, да, Чепе[70]?

Эрнандес тихонько прищелкнул языком.

– Вы слышали? Он обещал уволить всякого, кто купит у Трегонинга что‑нибудь из его обстановки.

Несколько секунд Оливер молчал, только смотрел на Эрнандеса ровным взглядом.

– А что Трегонинг?

– Что он может сделать? – сказал Эрнандес. – Отдает вещи даром.

Оливер задумался, глядя на Шейкрэг-стрит в грязное окно.

– Вы тут давно, Чепе? – спросил он наконец.

– Шесть лет.

– И ни разу никаких неприятностей с асьендой?

– Нет, – ответил Эрнандес со слабой улыбкой.

– Хорошо, – сказал Оливер. – Еще восемь лет верной службы – и можете дослужиться до такой же награды, как Трегонинг.

– Я слежу за собой, – сказал Эрнандес. – У меня мама и две сестры.

Нечаянно увидев со стороны, как глубоки и жестоки противоречия на руднике, Сюзан почувствовала себя домашней хозяйкой, которая, выглянув в окно своего тихого опрятного жилища, наблюдает за свирепой мужской дракой. До этого она была, как хрупкая вещь, окутана ватой. Каждый взгляд между двумя инженерами был утяжелен смыслами, от которых она прежде была защищена. Она видела обоих только когда они оставляли рудник и управляющего за спиной. Она знала мужа не как инженера, но как верного друга, возлюбленного, слушателя, домашнего мастера на все руки. Рисуя для мистера Хауэллса и “Атлантика” двух сестер Эрнандеса, она изобразила их томными, стройными, семейственными, предлагающими ей, гостье, инжир и местное вино. О том, на каком опасном краю они живут, как сурова их возможная доля, она не задумывалась, плененная их изяществом, их темными выразительными глазами, элегантностью их танца, красотой ребосо или мантильи поверх волос, женственностью движений и поз. Негодуя, она почти жалела сейчас, что отправила эти доски, лучше бы послала что‑нибудь более близкое к правде жизни в шахтерском поселке. Но как бы она могла приблизиться к этим жизням настолько, чтобы верно их нарисовать? Год без малого она в Нью-Альмадене – и видела только его живописную внешность.

– Иди, Сюзан, ступай себе, – сказал Оливер. – Что толку расстраиваться? Так вот на руднике дела обстоят.

– Хорошо, я пойду. – Но положила ладонь ему на руку. Посмотрела на Эрнандеса, улыбнулась ему. – ¿Con permiso?[71] – Он вскинул брови, восхитившись ее лингвистическими дарованиями, и отвернулся, прикинулся глухим. В дверях она сказала Оливеру: – Нас с мальчиком не принимай в расчет ни на секунду. Не поступайся своими принципами.

– Уверена?

– Абсолютно.

– Ладно, поглядим. Может быть, он власть показал и теперь уймется.

Она не стала задерживаться в поселке корнуольцев и не пыталась рисовать, хотя туман уже начал рассеиваться. Пошла прямиком домой мимо бака с водой, где собрались погонщики и мальчишки, где aguador, уже вернувшись после первой возки в гору, заново наполнял свои бочонки. Людские взгляды, когда она шла сквозь них, обычно ей мешали, даже если ее сопровождал Чужак и нечего было опасаться. Теперь, однако, когда она увидела, какими гнилыми нитками сшиты жизни этих людей, она шла сквозь их взгляды с яркой улыбкой товарищества и симпатии, с улыбкой до того непреклонной, что лицу было больно, когда она наконец их миновала. Рассказать подобную историю сейчас, в двадцатом веке, любому американцу, и он непременно захочет знать, как начальству сошло с рук это безобразие. Почему люди не устроили забастовку? Попробуй сегодня выкинуть такой номер, и Объединенный профсоюз горняков свяжет предприятие по рукам и ногам. Помню, однажды связали “Зодиак”, когда мой отец занимал на руднике руководящую должность, – а все из‑за того, что администрация таскала туда-сюда сумки с обедами рабочих, чтобы предотвратить воровство золотоносной руды. “Не подглядывать в нашу раздевалку!” – такой выдвинули лозунг. Комариные укусы, если сравнить; досадные помехи, а не произвол. Что показывает, насколько нам необходимо чувство истории: без него мы не будем знать, как выглядел настоящий произвол. Когда Кендалл начальствовал в Нью-Альмадене, до создания Объединенного профсоюза горняков оставалось полвека, до возникновения Западной федерации шахтеров – поколение; организация “Индустриальные рабочие мира” будет основана только в 1905 году.

Запад моих бабушки и дедушки, приходится мне раз за разом напоминать и другим, и себе, это ранний Запад, последняя обитель свободнорожденного американца. Запад, чьи владельцы живут в Бостоне, Филадельфии, Нью-Йорке, Лондоне. Свободнорожденному американцу, если он работает на одну из этих корпораций, повезло, если у него нет семьи, ибо тогда у него появляется выбор: он может уйти, если его что‑то не устраивает. Если же ты Трегонинг, то тебе повезло, если тебя просто уволили, не проломив при этом башку. И, само собой, когда ты уволен, тебя заносят в черный список. Трегонингу не работать больше на подъемнике, по крайней мере в Калифорнии. Он в итоге окажется на каком‑нибудь ранчо в долине, будет делать непривычную работу за несколько долларов в месяц и жить в лачуге.

“За то, что купил отрезки трубы не в лавке компании!” – скажет кто‑то.

Именно так. Грубая ошибка. Правила ему были известны.

Когда Оливер еще до полудня вошел в калитку, она по лицу поняла, чтó он ей скажет. Он шел быстрой походкой, жестко отстукивая каждый шаг, и прерывисто, с запинкой начал, не доходя до веранды:

– Ну, словом… хочу тебе… мы, похоже… ты готова переезжать?

– Ты уволился.

– Ушел. Уволился – слишком было бы вежливо. Еще немного, и я бы начистил ему физиономию.

– Оливер, я рада! – Она не сомневалась, что рада. Она воодушевилась, вспыхнула, словно это ее оскорбили, ей бросили вызов. Она скорей готова была спуститься с горы с ребенком на руках и без всякого имущества, только с тем, что на ней надето, – хотя надетое выглядело бы безупречно, – чем уступить единую пядь, чем просто даже признать существование Лоуренса Кендалла. – Я не могла бы тебя уважать, если бы ты остался, – нетвердо проговорила она и взялась за его руку повыше локтя, жесткую, как дубовая ветка. Он странно, свирепо оглядывался по сторонам, как будто искал, куда плюнуть. – Что случилось? – спросила она.

– Ха! Что случилось? Он спустился и велел мне взять строительную команду, вывести ее через штольню Дэя и снести дом Трегонинга.

– Что?

– Трудно поверить, да? Вот ровно этого он хотел. Команда сейчас этим занимается, бедняга Чепе над ней начальствует.

– Но снести дом? Зачем? Ради какой выгоды?.. Он уже уволен.

– О, конечно! – сказал он. – Разумеется. Он уволен, ему не разрешили ничего продать. Но этого мало, урок надо вдолбить. Дом Трегонинга был его собственный, другой управляющий, до Кендалла, позволил ему построиться на земле компании за арендную плату доллар в год. Чтоб удержать умелого работника. И вот Кендалл сейчас этот дом сносит и землю саму выжжет. Там уже тридцать китайцев растаскивают доски и все прочее, а корнуолки просто стоят толпой на холме и смотрят. Ни слова не говорят, как будто глядят на повешение. Даже странно, что он всю семью его не повесил или не согнал с горы собаками. Они стоят отдельно, тоже смотрят. Из соседей никто даже заговорить с ними не смеет.

– Надеюсь, ты, душа моя, с ними поговорил. Поговорил, да?

– Да. – Он посмотрел на нее боковым, извиняющимся, беспокойным взглядом, и все у нее внутри стянулось от жалостного сочувствия ему. Она никогда еще не видела его расстроенным. Он был немногословен, он всегда владел собой. Это бесчинство вывело его из равновесия, его трясло, как собаку. Ей захотелось прижать его голову к груди, и качать его, и говорить ему: ничего, ничего, это не твоя вина, ты сделал все что мог, такое зверское место здесь. – Надеюсь, ты не станешь меня упрекать, – сказал Оливер. – Я все деньги ему отдал, что у меня были, двадцать долларов, кажется.

– О, душа моя, конечно, ты правильно поступил! Это было великодушно.

Она цеплялась за его руку, прижималась к его жесткому телу, которое конвульсивно дергалось. Глаза его были расширены, словно он пытался что‑то увидеть в темноте; он со свистом дышал сквозь зубы.

– Знать бы, – сказал он. – Черт, да знаю я. Он не зашел бы так далеко просто ради правила компании или чтоб припугнуть ворчунов. Если б это не был абсолютно рассчитанный шаг против меня, он бы не посмел вот так прийти ко мне и попытаться взвалить на меня грязную работу. До чего же мерзко, бедному Трегонингу из‑за меня так крепко досталось.

– Я почти жалею, что ты, душа моя, его не побил.

– А…

Он дергался и трясся; она не отпускала его.

– Но сейчас, – сказала она, – ты, душа моя, хотя бы можешь все объяснить мистеру Смиту и мистеру Прагеру.

Но он недовольно, брезгливо скривился.

– Пускай Кендалл объясняет.

– Но ты же знаешь, что он скажет!

– Конечно. Неподчинение, возбуждение недовольства среди рабочих. Взбесился и уволился. Очень жаль, многообещающий молодой человек – и такие вредные суждения и такой дурной характер. Да какая мне разница, что он скажет.

– И ты позволишь ему тебя оболгать?

– Я лучше позволю ему себя оболгать, чем буду иметь с ним дело или даже думать про него пять лишних минут. Если они так плохо меня знают, что поверят его лжи, – ну, значит, дело совсем скверное. – Таким же холодным, как у Кендалла, взглядом он прошелся по потолку веранды. – Этот дом, интересно, он тоже снесет? Может быть, мне стоило бы его опередить. Я до вечера успею разобрать эту веранду. Она наша, мы за нее заплатили.

Хотя она знала, что это всего лишь горькая шутка, ей стало зябко: пришла мысль об их собственном отъезде. Сколько у них времени? Сорок восемь часов, как у Трегонинга? Но она не смела спросить, пока Оливер хоть немного не успокоится. Она сказала:

– Пусть он одержит свою ничтожную победу. А ты, душа моя, уходя, будешь знать, что все выполнил, что требовали, и даже больше, и выполнил с честью.

Ну, это бабушка, узнаю. Как там у Мильтона в “Потерянном рае”? Мы проиграли бой. Что из того? Не все погибло. Честь сохранена.

Из дома выглянула мисс Праус с ребенком на плече поверх салфетки, увидела, что у них приватный разговор, и тихонько ретировалась. Но от ее вида на Сюзан навалилась такая гора ответственности и затруднений, что она не сдержалась:

– А как же быть с Мэриан? Ведь у нас, конечно, не будет на нее средств.

Он сумрачно смотрел на нее, ничего не говоря.

– И с Лиззи. Куда она пойдет?

– И с Чужаком, – сказал Оливер. – Ну, ему не так плохо, он может вернуться к мамаше Фолл.

– Ох, Оливер, прости меня, прости!

Она прильнула к нему с плачем. Почувствовала его губы на своей макушке.

– Это ты меня прости, – сказал он. – Это всё я. Мы не так с тобой задумывали.

Она не хотела позволить ему винить себя; стала отрицательно качать головой, не отрывая лица от его груди.

– Нет, душа моя, ты не мог иначе.

– Мог заняться тем, чем занимается сейчас Чепе.

Теперь она отстранилась от него, посмотрела ему в лицо.

– Только не ты! Это ниже тебя! – И немедленно добавила, снисходя к несчастному, загнанному в угол Эрнандесу: – И мы не настолько бедны.

Его глаза, глядевшие в ее устремленные глаза, дрогнули, словно от смущения или стыда, и он, прерывая взгляд, снова прижал ее к себе.

– Ты молодец, Сюзан, – сказал он. – Ты чистое золото.

Вновь она отклонилась, посмотрела на него.

– Сколько нам еще тут быть? Он попробует нас выселить?

– Лучше его спросить. Нет, мы пробудем здесь ровно столько, сколько нам нужно. Тебе еще нарисовать рисунок-другой, а мне доделывать карту, это самое меньшее две недели.

– Доделывать карту? Зачем? Не надо!

– Мне надо.

– Но для чего? После всего, что он…

– Для моего личного удовлетворения, – сказал Оливер.

Ей тут же стало понятно, что в этом он непоколебим. Она может сколько угодно ему возражать – он не будет отвечать. Но карту окончит – карту, которой ему никто не заказывал, которую он вычерчивал в свободное время, ради опыта, – и в день их отъезда из Нью-Альмадена он кинет ее Кендаллу на стол – нет, до этого, пожалуй, не дойдет, он, скорее всего, пошлет ее мистеру Смиту или мистеру Прагеру. Она не понимала этого его упрямства, которое заставляло его мучить себя. Но, так или иначе, он не был мелок, и это она в нем ценила.

– И куда же мы? – спросила она. – В Сан-Франциско?

– То есть к Конраду и Мэри? Вряд ли стоит обременять их этим.

– Я не имела в виду – жить у них.

– Даже если мы поселимся отдельно, они будут чувствовать себя обязанными. А я не хочу их ни к чему обязывать. Да и не по карману нам семейное жилье в Сан-Франциско.

– Куда же тогда?

– Мне надо будет поехать туда одному, – сказал он. – Только в Сан-Франциско у меня есть шанс найти новую работу. А для тебя и ребенка миссис Эллиот, может быть, подыщет симпатичное жилье в Санта-Крузе, что‑нибудь недорогое, в тихом месте и на берегу.

– Ты хочешь сказать – отдельно от тебя?

– Я смогу иногда приезжать на выходные дни.

– Оливер, – сказала она, – нам нельзя так! Ты забыл про шестьсот долларов за “Алую букву”, и я получу еще от мистера Хауэллса и от Томаса.

– Это твои деньги, я не дам тебе их потратить.

– Но если это позволит нам не расставаться!

– Все равно.

Это заставило ее высвободиться и отойти на два шага – так лучше будет спорить.

– Ты готов поселить нас отдельно, в какой‑нибудь меблированной комнате, вместо того чтобы пустить мои честно заработанные деньги на семейное жилье, где мы были бы вместе?

Упрямое, гордое лицо. Казалось, эти губы и железным ломом не разомкнуть. Наконец он открыл рот.

– Боюсь, что так, – сказал он. – Только на время, пока я не найду что‑нибудь.

Она смотрела в его затуманенные глаза диким взглядом, голос ее прозвучал высоко и нетвердо.

– Может быть, – сказала она, – ты и сумеешь, душа моя, не дать мне потратить деньги, которые называешь моими, на тебя, но на ребенка я их потрачу!

Он покачал головой, виноватый, страдающий и неподатливый.

– Пусть так, – сказал он. – Но ты опозоришь меня этим.

Они сверлили друг друга взглядами, как враги. Она кусала губы, чтобы унять их дрожь, она чувствовала, как с лица сходит краска, и Оливер начал таять и расплываться перед ней из‑за слез. Громадного, мучительного усилия стоило ей уступить его гордости, это было как отречься от чего‑то дорогого.

– Хорошо, – сказала она и повторила, справляясь с перехваченным дыханием: – Хорошо. Если, душа моя, ты иначе не можешь.

Вне себя от волнения, она ходила взад-вперед по веранде, опустив голову, закусив костяшку пальца. Поворот, другой, третий, а он стоял, молча смотрел; и всякий раз в конце веранды она поднимала голову и окидывала взором панораму, и всякий раз, повернув, проходила мимо гамака. Горькой насмешкой казалось ей, что сейчас так тяжела мысль о расставании с этим местом, где всего год назад она не раз, рука в руке, сидела с Оливером, побеждала скорбные слезы, тосковала по дому и Огасте, разрывалась от чувств, настолько же невозвратимых из‑за расстояния, насколько они были неисцелимы. Краем глаза, проходя мимо двери, она видела черные дверцы франклиновой печи, которая была их очагом.

О радостный, счастливый день,

Когда средь множества жилищ

Еще одно очаг зажгло…[72]

Прощай, печь, и прощаться так же больно, как думать о мертворожденном ребенке. Сентиментально? Разумеется. Пронизано приторной англо-американской идеей родного дома, пропитано засасывающими представлениями о моногамии и Высшем Предназначении Женщины, промаслено цитатами из поэтов домашнего очага. Да, весь набор. Но я нахожу, что не склонен ее упрекать за эти чувствования. Понятие о доме, о жилище способны сполна оценить только нации бродяг, проникнуться им могут только выкорчеванные с корнем. Что еще человек стремится заложить в диком месте, на передовом рубеже? Какая утрата бьет больнее? Так что я не буду ухмыляться девяносто лет спустя, глядя, как бедная бабушка ходит по веранде туда-сюда, кусает палец и горюет об утрате того, в чем за год не вполне перестала видеть свое изгнание. Для меня это трогательное зрелище. Она как Ева на фреске Мазаччо, более несчастная, чем Адам, потому что он‑то может изобрести лук, стрелы и копье, а ей остается лишь пытаться сотворить за пределами Эдема несовершенное подобие того, что утрачено. И не без чувства вины вдобавок. Она хоронит это признание под гневом и отвращением к Кендаллу и его прихвостням, но раньше или позже она его сделает: она была слишком горда, она держалась особняком и этим способствовала краху.

И вот она вцепилась обеими руками в рубашку Оливера, трясет его – пылкая, искренняя.

– Я сделаю, как ты хочешь, душа моя, как ты хочешь или как мы должны, но прошу тебя, Оливер, никаких двух недель здесь! Тут воздух отравлен, тут все испорчено – невыносимо. Сколько тебе нужно времени на карту? Неделю? Две? Почему, душа моя, не в Санта-Крузе? Я там все дорисую, мне три доски всего осталось, эскизы у меня готовы. Почему не в Санта-Крузе? Мы по утрам могли бы работать, а днем проводить время на берегу. Ты так трудился, душа моя, для чего тебе немедленно бежать за новой работой? Может быть, поедешь завтра к миссис Эллиот и поищешь, где нам жить?

Он смотрел на нее с почти отсутствующим видом. Подул прохладно ей на челку, наклонил голову и поцеловал открывшийся лоб.

– Я могу, – сказал он. – Но семью так не прокормишь.

– На какой‑то срок у нас есть.

– Конечно. А истратим, что тогда?

– Тогда деньги за мои рисунки.

– Нет.

– Да.

– Послушай, – сказал он, – это мне полагается быть безрассудным в этой семье.

– Нет, ты, душа моя, послушай. Может быть, миссис Эллиот найдет место для Лиззи. Она сокровище, другой такой нет на этом побережье. Она нам не понадобится, если мы будем на пансионе. Но Мэриан лучше оставить, тогда мы сможем проводить время вместе и я смогу работать. И, раз она мои руки будет освобождать, плачу ей я.

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Ох, ну какая разница! – воскликнула Сюзан. – Ты можешь ей платить, пока будет чем, а потом начну я. Но давай уедем как можно скорей.

Он снова подул ей на челку и поцеловал прохладное место.

– Ладно. На две недели. А потом я еду в Сан-Франциско. – Он опустил глаза на Чужака – тот растянулся на дощатом полу, морду положил на свои большие лапы. – Ну, друг, – печально промолвил Оливер с корнуоллским выговором. – Снова-здорово нам обретаться с тобой по пансионам. И не узнаем никогда, как этот подъемник будет работать.

Часть III

Санта-Круз

1

Убогая маленькая мыльная опера Шелли Расмуссен теперь разыгрывается у меня дома. Мне не нравится быть мусорным бачком для проблем подобного сорта, но, помня, в каком я долгу перед Эдом и Адой, я не мог вчера не предложить свою помощь, когда разразился кризис.

Как секретарша Шелли не из лучших, но и не из худших. Она не тупица, она привела папки в порядок быстрей, чем я думал, и освоилась с ними по ходу дела. Бывает, ей удается предвидеть, что мне понадобится, иногда приносит то, что я проглядел или о чем забыл. Машинистка она так себе, но это и не важно: я очень быстро решил, что слушать мои магнитофонные ленты она не будет, – это заставило бы меня придерживать язык. Если дойдет до перепечатки лент, пошлю их в какое‑нибудь машинописное бюро в Беркли или Сан-Франциско. Но Шелли хорошо перепечатывает блеклые письма: она как раз настолько близорука, что способна прочесть малоразборчивый для меня рукописный текст. Словом, помогла мне сэкономить некоторое время и во многом избавила от телесной боли, которую я испытывал, пытаясь работать с папками в своем кресле.

Да, по сравнению с мисс Морроу разница большая. Но что мне не особенно в ней нравится – это некая фривольная бесцеремонность. Она полноправный член этого сбросившего узы поколения, и, хоть я не из тех, кто на каждом шагу прищелкивает языком – мол, что за люди, ничего святого, – нет-нет да поражает это нежелание удостоить хоть что‑нибудь или кого‑нибудь на свете серьезного взвешенного суждения. Меня, к примеру. Пару раз я поймал ее на том, что она разглядывала меня как нечто забавное, и это меня шокирует. Как минимум я претендую на то, чтобы внушать жалость или устрашать своей несуразностью.

Работа наша вызывает у нее примерно такой же беспокоящий меня интерес, как я сам. Викторианские эмоции, которые мы обнаруживаем в бабушке, ее викторианские недомолвки забавляют ее. От письма, где бабушка делится тем, что узнала о “кондромах”, Шелли чуть не лопнула со смеху: разрыв между благопристойностью и низменной необходимостью был так разителен, что она не могла удержаться. Пока она не принялась ржать, я думал об этом письме как о довольно трогательной иллюстрации, показывающей всю биологическую уязвимость Утонченной Женщины, и я нашел малость неподобающим – не был шокирован, просто нашел неподобающим, – что девчонка двадцати с чем‑то лет хохочет в лицо своему пятидесятивосьмилетнему работодателю, каменному притом человеку, над чем‑то таким – да еще касающимся его бабушки!

Многое в бабушкиной жизни и в ее характере, что для меня человечно и трогательно, ей представляется смешным. На многое, что я, даже будучи биографом, склонен считать материалом личным, тем, до чего мне, по большому счету, нет и не должно быть дела, она глядит с пресловутой нынешней “непосредственностью”, которая меня нервирует.

У Ады своя версия того, через что Шелли прошла в Беркли, слишком бережная, мне кажется, по отношению к дочери. Ада предполагает, что Ларри Расмуссен, когда Шелли с ним познакомилась, был приятным чистым парнем из северной части штата Нью-Йорк, приехал в Беркли изучать антропологию, но затем попал в нехорошую компанию, начал жить на гашише, гитарной музыке и овощах из кооперативной лавки “уличных людей”, вылетел из университета и посвятил себя – как активисты прежних времен из “Индустриальных рабочих мира” – сотворению нового общества в скорлупе старого. Параллель с ИРМ предложил Аде я; она, дочь шахтера, знает, кто такие “уоббли”[73], но связи не видит. Ей представляется, хоть она и менее свободна, чем ее дочь, в обсуждении таких вещей, что Расмуссен в коммунах и наркоманских берлогах, где они обитали, не пропускал ни одной доступной чувихи и что он пытался приохотить Шелли к такой же распущенности. Послушать Аду, он хотел наживаться на ней как сутенер, или использовать ее как приманку в обмене женами, или что‑то подобное. Даже при мне, когда я еще преподавал в Беркли, там одна молодая особа оплатила себе магистратуру, продав двоих внебрачных детей агентствам по усыновлению. Ничто в Беркли не способно меня удивить, поэтому я не отвергаю с порога эту версию расставания Шелли с мужем.

Но и не принимаю версию Ады на веру. Сомневаюсь, что Шелли во всех этих поисках истины и свободы очень уж далеко отставала от своего избранника. Я бы не удивился, если бы узнал, что, пока он развлекался с кем‑нибудь из доступных, она сама поблизости не теряла времени даром. У нее, как поглядишь и послушаешь, далеко не робкий взгляд, раскованный язык, тело, которое любит плюхнуться и раскинуться. Если бы она не приходила работать по большей части в брюках, даже каменная глыба Гомер, быть может, шевельнул бы башкой и выгнул жесткую шею. Что‑то я не вижу в ней невинную жертву мерзкого развратного хиппи. В моей молодости была шутка о том, чем уступка, полная достоинства, отличается от рьяного соучастия. Мне думается, я знаю, к какой категории относится Шелли. Мне жаль Аду и Эда, это люди из среднего класса, жители маленького городка, и к таким переменам они не подготовлены. Может быть, Шелли взбунтовалась в итоге против жизни, к которой муж ее приобщал, – а может быть, просто ей надоело его содержать.

Как бы то ни было, вчера около четырех часов дня я сидел у окна и проглядывал в поисках упоминаний о бабушке биографию Томаса Хадсона, написанную его дочерью. Шелли выбирала из папок все относящееся к Санта-Крузу, что мне может сейчас понадобиться: письма, иллюстрированный очерк “Морской порт на Тихом океане”, кое‑какие карты, кое‑какие краеведческие материалы. Лужайку поливал дождеватель, его включил Эд, когда приехал из своей шинной мастерской, – приспособление из тех, какими орошают поля для гольфа, с рычажком и с уютным послеполуденным пульсирующим звуком, похожим на пыхтение хорошо побегавшей собаки. В окно вплывала прохлада, пахло влажной травой. Каждые три-четыре минуты струя воды, дойдя до сосен, поворачивала и начинала обратное шествие. Слышно было по этим пст-пст-пст, как она приближается, наконец залп из капель обрушивался на глицинию. Потом снова пст-пст-пст к соснам.

Внизу открылась и закрылась дверь. Ада – раньше обычного. И не на кухню пошла, а стала подниматься по лестнице. По шагам было ясно, что торопится, и по тому, что не поехала на лифте, он довольно медленный, хоть и бережет ее ноги. Когда она еще была на лестнице, я повернул свое кресло к двери. Шелли тоже повернулась, подняла голову от папок. Мы оба смотрели на дверь, когда Ада ее открыла; она встала в проеме, положив руку на грудь, переводя дыхание.

– Он тут, – сказала она.

Несколько секунд Шелли смотрела на нее почти задумчиво сквозь упавшие на лоб волосы; затем подняла руку и перекинула их через плечо.

– Где?

– В доме нашем. С отцом твоим разговаривает.

– Знает, что я у вас?

– Говорит, знает. А мы ему: нет ее тут.

– Но он не ушел.

– Не-а. Говорит: где она тогда? Я, мол, и в Беркли ее искал, и в Сан-Франциско, никто ее не видел. – Ада не отнимала руку от груди и осторожно дышала открытым ртом. У нее лишний вес, она курит без конца и легко задыхается. Видно было, что огорчена и зла, волосы растрепались от спешки. – А твой папа на это ему: где она ни есть, вас это не касается, раз она не хочет. Сыта уже вами по горло.

– Ага, – сказала Шелли, встав у шкафа с папками.

В кабинете сделалось тихо, как в классной комнате, где учитель задал трудный вопрос. Снаружи струя дождевателя дошла до дома, пст-пст-пст, и брызги градом ударили по глицинии. Глаза Ады метнулись к окну. Кривыми артритными пальцами она ненадолго притронулась к губам, как будто бережно исследовала губной герпес. Струя двинулась дальше.

– А Ларри что тогда сказал? – спросила Шелли.

– Да сама знаешь что! Скользкий он, как свежая коровья лепешка. Мол, недоразумение. Он, мол, все-все-все объяснит. Мол, ты не поняла. Мол, зачем сразу уехала, надо было подождать, поговорить по душам. Говорит: “Я знаю, вы никогда меня не жаловали, но хочу вам сказать: я люблю ее. Я помочь ей хочу”. Помочь он хочет! Получку твою помочь потратить, вот что ему надо! Башка лентой какой‑то повязана, на ногах мокасины до колен, штаны лиловые. Перьев бы ему еще воткнуть, чтоб настоящий был индеец. Господи, да как ты…

– Мам, не начинай опять, – сказала Шелли. – В каком он был состоянии? Под кайфом? Косил под пьяного, под сумасшедшего или еще под какого? Дикий был вид? Отвязанный?

– Ну как я могу знать? Да нет, не похоже. Просто скользкий, гладкий такой, маслянистый весь из себя, точно страховой агент, только волосатый, и одежка эта его. Страшно мне, Шелли. Больной человек. Его надо в учреждение.

– Ты его не понимаешь, – сказала Шелли. – Он помешан на учтивости. Так он не был в диком состоянии? Нормально разговаривал?

– В диком, как ты говоришь, нет, не был, кажется, – ответила Ада.

– Что‑нибудь еще добавил? Что он такое может объяснить, не сказал?

Ада покачала головой.

– Про ту ночь, когда я ушла, ничего, значит, не сказал.

– Он не будет со мной и с отцом твоим про это, не такой дурак, я думаю.

Шелли бедром задвинула ящик с папками. Ее хриплый голос, когда она расспрашивала Аду, был приглушен, смягчен. Но теперь она проговорила в полную силу своего баритонального баса:

– Черт, я вижу, самой придется сходить, повидаться и поставить точку.

Ада решительно перенесла свой вес через дверной проем.

– Шелли, не надо! Опасный же человек.

– Ага, мам, точно, – не стала спорить Шелли, а потом мне с ухмылкой: – Мама считает его опасным, потому что он как‑то раз грозился перерезать мне горло.

– Вы же говорите, он помешан на учтивости.

– Так оно и есть. Когда не на бензедрине, он милейший человек. Он шевелит мозгами, понимаете? Он не в плену у этого дерьма.

– Ужас, что он с тобой сотворил! – в ярости выкрикнула Ада. – Всё, хватит с меня, умываю руки.

Шелли посмотрела на мать, хотела что‑то сказать, но передумала, пожала плечами и обратилась ко мне:

– Я ту угрозу всерьез не принимаю. У него был черный безумный трип. Он ночи три не спал. Ничего не помнил, когда пришел в себя.

Я сидел и думал: только этого мне не хватало. Потом сказал:

– Я могу, если хотите, вызвать полицию.

Шелли искренне удивилась.

– Зачем? Он только спросить пришел, где я.

– Я полагал, вы ушли от него по какой‑то причине. Не из‑за угроз, получается.

– Я вам говорю, я никогда серьезно к этому не относилась.

– А вот ты отнесись, – сказала Ада. – Вот послушай меня и отнесись.

– Ну не знаю я, не знаю! – в сердцах воскликнула Шелли. – Может, я зря с ним рассталась. Может, это мои предрассудки мещанские меня подкосили. Я просто… Черт. По-моему, я просто хочу, чтобы сейчас он ушел. Может, он быстрей уйдет, если я его повидаю.

– Вы так думаете?

– Не знаю. Наверно, нет. – Она обратилась к матери: – Он видел, как ты сюда пошла?

– Он видел, как я из дома. Мимо него прошагала, должен был увидеть, ежели не слепой. Сказала, мне надо к мистеру Уорду, я ему помогаю. Понадеялась, проглотит, что вы расстались, и не будет бузить.

– Значит, он у нас до сих пор.

– Ежели твой папа его не выставил.

– Лучше бы папа его не обижал. Он может попробовать отомстить.

– Говорю же, опасный человек.

– Да нет, нападать он ни на кого не станет. Просто у него чувство юмора такое маниакальное. Шутит вроде бы, но эти шутки боль причиняют. И совсем не уважает собственность, он считает, землей никто не должен владеть. Если будет думать, что я тут, наверняка начнет здесь болтаться. Высовываться из кустов, людоедские следы на песке оставлять, как в “Робинзоне Крузо”, мы озираться будем все время. Я не рискну по этой дорожке чертовой ходить.

Я полез в седельную сумку, достал аспирин, вытряс в ладонь две таблетки и запил остатками кока-колы в бутылке на подоконнике.

– Я согласен с Адой, – сказал я. – Думаю, лучше вам с ним не встречаться.

– Но на самом‑то деле он не такой, как я сейчас описала, – сказала Шелли и, поглядев на меня, хмуро задумалась. – Я в том смысле, что он нормальный на самом деле, голова в порядке, просто он проникся этими теориями насчет более справедливой системы и не боится по этим теориям жить. И, похоже, он ко мне привязан. Не был бы – не стал бы меня искать.

– И все‑таки вы опасаетесь, что он начнет здесь болтаться и оставлять людоедские следы, – сказал я. – Если так и правда будет, если он примется философически вторгаться в эти владения, я полицию все же вызову. Мне ни к чему людоедские следы, да и вам, думаю, тоже.

– Ты к этому не притрагивайся даже мизинцем, – сказала мне Ада. – Сами уж как‑нибудь свое разгребем.

– Я только хотел предложить: может быть, она побудет у меня, пока он здесь?

– Помеха тебе будет большая.

– Да почему? Свободных комнат полно, сможет выбрать на свой вкус. Если, конечно, она правда не хочет иметь с ним дело.

Я предложил исключительно ради Ады, а не ради ее дочери. Предвижу, что всякий раз, как сойка уронит желудь, мы с Шелли будем выглядывать наружу из‑за жалюзи. Что всякий раз, как в доме что‑нибудь скрипнет, я буду тянуться к дедушкиному кавалерийскому пистолету. Не скажу, что меня приятно будоражит мысль об этом торчке, о том, что он может шнырять среди моих деревьев и высматривать нас. Не радует меня и присутствие постороннего человека в одной из многих гостевых комнат. Мне больше нравится, когда я в доме один или с Адой. Поэтому я надеялся, что мое предложение будет с благодарностью отклонено.

Но Шелли сказала только:

– Ух ты. Я даже, кажется, не прочь, чтобы он не сразу отсюда умотал. Он взбесится, как узнает, что я в большом доме с боссом живу.

– Что ты несешь! – взъярилась на нее Ада.

– Не волнуйся, мама. Я по‑шу-ти-ла.

– Не смешней, чем он шутит.

Вспоминая сейчас один вчерашний момент, я спрашиваю себя: может быть, эта шутка и правда из того же разряда, что его шутки? Людоедский след, чтоб я увидел и пялился. Вот она, фривольная бесцеремонность, о которой я говорил.

Что, к дьяволу, могло у нее вчера вечером быть на уме? Ада готовила меня ко сну, я был поднят с кресла и раздет, стоял на своей единственной шаткой ходуле, обхватив Аду за шею, ступней ощущая спущенные до полу трусы, – и тут в кабинете небрежно зашлепали туфли-мокасины Шелли, и раздался ее голос:

– Помочь, мам?

Помочь?

Ада прижала меня к груди и повернулась, обращая к двери разгневанную спину. Ее негодующий залп прошел рядом с моим ухом:

– Да не входи же ты сюда!

И меня повернула вместе с собой. Я уставился мимо ее плеча сквозь дверь ванной в кабинет, где стояла, прислонясь к дверному косяку, Шелли в своей водолазке с поддернутыми рукавами. Она очень хорошо была мне видна, как и мы ей. Мне бросилось в глаза, что она ohne Büstenhalter[74] и довольно полногрудая. И я невольно, кроме того, очень ясно увидел то, что видела она: ее мать в белом нейлоновом медицинском халате прижимает к груди голого уродца.

– Извиняюсь, – сказала Шелли. Глядя мне в глаза, чуть ли не подмигнула, по лицу прошла крохотная тайная улыбочка. Оттолкнулась плечом от косяка, повернулась и шлеп-шлеп по голому полу кабинета.

Ада, купая меня и укладывая, не произнесла ни слова помимо своих обычных ободряющих междометий. Когда достала бутылку, чтобы нам глотнуть на ночь, я увидел, что она размышляет, не предложить ли мне позвать Шелли присоединиться, и отвергает эту мысль. Шелли после ужина позаимствовала мой транзисторный приемник, и нам слышно было, как он в восточном крыле, где она обосновалась, играет рок с ритмическим боем, – будто едешь со спущенным колесом. Мы выпили вдвоем и поговорили на другие темы, обходя сегодняшнее.

Наконец Ада взгромоздилась на ноги, взяла стаканы и оглядела меня, проверяя, все ли нужное у меня есть. Вдохнула носом и, сжав губы, с присвистом выдохнула.

– Ну, терпи, раз такое дело, – сказала она.

– Терплю, терплю.

– Спи себе спокойно.

– Спасибо. Ты тоже. Не бери в голову. Скорее всего, его уже тут нет.

– Да не так меня он тревожит, как другое. Ну, доброй ночи тебе.

– И тебе.

Она вышла, грузная, огорченная. Послышалось пищеварительное урчание лифта, затем умолкло. Открылась и закрылась входная дверь, слышно было, как Ада хорошенько ее тряхнула, проверяя замок. В глубине дома по‑прежнему тяжко наяривали электрогитары. Может быть, подумал я, она не выключает для успокоения, может быть, ей страшно все‑таки. Может быть, она заявилась, когда Ада меня купала, потому что ей не по себе сделалось одной в пустом крыле.

Радио звучало до полуночи и дольше, не давая мне заснуть. В последний бессонный час, миновав стадию раздражения из‑за характерной для нее бестактности, я постарался напрочь отключиться и от нее, и от ее торчка, и от нового мира, который он хочет построить и в котором она, кажется, не уверена. Не дам себя в это втянуть; если что – сразу звоню в полицию. Отрезано, баста, не желаю больше об этом думать. Назад к бабушке, в ее девятнадцатый век, где все куда более внятно – и проблемы, и люди.

Что я решил сделать – и сделал сегодня с утра пораньше, – это пройтись по материалам, относящимся к Айдахо, и вынуть кое‑какие письма. До Айдахо Шелли еще не добралась, но скоро доберется. Лучше избавить бабушку от ее бесцеремонного взгляда.

2

Среди последних материалов, которые Шелли для меня приготовила, февральский номер “Сенчури” за 1879 год с бабушкиным очерком о Санта-Крузе и десятью ее гравированными иллюстрациями. Полезно иметь перед собой ее картинки. Так легче представить себе этот сонный городок, который позже был переиначен – сначала парком развлечений, затем добропорядочными супружескими парами на пенсии, а после этого филиалом Калифорнийского университета. Без изображений я не смог бы вообразить себе, каким он был, когда они приехали туда из Нью-Альмадена. Попробую описать одно какое‑нибудь утро.

Они сидели в укрытии меж двух желтых береговых скал, солнечном, но защищенном от ветра, прислонясь к выброшенному морем стволу дерева. Песок был сухой и светлый, приперченный золой береговых костров и затканный чем‑то стелющимся, с пахучими фиолетовыми цветами. Ниже места, где они расположились, видно было, докуда доходит прилив, по валику из водорослей, мусора, выбеленных водой дощечек, мокрых перьев морских птиц; еще ниже берег был темный, гладкий и твердый. Мэриан толкала по нему коляску, оставляя блестящие изогнутые следы.

Слева и справа в море вдавались выступы, почти черные от ракушек и водных растений там, где их заливал прилив, а выше, до поросших утесником гребней, желтые. В бухточку между ними волны набегали с двух сторон под острым углом, творя вечно обновляемый шевронный узор прибоя. Над оконечностями, о которые, тяжко громыхая, разбивались валы, брызги взлетали выше самих утесов, а поверх каждого серебристого всплеска, опережая его, чтобы их не залило, черно-белым всплеском взмывали камнешарки, питающиеся на скалах. На юге, где за горизонтом прятался Монтерей и откуда светило солнце, море вблизи вспенивалось белыми гребнями, дальше оно переливалось подвижным зеленым стеклом, а еще дальше было блестящим зеркалом плавучих водорослей. Совсем далеко залив, казалось, покрывала серовато-зеленая глазурь.

В правом выступе сквозили окна, там, когда волны делались тише, проглядывали солнечные кусочки неспокойного моря и черные скалы, охлестываемые белым. Небо было бурное с просветами, мир блистал и переливался. Внизу, на плотном песке, Мэриан затеяла игру в песочника, береговую птицу: толкала коляску вниз, к самой границе откатившейся пены, а затем как бы вспархивала по песку, опережая идущую волну. Сюзан видела, как блестят у смеющейся Мэриан зубы, как ребенок в коляске дрыгает ножками.

– Знаешь, чего бы мне хотелось? – спросила она.

– Чего бы тебе хотелось?

– Чтобы в Санта-Крузе был рудник и там понадобился инженер с такими качествами, как у тебя.

Сидя по‑турецки и пересыпая песок из ладони в ладонь, Оливер скосил на нее взгляд, где она уловила иронию.

– И какие же у меня качества?

Ей послышался вызов. Пару раз до этого он ронял замечания о своей “неудаче” в Нью-Альмадене. Она была категорически не согласна.

– Какие качества? Честность. Изобретательность. Добросовестность. Десятилетний опыт. Что в телеграмме от Конрада и Жанена было сказано? “Профессионал высокого класса”.

– Приятно было бы думать, что они не ошиблись.

– Конечно, они не ошиблись. Они знают тебя, хоть ты и не пожелал им сообщить, что у тебя вышло с Кендаллом.

– Хорошо, пусть, – сказал он, сказал он, пересыпая песок. – Профессионал высокого класса. Множество людей чего бы только не отдали за эти три слова от этих двоих. Интересно, будут ли они и дальше так думать, если я откажусь от этого боливийского варианта.

– Но как ты можешь его принять? – воскликнула Сюзан. – Что это за место такое – Потоси? На краю света, в Андах, на немыслимой высоте, и даже не в городе, а день ехать оттуда на муле!

Он был поглощен своим песком. Перестал сыпать, снова начал, перестал, начал, песок кончился, и он набрал еще.

– Там есть хоть один врач? – спросила она.

– Думаю, должен быть. Могу выяснить.

Молодая пара, единственные люди на берегу, кроме них, медленно шла по рыхлому песку, беззастенчиво их разглядывая. Когда посторонние уже не могли слышать, она здравомысляще спросила:

– Что тебя вообще может в этом заинтересовать?

Пожатие плеч, невидящий голубой взгляд искоса.

– Опыт. Каждому горному инженеру нужен шанс, возможность показать, на что он способен сам по себе. Конрад через это прошел, Жанен, Эшбернер, Смит – все они.

Она молчала, бунтуя внутренне и думая о том, какими несходными сейчас выглядят их цели. Огромная разница с положением Огасты – ее жизнь таких решений не требовала. Томас скоро станет редактором нового журнала “Сенчури”, и все, что он выстраивал год за годом, он возьмет с собой: друзей, авторов, репутацию, влияние, жену, семью. Его карьера идет поступательно, ему ничего не надо прекращать, ничего не надо начинать с чистого листа. Ему не приходится просить Огасту сопровождать его на вершину Анд, чтобы на свой страх и риск растить детей в индейской деревне среди босоты. Они с Томасом творят добро цивилизованно, у них есть положение и деньги, их дни и вечера наполнены искусством, литературой, театром, музыкой, хорошей беседой. С ними дружат Сент-Годенс и Джозеф Джефферсон[75], их мастерскую посещает Уитмен. Почему ее собственная жизнь не пошла подобным путем, а пошла так, что приходится постоянно сниматься с места и отправляться в очередное изгнание в дикие неосвоенные места, к людям, к которым она пытается почувствовать симпатию, но не питает подлинного интереса? Она так полностью и не выкинула из головы сомнения Огасты насчет Оливера Уорда.

Но когда наконец заговорила, спросила только:

– А Конрад брал Мэри и детей с собой?

– Они поженились, когда он уже вернулся.

– А мистер Жанен?

– Его жена в приюте для умалишенных в штате Делавэр.

– Может быть, потому, что она была тогда при нем, – сказала Сюзан и, мигом устыдившись, воскликнула: – Мне так жаль, что мы висим, как жернов, у тебя на шее!

– Нет никакого жернова.

– Но, если бы не мы, ты бы поехал. Может быть, тебе стоит все‑таки поехать. Жила же я без тебя все время, пока ты начинал. Можно будет, наверно, вернуться с маленьким в Милтон.

Вернуться побежденной, подумала она, вернуться и подтвердить все сомнения Огасты.

– Это не выход.

– Ты ведь знаешь, что я поехала бы в Потоси, если бы не ребенок. И, скорее всего, полюбила бы это место. Я не боюсь лишений, знаешь сам. Но как мы Олли возьмем в такие края? Даже если там есть врач, то наверняка такой же, как доктор Фернесс из асьенды, который шахтера с тремя сломанными ребрами после обрушения лечил от печени. Знал ведь, что с ним произошло.

– Ну, Олли‑то вряд ли грозит перелом ребер или болезнь печени. Ты не раз говорила, что он самый здоровый ребенок на свете.

– Потому что я о нем забочусь!

Он просеял песок, оставив в ладони несколько камешков, и теперь задумчиво кидал их в валик из морского мусора и водорослей. Его взгляд с упрямым невниманием следовал за веселыми виражами коляски у кромки моря.

– Я не собирался тебя просить терпеть лишения. Тебе это ни к чему. Я думал, что ты можешь жить в Ла-Пасе, там цивилизованно. Я бы приезжал раз в несколько недель.

– Как сейчас? – спросила она с горечью. – Я раз в две недели тебя вижу. Тебе нравится так жить?

Его глаза, полуприкрытые веками, ничего не выражали.

– Нет, – ответил он, не глядя на нее. – Совершенно не нравится. Беда наша в том, что я выбрал плохую профессию для семейной жизни. Не знаю, как с этим быть, пока мы на ноги не встали. – Наконец он посмотрел ей в глаза. – Но тебе‑то, я думал, тут может быть хорошо. Мне казалось, тебе тут нравится.

– Когда ты здесь, мне чудо как хорошо. Только посмотри – как тут может не понравиться? И для Олли тут славно. Но без тебя я схожу с ума от скуки и одиночества.

Он бросил последний камешек, отряхнул ладони от песка и устремил взгляд вдоль берега поперек водяной струйки, которая сбегала из прибрежного озера позади них и через брешь в нанесенном морем валике, заплетаясь косичкой, текла по песку навстречу набегающей пене. Неспокойная вода перед скалистым выступом опустилась, и Сюзан посмотрела мимо Оливера на окна в нем, а сквозь них на вздымающееся море за скалой, чистое, освещенное солнцем, ярко сфокусированное и как бы уменьшенное, словно глядишь в перевернутый бинокль. Затем на ее глазах море вздыбилось как одно целое, поднялась большая зеленая волна, затопила окна и хлестнула по скале со всей силы. Над утесником, покрывавшим выступ, взметнулись камнешарки, едва успев перед залпом брызг. Они были подобны песочникам у кромки волн: жили в дюймах от воды и не мочили лапок.

Волна отхлынула, камнешарки сели обратно и стали невидимы, полый берег огласился гулким отзвуком, зеленая вода двинулась из бухточки вспять, с утеса потекли струи, окна открылись, и сквозь них она снова увидела как бы в миниатюре яркое дальнее море с белыми гребешками и темно-синюю линию горизонта.

Оливер отвел взгляд от бурных объятий моря и суши и посмотрел на нее. Улыбнулся, не обнажая зубов, резиновой губной улыбкой. Но затем, как будто попытка породила реальность, улыбка стала настоящей. Он покачал головой, пожал плечами, хлопнул себя по бедрам и вскинул руки маленьким взрывом, как взлетает волна или вспархивают морские птицы.

– Хорошо. Я сообщу Конраду. Потоси отпадает.

Его великодушие почти надломило ее. Сдавленным голосом она едва выговорила:

– Прости меня. Я понимаю, чего это тебе стоит.

– Немногого это мне стоит. Азарт азартом, но в разлуке мне было бы плохо. Я не должен был забывать, что вы с Олли не можете жить в таких местах.

– Что‑нибудь еще наверняка подвернется.

– Скорее всего. Но предложений ждут месяцами. Все горные инженеры в Сан-Франциско сидят в своих пустых кабинетах и раскладывают солитер.

– Мы продержимся, денег у нас еще надолго.

– Если я ничего не найду, денег у нас примерно на три недели.

– Есть мои деньги, мы их не трогали. Есть заказ на иллюстрации к балладе Бойесена, и я рисую Санта-Круз. Я уверена, что смогу продать Томасу еще один очерк…

– Это прекрасно, – сказал Оливер. – Я горжусь тобой. О твоих успехах нам беспокоиться нечего. Однако же содержать семью – моя обязанность. Я хочу иметь деньги на билеты, когда нам опять придется переезжать.

– Дашь ты мне когда‑нибудь об этом забыть? – спросила она и обратила к нему улыбающееся, просящее, досадливо наморщенное лицо.

Когда у него такой упрямый вид, говорить с ним бесполезно. Сама виновата. Притворившись поэтому, что расслаблена, что забота отступила, она откинулась назад, прислонилась к лежащему стволу, испустила словно бы счастливый вздох и вскинула лицо к небу, продраенному морским ветром.

– Ты не волнуйся, – сказала она. – Ты свой шанс получишь. Я зря сказала, что с ума тут схожу, это не так. Тут до того красиво! Скучаю по тебе, вот и все. А сейчас ты здесь, Олли здоров и весел до невозможности, все прекрасно. – Он молчал, и ей пришлось лежать в неподвижности, ждать ответа, пока не заныла спина. Она выпрямилась. – Судя по всему, твой эксперимент с цементом не удался.

– Когда я все проделал, у меня по‑прежнему был только известняк и глина. Даже клинкер не получился.

– А еще раз можешь попробовать?

– Конечно, могу. Завтра же и займусь. Мне надо чем‑нибудь заниматься, кроме как ходить по чужим кабинетам и рассиживать там, задрав ноги на стол. Но это эксперимент, а не работа.

– Ты говоришь, на гидравлический цемент будет огромный спрос, если кто‑нибудь в стране научится его делать.

– Спрос? Разумеется. Сейчас весь цемент ввозится из Англии.

– Может оказаться выгодным делом.

– Сладкие мечтания, – сказал Оливер. – Допустим, у меня получилось. Чтобы извлекать из этого доход, надо построить завод на пустом месте: аренда земли, здания, механизмы, тара, перевозка и бог знает что еще. Деньги. Большие деньги.

– Попробуй кого‑нибудь найти, кто бы тебя поддержал.

Теперь она завладела его вниманием полностью. Он воззрился на нее искоса, настороженный и готовый рассмеяться.

– Предлагаешь податься в цементный бизнес? Я инженер, а не капиталист.

– Но если кто‑нибудь тебя поддержит, разве ты не мог бы проектировать механизмы, строить, сооружать, тем заниматься, что ты так любишь, и, допустим, быть управляющим, администратором или еще кем‑то в подобном роде?

– Я вижу, ты все уже спланировала.

– Но почему нет?

– Шкура неубитого медведя, – сказал он.

– Оливер, душа моя, я убеждена, что ты это можешь!

– И медведя выслеживать, и семью по ходу дела содержать.

– Семья сама о себе позаботится.

– Нет, пока глава семьи жив-здоров, – возразил Оливер. – Найду что‑нибудь, изыскательские работы или еще что.

– Но я хочу, душа моя, чтобы ты не бросал эксперименты с цементом!

– Ясно, душа моя. – Он улыбнулся. – Ясно, чего ты хочешь.

– Да, и знаешь, чего еще я хочу? Чтобы ты сделал цемент, и получил капитал, и построил завод, и соорудил все механизмы, и начал продавать цемент по всей стране, а потом я хочу, чтобы мы купили это озеро и этот мыс и построили дом, который глядит прямо на Японию. Чтобы мы забрали Лиззи от ее фермера, а Чужака от мамаши Фолл. Представь себе, как он на этом берегу будет гоняться за песочниками и мочить свои большие лапы! Как Олли тут будет расти, как он вымахает на свежем воздухе в самого что ни на есть здорового большого мальчишку и, может быть, выучится, станет ученым или натуралистом, как Агасси[76], возьмется исследовать приливные водоемы. Можно будет отдать его в хорошую школу на Востоке, а потом он окончит Йельский или Бостонский технологический, так что не пострадает от того, что рос в дальних краях. Оливер, душа моя, тебе непременно надо работать над цементом!

Все еще улыбаясь, сузив от солнца глаза до серпиков, он сказал:

– Я буду. В свободное время. И без всяких надежд на богатство. Так что не думай пока про этот особняк.

– И все‑таки это возможно. Возможно, правда?

– Такой вариант не исключен.

– Значит, душа моя, тебе надо ради этого трудиться. Не беда, что не предлагают должностей. Ты можешь этим заниматься, и мы не будем так разлучены, как если бы ты согласился на Потоси.

Волны грохали об оконечность выступа, в небе, крича, стаями носились камнешарки, чайки, пепельные улиты, ржанки, воздух полнился острыми запахами соли и йода. Она поднесла ладони к щекам, горевшим от солнца, ветра и настойчивости. Оливер смотрел на нее пристально.

– А если не получится? – спросил он.

– Тогда поеду с тобой, душа моя, куда придется. Олли, если надо, оставлю у мамы или у Бесси, пока он не вырастет и не сможет быть с нами. Но у тебя получится, душа моя, мне чувство подсказывает, я блаженно в этом уверена. И мы построим дом на этом мысу и будем смотреть, как проплывают киты.

Он глядел на нее сонными благодушными глазами.

– Я думал, ты хочешь обратно на Восток.

– Потом, не сразу. Но, Оливер, если у тебя, душа моя, получится, я буду рада остаться тут на десять лет. Может быть, пока не придет время отдать Олли в школу. Я бы иногда ездила домой ненадолго, большего мне и не надо. Мы могли бы зазывать родных и друзей на наш маяк.

Его ладонь двинулась к ее щиколотке, сжала и потрясла. Он смеялся. Она видела, как он ею пленен.

Может быть, вспомнил, как держал ее за щиколотку, когда она нависла над водопадом на Большом пруду. Может быть, хотя мне в это не верится, он подумал, что в тот день их пикника и его ухаживаний он с таким же успехом мог бы нажать ладонью на пластину капкана.

3

Пусть теперь Мэриан Праус в духе театра девятнадцатого века провезет по сцене коляску с надписью на боку: два месяца спустя. То есть у нас ноябрь 1877 года.

Она проснулась словно по какому‑то сигналу изнутри ее тела – то ли щекотка, то ли боль. Пару минут лежала и прислушивалась, соображала, где находится, опознавала теплую тяжесть Оливера рядом с собой, чужеродную в этой чужой кровати. Тихо дыша во сне, чуть посвистывая сквозь усы, он возбудил в ней нежность. Только боязнь нарушить его отдых удержала ее от того, чтобы притронуться к нему.

Скорее память, чем зрение, наполняла темноту очертаниями, которые за три с половиной месяца сделались привычными, но не стали дорогими. Задняя комната у миссис Эллиот: вот шкаф, вот комод, вот бостонское кресло-качалка, вот едва видимые окна. Воздух был теплый и спертый. Согласился бы Оливер с миссис Эллиот, что вредно спать с открытыми окнами, впуская ночной туман, или назвал бы это сказками старых матрон и открыл бы окна? Она надеялась, что второе. Ей хотелось, чтобы его воля возобладала над непогрешимостью миссис Эллиот. Три с половиной месяца жизни у нее на пансионе заставили Сюзан превыше всего, что она могла вспомнить или вообразить, желать собственного дома, где с ней жил бы муж, не обязанный трудиться до изнеможения в чужих кабинетах или на чужих изыскательских работах, а вечерами проводить эксперименты, которые всё никак не удаются.

Вновь тихое нытье, на которое давно уже настроен ее слух. Она выскользнула из постели, ее призрак на миг показался в невидимом зеркале комода. Нащупала ручку двери. Тьма соседней комнаты была полна едким запахом подгузника. Скрипнули кроватные пружины.

– Да? – прозвучал голос Мэриан.

– Я им займусь, – сказала Сюзан. – Придется лампу зажечь, уж простите. Он обделался.

Руки сами нашли лампу и спички: привычка, созданная темнотой многих утр. В расцветшем световом пятне – вот он весь: широко открытые голубые глаза, беззубая улыбка, дрыгающие ножки. Она принялась его журить, яростно и нежно, очищая его и меняя подгузник, пощипывая при этом за пальчики ног и целуя в ладошки:

– О-о-о-о, ну что за ребенок! Ну что за плохо-о-ой мальчик! Весь раскрытый и грязный! Фу, как нехорошо! Такой грязный малыш. Я думала, душа моя, ты хороший, а ты!

Положив сухую, присыпанную тальком, укутанную и беспокойную ношу себе на плечо, придерживая ладонью теплую круглую головку, она нагнулась и задула лампу. В кромешной темноте, где облачком повисли остаточные образы от потухшего огня – зеленоватые, щербато улыбающиеся луны, – нашла обратную дорогу к себе в комнату. Пока отыскивала качалку, садилась и распахивала ночную рубашку для кормления, заметила, что темнота здесь посветлела. Вырисовались серые окна, предметы обрели материальность, почти проступил узор на обоях. У Оливера, зарывшегося лицом в подушку, виднелось одно ухо, один закрытый глаз, один ус.

Младенец сосал так жадно, что пришел на ум какой‑то иссохший корешок под первым дождем; грудь была мокрая и скользкая от его трудящихся губ. Сотворение, подумалось ей. Выход из утробы. Рост. Уже личность, с его пухлыми ножками, с плотным крапчатым тельцем и беззубыми улыбками. Он ни дня не болел, даже не простужался. Она была твердо настроена и дальше этого не допускать. Нет, он не одиннадцать фунтов весил при рождении, это весы доктора Макферсона так оскорбительно ошиблись. Оливер, зная, с какой скоростью он прибавляет, и отсчитывая назад, заключил, что он не мог тогда весить больше восьми. Да, сказала она ему, наклонившись к его шелковистым волосикам и уткнувшись в них носом. Да, но! Кушай, как сейчас, и будешь большой и тяжелый, как лошадь миссис Эллиот.

Она вскинула взгляд и увидела в серых сумерках, что Оливер лежит на боку и смотрит на них, полностью проснувшийся. Она застеснялась своего вида и отвернулась слегка, но он сказал, не поднимаясь и глядя на нее полными любви глазами:

– Не надо, сиди, как ты сидела.

Она повернулась обратно, но ей было неловко. Казалось, они пожирают ее оба: он – глазами, ребенок – ртом, издавая животные звуки у ее груди. Она сказала:

– Ты так поздно вернулся, поспал бы еще.

– Я уже проспал больше обычного.

– Ты слишком много трудишься, пожалел бы себя. Есть какие‑нибудь новости?

– Похоже, на всей земле для меня нет работы.

– А я могу тебе кое‑что сообщить, – сказала она. – Томас определенно берет у меня очерк о Санта-Крузе. Я рисовала каждый день. Даже одну из ужасных дочек миссис Эллиот изобразила, вполне презентабельный вид ей придала.

– Хорошо. Им полезна помощь со стороны. – Он смотрел на нее такими сияющими глазами, что ей огромного усилия стоило не заслонить плечом свою грудь, которую младенец немилосердно мял и жевал. Она состроила протестующую, смущенную гримаску. – Есть и у меня одно, – сказал он.

– Что?

– Я сделал цемент.

– Что? – От волнения выдернула сосок у ребенка изо рта, и пришлось снова ему дать. Не будь она так занята своим материнским делом, бросилась бы к постели и расцеловала это сонное улыбающееся лицо. – О, я же знала, душа моя, что ты сможешь, все время знала!

Оливер подбросил подушку к потолку и поймал.

– Я три раза это проделал. Даже старик Эшбернер признал, а он осторожный – пока палец в огонь не сунет, не скажет, что он горячий.

– Теперь мы сможем купить наш мыс.

– Теперь нам сидеть и ждать. Я только его изготовил. Что бы ты сказала, если бы какой‑нибудь желторотый инженер двадцати девяти лет без университетского диплома вошел к тебе в кабинет и заявил, что может делать гидравлический цемент и ему нужно сто тысяч долларов, чтобы построить завод?

– Дала бы ему их немедленно.

– Ну, ты ведь жена этого инженера. Ни один сан-францисский банкир так легко не раскошелится. Я не очень‑то умею убеждать да уламывать.

– Но тебе все удастся, душа моя. О, ну до чего же чудесно! Я горжусь тобой. Я знала, что тебе удастся. Разве ты не рад сейчас, душа моя, что мы не поехали в Потоси? – Ребенок вздохнул и пустил слюни у ее груди. – Погоди, – прошептала она. – Дай я с ним закончу.

Он свисал у нее с груди, как спелый плод, готовый упасть. Глазки закрылись, открылись, снова закрылись. Когда отняла его от груди, он пустил по подбородку молочные пузыри, и она, вытирая, журила его, называла свинкой. Он очень легко срыгивал, это не взрослая рвота, когда прошибает холодный пот. Тут не было ничего болезненного, из него выходило с такой же легкостью, с какой входило. Словно он еще не отвык от материнского кровотока, втекающего в него и вытекающего, питающего его так же, как море питает актинию на скале. И ее кровь все еще помнила его: что ее разбудило сегодня утром – может быть, не крик ребенка, а его голод? Ей претила мысль, что ему придется стать отдельным организмом, испытывающим тяготы, приговоренным к усилию и выбору.

Раскладывая у себя на плече сухой подгузник и приподнимая ребенка, она обратила на Оливера, все еще смотревшего на нее, взгляд, который, она думала, должен выразить торжество и поддержку. Выше и выше, к звездам! Но его глаза сияли навстречу, лицо было полно не очень‑то терпеливого ожидания. Еще один голод требовал утоления. Как странно сотворила нас природа, подумала Сюзан в смятении. Она, пожалуй, предпочла бы оставаться перед ним в том же положении, являть собой идеализированный образ материнской заботы – но ее кожу, когда она ходила с ребенком взад-вперед, покалывало от прикосновения его глаз, она чувствовала податливость своей плоти без корсета под ночной рубашкой, сполна понимала соблазнительность своей босоногой ходьбы.

Младенец изогнулся, и она отклонилась назад, посмотрела ему в глаза. Темная голубизна. Знают они ее или нет? Конечно, знают; он улыбнулся. Или газы беспокоят? Он приподнял голову на некрепкой шее и попытался сосредоточить взгляд поверх ее плеча на том месте, где он только что был. (Так рано – уже не прочь посмотреть исторически.) Из него исторглась могучая отрыжка, голова шатнулась из‑за отдачи.

– Ну вот! – тихо рассмеялась она. – Теперь нам хорошо.

Она поднесла его к окну и распахнула раму, чтобы показать ему утро и отсрочить то, что ждало ее, когда она обернется. За окном стоял всегдашний туман, белый и непроницаемый, как сон. Дальше мокрого кровельного гонта, за край которого то ли свисал, то ли стекал призрак плетистой розы, не видно было ни силуэтов, ни масс, ни направлений, ни расстояний. Мир, насколько он был для нее обозрим, то есть футов на пятнадцать, пропитывала влага; Сюзан дышала чем‑то средним между насыщенным водой воздухом и разбавленной воздухом водой. Неторопливо, величественно капало. Лист герани, приклеившийся к неровной и загрубевшей от времени древесине наружного подоконника, скопил в своей чашечке миниатюрную линзу, блестящую ртутным блеском, и в ней, придвинувшись, она увидела собственное лицо, крохотное, будто семечко травы. Другое лицо появилось рядом, рука обняла ее за талию. Ее пробрала дрожь.

– Здорово, старина, – сказал Оливер ребенку. Наклонился, выглянул в окно. – Густо как, ни зги.

– Я люблю, когда так, – сказала Сюзан. – Люблю в известной мере. Хотя и пугает немного. Словно каждое утро мир сотворяется заново. Все только еще предстоит, слово не произнесено. Как будто стоишь перед выбеленной доской, и тебе надо нанести на нее рисунок. Сколько бы раз я ни видела, как это происходит, никогда не могу быть уверена, что это произойдет снова. Чудится, будто всматриваюсь в нашу жизнь, и в ней такая же смутность и неясность, как здесь. Но теперь цемент все изменит.

– Не уверен, что сквозь цемент лучше видно, чем сквозь туман.

Но поддразнивать ее сейчас, такую счастливую, было бесполезно. Вот они стоят, думалось ей, семья в ее классическом виде, и глядят из своего убежища в смутную, но полную надежд неизвестность. Без сомнения, она соотнесла окно, перед которым они стояли, с одним из “волшебных окон” в китсовской “Оде соловью”. Слышен ли был ей шум “грозных морей”? Трудно представить себе, чтобы в бабушке в важный момент ее жизни не пробудились стихи, которые они во множестве читали с Огастой.

Тяжелая, словно шарик от подшипника, капля стукнула по мокрому гонту. За призрачной кромкой крыши виднелись только легчайшие, очень осторожные, угольным карандашом намеченные линии, обозначавшие формы: намек на розы, смутные холмики кустов внизу, длинное размытое нечто, способное стать деревом. Справа, слева, сверху, снизу до нее доходил звук Санта-Круза, такой повсеместный, что казалось, через некую дрожь подоконника передается и ее ладони на нем, звук затрудненный и в то же время расслабленный, грозящий и успокаивающий, словно бы не способный решить, стать ли ему собой, обрести ли ясность – или бормотать себе дальше невнятно, как бормочет летний гром, которому лень стрельнуть молнией.

– Слышишь море? – спросила она.

– Если права миссис Эллиот, это для души полезно.

– Миссис Эллиот всегда права. В этом‑то и беда с миссис Эллиот.

Он удивился.

– Вы что, не ладите?

– Ладим, разумеется. Она в высшей степени великодушна и заботлива. Но она мне помогает, даже когда я этого не хочу. Она не предлагает, а командует.

– Ты не обязана слушаться. Ты тут на пансионе, а не в гостях.

– Попробуй не послушайся! У нее на все есть готовые теории. Стоит мне отвернуться, и она дает ребенку сосать кусочки сырой говядины.

– И он сосет?

– Да, что самое досадное. Любит.

Он засмеялся – она не столько это услышала, сколько почувствовала.

– Тебе хорошо смеяться, – сказала она. – Не тебя она все время донимает. У нее нет знакомой женщины, кому она не втолковывала бы, как растить детей, как их отлучать от груди, как предупреждать беременность. С примерами из своей практики. Ты бы послушал ее в женской компании – она рассуждает на такие интимные темы, что просто невозможно. Сейчас для нее главный вопрос – предотвращение зачатия. Она хочет вызволить женщин из биологического рабства. Она ни в чем за всю свою жизнь не испытала ни малейшего сомнения. Не говори мне, что тебе такие люди нравятся – такие добрые, альтруистичные и невыносимые.

– Я нахожу ее очень неприятной, – сказал Оливер, все еще смеясь.

– Ты думаешь, женщине пристало презрительно отзываться о своем муже?

– Избави боже. Она о нем презрительно?

– О, у нее язык острее некуда! Рассказывает мне, какие предложения получала, когда только сюда приехала. Трудно, казалось бы, поверить, она такая неряшливая и резкая, но думаю, так могло быть, ведь женщин тут было мало. А я, говорит мне, мелкого дубильщика выбрала, небрежно так говорит, словно он не человек, а кастрюля из лавки.

– Чем ей Эллиот нехорош? По-моему, отличная партия.

– Не мыслитель из Новой Англии, – сказала Сюзан. – Не похож на Джорджа Уильяма Кертиса. Никогда не мыл посуду с Маргарет Фуллер. Но посуду моет, притом в одиночку, это дело другое. У них, как она выражается, договор. Она готовит, он убирает и моет. Бедняга весь день в своих дубильных чанах, весь вечер в лохани для мытья посуды, а эти их великовозрастные вульгарные девицы балуются за пианино или играют в вист.

Ладонь Оливера двинулась вдоль ее живота.

– Мне знакомы чувства этого бедолаги. Имею опыт женитьбы на женщине умнее себя.

– О, да как ты… Кто цемент изобрел? – Не противясь его крепнущим объятиям, она сказала с каким‑то надрывом в голосе: – Нам планировать, планировать и планировать.

– Как бы мы ни планировали, миссис Эллиот нам, боюсь, придется еще потерпеть. Могут месяцы пройти, пока я найду денежную поддержку.

– Мне это не важно сейчас. Мы подождем.

– Может быть, ты бы предпочла со мной в Сан-Франциско?

– Боже мой, не знаю… Было бы чудесно, но не знаю насчет Олли.

– Или здесь найди другой пансион, если миссис Эллиот из терпения выводит.

– Это будет пощечина, она так добра на свой лад.

– Тогда что планируй, что не планируй, мы остаемся там, где мы есть.

Ей слышно стало, как Эллиот возится с кухонной печью, а затем, в наступившей тишине, только редкие капли и отдаленные крики птиц сквозь бормотание моря.

– Но не там, где были, – сказала она. – Потому что теперь у нас есть будущее. Мы можем глядеть в туман, сейчас он густой, как сливки, но наверняка рассеется. Мы можем слышать эти затерянные в тумане крики, но едва только Сотворение скажет нужное слово, они станут птицами.

– А мы тем временем дружно умрем от плеврита из‑за открытого окна. Давай вернемся в постель.

Он обнял ее еще теснее, но между ними был ребенок; он тихо посапывал у нее под ухом.

– Не надо, – прошептала она. – Разбудишь.

– Положи его обратно в кроватку.

– А если Мэриан не спит?

– Вот и последит за ним.

– А если она постучит?

– Пускай стучит. Запри дверь.

– Тогда она подумает…

– Пускай себе думает.

Его ладонь пошла вверх, приподнимая ей грудь, его губы касались ее макушки.

– Но так светло!

– Значит, тебе не понадобится лампа, чтобы положить его в кроватку, – сказал Оливер. – А потом просто закрой глаза.

4

– Сюзан, – сказала миссис Эллиот. – Я должна совет вам один дать.

Она хватила вожжами по круглым ягодицам, трудившимся промеж оглобель.

– А ну живей, Похоронная Процессия.

Ее поношенные туфли – она не переобулась даже ради рождественского ужина и рождественских визитов – были уперты в передний бортик двуколки. Руки, державшие вожжи, были пятнистые, как кукурузные лепешки. Вместо шляпы голову прикрывала широкая лента или повязка, из‑под которой выбивались витки ржавой проволоки. Лицо было коричневое, пергаментное. Она казалась Сюзан, стиснувшей зубы от головной боли и отчаянно тосковавшей по дому, чем‑то грубо сработанным в шорной мастерской, чем‑то вроде ее самодельных кукол.

Даже те, кому они только что привезли щедрые рождественские корзины, – и китаец-прачечник, и мелкий фермер с выводком детишек, загорелых в эту нерождественскую погоду, больше похожую на апрельскую, и две семьи рыбаков, – скорее всего, высмеяли миссис Эллиот, когда они уехали. Странный способ дарить подарки, бесцеремонный, обидный. Нате вам, держите. Ни сердечности, ни терпения, чтобы подождать благодарности, пусть даже иронической. Да уж, известная на весь город чудачка. И не предоставила Сюзан возможности спросить, что за совет. Дала его, не успела Сюзан рот открыть.

– Позвольте благоверному вашему цементную затею эту бросить. Пускай лучше такую работу найдет, чтобы сооружать, строить. Вот ведь чего он хочет.

Сюзан ответила не сразу. Они ехали вдоль обветшалой стены католической миссии, которую она рисовала для Томаса Хадсона; на этой стене плетистая роза обвила колючие лезвия опунции – так в старинной балладе красная роза оплела терн. Отворились ворота, и празднично одетые дети высыпали на улицу – яркие бусины с разорванной нити. Две монахини улыбались из‑под арки. Похоронная Процессия тащила двуколку дальше.

– Вы ошибаетесь, миссис Эллиот, – сказала Сюзан приятным, насколько могла, тоном. – Его очень интересует цемент. Иначе бы мы наше будущее с цементом не связывали. Просто времена сейчас плохие, никто не хочет вкладывать деньги, пока не будет полной уверенности. И в любом случае Оливеру решать, продолжать или нет. Я таких решений не принимаю.

– Еще как принимаете.

– Миссис Эллиот, ну что вы!

– Конечно, вы принимаете решения. Вы ему говорите, как ваша жизнь должна идти. Иначе вы бы в Андах были сейчас.

– А вы считаете, нам бы следовало?

Миссис Эллиот засмеялась – точно ворона прокаркала.

– Были бы вместе. Вы же все время говорите, что вместе хотите быть.

– Но не там, где было бы опасно для Олли.

– То‑то и оно, – сказала миссис Эллиот. – Значит, вы приняли это решение. Я вам вот что скажу. Везде опасно. Вы читали, как на днях мальчик с отцом утонули в отлив у Пиджин-Пойнта, когда собирали морские ушки? В этом вот нашем сонном городке умирали дети, которых я знала, – кто щелока глотнул, кто в колодец упал, кто разбился, когда лошадь понесла, кто от скарлатины. Будете мальчика от всего оберегать, может кончиться тем, что его отца от всего отвадите, что он способен делать.

Сюзан велела себе сдерживаться. Женщина на свой эксцентричный манер желала ей добра, и не одна Сюзан ощущала на себе ее потребность командовать. С мужем она обращалась как с наемным работником. Ей не легче было не лезть в чужие дела, чем Олли – не тянуться за погремушкой или за красной ленточкой. Ей не легче было держать свои суждения при себе, чем чайке, которая в этот самый момент над ними планировала, не выругаться на них на птичьем языке за то, что несъедобны. Правильнее всего было бы посмеяться легким смехом и непринужденно отклонить совет. Но она была слишком раздражена, чтобы смеяться, и ей не приходили в голову подходящие легкие слова. Миссис Эллиот, высказавшись, сумрачно везла ее вперед.

Неуютное молчание длилось с минуту; наконец Сюзан сказала:

– Если с цементом не выйдет, он, конечно, опять займется горными работами.

– Ему уже пора ими заняться, – сказала миссис Эллиот. – Он терпеть не может обхаживать богачей и выглядеть аферистом в их глазах.

Сюзан почувствовала, как у нее вспыхнуло лицо.

– Простите меня, миссис Эллиот, но я полагаю, он знает, чтó ему хочется делать, и делает это.

– Я полагаю, он знает, чего вы от него хотите, – сказала миссис Эллиот.

– Он согласен со мной!

– Он убедил себя, что с вами согласен.

– И что же, – спросила Сюзан, раздосадованная не на шутку, – вы предлагаете делать жене в моем положении, раз уж мы затронули эту интересную личную тему?

Миссис Эллиот обратила на нее взгляд своих выцветших голубых, чуть навыкате, глаз, которые слезились от ветра, но смотрели пронизывающе.

– Поезжайте с мужем, куда его позовет работа. Дайте ему почувствовать, что он делает стоящее дело. Возьмите ребенка с собой, пускай хлебнет свою порцию всякой всячины. Это пойдет ему на пользу, и, может быть, у него будет интересная жизнь. И у вас тоже. Не всегда будете жить, как леди, но ничего, вам не повредит. Поможете мужу что‑то собой представлять, и сами будете не абы кем. Нечего ему лезть в эту коммерцию, в это делячество, пусть другие этим занимаются, вроде Эллиота, которые ни на что лучшее не годны.

Невыносимый глаз впивался в Сюзан. Миссис Эллиот потерла его костяшкой пальца, и глаз слегка покраснел, но остался таким же острым.

– Благодарю вас, – яростно сказала Сюзан. – Я подумаю.

Она стала смотреть на чей‑то двор, где молодые люди играли в крокет – в новую игру, быстро набиравшую популярность. Явно решили опробовать рождественский подарок. Вдоль одной стороны лужайки, по которой они катали полосатые шары, цвели кустовые розы, на другой росла небольшая сосна, сейчас она была увешана бумажными цепями и угощением для птиц – бусами из клюквы и воздушной кукурузы. Головная боль просверливала Сюзан от виска до виска. Худшее Рождество в ее жизни. Ужин среди чужих людей – она, Олли и Мэриан почти как бедные родственники за шумным столом, в обществе трех развязных дочек миссис Эллиот, и без Оливера, его в последнюю минуту задержала какая‑то работа, от которой он не счел возможным отказаться. Она весь день вспоминала, как праздновали Рождество в Милтоне и как в Нью-Йорке вся неделя между Рождеством и Новым годом проходила в приемах и вечеринках. Думала, что почти ровно десять лет исполнилось с того дня, как она впервые увидела Оливера, сидевшего на жестком золоченом стуле под неусыпным взором миссис Бич и слушавшего разглагольствования своего знаменитого и неприятного двоюродного брата.

– Не надо на меня сердиться, – прозвучал рядом с ней гнусавый новоанглийский голос. – Ваша тетя Сара была моей доброй подругой. Я чувствую себя обязанной о вас заботиться.

– Я не сержусь.

– Да ладно. Вы в ярости. Но я права, я более чем уверена. Ваш муж терпеть не может проталкивать свой цемент. Сделать его, решить эту задачу – вот ему что было интересно. Его талант – руками создавать всякое нужное.

– Я ценю его, полагаю, почти так же высоко, как вы.

– Сомневаюсь, – сказала миссис Эллиот, нисколько не поколебленная. – Людей такого склада вы не приучены понимать.

Лошадь задрала хвост и вывалила кучку на валек упряжки, и на жаркую, неподобающую леди секунду Сюзан охватило чувство, что другого ответа миссис Эллиот не заслуживает.

На ее руку легла пятнистая ладонь.

– Раз уж я вас разозлила, дайте доскажу, что я думаю, хуже не будет. – Сюзан слегка повела плечами, глядя прямо перед собой. – Вы художница, и вы леди, – сказала миссис Эллиот. – Иной раз мне кажется, что в вас, может быть, чуть‑чуть многовато и того и другого, но у меня, знаете, чудные мнения бывают. И не в том дело, что я вам не симпатизирую. Я очень вам симпатизирую, хоть вам прямо сейчас в это и не верится. Что меня беспокоит – это что Оливер ставит вас над собой, считает существом высшего порядка. Он думает, то, что вы делаете, важней того, что делает он. Я не принижаю ваших особых качеств. Вы оба люди особенные. Но мне будет жаль, если вы будете лелеять свои понятия о том, что есть грязь, а что культура, и этим отвадите мужа от того, в чем состоит его особенность. Следите за моей мыслью?

На мгновение Сюзан метнула взгляд в сторону угловатого, коричневого, морщинистого лица с длинным подбородком, лица, на котором под невообразимой головной повязкой и густыми бровями голубели глаза.

– Кажется, слежу, – сказала она. – Но не могу сказать, что понимаю вас. То вы говорите о женском рабстве, то так рассуждаете, как сейчас. Я не против того, что вы не мою, а его сторону занимаете, хоть я и не знаю, верно ли вы определяете его сторону. Я иногда и сама на его стороне против себя. Но хочу, чтобы вы знали, миссис Эллиот: я не считаю наш брак рабством ни для кого из нас. Мы решаем все сообща. Вы думаете, он рабски делает в Сан-Франциско то, что ему не по душе, чтобы нам тут было удобно, но, к вашему сведению, я тоже тружусь. Наш пансион мы оплачиваем моими деньгами.

– Вы не шутите? – сказала миссис Эллиот. – Тогда дело хуже обстоит, чем я думала.

5

4 января 1878 года

Моя драгоценная Огаста!

Наше Рождество было до того неудачным, что к нам так и не вернулась полностью наша надежда на будущее, о котором мы строили сумасшедшие планы, как строят люди, чьи “сердца надеждою горят”. Десять лет на этом берегу, и затем домой. Десять лет – это вечность? Не переменитесь ли вы все за это время, будете ли живы? Не сделаемся ли мы “западными”, не примемся ли хвастливо расхваливать “этот великолепный край” и рассуждать об общем превосходстве полуцивилизованных обществ над цивилизованными?

Да, звучит горько. Тут встречаются такие прекрасные люди, но я просто не могу ничем к ним проникнуться! Я слишком стара для пересадки на новое место. Та часть меня, на которую предъявляют права дружба и общество, должна ждать – или зачахнуть в ожидании.

Такое у меня чувство, когда Оливер в Сан-Франциско. Когда он приезжает, это как прилив, накрывающий берег: все сырые илистые места искрятся, движутся, живут. Я обнаружила, что я отнюдь не спокойная личность. Я либо в страшном унынии, либо парю. Может быть, когда‑нибудь обрету ровный покой. Но этот маленький светлый городок для меня пустыня. Я хожу среди людей, улыбаюсь им пустой улыбкой и чувствую себя привидением…

До свидания, моя милая, мое второе я. Нехорошо было бы, если бы одна из нас осталась незамужней. Лучше идти рука об руку в материнстве и во всем прочем. Но ах! Как хочется тебя увидеть!

6 февраля 1878 года

Моя драгоценная Огаста!

Мисс П. только что принесла маленького Оливера в нагрудничке и с кусочком говядины в толстом кулачке – сырой говядины. Ты одобряешь? Я не одобряла, когда миссис Эллиот это начала, но ему, похоже, нравится бесконечно – да и всякая еда. У него прорезались четыре передних зуба, напирают еще два наверху. Десна над ними выглядит чистой, скоро они вылезут. Он так отменно здоров, какое же это счастье! Как быть – что бы я делала – с больным ребенком, когда нет врача, которому я могу доверять?

В Сан-Франциско до ужаса трудная зима, и переговоры Оливера по‑прежнему дают осечку за осечкой. С деньгами очень тяжело, и капиталисты их придерживают до лучших времен. На прошлой неделе Оливер подумал было, что все решено, но все еще ему надо ждать самым невыносимым образом. Его терпение поразительно, оно превосходит мое понимание. Я твержу ему, что горжусь его инженерными дарованиями, но он говорит, что у него нет дарований ни к чему, он, мол, просто-напросто никогда не может уразуметь, что потерпел неудачу. Я решила, что если он действительно потерпит в итоге неудачу, то я постараюсь приехать домой, потому что почти наверняка ему придется занять должность на каком‑нибудь отдаленном руднике. Думая о несправедливости, которая может случиться, я стараюсь утешиться тем, что тогда по меньшей мере, возможно, вернусь туда, где смогу свидеться с тобой.

15 февраля 1878 года

Дорогой Томас!

Я послала Вам вчера большую доску и виньетку для моего очерка о Санта-Крузе. Прочее отправится в скором времени. Я работаю со всем возможным усердием, ибо ближайшее будущее выглядит все менее и менее ясным. Тут творится какое‑то безумие: сумасшедший Денис Карни[77] кричит, что китайцев надо прогнать, и многие рабочие сидят без работы и мрачно настроены, поэтому люди с капиталом, боясь беды, которая может случиться с их существующими предприятиями, если разразится повсеместный антикитайский бунт, не склонны затевать ничего нового. Потому что никакая новая затея не обойдется без китайских рабочих. Они дешевле.

Вы заслуживаете нагоняя за то, что так много работаете. Огаста пишет, что, превращая старого милого Скрибби в новый “Сенчури”, и заседая в комиссиях, и сражаясь с Таммани, Вы редко добираетесь до постели раньше двух или трех ночи. Вы должны это прекратить, сэр. Вы слишком ценный гражданин, чтобы можно было позволить Вам губить свое здоровье ради какого угодно благого дела.

4 марта 1878 года

Моя милая Огаста!

Если ничего не случится, я проведу время цветения яблонь в Милтоне, летом буду там же или поблизости, и с Оливером мы воссоединимся не раньше осени.

С цементом придется повременить, а значит, и с нашим маяком на здешнем ветреном мысу. Сейчас очень тяжелый год, все они говорят Оливеру, что он такой молодой на вид, и, когда его спрашивают, во что обойдется изготовление цемента, он вместо того, чтобы нагло показать им баланс с ошеломляющими мгновенными доходами, сообщает чистую правду: что он не знает. Кое-кто, однако, говорит, что возьмется за это дело в следующем году. Тем временем мы должны как‑то жить. Поэтому Оливер берется за пресловутые лопату с мотыгой, и по секрету он мне признался, что скорее рад отложить в сторону скрипку и смычок[78]. Ему доставила удовольствие борьба с камнем и глиной, которая победно завершилась их нерушимым бракосочетанием, но он возненавидел скучное и унизительное обхаживание богатых людей и все эти разговоры.

Мистера Прагера назначили одним из представителей на парижской Выставке. Вероятно, я поеду на Восток с ними. Если Оливер проедет с нами хотя бы часть пути, будет более сносно. Он сейчас договаривается о должности в Дедвуде, территория Дакота, это дичайшая глушь, куда я никак не могу взять Олли. Но если он сможет проехать с нами до Шайенна, это четыре дня вместе. Я никогда не думала, что мое возвращение к тебе будет сопряжено с колебаниями, но ты простишь мне, если я признаюсь, что без Оливера к сладости возвращения будет примешана горечь. Но потом приходит мысль, что я увижу тебя, что у нас впереди долгие разговоры допоздна. Я так беспокойна из‑за всего этого, что не могу толком написать письмо. И я не смею выйти на прогулку, я даже в окно едва смею выглянуть, боясь напоминаний о том ветреном мысе, глядящем на простор Тихого океана. Кто бы мог предположить, что из‑за грядущего отъезда отсюда у меня будут наворачиваться слезы! Оливер переносит это намного лучше меня, хотя тяжелый труд и разочарование выпали главным образом на его долю.

6

Конец мечты номер один, которая была ее мечтой, а не его. Мечта продержалась всего полгода. Другие, лучше умеющие убеждать да уламывать, позднее возьмут его рецепт, который он, что для него характерно, не запатентовал и не хранил в секрете, и примутся срывать известковые горы и глиняные утесы, перемалывать известняк и глину, перемешивать их и обжигать, получая клинкер, затем добавлять гипс и измельчать смесь в тонкий порошок, который пойдет на постройку мостов, пирсов, плотин, шоссе, на все сооружения американского Рима, которые поколение моего дедушки считало необходимой частью Прогресса. Американский Запад будет в изрядной степени построен из этого цемента и, как иные думают, погублен им. Многие на нем разбогатеют. Десятилетия спустя на горе у речки Перманенте, недалеко от Нью-Альмадена, Генри Кайзер[79] начнет делать нечто по‑настоящему хорошее из глинистых и известковых пород, которые Оливер Уорд зимой 1877 года сочетал нерушимым браком.

Я на этот счет испытываю смешанные чувства: мне было бы неуютно вести свое происхождение от санта-крузского цемента. Получи дедушка искомую финансовую поддержку, ни он, ни бабушка не стали бы теми, кого я знал. Не могу ни его вообразить провинциальным миллионером, ни бабушку представить себе этакой миссис Эллиот в более миловидном и более снобистском варианте, местной интеллектуалкой, вспоминающей славные дни общения с неким подобием Маргарет Фуллер.

Неуютно мне, однако, и от мысли об отъезде Оливера Уорда в Дедвуд, в дикое ущелье в горах Блэк-Хилс, незадолго до того отобранное у индейцев сиу. Когда он туда отправился, кавалерия Кастера два года как была мертва, а сиу частью находились за оградами резерваций, частью грызли кости изгнания в районе Вуд-Маунтин и Сайпресс-Хилс по ту сторону канадской границы. Так что за его скальп я не опасаюсь. Я опасаюсь за его душу. Его работодателем должен был стать Джордж Херст, строивший тогда своего рода империю, какую мог бы выстроить и сам дедушка, будь он другим человеком, – Джордж Херст, которого, по словам Кларенса Кинга[80], однажды укусил за потайное место скорпион и, укусив, тут же сдох.

Кларенс Кинг, друг Конрада Прагера, его начальник во время геологических изысканий вдоль сороковой параллели[81] и в будущем друг моих дедушки и бабушки, не остался, однако, вполне глух к искушениям Джорджа Херста. Чтобы им не поддался Оливер Уорд, причин не было – кроме характера. Кем его ни назови – пионером Запада, ресурсным хищником, слепым адептом религии фронтира, заявляющей, что разработка недр есть развитие, а развитие несет добро, – он был, попросту говоря, честным человеком. Его дар был не в том, чтобы делать деньги и пользоваться наилучшим шансом. Он был строителем, творцом, а не хищником. Он доверял людям (слишком доверял, считала бабушка), его любили животные и дети, к нему хорошо относились мужчины, он был движим бесхитростным желанием оставить мир, прожив в нем жизнь, в чуть лучшем состоянии, а улучшить мир, по его понятиям, значило усовершенствовать его на пользу людям. Мне хочется отсоветовать ему Дедвуд. Такому человеку, как он, там нечего было делать.

Но у него не было выхода: он взял в жены даровитую особу и пока еще не смог обеспечить ее так, как считал нужным. Как Сюзан ни старалась его разубедить, ему было ясно: она везет домой в багаже его неудачу. Она возвращалась на Восток бедней, чем ехала на Запад, по‑прежнему бездомная и с меньшими шансами на то, чтобы вскоре где‑нибудь прочно обосноваться. И она опять оплатила свой проезд, что уязвляло его гордость.

Вероятно, Сюзан утешалась мыслью, что с ней едет домой и хорошее: ее ребенок. Возможно, в каком‑то тайном уголке сознания она также лелеяла удовлетворение от того, что, несмотря на брак, материнство и шаткое денежное положение, она не перестала существовать как художница.

Если она испытывала сожаление от того, что оставила Лиззи и Мэриан Праус на краю полуцивилизованного мира, то напрасно; она не могла бы оказать им лучшей услуги. Чем бы ни был Запад в 1878 году для молодых горных инженеров, он был землей великих возможностей для незамужних женщин. Лиззи вскоре вышла за своего фермера и в конечном итоге подарила Чуме пятерых братьев и сестер. Мэриан Праус, эта крупная, мягкая и на удивление предприимчивая молодая женщина, отправилась еще дальше на запад – на Сандвичевы острова[82], где вышла замуж за плантатора, выращивавшего сахарный тростник, и стала жить на океанском берегу, еще более романтическом, чем берег близ Санта-Круза, на который зарилась бабушка, – на серебристом песчаном берегу над Лахайной на острове Мауи, где кокосовые пальмы, склоняясь, обрамляют бугор острова Ланаи, видимый через пролив Ауау.

Мне странно думать, сидя в бабушкином кабинете и воображая себе будущее, которое давно стало прошлым, что я гулял по этому гавайскому берегу с внуками Мэриан, которые были для меня, как, видимо, и я для них, всего лишь симпатичными чужаками. Вопреки логике я невольно думал тогда, что, поскольку жизнь их бабушки ненадолго пересеклась с жизнью Сюзан и Оливера Уордов, мы обязаны друг другу чем‑то большим, нежели простая вежливость.

Никаких наружных признаков крушения надежд во время самой поездки на Восток: Конрад Прагер по части денег, еды, вина, сигар, беседы и чаевых пульмановским проводникам вел себя по‑королевски, и с ним, кроме жены и двоих детей, ехала няня-шотландка, которая так же легко управлялась с тремя, как с двумя. Это была, можно сказать, увеселительная поездка с богатыми друзьями. Никто не ел ни из каких корзинок; обедали и ужинали на широкую ногу. Разговоры были из тех, по которым Сюзан изголодалась, вино выбиралось со знанием дела, и были приятные часы на смотровой площадке, где джентльмены курили, а дамы любовались пейзажами.

Тем не менее Сюзан охватила страшная паника, нахлынуло отчаяние, черное, беспросветное, когда поезд в Шайенне двинулся вперед от станции, оставляя Оливера на перроне с ковровым саквояжем и скатанной палаткой у ног, со шляпой в руке, с весенним солнцем в глазах. Казалось, улыбается, но, может быть, он только щурился от солнца. Она прижалась к стеклу исступленным лицом и махала, махала платком, пока он шел рядом с поездом, а затем бежал трусцой. Перрон кончился, и он резко остановился, начал отъезжать назад. Сюзан схватила Олли, подняла из корзины к окну, чтобы взглянул напоследок на отца, да так при этом дернула, что он расплакался. И тут же сама в слезы, прижимая его к себе и силясь поймать прощальный взгляд. Оливер скрылся из виду, придорожная канава была полна мутной воды, над которой возвышались голые телеграфные столбы. Все это плыло и тонуло в слезах. Она почувствовала, что няня берет ребенка, и отпустила его. Услышала, как Мэри Прагер произнесла что‑то спасительно прозаичное, как Конрад пробормотал, что, пожалуй, вернется на смотровую площадку и выкурит сигару.

Позднее пошел дождь. Тактично оберегаемая Прагерами, она сидела одна и в тоскливой задумчивости смотрела на пустые равнины, которые едва покинула зима и почти еще не тронула весна. Миля за милей ржавой травы, грубые речные обрывы, разлившиеся речки, втекающие в разлившийся по низине Платт, голые тополя, растущие будто прямо из жижи, террасы затопленной поймы, которые казались сквозь дождь, поливавший поезд и барабанивший по окнам, берегами безотрадного озера. Время от времени неприветливый, грязный маленький поселок – но не более неприветливый, чем Дедвуд. Время от времени домишко, рядом загоны для скота с оградами из жердей, скот сгрудился на высоком месте, окруженном водой, – но лучше это, чем палатка, где придется жить Оливеру.

Долина Платта тянулась весь день, пока они добирались до Омахи. До Омахи, которая два неполных года назад показалась ей безнадежным западным захолустьем. Она вспомнила свое бодрое презрение при виде скотной биржи: “одетое в плед, моя милая: красные, белые и синие квадраты!” – и сжалась, представив себе почтальона с этой открыткой перед дверью с креповым траурным венком. Теперь она ехала обратно, уже пять дней в пути, и только-только пересекала границу восточного мира (в какую же даль забралась!), готовясь оправдываться за мужа, за свое бесприютное дитя, – а Оливер с каждой минутой был все дальше, среди бесконечных равнин и пустошей.

Она репетировала в уме, как будет рассказывать свою историю. Дедвуд – возможность, которой он не мог пренебречь, и она воспользовалась шансом побывать дома. Она оттачивала фразы, которыми представит его четырехдневную езду в дилижансе, его протекающую палатку и его работу на Джорджа Херста увлекательным приключением. И, облекая Запад и мужа в слова, начала оставлять их позади.

Она была подобна вечернему путнику, который в одном конце мира видит закатное солнце, в другом восходящую луну. После Омахи Оливер все отдалялся и отдалялся от нее в пространстве и времени, а Милтон и Огаста все приближались. С каждым часом родительский дом делался для нее драгоценнее, ее нетерпение – сильнее. Она не позволила Конраду сообщить о ее приезде телеграммой из Чикаго, не желая, чтобы ее отец или Джон Грант ночевал в Покипси, встретив ее поздний поезд. Она проведет ночь в гостинице и утром пересечет реку на пароме.

Все это складывалось у нее в голове, как строки знакомого стихотворения: непритязательная комната ожидания, извозчик, которого она знает, сельская гостиница, где она сможет первый раз за неделю искупать ребенка и помыться сама. Доверительным шепотом она рассказывала Олли, как покажет ему по пути к парому цветущие яблони, как познакомит его с паромщиком, отцом Хауи Дрю. На пристани в Нью-Полце они оставят багаж, чтобы Джон потом приехал за ним в коляске, и отправятся пешком по дорожке, идущей через ее детство, между полей, знакомых с тех пор, как она научилась ходить. Пусть он вдохнет запах отягощенных росой хвойных деревьев в лощине, пусть посмотрит на деловитых птичек в кронах, на бурундучков в выбоинах каменных оград. Они остановятся взглянуть на кизил, протягивающий ветки из зарослей, словно чтобы удивить прохожего.

Но их поезд, опоздавший из‑за повсеместного половодья, добрался до Покипси только в четыре утра. Сюзан настаивала, чтобы ее спутники легли спать, но Конрада уговорить не смогла, и он бодрствовал с ней. Он хотел, чтобы она доехала с ними до Нью-Йорка, остановилась там в гостинице и отправилась домой отдохнувшая на следующий день, но она отказалась. Сделала знак проводнику, чтобы спустил ее вещи, отвела удерживающую руку Конрада и сошла с Олли на перрон. Над дверью начальника станции горел фонарь, в комнате ожидания – лампа, но кругом ни души. Конрад был огорчен.

– Спасибо! – бодро крикнула Сюзан. – Спасибо вам за все, вы были так добры! Не беспокойтесь за меня. Я тут все знаю, я, считайте, дома.

Фонарь тормозного кондуктора описал дугу в хвосте темного поезда. Проводник ждал. Взбудораженный сильней, чем она когда‑либо видела, Конрад вскочил на площадку, проводник поднял в вагон свою лесенку и влез сам, поезд дернулся, лязгнул и двинулся. Она махала, стоя среди багажа и отклонившись назад из‑за веса ребенка, затем повернулась и увидела, что одна.

У начальника станции окна были темные. Извозчика не найти. Комната ожидания была открыта, пуста, в ней стоял полумрак, печка остыла. Сюзан положила ребенка на скамью и подоткнула одеяло, чтобы он не скатился. Потом, пошатываясь от тяжести, перенесла вещи в комнату ожидания и села около Олли. Часы показывали четырнадцать минут пятого. Она бы легла, но мешали железные частые подлокотники скамей. Ее глаза были воспалены, ум притуплен, ступни коченели. Ее пробирала дрожь, она задремывала сидя. Дóма – да не совсем.

В шесть утра пришла буфетчица, увидела ее, расчувствовалась и захлопотала. Зажгла печку, приготовила чай, согрела молока для ребенка. В семь появился старый мистер Тредуэлл, который возил тут людей еще в ту пору, когда Сюзан училась в здешней частной школе для девочек, и доставил ее в гостиницу. Но она была слишком уже близка к цели, чтобы брать номер и ложиться спать. Она что‑то съела, дала Олли овсянки и размоченный тост, обтерла его, умыла себе лицо и руки. В восемь тридцать они отправились к парому, без четверти девять погрузились. Одно нехорошо – мистер Дрю умер. Она‑то рассчитывала поговорить с ним про Хауи и, стало быть, про Запад. Почувствовала себя обманутой: готовилась непринужденно рассказывать зачарованным слушателям о своем западном житье-бытье.

Приближалась пристань в Нью-Полце, паром пересекал наискось высокую весеннюю воду. В девять тридцать фермер, их сосед, который привез яйца к парому для продажи на рынке, высадил ее у отцовской двери.

Как на всех картинах в традиции Американского Коттеджа, над трубой вился уютный дымок. Под верандой зацветали крокусы и мускари, обвивавший ее кампсис зеленел такой свежей новенькой зеленью, какой, казалось, не было до сих пор среди красок. За этой листвой сколько же летних вечеров она просидела допоздна со старой компанией из “Скрибнера”! Внутри были знакомые комнаты, старое дерево, истертое и отполированное милыми пальцами.

Уставшая до смерти, не чуя под собой ног, с глазами, полными слез, с ребенком на руках, с разболевшейся от его тяжести спиной она поднялась на две ступеньки. Дверь открылась, и выглянула ее мать.

Мне трудно сказать о бабушкиных родителях что‑либо внятное. Они слишком далеко от меня отстоят, мне не хватает ориентиров в их мире. Это были добрые, любящие, стареющие квакеры, люди простые, но отнюдь не простоватые. Скорее всего, они считали свою дочь невероятно даровитой и предприимчивой. Я не вижу их как личности, я воспринимаю их стереотипно: пара седых характерных актеров в больших круглых очках. Согласимся на типовую встречу родных: тесные объятия, мокрые от слез поцелуи, восклицания, запах фиалкового корня от прабабушкиных волос, быстрые шаги Бесси из кухни – да, она тоже здесь! – и попытки докричаться до хлева, позвать отца. Сюзан дома.

Апрельское солнце светило через сетчатые занавески, запах цветущих яблонь, Сюзан казалось, проходил даже сквозь забитые от плача ноздри. Столько слов, столько смеха, столько растроганных похвал ребенку, столько теплых минут его знакомства с двумя детьми Бесси, что только через час, когда они в некоем изнеможении сидели за кухонным столом перед опустевшими чайными чашками, Сюзан вспомнила:

– Огасты, вот кого не хватает! Можно ее пригласить, мама? У нас есть комната?

– Душа моя, разве ты не знаешь? Она тебе не написала?

– О чем?

– Нет, навряд ли она стала туда тебе писать, ты раньше того уехала из Санта-Круза. Наверху лежит от нее письмо, прочти, душа моя.

– Но что случилось? Где она?

– Томас сильно занемог, надорвался, – ответила ее мать. – Врачи сказали, если хочет поправиться, надо год отдыхать, а то и больше. Огаста на той неделе уплыла с ним в Европу.

7

28 мая на моем календаре. Короткая и яростная в этих предгорьях весна позади, я глазом не успел моргнуть, как настало лето. Дикие цветы вдоль забора высохли, дикий овес из зеленого сделался золотым, в прогалинах между сосен уже потух кровавый багрянец иудина дерева, глициния и плодовые деревья в саду отцвели. Теперь до самых ноябрьских дождей дни будут до того одинаковые, что только субботний бейсбол даст мне возможность отличать будни от выходных. Да и зачем? Мое здешнее лето в мальчишеские годы было наркозом. Я очень надеюсь, что так будет и сейчас.

Я глубоко погружен в диктуемую волей рутину. Со стороны, думаю, я похож на опустевший дом, где оставили гореть только один невразумительный ночник. Любой грабитель может заглянуть в щель между моими занавесками и заключить, что внутри у меня никого. Но он ошибется. Да, под этим одиноким светом не видно ни движения, ни пробегающей тени, но работа под ним идет, мужская работа, а пока я за работой, я не кандидат ни в Менло-Парк, ни в больницу для неизлечимых, которая издевательски зовется “для выздоравливающих”, ни в сосновый ящик. Мои привычки и постоянство здешней погоды поддерживают меня. Зло есть все то, что задает лишние вопросы и нарушает порядок.

Привычка – моя верная, моя законная супруга. Каждое утро, облегчив потягиваниями худшие из болей и приняв первые таблетки аспирина, я хватаюсь за столбик кровати и перемещаюсь в кресло, очень осторожно, любой удар или сотрясение может запустить реакцию боли. Еду к лифту и спускаюсь вниз. По радио, пока тарахтит к остановке на красный свет электрический кофейник, слушаю про то, как в Сан-Хосе бездомные собаки загрызли ребенка, как в Норт-Биче конфисковали сто фунтов марихуаны, как в Дейли-Сити чернокожие разогнали собрание школьного совета, как в Окленде после ссоры в баре муж застрелил жену, слушаю про последние университетские волнения, про вчерашний счет во Вьетнаме. Слежу с вертолета за транспортными потоками на уклоне Уолдо, на мосту через залив, на Бэйшор-фривей, на развязке Алемани. От синоптика узнаю, что сегодня (опять) будет ясно, у побережья утром местами туман, ветер северо-западный от пяти до пятнадцати миль в час, температура в Сан-Франциско от 65 до 70 по Фаренгейту, в Санта-Розе от 80 до 85, в Сан-Хосе от 85 до 90. Значит, здесь от 90 до 95. В темной, обшарпанной старой кухне, когда я завтракаю, всего 67, и я набрасываю на плечи свитер, который Ада всегда оставляет на спинке моего стула.

Завтрак мой неизменен: хлопья “спешиал кей” с молоком, слоеная булочка, с которой меньше возни, чем с тостом, чашка кофе и в последнюю очередь, потому что я плохо переношу кислое на пустой желудок, стакан апельсинового сока.

В семь утра повсюду здесь тишина – в доме, во дворе, на поросших сосной холмах. Автомагистраль слышна, но ее шум вряд ли громче звенящего шороха миллионов сосновых игл под легким ветром. Я качусь к двери, а оттуда на веранду, которую бабушка называла пьяццей. Эд возродил розарий, хотя он, конечно, уступает дедушкиному. Розарий, подстриженная лужайка и сосны за ней смотрят на меня вместе, как старая фотография, выхваченная из череды былых секунд. Все выглядит так, как выглядело в моем отрочестве, когда я приезжал из школы на лето. Глаза мои не переменились, мальчик из Школы святого Павла[83] по‑прежнему тут. Жалко мне его, заточенного в шестьдесят без малого лет жизни, прикованного к креслу, посаженного в клетку искалеченного и окостеневшего тела. На мгновение по знакомой с давних пор картине пробегает жидкая блестящая дрожь: узник негодует на свою решетку. Легче легкого было бы поставить точку.

Такие моменты у меня бывают, хоть и не часто. Ничего с этим не поделаешь, только сидеть и ждать, пока пройдет. Припадки и расстроенные чувства мне ни к чему, нужна выдержка. Я обнаружил, что можно даже некое удовольствие извлекать из подчинения необходимости. Вытерпел то, вытерплю и это.

Солнце слепит из‑за сосен беглыми вспышками. Лучи пробиваются сквозь хвою и блестят на мокрой траве. Чернобровые овсянки скачут и что‑то клюют сред роз; дрозд на лужайке наклоняет голову набок, прислушиваясь к подземному шороху червя; на верхушку сосны, сотрясая ее, с размаху опускается сойка. Слышно, как по магистрали едет дизельный грузовик, понижая передачу по мере того, как уклон делается круче. Каждая следующая передача – звук ниже, тяжелей и натужней. Эффект Доплера? Не совсем. Так или иначе, мне больше нравятся подобные звуки при повышении, а не понижении передачи в этой паутине шестеренок. При понижении они слишком меня самого напоминают.

Зажигаю на свежем воздухе первую за день сигару, спичка ломается. Мое кресло – тряпично-бумажное гнездо, как минимум так же легко способное воспламениться, как обочины калифорнийских дорог. Затем вкатываюсь в дом, дверь оставляю открытой для Ады, фиксируюсь в лифте и плыву в верхний коридор, где больше воздуха и света. Отцепившись и повернувшись, вижу дверь кабинета и окна за ней и в коридоре, вижу подвижные кроны сосен за окнами, письменный стол в ожидании со стопками книг, с папками, полными бумаг и фотографий, – нечто похожее на родной дом, на жизнь, на предназначение.

Испытывают ли волки-оборотни это облегчение, это чувство безопасности, возвращаясь на рассвете в какое‑нибудь заемное тело?

Мои утра принадлежат мне мирно и безраздельно, если не считать небольшого перерыва на разговор с Адой, когда она приходит застелить мою постель, вымыть посуду и приготовить мне ланч. Если играют “Джайентс”, я ем на веранде, слушая бейсбол по радио. После ланча полчаса лежу, скорее ради перемены положения, чем ради дневного сна. Между часом и половиной второго – она не пунктуальна по части времени – появляется Шелли, и мы час-другой занимаемся проблемами, которые встретились мне за утро. В три, отправив ее печатать, что нужно, и готовить бумаги, которые понадобятся мне следующим утром, спускаюсь в сад для моих ежедневных крестных мук на костылях. И даже тут, поскольку накладываю это на себя сам, я могу находить некое кальвинистское удовольствие.

Все, с чем я здесь связан, безопасно, надежно и правильно. Единственное вторжение я допустил сам, наняв Шелли, а с ней пришли все ее неопрятные сложности. Он убрался, хвала Господу, только раз мне показался на глаза, как Питер Квинт[84], проходя вдоль моей территории, но не заходя внутрь, только заглядывая и никак определенно мне не угрожая. Чем я мог его заинтересовать? Да ничем. Если он, как я предполагаю, болтался вокруг, соображая, как оставить людоедские следы, чтобы навести страх на Шелли, то я для него ничто, просто увечный старый хрен, которому принадлежит дом. Я поднял глаза посреди своих ковыляний, и вот он за забором – жиденькая аскетическая бороденка, на голове лента с бусинами, лиловые штаны, мокасины до колен, не крадется, не прячется, просто идет вдоль забора прогулочным шагом, заложив руки за спину. Я продолжаю свои труды, бреду, шатаюсь, заставляю себя одолевать, не помню, пятый, шестой или седьмой отрезок, и мы разминулись, как случайные прохожие на улице. Он дружелюбно на меня посмотрел и мотнул головой в знак похвалы тому, чем мы пользовались вместе. “Отличная погода, – сказал он. – Отличное место”. И двинулся себе дальше между сосен. Чей лес, мне кажется, я знаю[85], и нет, он не его.

Шелли к тому времени переселилась обратно к родителям. Решила, как я предположил, что его уже тут нет, поэтому я сообщил ей, что он еще здесь.

– Я знаю, – сказала она. – Я его видела.

– Видели?

– Да, два раза.

– То есть разговаривали с ним.

– Да.

– Все было нормально?

– Более-менее. Я к нему не возвращаюсь, но он ничего.

– Вы родителям сказали?

– Зачем? Они бы только завелись и попытались добиться, чтобы его арестовали или еще что.

– Почему он тут болтается? Все еще старается вас уговорить?

– Нравится ему здесь. – Она откинула волосы назад и испустила свое хо-хо-хо. – Вот фигня, скажите. Полюбил эти места. Почему, спрашивает, ты мне не рассказывала про Грасс-Вэлли? Это ведь место, это не “где‑то там, где угодно”. Тут, говорит, можно жить. Он может прямо тут и обосноваться. Классно будет, да?

– Будет, по‑вашему?

– Нет, – сказала она. – Это он меня так донимает. Раз не гора к Магомету, то Магомет к горе. Это пройдет. Вернется туда, где жизнь кипит. Тут ему делать нечего.

Она в нем не ошиблась, он уехал. Но от идеи оставлять людоедские следы не отказался, как видно из вчерашнего.

Я был на пьяцце, перебирался обратно в свое кресло после дневного отдыха, и тут на дорожке показался автофургон – служба доставки. Водитель выскочил с планшетом в руке и стал подниматься по ступенькам. Он увидел меня еще до того, как позвонил в дверь.

– Получатель – Расмуссен, – сказал он. – Для передачи через Хокса.

– Вы не на ту дорожку поехали, вам нужна следующая, – сказал я. – Что там у вас? Миссис Расмуссен у меня работает, она придет с минуты на минуту.

– Канарейки, – ответил водитель.

– Канарейки?

– Двадцать четыре канарейки.

И тут за его спиной, повернув из‑за угла, показалась Шелли.

– Привет, – сказала она. – Что тут у вас такое?

– Он говорит, у него для вас двадцать четыре канарейки.

– Что?

– Не смотрите на меня так, – сказал водитель. – Я доставка, и только. Двадцать четыре канарейки из “Эмпориума”[86]. Куда мне их?

– Никуда, – ответила Шелли. – Это шутка какая‑то чертова.

Она подошла к фургону и заглянула внутрь. Водитель открыл заднюю дверь и достал нетяжелую, завернутую в бумагу посылку в пять футов высотой и в три шириной и толщиной. Он стащил бумагу – и вот вам пожалуйста. Со своего кресла над пандусом мне показалось, что в клетке из деревянных прутьев их больше двух дюжин.

– Кто это послал? – спросила Шелли.

– “Эмпориум”.

– Дайте на вашу бумагу посмотреть.

Он протянул ей планшет. Тем временем канарейки на свету начали трещать и щебетать.

– Ну да, это он, сучонок, – сказала Шелли, отдавая водителю планшет. – Везите обратно, это шуточки у него такие поганые[87].

– Черт, даже не знаю…

– Везите обратно, – повторила она. – Я позвоню в “Эмпориум” и все им объясню.

Водитель пожал плечами, погрузил клетку обратно в фургон и уехал. Шелли подошла к пьяцце, где я сидел и, должен признать, смеялся. Я сказал:

– А жаль вообще‑то, они бы этот дом могли оживить. По одной на каждую комнату.

– Ну что за гадство! – Она плюхнулась на ступеньку рядом с пандусом, взяла в рот прядь волос и хмуро уставилась на розы. Выплюнула волосы. – Что я вам говорила. Его шутки боль причиняют. Презент. Подарочек от любящего человека. А платить мне. Сукин сын выкрал мою расчетную карту, когда я кошелек ему дала купить сигареты. Он завалит меня подарками! Мне теперь до Рождества с его проклятущими остроумными фокусами разбираться.

Не исключено, я думаю, раз такое дело. Я убрал улыбку с лица и предложил ей пойти в дом и позвонить, куда ей нужно, чтобы мы могли приняться за работу. Секунда недоверчивости, когда она выглядела так, словно я ей предложил принести пишущую машинку на чьи‑то похороны, чтобы до заупокойной службы разделаться с парой писем. Потом пошла и позвонила.

Интересно, как бы повела себя бабушка с таким мужем. Ответ: с таким человеком у нее изначально ничего общего не могло быть. В каком‑то смысле, полагаю, мы заслуживаем своих мужей и жен.

Часть IV

Ледвилл

1

Сегодня был Родман – его день. Он все равно что пистолет приставил к моему виску.

Позвонил без скольких‑то девять, сказал, что Лия везет Джеки в ее лагерь, а он может заскочить, если я буду дома. Где еще, по его мнению, я могу быть? Буду рад тебя видеть, сказал я довольно искренне. Мы с Адой спланировали ланч: салат с авокадо, суфле, чесночные гренки, бутылка “венгерского зеленого”[88]. Просто-напросто нет смысла давать ему повод думать, что я пробавляюсь консервированными супами и сэндвичами с арахисовым маслом.

Незадолго до полудня я услышал его машину на дорожке, потом звонок. Ада ему открыла, и минуту-другую они разговаривали в гулком коридоре. Когда все окна и двери нараспашку, чтобы дом проветривался, звук очень отчетливо по нему разносится.

В Родмане есть некая располагающая к нему невинность: конспиратор и сыщик из него хуже некуда. Ему явно ни разу в голову не пришло, что у него самый громкий голос на свете и поэтому для конфиденциального разговора ему надо отойти на две мили. Он напоминает мне Боба Спраула, президента Калифорнийского университета в бытность мою тамошним преподавателем, в более простые времена, чем нынешние. О нем много лет рассказывали такую историю. Однажды к нему в приемную пришел посетитель на условленную встречу и услышал, как в кабинете грохочет его голос. Присядьте, сказала секретарша, он освободится через несколько минут, разговаривает с Нью-Йорком. Похоже на то, заметил посетитель, но почему он не пользуется телефоном?

Родман точно такой же. Он так разговаривает с Адой, что окна трясутся.

– Привет, Ада. Жарко сегодня, да? Как дела? Как мой папаша?

– Все хорошо у него.

– А как его боли? Не лучше?

– Ну, про это как я могу знать? Он же не говорит, когда ему больно, просто аспирин свой глотает. Когда‑нибудь он лопнет от этого аспирина: две дюжины за день.

– А спит как?

– Спит, кажись, неплохо. В десять примерно я его укладываю, в шесть встает.

– Ну и длинный же рабочий день у вас.

– Подымать‑то я его не подымаю. Сам встает. Ездит вверх-вниз на этом лифте, каждый день во двор выезжает. Столько всего сам для себя делает, вы диву дадитесь.

– Я и не сомневался, – говорит Родман. – Я диву даюсь, что он в гольф еще не начал играть. – Его голос делается тише на несколько децибел, ваза с маргаритками на письменном столе перестает дрожать. – Случаются какие‑нибудь, ну, сбои? Все шарики у него на месте?

– Скажете тоже, шарики! Насчет его шариков не волнуйтесь! (Браво, Ада, молодец девочка.)

– Нет таких проблем, как у дедушки?

Ответ Ады звучит невнятно. В отличие от Родмана, она знает, как идет звук вдоль голой лестницы, и, думаю, ей неловко высказываться о моем психическом здоровье так, что я слышу. Я знаю, какого она была мнения о моем отце. Такой угрюмый – она не раз мне это говорила. Часами просто сидел и смотрел неизвестно куда, мог встать, когда ты с ним разговариваешь, и молча выйти. Жил в каком‑то своем мире. И, как ему становилось хуже, скаредный тоже делался: прятал в холодильник всякие объедки, жил бы на этих объедках, если б она за ним не следила. Я не такой, правда же, Ада? Шутки отпускаю время от времени, ты ведь слышишь их? Выражаю тебе признательность за то, что ты для меня делаешь, правда же? Мой отец когда‑нибудь пропускал с тобой перед сном стаканчик? Сидел он когда‑нибудь с тобой и Эдом на веранде с пивом, когда по телевизору идет бейсбол?

– Отлично, – раздается голос Родмана. – Замечательно. Мы хотим, чтобы у него и дальше так шло, пока он справляется. Где он, наверху, в кабинете?

– Где ж ему еще быть, – говорит Ада. – За столом за своим все время. Вы бы поднялись бы к нему туда, ему полезно на минутку от книжки глаза оторвать. Я покричу, когда ланч будет готов.

Твердые шаги по тонкому белуджскому ковру, потом по дереву. Ему женские туфли на каблуке надо носить, да с набойками. Он что, в своем существовании сомневаться начнет, если перестанет себя слышать? Спрашивает, стоя у лестницы:

– Как этот лифт работает? В него пускают без билета?

– Станьте просто сюда и нажмите здесь, – говорит Ада. – Я все время езжу, он мне ноги бережет.

Звук движущегося лифта, большой смех едет в нем наверх. Щелчок остановки, твердые шаги по голым доскам.

– Папаша, ты здесь? Привет, папаша, это я, Род.

Я отталкиваюсь в кресле от письменного стола, за которым рассматривал стереоскопические виды Дедвуда 1870‑х, снятые Ф. Джеем Хейнзом[89], и поворачиваю кресло к двери.

– Родман! – говорю я. – Ну что за манера так тихо подкрадываться!

Непрошибаемый, ражий, бородатый, сияющий, идет ко мне, выставив вперед руку. Полегче, дубина, моя ладонь не выдержит… О господи.

Виновато разжимает тиски.

– Упс, прошу прощения. Очень больно?

– Нет, нет.

Как бы небрежно опускаю руку на подлокотник кресла. Чуть погодя кости сядут на свои места, особенно если улучу момент, когда он не смотрит, и слегка пошевелю пальцами.

– Как поживает университет? – спрашиваю. – Занятия окончены?

– Занятия окончены, оценки выставлены. Я чист и свободен. Как твоя книга подвигается?

– Она держит меня на плаву.

– Еще бы. Девяносто бабушкиных лет продержат тебя на плаву до двадцать первого века. Где она у тебя на сегодня?

– В Милтоне, штат Нью-Йорк. А дедушка в Дедвуде.

– В Дедвуде? Там, где лагерь был или поселок в диком месте? Дикий Билл Хикок, Бедовая Джейн[90] и все такое прочее?

– Родман, – говорю я, – ты же учил историю.

– Вечно ты меня критикуешь. Я не против истории, когда она интересная. – Улыбаясь, он наклоняется взглянуть на стереослайды, разложенные на столе. – Это Дедвуд? Похоже на киношные декорации.

– Да, частенько и правда похоже.

– Я и не знал, что твой дедушка в чем‑то таком участвовал. – Берет стереоскоп, вставляет картинку в щель, вынимает, вставляет другую. – Ну прямо киносъемки, точно. Все мужчины с оружием. Что‑нибудь с ним там захватывающее произошло?

– Он не стрелялся с Диким Биллом Хикоком, если ты это имеешь в виду.

Сдвигает окуляр на лоб, смотрит на меня иронически.

– Хорошо, папа, хорошо. Чем он там занимался?

– Рыл канал для ударной мельницы на руднике Хоумстейк. Слыхал про Хоумстейк – про рудник Джорджа Херста?

– Про Херста слыхал. Про Хоумстейк – нет.

– К тому времени, как я последний раз поинтересовался, он принес золота на полмиллиарда.

– И дедушка там прорыл канал для ударной мельницы, – говорит Родман. – Молодец дедушка.

Он бесит меня, как всегда. Ему ничто не интересно, если оно не громыхает так же, как он. Я говорю ему:

– Ты зимовал когда‑нибудь в палатке в Дакоте? Это, знаешь ли, довольно захватывающе само по себе. Ты видел, как Баффало Билл Коуди и капитан Джек Кроуфорд въезжают верхом на подмостки театра “Белла Юнион”, чтобы воссоздать легендарный эпизод, когда Баффало Билл в одиночку убил и скальпировал Желтую Руку – вождя племени оглала?

Он опять смотрит в окуляр.

– Настоящий Баффало Билл?

– Я не слыхал, чтобы были поддельные. К сожалению, головной убор из перьев у капитана Джека испугал его лошадь, и он прострелил себе ногу, после чего быстренько опустили занавес.

– То есть они разыгрывали спектакль с боевыми патронами?

– Запад, знаешь ли, не с холостыми строился, – иронически говорю я.

– Здорово, – говорит Родман. – Вот теперь интересно. Что еще?

– И вот мой дедушка жил в своей палатке в ущелье Блэктейл, рыл канал для ударной мельницы Джорджа Херста, и Джордж положил на него глаз и захотел сделать его одним из своих подставных свидетелей, который под присягой давал бы в суде фальшивые показания, подтверждающие заявки Херста на золотоносные участки. А дедушка ему в ответ: “Знаете, Джордж, мне сдается, я вам больше не нужен”, и отправился на дилижансе в Шайенн, а оттуда на поезде в Денвер, и в денверском поезде он познакомился с маленьким таким человечком фермерского вида, который сказал, что владеет рудником в Ледвилле, что какие‑то захватчики пытаются там чем‑то незаконно завладеть и ему нужен специалист по горному делу, чтобы обследовать рудник и дать показания, когда дойдет до суда. Человечка звали Хорас Тейбор[91]. О нем‑то ты слышал?

Он опускает стереоскоп и смотрит на меня с улыбкой, за которой что‑то угадывается, словно тени ходят за занавеской.

– Ты весь, папа, в этом, я вижу.

– К чему относится “это”?

Он откидывает голову назад и разражается смехом. На шее, где борода делается реже, видны крепкие сухожилия.

– Ладно, ладно, папа, я ничего не принижаю и не хочу тебя ни с чего сбить. По-моему, здорово, что ты нашел себе такое увлекательное занятие. И я рад, что прадедушка побывал в Дедвуде. Это добавит огонька в твою книгу.

– Этого я как раз не собираюсь включать, – говорю я.

– Не собираешься? Почему? Ты же все про это знаешь. Ты пишешь книгу по истории Запада. Зачем исключать колоритный материал?

– Я не пишу книгу по истории Запада, – говорю я ему. – Я достаточно написал книг по истории, чтобы понимать, что это не она. Я пишу о другом. О браке, я думаю. Дедвуд был в этом браке пробелом. Зачем тратить на него время?

Родман удивлен. Я тоже, честно говоря: до этого я ни разу точно не сформулировал, чем сейчас занимаюсь, но, сказав, тут же понимаю, что не ошибся. В этих бумагах меня интересует не писательница и иллюстратор Сюзан Берлинг-Уорд, и не инженер Оливер Уорд, и не Запад, где они жили. Что меня интересует на самом деле – это как соединились две такие разные частицы и какие силы на них действовали, когда они скатывались под уклон в будущее, пока не обрели угол покоя, под которым я их знал. Вот в чем мой интерес. Вот где будет смысл, если я его найду.

Боковое зрение сообщает мне, что он пристально на меня смотрит, но я не поворачиваюсь. Гляжу некоторое время на револьвер, нож и шпоры над столом, где бабушка их повесила. Затем делаю полуоборот и смотрю на ее портрет, где она задумчива, где ее взор потуплен. В кабинете становится жарко – второй этаж.

– Супружество, – говорю я. – Мужское и женское начало. Она – романтик, он – реалист. Женщина, которая скорее леди, чем женщина, и мужчина, который скорее мужчина, чем джентльмен. Мне плевать, если он видел Дикого Билла своими глазами. Он не мог, впрочем, его видеть, потому что Дикого Билла убили как минимум за год до того, как мой дедушка попал в Дедвуд. Меня гораздо больше интересуют странные мелочи, которых люди обычно не замечают. Почему, например, он послал из Дедвуда такие рождественские подарки – связку необработанных бобровых шкурок и лосиную голову размером с хороший дровяной сарай? Какой в этом был смысл? Выглядит таким же идиотизмом, как двадцать четыре канарейки для Шелли Расмуссен от ее идиота мужа.

– Он их правда послал?

Родман в восторге.

– Да, но я не об этом сейчас. Я о дедушке, который не был чокнутым, но все‑таки послал эти подарки, как будто на чем‑то настаивал. Это похоже на тот кавалерийский револьвер, который он положил на ее квакерский комод, когда приехал свататься. Он хотел чем‑то быть, а она этому желанию противилась. Восточный пиетет был у нее неизлечим, по‑настоящему ее восхищала в мужчинах тонкая организация, как у Томаса Хадсона.

– Кто это?

– Не важно. Муж Огасты, ты вообще‑то должен знать. Хрупкий, слегка женоподобный и очень утонченный. Дедушка был совершенно другим человеком. Что соединяло их с бабушкой шестьдесят лет с лишним? Страсть? Моральные принципы? Культура? Условности? Нерушимость брачного договора? Идея обладания? По каким‑то стандартам они даже не были женаты, у них всего-навсего была бумага, подписанная свидетелями. Первые двенадцать лет знакомства они существовали больше врозь, чем вместе. В наши дни такой брак продлился бы не дольше, чем эти хипповские союзы с доморощенными обрядами. Что связывало эти противоположности воедино?

Мне слишком поздно становится ясно, что я разошелся не в меру. Родман тихо положил стереоскоп на стол. В моей культе дергающая пульсация, задница онемела от четырех или пяти часов в кресле. Достаю склянку с аспирином, вытряхиваю в ладонь две таблетки.

– Воды принести? – спрашивает Родман.

– Нет, я их так могу.

– Лучше действует в растворенном виде.

– Хорошо.

Приносит из ванной стакан воды. В воздухе между нами густое, как желатин, напряжение. С наружного подоконника на нас глядит коноплянка, но, поворачивая кресло, чтобы сидеть к Родману лицом, я слышу фрррт! ее крыльев и вижу уголком глаза, как она исчезает темным пятнышком.

– Папа, я тебе должен кое‑что сказать, – говорит Родман. – Вчера мама заезжала.

Когда ты каменный, в этом есть определенные преимущества. Я сижу и сижу, не думаю, что трепыхаюсь.

– Вот как.

– Спрашивала про тебя – где ты, что делаешь, как твое здоровье, кто о тебе заботится.

– Ты ее проинформировал?

Его взгляд расщепляется о мой взгляд. Даже Родману трудно иметь дело с моей неподвижностью, и сейчас он явно сконфужен – за себя или за меня, не могу сказать. Но после мимолетной неловкости он смотрит мне в глаза.

– Да.

– Понятно.

– Она неважно выглядит, – говорит он. – Ослабла. Ей тяжко пришлось.

– Сожалею.

– Она сняла квартиру в Уолнат-Крике.

– Я тебя ни о чем не спрашивал.

– Папа…

Я беру ладонь, которую он, пожимая, расплющил, и пальцами другой руки сгибаю и разгибаю суставы. Ощущаю сопротивление жестких, увеличенных костяшек. Родман стоит у моего стола, так что мне приходится смотреть на него снизу вверх, исподлобья. Черт побери, как было бы хорошо жить среди людей ростом в четыре фута – или таких же чутких, как Эл Саттон.

– По-моему, она бы хотела с тобой повидаться, – говорит Родман. – Мне кажется, она чувствует себя очень виноватой.

Я не отвечаю. Боль, которая не проходила с того момента, как он пожал мне руку, распространяется через запястье выше, стискивает плечо и отвердевает вдоль позвоночника. Все во мне коченеет, схватывается – кишки, железы, кровеносные сосуды, органы, кости. Культя, как всегда, когда я расстроен, дергается, будто рыба на крючке. Кладу на нее пострадавшую руку и сижу, слишком застывший, чтобы испытывать хоть какое‑то удобство.

– Как ты думаешь, может быть… – начинает Родман.

– Она сама до этого довела.

Он стоит, глядит на меня сверху вниз; я смотрю мимо него.

– Давай выпьем по глоточку, – говорю я. – Вон там, в шкафчике. Лед в маленьком холодильнике под дальним концом стола.

Он отходит от меня, и я сижу посреди своей петрификации, сижу и ненавижу его, ее, это, себя. Он молча приносит стаканы, подает мне один. Глядя на него вверх сквозь брови, мучительно сознавая негибкость своей шеи, приподнимаю стакан на дюйм.

– Твое здоровье.

– И твое.

Но он не ставит на этом точку. Стоит надо мной, напрягает меня взглядом, и бородатое его лицо, что для него необычно, выражает страдальческую неуверенность.

– Если бы я ее привез, – говорит он, – ты бы согласился встретиться?

На миг я оказываюсь в зыбком положении – камень грозит вновь сделаться слабой плотью. На полсекунды приходит эта слабость, я хочу ее, жажду, готов весь обратиться в кашицу, лишь бы только вернулась хотя бы часть прежнего тепла. Ум бросается бежать, как мальчишка, который что‑то стибрил и хочет исследовать добычу в безопасном месте. А потом мне делается ясно, что я просидел это мгновение слабости в обычной своей жесткой неподвижности. Слишком много во мне от дедушки.

– Попробуй уразуметь, – говорю я. – У меня нет к ней ненависти. Я ее не виню. Мне думается, я понимаю ее искушение. Жаль, что ей не повезло и она страдает. Но мне нечего ей сказать. Так и передай.

2

Едва рассвело, она отодвинула занавеску и увидела, как розовеют от солнца дальние снежные вершины. В вагоне-ресторане села завтракать слева и смотрела, как горы приближаются; вещи стала собирать загодя, когда поезд еще грохотал по пустым равнинам. Когда он наконец прополз между товарными вагонами на боковых путях и, прошипев, замер у денверского перрона, она стояла в тамбуре на цыпочках позади проводника. Но в последний момент, когда он открыл дверь в вокзальную сутолоку, в мешанину шляп, бородатых лиц, кричащих ртов, сдуваемых ветром клочьев бумаги, мексиканцев, индейцев, сюртуков, штанов из оленьей кожи, всего на свете под огромной вывеской, гласившей: “Обед с собой – 25 центов. Вниманию пассажиров, следующих на рудники”, она отступила, ощутив пустоту в животе, и пропустила других вперед. Ее взгляд метался туда-сюда, выискивая его.

И тут же она его увидела – он не проталкивался вперед, а стоял у стенки и, благодаря своему росту, смотрел поверх голов. Первой мыслью у нее было то, что “сынком” его уже нельзя назвать. Черты похудевшего лица стали жестче, кожа обветрилась, и только на шее, под недавней стрижкой, когда он поворачивал голову, розовела более нежная полоска. Его глаза бесстрастно выхватывали по одному и отпускали пассажиров, которые, сойдя с поезда, либо ждали носильщика, либо быстро уходили по ветреному перрону. Словно партию груза ждал, а не жену, которую не видел больше года.

Неужели он, так долго обходясь без нее, сделался к ней безразличен? Винит ли ее, как она себя, за этот пустой год? Думает ли, что безумием было с ее стороны навязываться ему сейчас, когда он становится в Ледвилле на ноги, но еще не подготовил для нее там все как надо? Ей показалось, что вид у него замкнутый, настороженный – или, может быть, равнодушный.

И тут его бесстрастные глаза нашли ее, и она увидела в них мгновенную перемену. Разом охваченная невыносимым волнением, замахала ему черной митенкой. Сияя, они глупо улыбались друг другу сквозь столпотворение, а потом пошли – он к ней, она к нему. Припав к Оливеру и чувствуя, что ноги отрываются от земли, услышала:

– Ах, Сюзи, ты приехала! Я боялся, что опять будет ложная тревога.

– Два раза я не могла так с тобой обойтись. Так похудел! Ты здоров?

– В превосходной форме. Но высота есть высота – не растолстеешь. Как и на здешних хлебах в Кларендон-отеле. – Он слегка отодвинул ее, чтобы рассмотреть. – Ты и сама немножко похудела. Как дорога? Как Олли?

– Со мной все прекрасно, – сказала она, переводя дыхание. – Доехала превосходно. Проводник даже предлагал мне посидеть в локомотиве, но я отказалась. Олли намного лучше. Теперь, когда я уехала, он быстро выздоровеет. Я ему вредила.

– Ну что ты.

– Да, да, вредила! – Она была в каком‑то расстройстве. Люди на перроне толкались плечами, топали башмаками, клубилась пыль, а ей среди всего этого хотелось признаться ему в ошибках и начать сызнова. Никакой больше преувеличенной, глупой заботы об Олли, никаких больше опасливых уклонений от жизни мужа, никаких больше – совсем никаких! – встреч и расставаний на ступеньках трансконтинентальных вагонов. – Я не могла от него отойти, – рассказывала она. – Мне так страшно было, когда он бредил, что я не давала бедному ребенку покоя, а озноб и потливость почти так же меня пугали, как жар. Кончилось тем, что мама и Бесси запретили мне к нему подходить. И тогда я решила, что еду к тебе, пусть даже он не совсем еще поправится. Я не буду тебе мешать, обещаю.

– Не будешь, не будешь, – сказал он со смехом.

– Но какая насмешка! – воскликнула Сюзан. – Не захотела везти его в Дедвуд, потому что испугалась дикого поселка, побоялась, что он там заболеет, а мне будет одиноко. И вот везу его в Милтон, и там он подхватывает милтонскую малярию, а мне так одиноко, как никогда еще не было. Ты прости меня за прошлый месяц. Собралась было поехать, но он заболел, и я так огорчилась, что не стала посылать тебе телеграмму, а поручила мистеру Вэйлу. Подумала, надежный человек, он поехал на Запад тем же поездом, каким я намеревалась.

– Очень надежный, – сказал Оливер. – Захотел сэкономить мне доллар, поэтому послал телеграмму только из Чикаго. А я к тому времени уже уехал из Ледвилла встречать тебя. Доллар мне сэкономил, зато наказал на двести, и вот стою я на этом перроне и скрежещу зубами. Три дня тут поезд встречал, пока Фрэнк мне не сообщил. Пока возвращался через перевал, сказал про себя пару слов насчет мистера Вэйла.

– Ах, но теперь… – Он держал ее большими ладонями, и она позволила ему покачивать себя взад-вперед. – Теперь мы хорошо прокатимся вдвоем. Как в тот раз, когда впервые ехали в Нью-Альмаден.

Он был терпелив и по‑отечески снисходителен; она видела, что каждое ее движение и каждое слово пленяет его.

– Ну, совсем уж так не выйдет, – сказал он. – Добираться туда – не легкая прогулка, и ты не получишь по приезде в возмещение неудобств тех особых удовольствий, какие получу я.

– Какие ты получишь особые удовольствия?

– Я сразу стану одним из двух мужчин в Ледвилле, которым больше всех завидуют. У Хораса Тейбора все деньги, а у меня, у одного-единственного, жена.

– У одного? Там что, нет женщин?

– Есть, но такие… не жены. Есть вдовы, так они себя называют, есть содержательницы пансионов, и есть пара-тройка закоренелых особ, которые носят штаны и весь день копают пробные шурфы. Нет, одна жена есть. Ее муж, немец, перегнал ее через перевал Москито, взвалив ей на спину шестьдесят фунтов груза.

– Мерси, – сказала она в полуреальном, полукомическом унынии. – Кажется, меня ждет лето, полное светского общения.

– Будешь разговаривать со мной, больше не с кем.

– Бедный ты, бедный.

– Ничего, выдержу.

Он не так и не отпустил ее плеч – медленно, настойчиво покачивал ее. Она успела забыть, какая теплая у него улыбка. На похудевшем лице отчетливей виднелись морщинки, расходящиеся от глаз веером. Толпа вокруг редела, ветер, который нес мимо них пыль и бумажные обрывки, не мешал им смотреть друг на друга.

Потом носильщик подхватил ее вещи, перенес на несколько шагов ближе и поставил. Оливер отпустил ее, положил в розовую ладонь серебряный доллар, взял оба саквояжа правой рукой и повел ее левой.

– Расскажи мне про перевал Москито, – сказала она. – Он такой жуткий, как нарисовано в “Леслиз иллюстрейтед ньюспейпер”? Дохлые лошади, разбитые фургоны и устрашающие пропасти?

– Да, жуткий, – подтвердил он. – Ты оцепенеешь от страха. И все же тебе попроще будет, чем немецким фрау и корреспондентам “Леслиз”.

– Почему?

– Во-первых, я взвалю тебе на спину всего сорок-пятьдесят фунтов. А во‑вторых, ты же все знаешь про рисовальщиков, которые изображают разные западные ужасы, чтобы пугать восточных простаков.

Она была уверена, что они проведут ночь в Денвере. Даже утонченная леди квакерского происхождения после года разлуки могла возмечтать о втором медовом месяце, особенно если приехала полная решимости быть образцовой женой. Но у них не нашлось времени даже толком пообедать. Им нужно было в Фэрплей, их поезд по узкоколейке “Денвер, Саут-Парк энд Пасифик” отправлялся меньше чем через час. Дожидаясь, чтобы им упаковали еду с собой, они едва на него не опоздали и, переводя дыхание после спешки, обнаружили внутри только одно свободное сиденье, да и то сломанное. Оливер расстелил на нем свой полевой балахон, подпер кресло снизу саквояжем Сюзан, и она, усевшись, ела огромный сэндвич с жесткой говядиной и избытком горчицы, а поезд тем временем вгрызался в гору. Оливер сказал, что быстрая река, вдоль которой они поднимались, это Саут-Платт. Полотно дороги было неровное, поезд едва держался на рельсах. Ее кидало то к Оливеру, то к окну, она с трудом доносила сэндвич до рта.

– Вот и приключение, – сказала она.

– Ага, славно.

– Поезд такой маленький после “Санта-Фе”[92]. Если бы я стала сейчас нас рисовать, то выбрала бы себе место подальше, сзади и сверху, и изобразила бы крохотный игрушечный поезд, исчезающий в этих огромных горах.

– Погоди немного, – сказал Оливер. – Вот доедем до Слакса, пересядем там в коляску и станем совсем крохотным пятнышком, исчезающим в горах еще огромней, чем эти.

– Все глубже и глубже на Запад. Ледвилл зовется Облачным городом, да?

– Кто его так зовет?

– “Леслиз”.

– Мило.

– Какой ты скучный, – сказала она. – Нет чтобы поощрить мои излияния. Расскажи про нашу хижину на берегу канала. Она правда бревенчатая?

– Правда бревенчатая. По доллару за бревно.

– А бревна длинные? Большая хижина или не очень?

– Короткие. Разве могут быть длинные за доллар?

– А вид от нас хороший?

– Там он отовсюду хороший, там можно спастись от вида только под землей.

– А соседи есть?

Он засмеялся, разглаживая усы, чтобы избавиться от хлебных крошек, и стряхивая их с одежды и колен. Он смотрел и смотрел на нее искоса с довольной улыбкой, словно она беспрерывно его восхищала. Смотрели на них и другие мужчины в вагоне, а сидевшие поближе еще и слушали. Стоило ей поднять глаза, как она натыкалась на чей‑нибудь взгляд, который тут же уходил в сторону. Восторженное внимание двух десятков завороженных зрачков бодрило ее. Еще бы им, лишенным дамского общества, не было приятно увидеть леди в этом диковинном маленьком поезде, направляющемся в суровые мужские места! Когда вагон на гладких участках ехал тише и ее щебет разносился дальше, чем ей хотелось, она чувствовала, что и сидящие на отдалении напрягают слух.

– Никаких соседей, если только субъект, который захватил мой первый участок, не построил себе дом с прошлой недели, – сказал Оливер.

– Захватил твой участок!

– Дробовиком мне угрожал.

– И что ты сделал?

– Пошел в контору и выбрал себе другой.

– Ты просто позволил ему?

– Это дело не стоило кровопролития. Второй участок у меня лучше первого.

– Казалось бы, ты разъяриться должен был.

– Казалось бы, да.

– Разъяриться и сделать так, чтобы его арестовали.

– В Ледвилле? Да за что, собственно?

– За кражу. А теперь он будет нашим соседом.

– Сомневаюсь. Сейчас он, скорее всего, еще чей‑нибудь отвод захватывает. Талант у него такой.

Она посмотрела на него с любопытством.

– Ты знаешь, что ты странный? Позволяешь собой злоупотреблять и себя обманывать, тебя это, кажется, не беспокоит.

– Я не люблю неурядиц по мелким поводам. Когда разъяряюсь, я сатанею, поэтому стараюсь не разъяряться.

– Сатанеешь? Не верю.

– Спроси мою маму.

– Она говорила, что ты упрямый. Сказала, если тебя стыдили за что‑нибудь, ты никогда не защищался и не оправдывался.

– Я затаиваю злобу.

– Ты должен был бы тогда затаить ее на Хораса Тейбора.

Это его развеселило. Он выпрямился, перестав поправлять саквояж под их шатким сиденьем.

– Это была самая большая шутка в нашем поселке.

– Шутка? Ты называешь это шуткой? Вы заключили джентльменское, как он выразился, соглашение, хотя не похоже, чтобы он понимал смысл этого слова. Ты должен был обследовать его рудник за обычную плату и дать об этом показания в суде, и вот ты изучаешь этот рудник целых три месяца, делаешь стеклянную модель жилы, модель, которой восхищается весь Денвер, выигрываешь ему дело – ведь признал же его адвокат, что твои показания сыграли главную роль, – и он вручает тебе сто долларов! Ты мытьем посуды больше бы заработал.

– В этом и шутка. Все знают, что за человек Хорас. Его рудники стоят пять или шесть миллионов, но он не из тех, кто любит тряхнуть мошной. Пауки живут в ней спокойно.

– В пять раз больше было бы мало. И даже в десять. Сколько бы запросил с него Конрад или мистер Эшбернер?

– Ладно, в другой раз запрошу как следует. Хорас изрядно меня прославил таким вознаграждением.

– Я бы предпочла, чтобы ты не прославился как человек, который только улыбается, когда его обманывают или захватывают его участок.

– Не волнуйся на этот счет, – сказал он успокаивающе и накрыл ладонью ее сложенные руки. – Мы не пойдем по миру. Деньги в Ледвилле зарабатываются легко. Сказать по правде, я их гребу лопатой.

Слакс, где заканчивались рельсы, был уродлив, как дикое мясо. Единственная улица в этом ущелье, заполненном лачугами, палатками и снятыми с рельсов вагонами, тонула в грязи, каждый клочок ровной земли загромождали ржавые прицепные скреперы, кузова повозок, штабеля шпал, рельсов, бревен, колес, бочек, пиленого леса, угля. В загонах, по колено в навозной жиже, подогнув для отдыха ногу, стояли понурые мулы и лошади. Крутые склоны каньона, где от деревьев остались одни лишь пни, были изрыты водомоинами. Из трех огромных фургонов партия грузчиков переваливала рудный концентрат, обогащенный в ледвиллских плавильнях, на железнодорожные платформы.

Под любопытными взглядами этих грузчиков, железнодорожных рабочих, возчиков, китайцев, зевак – в сущности, под взглядами всего Слакса – Оливер перенес Сюзан через грязь и водрузил на постамент из шпал, а сам пошел вброд через еще более глубокую грязь за лошадьми и коляской, которые оставил тут накануне. Идя, все время оборачивался и посматривал не нее; дважды она видела, как он выглядывает из конюшни, желая убедиться, что она одна и никуда не делась. Публика не оставляла Сюзан вниманием, пока она ждала и пока Оливер, приехав в легкой коляске, укладывал туда ее вещи, сажал ее, клал ей под ноги бизонью полость, а на колени серое одеяло, готовясь подниматься на перевал Кеноша.

– А дилижанс тут не ездит? – спросила она. – На нем разве не было бы дешевле и проще?

– Дилижанс тут ездит, но не такой, на который я тебя посадил бы.

Хотя было почти пять часов, день сиял им навстречу. Дорога была – то жидкая грязь, то камни, то снова жижа, то грязный снег. На крутом спуске к речке голени лошадей напряглись под шлеями, Оливер не снимал руки с тормоза, и, едва на коляску упала тень от стены каньона, тут же сделалось зябко. Ее ноздри обжигал запах воды, уши слышали, как колеса гремят по речным камням, как вода устремляется между спиц, но переход из яркого света был так резок, что глаза видеть перестали – словно она въехала в туннель. Как только зрение начало возвращаться, дорога забрала вверх, коляска вздыбилась, лошади налегли на постромки, высокое мокрое колесо подле Сюзан крутилось облепленное красной глиной, как войлоком обитое, в глаза снова прожектором било солнце.

Немного погодя они опять переместились из солнца в тень, из тепла в холод, и так там и остались. Нижний край солнца поднимался все выше по левой стене каньона. Время от времени они встречали или обгоняли рудные фургоны всех видов и размеров – от фермерских, запряженных парой мулов, до огромных ковчегов, иногда сдвоенных, которые тянули шесть, восемь, десять, двенадцать животных, управляемых не вожжами, а верховым, сидящим на ком‑то из ведущих. Один из этих ковчегов сейчас завяз в яме, где жидкая грязь доходила до осей, и двое мужчин, сойдя на дорогу, старались сдвинуть с места шестерку лошадей. Между фургоном и пятидесятифутовым обрывом к речке едва можно было проехать.

Стремительно, почти яростно Оливер вскочил в коляске на ноги. “Держись крепче!” Она схватилась за бортик и уперлась ступнями. Пока протискивались мимо фургона, сталкивая колесами камни с обрыва, она прошлась долгим взглядом по лицу бородатого, отдувающегося, распрямившего спину возчика, по лицу, искаженному натугой и в то же время полному невинного, завороженного любопытства. Лицо висело в сумраке гор фонарем из тыквы, плывя в промежутке между прекращением и возобновлением усилий, провожая невероятную восточную леди. Она восприняла сложность этого лица – его выражение ей захотелось передать в рисунке. И она увидела лошадь, одну из двух ведущих, которая лежала, подогнув под себя передние ноги и как бы задумчиво опустив морду на вагу. Они проехали мимо.

– Может быть, надо было остановиться и помочь? – спросила она.

– Не уверен в их добропорядочности.

– Думаешь, было бы опасно?

– Не хочется рисковать.

– Бедная лошадь!

– К этому ты должна привыкнуть. На такой высоте у них сплошь и рядом воспаление легких. Замечаешь, что больна, три часа – и издохла. У этой, думаю, как раз то самое. Навряд ли встанет, не говоря уже о том, чтобы везти.

Зябкий закат, больная лошадь, безнадежно увязший, тяжело нагруженный фургон, немногословие Оливера, сосредоточенного на езде, – все это делало ее маленькой, испуганной и зависимой. Она плотно закуталась в одеяло и придвинулась к нему так близко, как только могла, стараясь не мешать ему править. Он оставил вожжи в левой руке, обнял ее правой, и они ехали влюбленной парой.

– Устала?

– Кажется, что проснулась сегодня давным-давно.

– Еще бы. Кстати, у нас еще остались эти восхитительные сэндвичи.

Двигаясь шагом по темнеющему ущелью, они поели. Справа и слева она видела светло-оранжевые закатные вершины, каньоны почти исчезли в густой тени. Было ощущение – оно шло не столько от органов чувств, сколько от некой иллюзии, галлюцинации, – темных еловых лесов. Дальше был склон, поросший осинами, бледность беловатых стволов, голые нежные ветви. Впереди, меж двух темных гор, зажглась одна чистая звезда. Сюзан обмякла, почти задремала.

Потом встрепенулась.

– Держись опять, – сказал Оливер. – Там дилижанс.

Впереди, озаренный потусторонним розовым светом, с трудом одолевал подъем дилижанс. Он казался чем‑то из сказок Матушки Гусыни. Его верх был весь облеплен мужчинами – семь-восемь человек, а то и больше.

– Еще одному место всегда найдется, – сказал Оливер. – Ну, поторопимся.

Он хлестнул лошадей, и вскоре коляска поравнялась с дилижансом на небольшом расширении дороги. Лица, висевшие совсем близко, уставились на Сюзан сверху вниз, и она почувствовала запах виски, который обволакивал весь дилижанс как его особая подвижная атмосфера. Мужчины таращились на нее с крыши, видно было, что они не верят своим глазам в этом розовом закатном сиянии, и две-три реплики, которые они подали, она, продвигаясь мимо них вперед, сочла за лучшее не расслышать.

Потом она оказалась рядом с возницей, который покачивал свою паутину упряжи, упираясь ногами в передний бортик. Он воззрился на них, откинул назад голову в веселом узнавании и разинул рот. Она подумала было – не решил ли он, что знает ее? Вдруг такое чудо, что он из Милтона или Альмадена? Оливер придержал лошадей, два экипажа тряслись бок о бок, и возница дилижанса радостно закричал:

– Здорово, мистер Уорд! Вот бы сейчас в Старухином Рукаве искупаться, а?

– Деннис, – сказал Оливер, – это ты? Что ты на ледвиллской дороге делаешь? Заблудился?

– Что все на ней делают, то и я, – отозвался Деннис. – А что вы на ней делаете?

– Везу к себе жену.

– Э?..

Он перевел в почти полной темноте взгляд на Сюзан, и она слегка ему улыбнулась. Он временно лишился дара речи, а пассажиры подле него, над ним, в окнах позади него с великим интересом смотрели и слушали. За ними синели пространства между вершинами, по стенам каньона шли глубокие морщины, словно прочерченные мягким угольным карандашом. Коляска колыхалась и кренилась в разные стороны, Сюзан держалась, Оливер прощально поднял хлыст и стегнул лошадей. Оливер и Сюзан опередили дилижанс, оставили позади подъем и с четверть часа ехали бодро, чтобы оторваться подальше.

– Кто это был? – спросила Сюзан, почувствовав, что так он ей не скажет.

– Деннис Магуайр. Он правил дилижансом прошлой весной, это у нас была знаменитая поездка: тринадцать дней вместо четырех.

– А что значит “в Старухином Рукаве искупаться”?

– Мы застряли из‑за разлива рек. Я тебе об этом не писал?

– Ты никогда мне ни о чем не пишешь. Ты только написал, что ехали долго, но не объяснил почему.

– Мы два дня ждали, чтобы вода сошла, но из‑за дождя она только прибывала. Наконец мы вдвоем, я и один по фамилии Монтана, сели верхом, он на правую из средней пары, я на левую ведущую, и вперед через реку, без этого они артачились. Десять секунд – и все шесть лошадей плывут. Холодно? Еще как. Я оглядываюсь и вижу, как поплыла эта старая колымага, люди из нее на крышу полезли, ну прямо крысы из горящего амбара. Довольно весело было.

– Но ты справился.

– Нет, – сказал он. – Утонул в Старухином Рукаве в двадцать девять лет. Тело так и не нашли.

Небо позади его профиля стало синевато-серым над бледными снеговыми зубцами. Она не увидела его улыбки – казалось, услышала ее.

– Хорошо, что ты мне про это не написал, – сказала она. – Я бы перепугалась до смерти.

– По-моему, ты не так легко пугаешься на самом деле.

В темноте, вернее, при свете одних звезд она перестала пытаться что‑нибудь увидеть. Все кости ныли от усталости, она расслабленно качалась, сгорбившись под одеялом и обернув ноги меховой полостью. У размытого участка дороги сидела в стылом оцепенении, пока Оливер зажигал фонарь и осматривал место. Она полностью отдала себя в его руки, она послушно вышла из коляски и плелась за ней, пока он вел лошадей через опасный участок.

– Хорошо, что темно и ты не видишь, – сказал он. – Это место как раз для “Леслиз”. Две разбитые повозки и три дохлые лошади ниже по склону.

– Долго нам еще ехать?

– До Фэрплея час, не больше.

Он правил одной рукой и обнимал ее другой. Ветер вздыхал и пришептывал, как некое потерянное создание. Темные силуэты хвойных деревьев упирались в небо, полное громадных холодных звезд. Лошади брели вперед, терпеливо и нескончаемо.

– Помнишь Похоронную Процессию? – спросила она после долгого молчания.

– Кого?

– Лошадь миссис Эллиот.

Он рассмеялся.

– Эти плохие, но не настолько. Потерпи, уже совсем скоро.

Они тащились по темной дороге, которая сама словно блуждала среди чего‑то сотворенного лишь наполовину, – и вдруг за поворотом, обогнув заслон из деревьев, были встречены огнями и звуками. Улица поселка оказалась на удивление полна людьми. За каждой третьей из дверей, похоже, действовало питейное заведение, свет оттуда трапециями ложился на деревянные мостки, приподнятые над грязью. Она услышала – подумать только! – пианино. Из открытых дверей валил густой перемешанный мужской гомон.

– Тпру, – сказал Оливер. Его поднятый фонарь светил на бревенчатую стену и на край соломенной крыши. Он отдал ей вожжи. – Подожди минутку.

Он тяжело спрыгнул с коляски. Она сидела на высоком сиденье, слушая звуки поселка, долетавшие сзади с улицы, прислушиваясь к животным, которые топтались в скрытом от ее глаз загоне. Запрокинув голову и вглядываясь в темную синеву купола, усеянного миллионами огней, которые были крупнее и ярче всех звезд, что она когда‑либо видела, она чувствовала, что горы дышат ей в лицо своим древним и пугающим холодом.

Открылась дверь, за ней горел фонарь, другой фонарь, качаясь, двинулся к ней, от него на доски ложились тени движущихся ног. Одна из лошадей фыркнула, и это был словно вздох ее собственного облегчения.

Конюх отцепил постромки и увел лошадей. Оливер помог Сюзан слезть, подхватил багаж, а фонарь отдал ей.

– Сможешь нести?

– Конечно.

– Мы в гостиницу, это пара шагов обратно.

Улица была грязная и изрытая колеями, но он повел Сюзан по ее середине, и она с благодарностью поняла, что он хочет держаться подальше от мужчин на дощатом тротуаре. Вывеска над окном, где от лампы на мостки падала тень пальмы в горшке, а внутри виднелись головы мужчин в шляпах, гласила: гостиница. Он ввел ее в помещение – там стоял дым, на стене висел американский флаг, с полдюжины мужчин курили, сидя на стульях, другие толпились в баре в соседней комнате, лампа отражалась в латунных плевательницах. Оробевшая, отупевшая от усталости, она стояла и моргала. Ей слышно было, как примолкли голоса, она почувствовала, что на нее смотрят. Она позволила Оливеру взять у нее фонарь.

За письменным столом, отсекавшим по диагонали один из углов, молодой человек в полосатых нарукавных подвязках встал и положил газету. Он сфотографировал Сюзан одним немигающим взглядом.

– Очень жаль, друзья, – сказал он. – Номеров нет.

– Я заказал предварительно, – сказал Оливер.

Взгляд гостиничного служащего, которым он удостоил Оливера из‑под пухлых век, выражал вежливый отказ. Улыбаясь официальной улыбкой, он посмотрел сначала на Оливера, потом на Сюзан, потом опять на Оливера. Развел руками.

– Рад бы, да не могу. Отдал последний номер два часа назад.

Чуть поддаться – и разочарованная слабость в мышцах Сюзан уступила бы место панике. Где преклонить голову в этом диком месте, полном грубых мужчин? В конюшне? На сеновале, в кормушке? У лошадей тут, скорее всего, так же туго с пристанищем, как у людей. Она ухватилась за Оливера, который жестко, требовательно смотрел на служащего.

– Если вы так поступили, – сказал он, – то вы отдали номер, который я заказал для себя и жены два дня назад. Моя фамилия – Уорд. Я заплатил пять долларов задатка.

При слове “жена” Сюзан снова почувствовала на себе взгляд служащего – словно ночная бабочка мазнула по лицу. Только сейчас она поняла, за кого служащий ее принял, и, холодея от гнева, она сказала:

– Может быть, тут есть еще одна гостиница? Честно говоря, я бы предпочла другое место.

– Погоди, – сказал Оливер. Затем подчеркнуто терпеливо обратился к служащему:

– Я был здесь позавчера и заказал номер на двоих, заказ принял человек с дергающимся лицом. Есть у вас такой?

– Да, Ремпл. Но…

– Я заплатил пять долларов задатка. Расписался в журнале. Он у вас? Дайте посмотреть.

– Я вам, конечно, дам посмотреть, – сказал служащий, – но говорю вам, мистер Уорд, у нас все занято. Какая‑то ошибка.

– Безусловно, ошибка.

Оливер взял журнал и повернул к себе. Перелистнул страницу назад. Читая мимо его локтя, Сюзан увидела его фамилию и знакомую подпись, сквозь них шла карандашная черта.

– Вот, – сказал Оливер. – Кто нас вычеркнул?

– Не знаю, – ответил служащий. – Я только знаю, что у нас ни единой кровати нет даже для одного. Ничего не могу предложить, разве что в холле на полу расстелитесь.

– Чудесно, – сказал Оливер.

Сюзан увидела по лицу, что он стремительно свирепеет, и испугалась – как бы он не перегнулся через стол и не залепил человеку пощечину. Служащему тоже, вероятно, так подумалось – она увидела, как расширились его глаза. Она сказала снова:

– Оливер, может быть, тут есть другая гостиница.

– Тут только одна.

– Мне жаль, что так вышло, уж извините, – сказал служащий. Сюзан не простила ему того, что он подумал на ее счет, но ей показалось, что ему и правда жаль. – Тут есть пансион для проезжающих, – сказал он. – Могу послать парнишку, он спросит, есть ли места.

– Не надо, – сказал Оливер. – Где это?

– Вверх по улице, первый поворот налево. Послушайте, мистер Уорд, вы лучше посидите, парнишка сбегает.

– Верните мне пять долларов, и кончим этот разговор.

На удивление торопливо служащий вынул из ящика золотой пятидолларовик.

– Мне жаль, уж извините, – сказал он еще раз.

Снаружи Оливер сердито, поспешно потянул ее к повороту. Она ковыляла и спотыкалась, неловко отставив фонарь подальше, чтобы не задел платье.

– Что, по‑твоему, случилось, а? – жалобно спросила она. – А вдруг и там ничего нет, что мы тогда будем делать?

– Что случилось? Кто‑то кого‑то подмаслил, – сказал Оливер. – Кому‑то понадобилась кровать, и парень это устроил. Пришел бы я один, он бы положил меня в холле, и шито-крыто.

– Где же мы будем ночевать? Может быть, поехать дальше, в Ледвилл?

– Ни в коем случае.

Они дошли до угла, повернули налево, увидели пансион. Там пил кофе мужчина в нательной рубашке, сказал – да, есть кровать, для леди, правда, так себе будет – только занавеской отделено. Оливер бросил на Сюзан быстрый взгляд и согласился. Служащий взял свою лампу и повел их наверх по голой лестнице, а там по коридору, чьи стенки из синей ткани колыхались от их шагов, к двери без ключа. Войдя и устало опустившись на кровать, Сюзан увидела, что и у номера нет стен как таковых – только та же грубая синяя ткань, называемая “оснабург”, прибитая к каркасу, который возвышался над полом всего на каких‑то шесть футов. Все каморки размером восемь футов на десять накрывала одна широкая крыша, всюду перегородки одинаково покачивались от холодных сквозняков, всюду, куда доходил свет фонаря, один и тот же тоскливый синий цвет. Со всех сторон слышны были звуки, издаваемые спящими. Было так холодно, что от дыхания шел пар.

Оливер обнял ее, встав на колени у кровати. Приник губами к ее холодному лицу.

– Мне жаль, – прошептал он, повторяя эхом за служащим гостиницы. – Прости меня, прости, прости.

– Ничего страшного. Мне кажется, я усну где угодно.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы уже были дома.

– И мне.

– Тут мы поговорить даже не сможем.

– Наговоримся завтра вечером.

Он поцеловал ее, и она прижалась к нему теснее, обессиленная и почти в слезах. Какой‑то мужчина прочистил горло – почудилось, у нее над самым ухом. Оливер выпустил ее из рук и задул фонарь.

Слишком утомленная и чтобы ужаснуться так называемому номеру, и чтобы он ее позабавил, она высвободилась из платья и влезла в постель в сорочке. Если бы тащила на себе из Денвера эти самые шестьдесят фунтов, если бы ее гнали по дороге палкой, тело не ломило бы сильнее. К Оливеру, проминавшему другую сторону кровати, можно было привалиться для тепла и уюта. Они жались друг к другу, перешептывались, потом она почувствовала по дыханию, что он спит.

Но сама уснуть не могла. Немного погодя отстранилась от него и перевернулась на спину, не смыкая воспаленных век. Оливер подле нее дышал ровно. Сквозь матерчатые перегородки доносились посапывания и вздохи общего сна. Кто‑то кашлял упорным, раздирающим, бессильным кашлем, который длился минутами, прекращался только лишь от слабости и нехватки дыхания и вскоре начинался сызнова. Подыгрывал этому звуку жалкой немощности целый оркестр храпящих. Какой‑то мужчина совсем рядом долго и жутко скрежетал зубами. Потом голос, надтреснутый от страха или угрозы: “Фред! Чтоб тебя, проклятущий!” Она замерла, ожидая выстрелов или шума борьбы, но все разрешилось вздохом и стенанием пружин. Еще позже раздались малопонятные звуки, как если бы собака фыркала и кусала себя, не доставая до зудящего места.

Она лежала, невольно напрягая слух и истолковывая услышанное, пыталась запретить себе это, понуждала себя расслабиться – но проходило десять секунд, и ею вновь овладевала бдительная чуткость. В мышцах еще жила дорога с ее неровностями.

Казалось, неделя прошла с тех пор, как она, проснувшись на своем спальном месте в поезде, отодвинула занавеску и увидела рассветные вершины этих гор. Казалось, месяц прошел с тех пор, как она обняла родителей и Бесси и поцеловала спящего сына. Она чувствовала себя потерянной, проглоченной; ум оттягивался и оттягивался назад, в комнату, где у Олли, может быть, начиналась новая волна лихорадки. Она попробовала представить себе Огасту и Томаса с их разборчивостью в этом грубом месте, впритык со всей этой людской неотесанной массой – и не смогла. Смешно и пытаться. Некоторое время лежала, стараясь облечь события дня в колоритные и юмористические фразы, словно для очерка в “Сенчури”, и почти убедила себя, что под внешней грубостью и несуразностью жизни в Скалистых горах есть что‑то волнующее и живое, полное дикой поэзии: тут бьется сердце Запада, прокладывающего себе путь наверх, к цивилизации.

И это навело ее на тревожную, смущающую мысль, что эта жизнь, какая она ни есть, теперь ее жизнь. Она сознательно ее для себя выбрала. Как только Олли окрепнет, она и его привезет, чтобы он в ней рос. Она робко притулилась к теплому безответному плечу Оливера.

С полуночи и почти до утра она, казалось ей, не упустила ни единого звука: собаки, пьяные мужчины на улице, шаги по коридору, которые, почудилось, стихли у ее двери, после чего она долго лежала, пугливо вслушиваясь.

Потом в соседнем отсеке кто‑то сел, зевая и скрипя кроватными пружинами. Зажег лампу, от которой на матерчатой перегородке возникло синее пятно и по балкам крыши протянулись громадные тени, напоминающие ветряную мельницу. Слышно было, как он притоптывает, обуваясь в тяжелые сапоги. Свет поднялся выше, двинулся вбок и сошел на нет, удаляясь по коридору. Снаружи на отдалении прокукарекал петух, кто‑то прямо под ней стал колоть щепу для растопки: деловитое тук…тук…тук. Изможденная, она повернулась, чтобы укрыться получше, сна ни в одном глазу, – и увидела, что у Оливера тоже глаза открыты. Он всегда так просыпался – тихо, как будто лежал без сна и ждал ее пробуждения.

– Давай встанем, можно? – прошептала она.

В семь они уже были в пути к перевалу Москито. Первый час она просидела съежившись под одеялом, дыхание оставляло иней на шерсти, прикрывавшей лицо. Холодный ветер выискивал, через какую щель к ней пробраться, ноги стыли под меховой полостью. От лошадиного помета, падавшего на дорогу, шел пар. Пока забирали все выше сквозь обугленный ельник, на них налетали клочья облачной пелены. Во всех затененных местах лежал снег.

Наконец проехали облака насквозь, стало солнечно. Оглянувшись, Сюзан увидела внизу долину Саут-Парк, почти до краев наполненную облаками, виднелись только зубцы вершин. Две плохонькие лошадки, вороная и гнедая, нехотя тащили их вверх по крутому каньону, каждые четверть мили останавливаясь перевести дух. Потом началось плато, миновали рощицу осин, все еще безлиственных, между их стволами белели глубокие сугробы; дальше редкая россыпь субальпийских пихт, искривленных и малорослых, а потом просто рыжая трава, чуть зеленеющая на южных склонах и прячущаяся под глубокими снежными наносами на северных. Вся эта горная местность сияла под ярким солнцем.

Когда нужно было, они сторонились, пропуская рудные фургоны с концентратом и штейном. Горизонт, откуда ни глянь с этого волшебного плато, был иззубрен, как челюсть акулы. Дорога повернула и пошла вниз через висячую долину, где над мокрой травой роились комары; потом, после поворота за голую скалу, новый подъем, и комаров там мгновенно сдуло таким холодным ветром, что у нее заныли зубы. Глаза слезились от стужи и света.

– Ну как, похоже на дилижанс в Нью-Альмаден? – спросил Оливер.

– Беру свои слова обратно. Тут такая дикая красота. Тут мне гораздо больше нравится.

– И мне. Но без городишки Фэрплея я мог бы обойтись.

– Мы его перетерпели.

– Ты молодчина, Сюзи, – сказал он. – Знаешь ты это? Большинство женщин после такой ночки слегли бы на неделю.

– Куда бы я могла слечь? – Она захихикала. Ее голос ее удивил: ломкий, как лед, в этом разреженном воздухе. – Может быть, я и слягу на неделю, когда будет куда.

– Навряд ли. Тебя не подкосило.

– Я всю ночь лежала без сна и сочиняла про это для “Сенчури”, – сказала она. – Намереваюсь стать их западной корреспонденткой. По меньшей мере – вообрази, какие письма я смогу писать Огасте. – От этой мысли она вновь рассмеялась; она прижала к щекам, которым было больно от холода и солнца, ладони в черных митенках. Подумала, что у нее, наверно, такой же здоровый вид, как у девочки на катке. Что странно, она и чувствовала себя здоровой. – Нет, – сказала она, – не смогу. Представь себе, что она открывает письмо с описанием прошлой ночи и читает его Томасу за завтраком в столовой какого‑нибудь гранд-отеля на Женевском озере или еще где‑нибудь, откуда вся цивилизованная Европа любуется видом.

– Лучше избавь ее, – сказал Оливер. – Она и так считает тебя отважной пионеркой. – Он вынул хлыст из гнезда и подстегнул лошадей. – Живей, не спите.

Пахло камнем и снегом, солнце проскваживало разреженный воздух и грело ей ладони и лицо, оставляя воздух холодным. Выше, выше, выше. Где, наконец, вершина этого перевала? Оливер сказал, что на высоте тринадцать тысяч футов с лишним. Они давно покинули зону деревьев, тут не росли даже карликовые. Их обступали острые вершины, пространство вздымалось каменными гребнями, иглами, пирамидами, в чашеобразных углублениях круглился снег. Лошади встали, хватая воздух, и, пока они отдыхали, она заметила под проседающим сугробом блеск начинающегося таяния, а на самой границе между талым и мерзлым – маленькое скопление кремовых цветов.

– Я бы немного прошлась. Можно?

– Долго ты не сможешь. Мы примерно на двенадцати тысячах.

– Я чуть‑чуть. Я от тебя не отстану.

Хорошо было размять ноги, но дыхания никакого. С букетиком мелких горных цветов, окруженная расколотым миром, она, пыхтя, ковыляла за коляской и была рада, когда Оливер остановился и подождал. Но, когда она подошла, он стоял перед коляской и пристально смотрел на гнедую лошадь. Едва увидела его замкнувшееся лицо, как поняла, что не все ладно. Перевела взгляд на лошадь – у той ребра ходили ходуном, ноги были широко расставлены, ноздри раздуты, глаза тусклые, и слышно было ее клокочущее дыхание.

– Она больна?

– Я думал сначала, что просто лодырничает. Груз‑то они везут маленький, но смотри, как она дышит.

Картина: крохотные фигурки у подножия длинной вздымающейся седловины, снежные пики на севере и юге, еще одна высокая гряда громоздится на западе. Дорога тянулась к верху седловины, к ее устью, где она впадала в небо. В щеку Сюзан дул ветер с привкусом снега, и никакая снежная яркость не могла замаскировать стужи, таившейся в воздухе. Во всем сияющем полусотворенном пейзаже они были единственными законченными творениями, не считая игрушечного рудного фургона, который как раз начал спускаться с вершины по дороге, прорытой вдоль крутизны.

Она с усилием подавила испуганную дрожь в своем голосе.

– Что же нам теперь делать? Пешком идти?

Он покачал головой, не глядя на нее, продолжая хмуро смотреть на лошадь.

– Высота, ты же чувствуешь.

– Да, но…

– И что с багажом и коляской? Когда вернемся за ними, их уже тут не будет, это как пить дать. Оставить больную здесь, а тебе сесть на другую… Нет, не выйдет без седла и прочего. Надо просто ее заставить. Может быть, протянет до “Георга Английского”.

Сюзан вновь подняла взгляд на вырубленную в склоне дорогу, на которой держался рудный фургон.

– По крайней мере я пока еще могу пешком. Не хочу, чтобы меня везла эта страдалица.

– Нет, пешком пойду я. Ты залезай. К вечеру она издохнет, что бы мы ни делали.

Волей-неволей она села в коляску, а Оливер шел справа с хлыстом и подстегивал вороную, чтобы тянула заболевшую. Гнедая спотыкалась, она так поникла мордой, что ее душил хомут, дышала трудно, с сипением и хрипом. Через каждую сотню шагов приходилось останавливаться.

– Может быть, от этого фургона нам будет помощь, – сказала она после молчания.

– Нет, лучше без них.

Спустя долгий, болезненный, полный остановок промежуток, на половине прокопанной дороги, они сблизились с фургоном, и Оливер забрался в коляску, чтобы разъехаться. Видеть, чтó его двести фунтов сделали с задыхающейся гнедой, было так больно, что она едва взглянула на возницу фургона.

– Нет, я все же, сколько сумею, пройду сама, – сказала она, когда они разминулись.

Но с большим трудом, часто переводя дух, смогла одолеть только несколько сотен шагов подъема. Разреженный воздух обжигал легкие, ноги были как деревянные. А для лошади, казалось, не было разницы, везет она ее или нет. Немного проковыляет, остановится, получит удар хлыстом, еще чуть‑чуть протащится, опять встанет. Звук ее дыхания был как звук пилы.

– Ну все, хватит, – сказал Оливер через несколько минут. – Так ты сама заболеешь.

Он помог ей сесть обратно. Дышал тяжело; даже на таком ветру лицо блестело от пота. Они висели, борясь за кислород, на узкой полочке пониже места, где дорога наконец поворачивала и скрывалась из глаз. Этот уступ был не прокопан и не прорублен, а вырван из горы пороховым зарядом. Дальше изгиба дороги не видно было уже ничего. Они, должно быть, находились около вершины или на ней. На внутреннем скалистом склоне и вокруг больших лежащих каменных обломков проседал подтаивающий снег. Наружный склон обрывался так круто и далеко, что она не смела и взглянуть в ту сторону.

– Много нам еще? – спросила Сюзан. – Думаешь, она справится?

– Думаю, все будет хорошо. Только этот последний подъем одолеть, а там вниз. Можно будет ее выпрячь, и повезет вороная.

Он выдохнул, облегченно и подтверждающе опустив углы рта. Потом она увидела, что его взгляд изменился.

– Тише. Слышишь?

Он наклонил голову вбок, замер на несколько секунд со вскинутой рукой, и за эти секунды она успела что‑то услышать, но что именно – не могла понять, может быть, всего лишь пустой гул горного неба. Его рука упала, он посмотрел направо, затем налево. И вспрыгнул на подножку коляски – она просела и откатилась на полколеса назад. В это мгновение из‑за поворота над ними вылетела пара лошадей на рысях, за ней другая пара, за ней третья, и наконец раскачивающийся передок дилижанса. Она увидела искры, летевшие от ударов железных шин по камням. Ей показалось, к ее ужасу, что лошади понесли, неуправляемы.

Хлыст Оливера щелкнул по крупу вороной, стегнул гнедую и опять вороную. Сюзан схватилась за бортик. Коляска бешено дернулась к внутреннему склону, где были раскиданы большие куски камня. Нет, не разминуться, подумала она с парализующей уверенностью.

Больная лошадь – она была с внутренней стороны – вязла в глубоком снегу среди камней. Оливер стегал ее, стегал, стегал – ну как он может, ну как? Сюзан вскрикнула и ухватилась за его руку с хлыстом; он стряс ее с себя, даже не глядя. Левые колеса вздыбились, взгромоздились на камень, рухнули вниз, взгромоздились опять; коляска накренилась так, что Сюзан повисла в дикой боязни сползти прямо под копыта и колеса дилижанса. Рука Оливера метнулась вбок и схватила ее. Она снова вскрикнула; воздух расперло от звука, как от сильнейшего ветра. Пар из конских ноздрей – стук и нарастающий грохот – близкий, тугой, промахивающий безголосый шум – и дилижанс пронесся почти вплотную, казалось, выставь она руку, ее бы оторвало. Из грозно прогромыхавшей тени она успела выхватить взглядом тощее лицо возницы, крючковатый нос, напряженную фигуру, упертые в бортик ноги, натянутые до металлического звона вожжи. И увидела его странную, маленькую, оскаленную улыбку.

Все еще не отпуская Сюзан, сильно подавшись к возвышающейся скале, как моряк налегает на борт при боковом ветре, Оливер переехал последний камень и вывел коляску на бугристое расширение дороги. В воздухе еще стоял жаркий лошадиный дух, смешанный с запахом от искр, высеченных из камней шинами. Шум дилижанса утихал позади них и ниже. Они обернулись посмотреть, как он удаляется.

– Боже праведный, – сказал Оливер и опустился на сиденье рядом с ней. – Ты как, ничего?

– По-моему, да.

– На волосок.

Сюзан страдальчески смотрела на больное животное, едва стоявшее на ногах; она видела глубокий трепет, пробегавший от бабки до колена. Морда лошади пошла вниз до самой земли, она содрогнулась и начала оседать. Оливер мигом с размаху огрел ее хлыстом, хлестнул другую, соскочил на землю и хлестал, хлестал. Гнедая напряглась, шатко переступила, вороная дернула ее вперед, и коляска мучительно поползла вверх. Сюзан сидела побелевшая и дрожащая, она ненавидела его жестокость, ненавидела боль и изнеможение умирающего существа, ненавидела бессердечные горы и весь свирепый Запад.

В этом месте в воспоминаниях бабушки появляется довольно высокопарный пассаж:

Горы Великого Водораздела не рождены, как мы все знаем, лишенными деревьев, хотя мы, думая о них, всегда представляем себе вершины, лежащие выше лесов и убеленные вечными снегами. Путь этих гор пролегает то вверх, через древние лесные чащи, то вниз, в каньоны с их сетью водных потоков, они то медлят в маленьких долинах, подобных драгоценным камням, то маршируют под громкую музыку ветров по высоким плато, но все эти эпизоды дольнего мира остаются позади, когда горы начинают обнажаться для встречи с небесами: как святые былых веков, они в одиночестве, отринув все обстоятельства, восходят к своему преображению.

Я поневоле читаю это не только как набор литературных красот; мне хочется видеть здесь осознание западной необходимости, хочется видеть нечто более глубокое, чем пейзаж. Что‑то должно было подсказать ей, когда они тащились через вершину и вниз, к заведению под вывеской “Георг Английский”, что для встречи с небесами принуждены обнажаться не только горы, но и людские характеры. Никакой Томас Хадсон, должна была она понять, при всей его воспитанности, честности, прямодушии и тонкости чувств, не привел бы эту умирающую лошадь в движение так быстро, чтобы их жизнь была спасена, и не сумел бы заставить ее перевезти их через вершину туда, где можно было получить помощь. Едва она перестала кричать и тянуть мужа за твердую руку с хлыстом, как почувствовала стыд. Именно эту физическую готовность, способность сделать в критическую минуту ровно то, что необходимо, она больше всего в нем уважала; это качество отличало его от всех знакомых ей мужчин. Вспоминая тот эпизод много лет спустя, она косвенно признаётся ему в уважении, на которое тогда, придя в расстройство, поскупилась.

Даже ее проза обнажается: на остаток пути до Ледвилла ей хватило полудюжины строк.

Я рада, что забыла сказанное мужу в ту минуту, когда он спас наши жизни, и надеюсь, что он тоже забыл. После того, как мы добрались до “Георга Английского”, лошадь издохла, и там мы наняли другую, вернее, то, что от нее оставалось, и она издохла назавтра после нашего приезда в Ледвилл. Оливер заплатил за обеих – и во что обошлась ему вся поездка (обе поездки), я так и не узнала. Но такова цена Романтики. Позволить жене ехать дилижансом в тесной компании с пьянством и пороком – это был бы реализм.

Это было написано через много лет после события, и тут сказывается эффект Доплера. В тот июньский день 1879 года они спускались с перевала Москито молчаливые и скованные; она была испугана и расстроена, он – озабочен и в какой‑то мере душевно уязвлен тем, что его сочли зверем. Точнее сказать – я предполагаю, что он это чувствовал. На самом деле я не знаю. Он безмолвный персонаж в этом актерском ансамбле, он не защищался и не оправдывался, когда думал, что с ним обошлись несправедливо, он не оставил после себя ни романов, ни очерков, ни рисунков, ни воспоминаний. Я, знавший его, когда он был стар, могу только, пользуясь этим знанием, домысливать его тогдашние чувства. Что бы он ни делал, он делал это в полную меру своих возможностей. А когда этого было мало, когда он ощущал в воздухе критику, он надевал шляпу и выходил вон.

3

Ледвилл явил себя первому взгляду как длинное ущелье (Эванса), заваленное разными обломками и пустой породой, заставленное лачугами, изборожденное глубокими колеями от рудных фургонов и вырубленное подчистую, точно скальпированное. Дым плавилен и углевыжигательных печей грязнил небо, которое все время, пока спускались с перевала, синело спокойной синевой. Миновали цепочку загонов для лошадей, потом ремонтный двор, загроможденный сотней фургонов и их частей. Людей становилось все больше – кто пешим ходом, кто верхом, кто правил коляской или фургоном. Вывеска на бревенчатой хижине, стоявшей сильно на отшибе, гласила просто: распивочная. Дальше лачуга, где углем над дверью было нацарапано: “Нету кур нету яиц на постой не беру тьфу”. Лачуги теснились гуще, дорога стала слабым подобием улицы. На домишке с фальшивым фасадом значилось: пробирная палатка.

Впереди что‑то, судя по всему, происходило. Люди торопливо шли к центру городка; другие стояли в дверях и смотрели в ту сторону. Их коляску обогнал бежавший со всех ног молодой человек в расстегнутой жилетке, с розовым от бега и высокогорья лицом. Все еще огорченные друг другом, Сюзан и Оливер разговаривали мало, но, услышав крики впереди, она не выдержала:

– Что там такое? Тут всегда так?

– Я бы не сказал.

Он поднялся на ноги посмотреть, пожал плечами и сел обратно. Толпа впереди них разом утихла, как придушенная единой хваткой. Теперь Сюзан встала в коляске. Она видела густую толпу во всю ширину улицы между фальшивыми фасадами, от одного деревянного тротуара до другого, и люди подходили со всех сторон.

– Да что же это там, в самом деле? Должно быть, что‑то интересное.

Коляску дернуло, этот рывок посадил ее обратно, и встал теперь Оливер; они поднимались и опускались поочередно, как игрушечные человечки. Она услышала, как он хмыкнул, издал жесткий нечленораздельный звук; затем он резко поднял хлыст, щелкнул по крупу новую лошадь, которая почти так же, как та, тяжело плелась и хрипло дышала, повернул коляску налево и повез Сюзан наверх, между лачугами, стоявшими на неровном склоне бокового холма.

– Боже мой, – сказала Сюзан. – Это и есть дорога к нашему дому?

– Одна из дорог.

– Ты разглядел, что там делается?

– Какой‑то местный переполох. Да нет там ничего для тебя интересного.

– Ты чересчур меня оберегаешь, – сказала она разочарованно и неуступчиво.

– Вовсе нет.

– Мы согласились, что не следовало мне в Нью-Альмадене так от всего отстраняться.

– Это не Нью-Альмаден.

Они тряслись по ухабистому, истыканному пнями склону. Взглянув направо, она увидела внизу теснящиеся крыши, а за ними дымы плавилен. На западе грядой тянулись вершины – она знала, что это хребет Саватч. Толпу не было видно, но она ее слышала – громкий продолжительный рев, потом тишина, потом резкий, взрывной, пугающий выкрик.

– Что‑то там, несомненно, происходит, – сказала она.

Оливер, понурив голову, смотрел на больную, с трудом передвигающуюся лошадь. Какой суровый у него вид, подумала Сюзан, как мало сейчас в его лице любви… и до чего же ей было досадно, что они подъезжают к новому жилищу в таком настроении. Потом он показал, подняв хлыст:

– Вот и твой дом.

Она мигом забыла и про переполох внизу, и про размолвку, из‑за которой они были так неразговорчивы. Вот он перед ней – второй дом, который она попытается сделать их жилищем на Западе: невысокая постройка из неошкуренных бревен, над трубой хвостиком вьется дымок.

– Вижу, Фрэнк развел для тебя огонь, – сказал Оливер. – Ты оценишь этого парня.

– Фрэнк – твой помощник?

– Третий сын генерала Сарджента, поехал на Запад инженерствовать.

– Как ты.

– Как я.

Ее быстрая улыбка, ее поднятые глаза были прощением или просьбой простить за то, что их разъединило.

– Думаешь, он с тобой сравняется?

– Так много требовать от человека нельзя.

Они рассмеялись. Уже полегчало. На берегу канала она взялась за его руку и изящно пошатнулась, прежде чем спрыгнуть на землю. Узенький канал был не тем, что она себе представляла. Вода прозрачная, как в стакане, и быстрая, словно кто‑то за ней гонится. Она импульсивно наклонилась, сунула в воду ладонь, и пальцы тут же онемели.

На другой берег вел мостик из двух досок. Оливер привязал лошадей к пеньку и перевел ее так бережно, будто доски были опасней натянутого каната. У двери немного постоял, хмурясь, прислушиваясь к шуму толпы внизу, а затем странным, сердитым движением дернул за кожаный шнурок от щеколды.

– Давай уж начнем как положено, соблюдая приметы, – сказал он и, подняв Сюзан, торжественно перенес ее через порог. – Если ты думаешь, что твое положение тут понизилось, скажу тебе, что для Ледвилла это высший класс.

Всего одна комната – примерно пятнадцать футов на двадцать пять. Два окна без занавесок. Пять сидений, одно из них сломанное, одно – качалка. Франклинова печь, в ней еще дымятся догорающие дрова. Две складные кровати, застеленные серыми одеялами. Стол на козлах, сколоченный из трех широких досок.

– Не озирайся в поисках кухни и спальни, – сказал Оливер.

Из-за того, вероятно, что на памяти у нее был дом в Нью-Альмадене, намного превосходивший ее ожидания, она ждала от этой хижины большего. Понадобилось усилие, чтобы скрыть разочарование. Но, оглядевшись, она волей-неволей признала, что бревенчатый дом выглядит живописно, а когда в нем радушно горит очаг, это трогает сердце. Она вызвала внутри себя картину снежных вершин, обрамляющих наружный мир.

– Чудо как хорошо. Я повешу занавески вокруг кроватей. Будет уютно. А как стряпать?

– Завтрак на франклиновой, обед – банка сардин, ужин в Кларендон-отеле. В обеденное время, боюсь, я не часто здесь буду появляться.

– Когда бы ты ни появился, тебе тут будут рады, – сказала она. – Но я буду очень занята, и ты мне, пожалуйста, не мешай. Я привезла доски, буду иллюстрировать роман Луизы Олкотт.

– Может быть, ты в отель захочешь перебраться, – без тени шутки сказал он.

Она сняла шляпу, стала осваиваться. Чувствуя себя все лучше и лучше, начала обследовать жилье. Качнула стол – козлы пошатнулись. Наклонилась, пощупала одну из кроватей, подняла глаза, увидела, как серьезно и сумрачно он на нее смотрит, и улыбнулась ему, ощутив прилив нежности.

– Я думаю, нам здесь будет очень хорошо, – сказала она.

– Одинокое лето тебя может ожидать.

– Ничего, я уверена, я справлюсь.

У него был такой серьезный, ответственный, озабоченный вид, что она подбежала к нему и прижалась к его руке.

– Тут у нас только в женщинах недостача, – сказал он. – Тут множество вполне презентабельных мужчин. И не вполне презентабельных тоже. И множество гостей. Думаю, мы увидим Конрада и Жанена. Каждому, кто занимается горным делом, надо хоть раз побывать в Ледвилле.

Вообразив элегантного зятя Оливера в этой хижине, она невольно захихикала.

– Ты можешь себе представить, что мы принимаем здесь Конрада? – спросила она. – Жарим ему говядину на франклиновой печи? Обходим вот этот вот стол с бутылкой вина в салфетке?

– Ему пойдет на пользу. Он изнежился.

– Так или иначе, пока он не приехал, мы обживемся. Можно здесь купить ситца на занавески?

– Завтра отведу тебя в “Дэниелс энд Фишер”.

Тут она выглянула в окно и увидела мужчину, который быстро бежал по берегу канала. Пониже стоящей упряжки перепрыгнул канал, его вельветовые фалды отлетели назад.

– Кто‑то к нам страшно торопится, – сказала она и, повернувшись, увидела очень высокого молодого человека, загромоздившего всю дверь. Он запыхался, возбужденный какой‑то новостью.

– Фрэнк, – сказал Оливер, – познакомься с миссис Уорд, которая приехала приобщить нас к цивилизации.

Никогда, подумалось ей, она не видела более живого лица. Его карие глаза ярко горели, он был весь разгорячен от бега, и улыбка, с которой он на нее посмотрел, проглотив и частое дыхание свое, и новость, была полна безупречных зубов.

– О, добро пожаловать в Ледвилл! – сказал он. – Как добрались? Как вам перевал Москито?

– Здесь мне нравится больше. – сказала Сюзан. – Должно быть, это вы развели к нашему приезду огонь. Я сразу попала в уютную обстановку.

– Я цветы пытался найти, – сказал Фрэнк. – Хотел показать наш товар лицом, но не нашел никакого товара. Еще рано для них. Собирался тут побыть и дождаться вас, но у них началось… Вы как раз подоспели – знаете, о чем я? Вы через город ехали?

Оливер, как ей показалось, посмотрел на него предостерегающе.

– Мы слышали какие‑то крики. Что это было? – спросила она.

– Тут хватает пьяниц, уж такой городок у нас, – сказал Оливер.

– Нет! – воскликнула Сюзан и, может быть, даже топнула ногой. – Не смей ни от чего меня оберегать! Скажите нам, мистер Сарджент.

– О, да там… ничего особенного. Одно… дело.

Все еще не вполне отдышавшись, он посмотрел на Оливера. Тот в ответ поглядел на него невыразительно, а затем пожал плечами, словно сдаваясь.

– Скажите нам, – повторила она.

Он бросил на Оливера последний взгляд, удостоверяясь в его согласии.

– Они тут, ну, повесили сейчас двоих. Перед тюрьмой прямо.

Ее удивило, как мало она удивлена. Примерно такого и следовало ожидать от городка рудокопов после чтения Брета Гарта и “Леслиз иллюстрейтед ньюспейпер”. Она искала в себе ужас или отвращение, но нашла только удовлетворение от того, что теперь по‑настоящему делит с Оливером его жизнь. Ее понятия о том, чего следует ожидать жене горного инженера, нашли некое подтверждение.

– Кого? – спросила она. – За что?

Сарджент обратился теперь непосредственно к Оливеру.

– Один был Джефф Оутс.

Оливер воспринял эти слова бесстрастно. Подумал несколько секунд, сжал под усами губы, поднял на нее ровный взгляд голубых глаз.

– Наш сосед, захватчик участков. Он был малость помешанный, вроде пса, который не может спокойно смотреть на кость у другого пса. Но вешать за это…

– А по‑моему, он получил по заслугам, – сказал Сарджент. – Нельзя просто так ходить и…

– А второй кто? – спросил Оливер.

– Грабитель с дороги, вчера устроил стрельбу по дилижансу на перевале. Его быстро скрутили, до “Георга Английского” даже не дали добраться.

– И лишили жизни до следующего заката.

– Это надо было сделать, – серьезно проговорил Фрэнк. – Наглядный урок был необходим. Если не пресечь, будет хуже и хуже.

Но Сюзан смотрела на мужа.

– Ты ведь знал, да? – спросила она. – Ты видел, что происходит. И поэтому мы свернули вбок.

– Я не знал в точности. Выглядело нехорошо. – Он выдерживал ее взгляд, кривя рот и прищурившись. – Нет, это не рядовой случай. Насколько знаю, такое в Ледвилле впервые. Иначе я бы не позволил тебе приехать. Фрэнк, горячая голова, думает, что надо продолжать в таком духе, но он ошибается. Если это продолжится, я не позволю тебе оставаться. Так что остынь, Фрэнк, слышишь меня? Чем дольше у нас будет самосуд, тем дольше не появится настоящий суд.

– Я, пожалуй, согласна, – не без смущения проговорила Сюзан.

Фрэнк, услышав отповедь, изобразил страшный конфуз: закрыл голову руками, словно защищаясь от града ударов. Оливер сказал:

– По крайней мере ты понимаешь теперь, почему этот дилижанс несся вниз по перевалу как угорелый и налетел бы на нас, если б мы не посторонились. И почему я не остановился помочь парням, у которых завяз рудный фургон. Тут можно жить, но на рожон лезть не надо.

Фрэнк сел в коляску и поехал в конюшню ставить лошадей; он энергично махал им на прощание, а они стояли в дверях.

– Какой милый юноша, – сказала Сюзан. – И красавец. Ну прямо Квентин Дорвард[93]. Как по‑твоему, позволит он мне когда‑нибудь себя нарисовать?

– Я думаю, он позволит тебе все, о чем попросишь. Да, он милый юноша, сторонится женщин и бутылки, знает свое дело, работает на совесть. На него можно положиться. Недостаток только один. Он боец, вояка. Худшее, что с ним произошло, – это что он опоздал родиться и не попал на войну. Слишком уж горячий, никому ничего не спустит.

– Да и не должен. Я уверена, он большинству тут много очков вперед даст.

– Несомненно, – сухо подтвердил Оливер. – Ну что ж, давай принесу ведро воды из канала, ты примешь ледяную ванну, а потом отправимся ужинать в Кларендон-отель. Мне не терпится тебя ввести и услышать, как адский галдеж сменится мертвой тишиной.

Ей пришла в голову пугающая мысль.

– Это близко от тюрьмы? Они…

– Убрали? – Оливер рассмеялся. – Оутс был масон. Ложа его до ужина снарядит в последний путь.

Она пошла с ним за водой.

– Почему ты зачерпываешь по течению, а не против?

– Так меньше сора попадает.

– Ты столько всего знаешь.

Он не ответил, только поднял руку. Снизу до нее донеслись металлические звуки духового оркестра.

– Ну что за люди, – сказал он. – Полчаса как повесили тех, а они уже дудят и маршируют взад-вперед как ни в чем не бывало.

Стоя на берегу канала и глядя вдоль вырубленного подчистую склона вниз, туда, где, дымясь, лежал Ледвилл, она воспринимала всю широту западного диапазона. Сквозь белые кучевые облака пробивалось предвечернее солнце. Подслащенная и размягченная расстоянием, музыка плыла к ним, навевая мысль о порядке, доброте, цивилизации, воскресных прогулках по зеленым лужайкам. Когда музыка ненадолго умолкала, ей поначалу слышно было только журчание воды в канале, но затем и более глубокий, более отдаленный смешанный звук – сапоги на гулких досках, ударные мельницы, голоса, громыхающие фургоны, – голос бешеной и неуемной энергии Ледвилла. Оливер представлялся ей соединенным с этим производительным ражем, она сама – союзницей музыки, а они вместе – частью чего‑то нового и сильного.

Стоя с капающим ведром и улыбаясь, Оливер смотрел на нее.

– Скажи мне правду теперь, – проговорил он. – Справишься тут, или поселим тебя в Кларендон-отеле?

– Тут, тут!

– Не боишься заскучать вдали от людей?

– У меня есть моя работа. И ты сам говоришь, это не те люди, с кем мне следует водиться.

– Мы можем ездить верхом, здесь поразительные места. Если не я, то Фрэнк или Прайси тебя сопроводит.

– Кто такой Прайси?

– Мой секретарь. Оксфорд, представляешь? Англичанин-неумеха без гроша за душой.

– Ну что ж, вполне светское общество. Сможем мы приглашать людей на вечера?

Уголки его глаз, сощуренных от горизонтально бьющего солнца, гибко морщились, словно кожа тонкой выделки. Улыбка была еле видна из‑под усов.

– Сегодня я тебя приглашаю на вечерок.

Кто знает, может быть, она покраснела, а может быть, они обменялись долгими говорящими взглядами на берегу канала, а может быть, она молча упрекнула его за неподобающие намеки, а может быть, сделалась как пьяная и побежала от него, а он пустился вдогонку по этой открытой площадке, подсвеченной, будто сцена для представления. Откуда мне знать? Высота порой странно действует на людей. Я твердо знаю одно: размолвка, возникшая утром на перевале, исчезла полностью, и они начали свою ледвиллскую жизнь в эйфорическом состоянии.

4

Даже в ледвиллской хижине она могла нежиться.

В те первые зябкие утра она лежала в своей узкой кровати и сонно смотрела сквозь ресницы на Оливера со спущенными подтяжками, присевшего на корточки у франклиновой печи в нижней рубашке и раздувавшего угли, вбросив стружек. Поглощенный растопкой, он двигался быстро и уверенно. Над темноватыми кистями рук и ниже полосы загара на шее кожа у него была очень светлая. Когда открывал входную дверь, от его дыхания шел белый густой пар, и, ощущая за него холод, она глубже зарывалась под одеяло. Несколько секунд он стоял в дверном проеме с ведром в руке – грубая, чуждая всякой идеализации фигура в светлом стальном прямоугольнике неба, – полностью приспособленный, двенадцать лет как на Западе, человек, на которого она может положиться во всем.

Дверь хлопнула, она услышала, как он бежит. Две минуты – и вернулся, толкнул дверь, она стукнула, открываясь внутрь, вода переплеснулась из ведра, когда он входил. К этому времени Сюзан уже решила, что пора проснуться.

Как она могла выглядеть, едва пробудившись? Мне она не показывалась иначе, как в безупречном виде, и я не в состоянии вообразить ее со спутанными волосами и припухшими глазами, тем более в молодости. Никаких папильоток, думаю, в 1879 году. Если завивала челку, то делала это подобием паяльника, нагретым над печью или лампой. Ночной чепчик? Возможно. Могу ради этих сокровенных секретов будуара обратиться к “Дамскому журналу Гоуди”, но не уверен, что обращусь. До каталогов компании “Сирс и Роубак”, сообщающих историку, как должна была выглядеть леди, открывающая поутру глаза, оставалось еще несколько лет. Сомневаюсь, что она выглядела скорее ангелом, чем женщиной, как показалось одному влюбленному юноше в Нью-Альмадене. Нет, не в глазах мужа и не в шесть тридцать утра. Но, может быть, даже в глазах мужа она светилась на фоне бревенчатой стены, как святая в нише. Ее розовые щеки со сна, подозреваю, розовели особенно ярко; на подушке ее живость, думаю, проявлялась не хуже, чем в гостиной. И, проснувшись, она принималась щебетать. Она разговаривала с ним, пока он стряпал.

Завтрак готовил Оливер, потому что, говорил он, незачем ей выходить на холод, когда он лучше управляется со стряпней в походных условиях. Да, лучше, она это признавала. Он мог приготовить говядину, изжарить бекон, яичницу или картошку, испечь оладьи, сварить кашу или кофе вдвое быстрее, чем она, и со вдвое меньшими усилиями. Он наловчился измельчать картошку на сковороде кромкой банки из‑под пекарского порошка. Он оберегал сгущенное молоко в банке от насекомых и грязи, затыкая два отверстия спичками. Он умел так подкинуть оладью, чтобы она перевернулась в воздухе и упала точно в центр сковородки.

И было холодно. Говорили, что лето в Ледвилле длится месяц, но никто не мог сказать, когда этот месяц начинается и когда кончается. Он еще не наступил. В теплой кофте, которую ей прислала Огаста, когда она носила Олли, Сюзан прислонилась к бревенчатой стене и с интересом приглядывалась к расторопным движениям мужа, думая про себя, что этот утренний час – лучшее их время вдвоем.

– Ты мне не сказал, когда Конрад приезжает, – промолвила она.

– Сказал, ты забыла. На следующей неделе.

– Нам бы следовало предложить ему остановиться у нас.

Он обвел хижину взглядом, а затем наклонился вбок, щурясь от печного жара, чтобы перевернуть зарумянившуюся снизу картошку.

– И где мы его положим? – спросил он.

– Не знаю. Наверно, не получится. Просто в Кларендон-отеле уж очень не по‑домашнему.

– Ему может показаться, что тут немного чересчур по‑домашнему.

– Тут чудесно, – сказала она. – Мне тут страшно нравится, все нравится, кроме того, что надо готовить, есть, спать, одеваться, умываться и принимать гостей в одной комнате. Сможем мы до приезда Олли соорудить пристройку?

Забурлил кофейник. Оливер ребром ладони откинул крышку.

– Ты все‑таки хочешь привезти его сюда?

– Я твердо намерена. Не хочу снова с ним разлучаться на такой долгий срок.

Хижину наполнили запахи кофе и бекона, и она потрясла перед собой покрывалом, отгоняя дух жарки и наблюдая за Оливером, который, переложив вилкой бекон на оловянную тарелку, выпускал в кипящий жир яйца. Он делал это одной рукой, разбивая скорлупу о край сковороды, а затем поднимая половинку длинными гибкими пальцами, пока содержимое не выливалось. Она видела, как яйца схватываются на сковороде, напоминая белые цветы с оборчатыми краями и золотыми сердцевинами.

– Сможешь сегодня со мной верхом?

– Сегодня, боюсь, нет. Мне надо к водохранилищу Биг-Эванс.

– Можно мне с тобой?

Он поразмыслил, сидя на корточках.

– Туда, пожалуй, нет. Я пришлю Фрэнка или Прайси составить тебе компанию.

– Пусть лучше это будет Фрэнк. Прайси такой растяпа. Я все время боюсь, что он свалится, и приходится тащиться медленным шагом, потому что на рысях его страшно подбрасывает.

– Да, проще без Прайси. Но гонять лошадь рысью на такой высоте все равно не надо.

– Слушаюсь, сэр, – бодро отозвалась она. – Но как тебе удалось позавчера проехать шагом шестьдесят миль? Твоя лошадь, должно быть, быстрейший ходок в Колорадо.

– Я тороплюсь, потому что хочу поскорей вернуться.

Она любила его взгляд, который покоился на ней; у него, думалось ей, сильное, мужское, основательное лицо. Он выглядел удовлетворенным мужчиной. А она была удовлетворенной женщиной – или будет, как только сможет привезти Олли.

В семь тридцать он уже ушел. Еще час, пока печка и солнце согревали остывшую за ночь хижину, она провела в постели. Потом встала, накинула пеньюар и начала наводить порядок: застелила кровати, вымыла посуду, подмела пол. Если не делала этого сразу, то весь день была в растрепанном настроении. Открыла дверь и оба окна, чтобы выветрить запахи готовки. Только когда в помещении чисто и свежо, могла она удовлетворенно заняться рисованием, чтением, шитьем или писанием писем.

Вот фрагмент одного ее послания в Альпы Огасте и Томасу, в то время медленно продвигавшимся на север следом за весной:

Не помнишь ли ты случайно семейство Сарджентов на Статен-Айленде? Генерала Тимоти Сарджента? Их сын Фрэнк, здешний помощник Оливера, говорит, что ваши семьи, кажется, слегка знакомы. Тебе нетрудно будет представить, как мы наговориться не могли, усевшись с ним в первый раз у нашего очага.

Фрэнк чудесный юноша. Он безгранично восхищен Оливером – мол, “ни на кого в Колорадо так славно не работается”, – и он незаменим для меня, когда дела держат Оливера в рабочем кабинете или он уезжает куда‑нибудь с инспекцией. Фрэнк колет мне растопку, приносит дрова, приходит (в шесть утра!) развести огонь, сжигает мой мусор, доставляет из города мои покупки, бегает с поручениями, ездит со мной верхом. О том, чтобы я разъезжала одна, конечно, не может быть и речи.

Вот как по‑джентльменски ведет себя Фрэнк в здешних условиях. Но он способен, если надо, разобраться с чем угодно – он шесть футов три дюйма и по‑змеиному гибкий. Он без ума от Запада, он большой любитель приключений, его приводят в восторг диковинные люди и необычные ситуации. Но он получил хорошее воспитание и не склонен опускаться к тому уровню, на котором протекает жизнь в этих горах. Каждый месяц он посылает треть жалованья овдовевшей матери, и когда я спросила его – боясь ответа, – как он проводит в Ледвилле досуг, он сказал, что его тут мало что соблазняет. Он и Прайси, который делит с ним лачугу, заядлые читатели. На днях у меня с ним был серьезный вечерний разговор. Он сознательно соблюдает чистоту – как от ужасающих женщин, с которыми можно здесь повстречаться, так и от спиртных напитков, которые у него на глазах сгубили нескольких его друзей. Крепкие напитки – страшный соблазн для одиноких мужчин, разлученных с женами или пытающихся добиться успеха, который от них ускользает. Радостно видеть человека, подобного Фрэнку, твердо решившего держаться выше этого. С другой стороны, Оливер мне говорит, что мужской доблести ему не занимать: только недавно он усмирил одного забияку, который вздумал насмехаться над Прайси с его британским выговором. Забияка ушел со сломанной челюстью и до сих пор не может толком разговаривать. Я знакома – и дружна – с человеком, который дерется на кулаках, представляешь себе? Но здесь такое место, что мужчина, если он дорожит своей честью, не может исключить этого полностью.

Я веду себя с ним по‑сестрински и флиртую с ним (слегка). Это и забавно, и безобидно, ведь я старше на девять лет. Что меня обезоруживает – это темный огонь в его карих глазах, похожих на твои. Его обожание так явно, что Оливер, конечно, заметил. Заметил и понимает, как понимает что‑то про нас с тобой, душа моя. Что и как он понимает, не могу сказать. Он мудр для своих лет, мой милый супруг. В сущности, он и Фрэнк очень схожи. У них одинаковая страсть к западному опыту, к западным впечатлениям, они одинаково хладнокровны и одинаково боготворят твою легкомысленную подругу. Но Фрэнк не так замкнут в себе и более разговорчив. Я уже срисовала с него фигуру для романа мисс Олкотт.

Не странно ли в моем возрасте и в этом высокогорье обнаруживать в себе власть над мужчинами? Мне совестно, но я теперь лучше понимаю женщин, которых никогда не встречала, – тех, что решают использовать свою власть. Я окружена троими мужчинами, это почти все мое общество, и все трое готовы ради меня ходить босиком по углям. Не кажусь ли я тебе неисправимой авантюристкой? Но до чего же это приятно, невинно и безобидно – быть одному мужчине любящей женой, другому сестрой, третьему матерью!

По-матерински я отношусь к Иэну Прайсу, секретарю Оливера, мы зовем его Прайси. Оливер считает его недотепой, но не увольняет, потому что он такой беспомощный и одинокий. Я не могу взять в толк, почему он вообще приехал в Ледвилл, – разве только ему было невыносимо плохо на прежнем месте. Он так мало похож на западного ловца удачи, как только можно себе представить. Плоть, кажется, налеплена ему на кости комками. Он заикается, краснеет, спотыкается о собственные ноги, а когда его поддразнивают или что‑то его забавляет, издает громогласное, болезненное, продолжительное “хо-о-о-о!” Но на свой лад он хороший собеседник: он еще более рьяный читатель, чем Фрэнк, и, когда мы наедине, он порой говорит о книгах так, что от его обычного смущения не остается и следа. Он очень любит сидеть у нас в качалке перед очагом и читать – не участвовать в разговоре, но черпать в нем какой‑то уют, и вид у него тогда бесконечно удовлетворенный. Когда он так сидит, я невольно думаю, чем бы ему приходилось довольствоваться без нас, дающих ему некое домашнее пристанище: шумным холлом Кларендон-отеля или лачугой, которую он делит с Фрэнком, где он может читать, лежа в своей койке при свете фонаря, висящего на гвозде…

Какой‑нибудь из ледвиллских вечеров на пробу.

Неяркая смесь печного огня и мягкого света двух масляных ламп “модератор”, купленных по устрашающей цене в “Дэниелс энд Фишер”. Кровати отделены занавеской, стол придвинут к стене, где приколоты геологические карты изысканий Кинга вдоль сороковой параллели. Карты приколола Сюзан, не Оливер, и они тут для красоты, а не для изучения. Фрэнк сидит на полу – подбородок на коленях, печное пламя в глазах. Прайси читает, сидя между печкой и стеной, и его качалка, подобно сверхдеятельному сверчку, заполняет мерным скрипом паузы в разговоре.

– Во что вы так углубились, Прайси? – спросила Сюзан.

Тот не услышал ее. Его крохотные ступни в неуклюжих ботиночках оттолкнулись от пола цыпочками и в очередной раз двинулись вверх. Нос Прайси был в десяти дюймах от страницы. Рука шевельнулась, перевернула страницу, ступни опустились, оттолкнулись, взмыли над досками. Пол скрипнул. Все смотрели на Прайси, улыбаясь промеж собой.

– По-моему, тут полное отсутствие тщеславия, – сказал Оливер. – Любой другой, как услышит свое имя, поднимет голову, хоть немножко оно его заденет. Но только не Прайси, когда он за чтением. Поглядите, ну прямо мальчик на деревянной лошадке.

– Я видел на днях, как он ехал на Минни, на старой мулице, не поднимая носа от книги, – сказал Фрэнк. – Если бы она споткнулась и сбросила его в шахту, он бы продолжал читать. Может быть, удивился бы, почему вдруг стало темно.

Оливер немного повысил голос.

– Боюсь, придется попросить его не приходить сюда больше, – сказал он. – Он качалкой тут все гвозди из пола выдерет.

Шутки, которыми они обстреливали Прайси, не доходили до его ушей. Скрип-скрип, скрип-скрип. Маленькие ботинки коснулись пола, взмыли над ним. Прайси перевернул новую страницу. Подавляя смех, Сюзан покачала головой: довольно, не труните над ним. Не издевайтесь.

– Есть одно, чего рассеянный Прайси не знает, – сказал Оливер. – Эта качалка ползет. Еще пять минут, и он будет в огне.

– Сомневаюсь, что он обратит на это внимание, – сказал Фрэнк.

Грациозно до нелепости ботиночки опустились, тронули доски, поплыли вверх, повисли, двинулись вниз. скрип-скрип, скрип-скрип. Послюнив палец, Прайси перевернул еще одну страницу.

– Ей-богу, друзья, – сказал Оливер, вставая. – Дело серьезное.

Он протиснулся вдоль стены к книжной этажерке, стоявшей за качалкой. Прайси слегка сгорбил плечи и отклонился, давая ему пройти, издал тихий носовой вопросительный звук, но глаз от книги не поднял. Полозья качалки поднимались и опускались. Стоя близко позади него, Оливер взял в каждую руку по тому отчетов об изысканиях Кинга. Это были увесистые ин-кварто фунтов на шесть, где в концентрированном виде изложили свои выводы Кинг, Прагер, Эммонс, братья Хейги и с десяток других людей, которые были для Оливера наставниками и образцами для подражания.

На мгновение Сюзан испугалась, что он даст книгам упасть на голову ничего не подозревающего Прайси, и сделала упреждающий жест. Но Оливер выждал несколько секунд, примеряясь к ритму качаний Прайси, и, быстро наклонившись, сунул по книге под каждый полоз.

Кресло остановилось, Прайси дернуло назад, голова откинулась, челюсти клацнули. Он ошарашенно уставился на их смеющиеся лица. Его лицо порозовело, бледные глаза дико блуждали, ища, на чем сфокусироваться.

– П-п-п-простите! – промолвил он. – Что? – И затем долгое приемлющее “хо-о-о-о-о!”, похожее на стон.

Но всего лишь днем-двумя позже этот самый Прайси показал Сюзан, какие немыслимые сюрпризы таит в себе Ледвилл. Он был делегирован сопровождать ее на верховой прогулке, и они спустились к броду на Лейк-Форк, притоке Арканзаса, питающем его верховья. Был сезон высокой воды, она текла торопливо и неспокойно. “За мной, Прайси!” – подала голос Сюзан и хлестнула лошадь, направляя ее в воду.

Лошадь, нащупывая опору, медленно продвигалась вперед, речка, журча, обтекала колени животного, а затем заструилась возле лошадиного плеча. Копыта осторожно ступали по каменистому скользкому дну. Сюзан вынула ногу из стремени дамского седла и сидела в шатком положении, ее завораживал и слепил яркими бликами холодный поток внизу. Когда стало мельче, лошадь резво пошла на берег, роняя огромные капли, и Сюзан, нащупывая стремя, обернулась посмотреть, как дела у Прайси. Он двигался следом, стискивая обеими руками рожок на луке. С середины речки послал ей сладкую отчаянную улыбку.

Она направила лошадь через заросли ивы, ольхи и карликовой березы, виляла и пригибалась, пока не выбралась на простор. Она была на краю луга, протянувшегося на мили, ни одного дерева нигде, кроме узкой извилистой полосы вдоль русла Лейк-Форк. Трава, доходившая до стремени, волновалась и веяла на ветру, ее движение открывало, прятало и вновь открывало пятна, полосы и брызги цветов – ржавой кастиллеи, голубого пенстемона, желтого лютика, алой гилии, голубовато-белой аквилегии. Со всех сторон, возвышаясь над зубчатой границей лесов, долину обступали голые вершины с пятнами снега.

Едва дыша, она проталкивалась через густую траву. Ног малорослой лошади не было видно, она раздвигала траву плечами, цветы и головки травы застревали в стремени и боковых лопастях седла. От волнистого движения внизу и вокруг у Сюзан так же кружилась голова, как только что над быстрой речной водой. Горный воздух был того голубого сорта, что играет в легких, как шампанское. Привстав на стремени, чтобы омыть в этом воздухе лицо и наполнить грудь, она почтила мысленной овацией кайму гор, вырезанную из синевы. С тысячи травинок подмигивали солнцу маленькие самоцветы невысохшей росы.

Она услышала, как Прайси подъехал близко и остановился за ней. Его лошадь фыркнула. Но ей хотелось наглядеться, и она не оборачивалась. Потом услышала, как Прайси своим утонченным оксфордским голосом, уверенно, без малейшего заикания, продекламировал:

О голубая чаша дня,

Что вспыхнула огнем![94]

Кто, как не Прайси? Где, как не в Ледвилле?

Над бабушкиными письмами из Ледвилла потрудились мыши, сотворив ряд исторических лакун. Да и стопка худенькая. За такой же срок в Нью-Альмадене и Санта-Крузе накопился целый тюк корреспонденции. Из Ледвилла – только тридцать писем.

Бабушкины воспоминания не сильно помогают, как и три ее романа на ледвиллском материале, увиденном от камелька сочувственными, но мало что понимающими глазами. Подлинные люди и поступки в этих романах проглядывают, но они помещены в сюжеты, полные переживаний и угрызений совести утонченных, чахнущих девственниц, каких бабушка уж точно не могла встретить в Ледвилле. Их избранники, герои романов – молодые инженеры, похожие на Оливера Уорда, но картонные; злодеи – захватчики чужих участков и бессовестные управляющие. Одна из героинь – дочь злодея, этот сюжетный ход бабушка использовала потом повторно. Прежде чем молодая особа может выйти за своего честного инженера, злодей должен раскаяться на смертном одре.

Эти истории можно было бы без особых изменений – только пейзажный фон выписать иначе – перенести в другое рудничное место, в Тумстоун или Дедвуд. Сюзан и впрямь была оберегаема – отчасти мужем, но в такой же мере своей собственной разборчивостью. Реальность в этой прозе играет лишь декоративную роль.

В погрызенных мышами письмах – вот где погребен Ледвилл, столь же неожиданный, сколь настоящий. Ледвилл, нашедший все‑таки дорожку к ее камельку.

Поселок, где можно разбогатеть посреди экономического спада, манил всех – и подготовленных, и неподготовленных. В Ледвилле выпускники Гарварда выгребали породу из пробных шурфов, люди с дипломами Массачусетского технологического или Естественнонаучной школы Шеффилда в Йеле работали кассирами, секретарями и вооруженными охранниками, в контору каждой шахты, что ни день, заявлялся какой‑нибудь начинающий инженер с дипломом и только-только отпущенными усами. В Кларендон-отеле разговаривали с бостонским, нью-йоркским и лондонским выговором; перевал Москито был важным миграционным маршрутом для перелетных экспертов по горному делу и капиталистов.

Ледвилл с грохотом несся к цивилизации, как потерявший управление поезд. Уже шли разговоры об оперном театре; три управляющих рудниками, в том числе У. Ш. Уорд, дальний родственник Оливера, собирались построить себе дома на аллее вдоль канала и рассчитывали к следующему лету поселиться в них с женами. Главный пансион Ледвилла, устроив “бал младших сыновей”, возвел на этом балу социальные перегородки, не менее жесткие на свой лад, чем в Ньюпорте[95]. Лучшие питейные заведения щеголяли мебелью орехового дерева, хрусталем и моррисовскими обоями. Все это начинало укладываться, вставать на свои места как раз в то время, когда Сюзан поселилась в своей неказистой хижине у канала.

Однажды утром в дверь постучали, и Сюзан, открыв, увидела представительную, ясноглазую, весьма уверенную в себе невысокую даму. Хелен Хант-Джексон[96] была, как валентинка, послана ей Огастой, их общей подругой. Писательница, вышедшая замуж за горного инженера, и жительница Запада, миссис Джексон пришлась бабушке, которая нуждалась в ободрении, как нельзя более кстати. Если Хелен Хант из Амхерста, штат Массачусетс, не сгинула, став Хелен Хант-Джексон из Денвера, то почему Сюзан Берлинг из Милтона, штат Нью-Йорк, должна утратить себя, сделавшись Сюзан Берлинг-Уорд из Ледвилла? Они сошлись за пятнадцать минут разговора.

В другой день выше по берегу канала, где начинались осины, возник лагерь: несколько фургонов, много мулов и полдюжины мужчин. Это были изыскания под эгидой новосозданной Геологической службы Соединенных Штатов, все участники – ветераны изысканий Кинга вдоль сороковой параллели. Через некоторое время после их появления спустился верхом и представился мужчина без подбородка, высокий, худой и сутулый, носивший свою некрасивую внешность так же элегантно, как белоснежные лосины. Сэмюэл Эммонс, один из гигантов, Гомер Ледвилла, один из кумиров Оливера и давний сподвижник Прагера, Кларенса Кинга и Генри Адамса. Он написал книгу, которую Оливер чтил как Библию, и участвовал в составлении тех самых геологических карт, что он сейчас с превеликим удовольствием увидел украшающими бревенчатую стену. Только женщина, сказал он, могла увидеть эстетические возможности силура.

Через несколько дней, перевалив через хребет, явились Прагер и Анри Жанен, а неделю спустя пожаловал сам Кларенс Кинг, прославленная личность, директор Геологической службы, автор книги “Горные путешествия по Сьерра-Неваде”, восходивший на гору Уитни и разоблачивший алмазную аферу 1872 года. Сюзан не думала о нем как о “лучшем и умнейшем в своем поколении”, потому что Джон Хей[97] еще не сказал про него этих слов, но она знала его как автора и слышала, с каким пиететом отзывался о нем Оливер как об ученом; говорили, что он остроумнейший собеседник и неподражаемый рассказчик. Тоном отчасти благоговейным, отчасти смешливым она писала Огасте, что в лагерной палатке Геологической службы ему прислуживает чернокожий камердинер, что у него просто неистощимый запас изысканных вин, коньяка и сигар, что его одежда для верховой езды, как и у Эммонса, сшита лондонскими портными из белоснежной оленьей кожи, выделанной индианками из племени пайютов в долине Карсон-Вэлли в Неваде. Помимо рассказа об одном вечере, в ее письмах, однако, я не вижу образчиков знаменитых бесед Кинга. Может быть, мыши виноваты.

С Кингом прибыл корпулентный и добродушный Томас Дональдсон, председатель Комиссии по общественным землям, и два месяца, пока стоял их лагерь, туда потоком текли знаменитости. Где, спрашивается, они проводили вечера? В бабушкиной хижине, разумеется. Она была лампой для каждого пролетавшего мотылька. В ее единственной комнате, чья полезная площадь была от силы пятнадцать футов на пятнадцать, каждый вечер собиралось необыкновенное общество – сгусток культуры, образования, таланта, красноречия, репутации, политического влияния и интеллекта. Держать две кровати занавешенными не было никакой возможности, они служили сиденьями. Не думаю, что бабушку оскорбляли эти новые вторжения в ее спальню; она была воодушевлена, как никогда в жизни. Приготовившись расхлебывать грубую западную кашу, которую сама заварила, познать труды и лишения изгнанничества, она оказалась хозяйкой салона, с которым (она не раз сама это говорила) вряд ли могла сравниться даже мастерская Огасты.

Если ты не веришь, что мы тут в Ледвилле весело живем, позволь мне рассказать тебе про наше празднование Четвертого июля. У меня были миссис Абади и миссис Джексон, их мужья еще не вернулись из инспекционных поездок. Пришел мистер Уорд с большим букетом диких цветов, а следом Фрэнк Сарджент по пути на рыбалку. Он помог мне соорудить обед: Оливер обжег себе ногу азотной кислотой, и ему трудно наклоняться к нашей открытой франклиновой печи. Обедали рыбной похлебкой (консервированной) из Бостона, белым мускатным виноградом (консервированным) из Калифорнии, чаем (“английский завтрак”, принес мистер Уорд), тапиоковым пудингом с изюмом по‑ледвиллски (принес повар Геологической службы, увидевший, что мы празднуем) и горелыми тостами, которые приготовил Фрэнк. Наше застолье было не слишком чинным. Фрэнк сидел на упаковочном ящике, мистер Уорд качался в качалке и, проливая все на свете, изображал из себя невоспитанного мальчика (он всегда проказничает в компании, к своему собственному великому удовольствию), Оливер крутился на старом винтовом конторском стуле и ел свой виноград из будвайзеровского пивного стакана, оставшегося от нашего прошлого пикника. Пообедав, мы услышали мороженщика, который скорбно выкликал свой товар, идя вдоль канала. Оливер и мистер Уорд бросились наружу (вернее, мистер Уорд бросился, а Оливер заковылял), и в придачу мистер Уорд купил апельсинов. Когда мы вечером отправились вниз ужинать, там состязались в беге под звуки духового оркестра. Без оркестра здесь ничего не происходит – ни представление канатоходцев, ни выступление множества танцующих девиц в коротких юбочках в Большом западном амфитеатре. После ужина мы пошли с мистером Уордом в магазин Читтендена, где ему нужно было выбрать ковры и кретон для своего “приданого”, – он строит дом поблизости от нас и в следующем году женится. Ты не представляешь, какие элегантные вещи тут можно купить за деньги – если у тебя их много.

Каким‑то образом мы подхватывали по пути все новых друзей, и, придя домой, мы набили нашу маленькую хижину до отказа. Вернулись мистер Джексон и мистер Абади, так что получилось три степенные супружеские пары, но вдобавок были мистер Кинг, мистер Эммонс и мистер Уилсон из Геологической службы, Конрад Прагер и Анри Жанен, приехавшие недавно, мистер Дональдсон из Комиссии по общественным землям, Прайси, секретарь Оливера, который практически спрятался под сиденьями, но был в восторге, и Фрэнк – он вернулся с рыбалки с двумя рыбами и благородно преподнес их мне. Он помог мне вымыть посуду, оставшуюся после обеда. Мистер Кинг сходил в свой лагерь, принес бутылку коньяка, и мы провозгласили тост за республику и пели военные и праздничные песни вокруг нашего очага.

Большинство этих людей скептически настроены по поводу нашего намерения привезти сюда Олли и моего намерения оставаться тут самой. Мистер Кинг и мистер Джексон на свой цинический лад заявили, что они будто бы считают продолжительные и частые разлуки единственной основой прочного брака. Миссис Джексон, услышав это, взвизгнула, как маленький терьер, потому что она, как я, последовала за мужем на Запад. Но даже она сомневается, что Ледвилл подходящее место для семейного гнезда. Она уговаривала нас переехать в Денвер. Ледвилл, сказала она, расположен слишком высоко. Здесь не растет трава, не несутся куры, не дают молока коровы, не могут жить кошки. Само собой, никто из них нас не убедил. Оливер, который обычно судит о своем состоянии по тому, как он чувствует себя после ста миль верхом, говорит, что никогда не чувствовал себя лучше, а про себя скажу, что бодра и в приподнятом настроении.

В завершение вечера я достала записку, которую только что получила от профессора Росситера Рэймонда, уехавшего от нас недавно после обследования рудника. Он с удовольствием сидел у нашего очага, но, как только покинул горы, страшно простудился. Он отправил нам это забавное маленькое благодарственное послание:

Пусть принца кашель донимает,

Пусть богатей в платок чихает

В опочивальне золотой.

А мне нужна такая малость —

Чтоб беспрепятственно дышалось

В простом домишке под горой.

Ну разве мы не хорошо проводим время? Тяготит только одно – что Оливер так много времени проводит в поездках, обследуя рудники, которые, как тут говорят, и дохода не дают, и бросить жалко. Он завидует людям из Геологической службы, которые могут выехать утром верхом с сэндвичем и кайлом геолога и весь день охотиться за ископаемыми или просто глядеть на горы сквозь увеличивающую трубу теодолита.

5

– Хочу задать один вопрос, – сказала Хелен Хант-Джексон. – Он не имеет отношения к индейцам. Я знаю, как ведут себя американцы, когда их интересы вступают в противоречие с правами индейцев. Ведут себя бесчестно. Но хочу спросить о другом. Как поступает ученый на службе у правительства, когда оказывается, что он владеет сведениями, способными обогатить какого‑нибудь капиталиста на миллионы, и при этом все его ближайшие друзья – эксперты по горному делу, занятые поисками именно таких сведений?

Заполняя собой качалку, но не качаясь, она сидела, сложив руки на животе, ее туфли, не доставая до пола, висели в паре дюймов от него, как противовесы подъемного окна. Ей нипочем были людские улыбки, шепотки, возгласы шутливого негодования – когда ей надо было, все взгляды в комнате обращались на нее, все рты умолкали. Один только мистер Джексон возвел сейчас глаза к потолку и хлопнул себя по лбу ладонью.

Кларенс Кинг поднял свое округлое оживленное лицо и засмеялся.

– Надеюсь, вы не намекаете на то, что кто‑либо из нас недостаточно хорошо различает общественный интерес и свой личный.

– Я ни на что не намекаю, – мирным тоном сказала миссис Джексон. – Просто задаю вопрос, который пришел мне в голову. В этой комнате сидите вы, геологи, которым поручено исследовать ресурсы общественных земель, и тут же сидят ваши друзья, чей бизнес в том и состоит, чтобы добывать такие сведения, предпочтительно до их публикации. Мне кажется, это создает интересную этическую проблему.

– Вот видите, – сказал ее муж, – что получается, когда среди мужчин, ведущих дела между собой, оказывается женщина. Она навлечет на нас расследование в Конгрессе.

– Скажите мне, мистер Кинг, – промолвила миссис Джексон. – Вот вы возглавляете это замечательное новое ведомство. У вас никогда не было соблазна обронить словечко и сделать друга богатым человеком?

Возгласы негодования. Кинг развел руками:

– Вы спрашиваете меня? У меня нет ничего, кроме полномочий. Уступаю слово Эммонсу, который располагает сведениями.

– Слышу голос человека, который не раз выступал перед конгрессменами, – заметил Конрад Прагер.

– Если Эммонс откажется отвечать, я могу ему приказать, – сказал Кинг.

– Зачем же я буду отказываться? – сказал Эммонс. Образуя в собравшейся компании правый рог людского полумесяца, он обратил свое приятно удивленное лицо со скошенным подбородком к его центру, где миссис Джексон восседала этаким Буддой в турнюре. – Для чего нужны сведения, как не для того, чтобы ими делиться? И существуют ли на свете узы более возвышенные, чем дружеские? Преданность – не первейшая ли из добродетелей? Конечно же, я могу обронить тихое словечко. Среди нас нет человека, которого дружба со мной не сделала богаче. Мне ли не знать.

Протесты, возгласы: “Иуда!” У. Ш. Уорд, весельчак, притворился, что вынимает из бумажника и бросает в огонь компрометирующие бумаги. Со своего места у стены, прищурясь, смотрел сквозь дым собственной сигары Оливер. Фрэнк и Прайси теснились на кровати Сюзан в углу.

– Шутки шутками, – сказала миссис Джексон, – но что бы вы ответили, если бы такой вопрос вам задал конгрессмен? Ведь это может когда‑нибудь произойти.

– Но послушайте, Хелен, – сказал Анри Жанен, сидевший на другой кровати, поближе, – ни один из этих геологов не владеет сведениями, за которые вашему мужу или мне тридцать центов не жалко было бы отдать. Я выспрашивал у них, я знаю. Задача Службы – публиковать на красивых картах общеизвестное.

– Например, о том, где водятся, а где не водятся алмазы, – проговорил Эммонс в пустую коньячную рюмку.

Сюзан показалось, что на секунду все затаили дыхание. Из-за таких реплик, подумала она в смятении, люди устраивают дуэли! Но Жанен только крутанулся туловищем, его темное креольское лицо страдальчески исказилось, и он высоким голосом, прижав руку к сердцу, произнес:

– Нечестно! Убийство из убийств![98]

– Бедняга Анри, – сказал Кинг. – Обманутый бессовестными людьми, поручился за подлинность этого злополучного месторождения алмазов. И тогда один ученый на службе у правительства, чью фамилию я из скромности не назову, вынужден был разоблачить обман. Это очень наглядно демонстрирует разницу, о которой вы спрашиваете, между частным интересом и государственным мышлением.

Конрад Прагер, разглядывая свои продолговатые красивые ладони, сказал:

– По поводу этого случая я часто задавался вопросом, не было ли все подстроено. Частный эксперт и ученый на службе у правительства могли спланировать это дело вместе, нанять сообщников, подсыпать, куда надо, алмазов. Потом туда с инспекцией едет Жанен, должным образом ослепленный. А потом, словно рыцарь на белом коне, появляется Кинг и разоблачает аферу – но сообщники давно уже сбежали с деньгами. Жанен в утешение за пустяковый ущерб для репутации получил приличную сумму – как сказал поэт, “взял земное, пренебрег небесным”, – а Кинг взял и земное, и небесное, и деньгами разжился, и репутацию свою повысил невесть как. Все равно что впустили грабителей в хранилища Английского банка, а потом посвятили их в рыцари за то, что они, все украв, закричали: “Держи вора!”

– Долго мне еще это терпеть? – взмолился Жанен.

Все засмеялись, и Сюзан не в последнюю очередь. До чего характерно, думала она, что эти могущественные люди, вожаки и герои, участники великих дел, так непринужденно шутят о своих достижениях, так легко смотрят на свой собственный профессиональный опыт, что могут прохаживаться над ошибкой мистера Жанена, не сомневаясь, что равны ему в этом, как и в других отношениях. Их жизнь была та самая, к какой всегда стремился Оливер и какой она всей душой для него желала, – жизнь, способная подарить подлинную элегантность и связь с первоклассными умами. Бросив короткий взгляд на Оливера, который, сидя на полу в одной рубашке, передавал Эммонсу коньячную бутылку Кинга, она сказала:

– Я и не знала, мистер Кинг, какой вы беспринципный человек.

– Хочу привлечь внимание присяжных, – сказал Кинг, – к тому, как домысел превращается в предположение, предположение – в уверенность, а уверенность – в обвинение. Это наглядный урок, показывающий, как работает ум эксперта, у которого от смутной догадки до заявления под присягой и от заявления до денежного вознаграждения, бывает, проходят считаные минуты. Эксперт авторитетнейшим тоном произносит то, что отнюдь не всегда отражает действительность.

– Я только обратил внимание на некоторые из возможностей государственной науки, – сказал Прагер.

– Предусмотрительно сбежав с корабля и примкнув к врагу, – заметил Кинг. – А расскажите нам, переходя к возможностям частной экспертизы, что случилось с Россом Рэймондом.

Прагер засмеялся и уронил ладонь себе на бедро.

– Увы, – сказал он.

– Почему увы? – спросил Джексон.

– Увы, его рудник истощился. Сортность была дико завышена.

– Откуда эти сведения?

– От одного правдивого ученого на службе у правительства, которому, возможно, что‑то шепнул на ухо один частный эксперт. Они оба появились тут слишком поздно, чтобы уберечь Рэймонда от ошибки, которая будет стоить кому‑то кучу денег.

– Ох, какая жалость, – сказала Сюзан. Ей понравился Росситер Рэймонд, он был в таком приподнятом настроении из‑за горного воздуха, перспектив рудника и общества в ее хижине. – С ним так приятно было проводить время.

– Блаженное время, когда ему здесь беспрепятственно дышалось, – сказал Прагер. – Ну, он как Анри, он переживет свою ошибку, если только не сделает еще одну – не предстанет в Денвере перед кое‑кем из своих патронов, вложивших в рудник средства. Уж они‑то тогда дадут ему прочихаться.

– Но на свой первоначальный вопрос я так и не получила ответа, – сказала миссис Джексон, покоясь в своей качалке. – Мне ли не знать, что эксперты по горному делу допускают ошибки, – боже мой, я замужем за одним из них. Мистер Жанен делает вид, что полагает, будто они за деньги говорят людям, вложившим средства, то, что эти вкладчики хотят слышать. По этой мерке мистер Рэймонд не допустил никакой ошибки. Ни по какой мерке он не поступил нечестно. Но как остается честным ученый на службе у правительства? Я читала в газетах редакционные статьи, где говорилось, что мистер Кинг, мистер Дональдсон, майор Пауэлл[99] и министр Шурц[100] положили начало периоду необычной порядочности в Министерстве внутренних дел[101]. Чем такое может гарантироваться, когда столько соблазнов?

Кинг поджал губы, взгляд его ярких голубых глаз был и веселым, и зорким. В них играл острый ум, слова образовывались у него на устах, но не звучали. Он вопросительно посмотрел на Дональдсона, но тот отогнал невысказанное движением рук, похожих на медвежьи лапы.

– Видите ли, – сказал Кинг, – Шурцу легко и просто. Он, можно сказать, воинствующий голландец, честность привела его в правительство, и ему нет причины меняться. Для него так же естественно оставаться честным, занимая должность, как это было бы для миссис Джексон. Дональдсону тоже легко. Его отчет об общественных землях будет единственным в своем роде, в стране никогда не было ничего хоть сколько‑нибудь соизмеримого, но конгрессмены от Запада схватятся за содержащиеся в нем сведения, наплюют на рекомендации и запрячут отчет так глубоко, что никто не предложит бедняге стоящей взятки. И Пауэллу легко. У него только одна рука, он делает ею дюжину дел, за взяткой ему и протянуть нечего. Так что если кого жалеть, то меня. Я бы предпочел честность, но мне очень нравится быть богатым. Опасное положение.

– Я начинаю верить, что “Трибюн” верить нельзя, – сказала миссис Джексон с улыбкой.

– Вы знаете, – неожиданно подал голос Оливер со своего места у стены, – мне бы все же хотелось услышать ваш ответ на вопрос миссис Джексон.

Это была неверная нота. Им всем было так весело, они так резвились, выписывая коньками фигуры на гнущемся льду, – и тут Оливер неуклюже проваливается вниз. Своим замечанием он бросил тень на шаловливость Кинга. Шаловливость играла в его обаянии не последнюю роль. Сомнений на его счет ни у кого не было ни малейших – кто во всей стране доказал свою порядочность убедительней? Сюзан слегка шевельнула бровями, глядя на Оливера сквозь полукруг голов; но ущерб был нанесен. Она чувствовала, что Кинг, Прагер, Жанен, Эммонс, все они, с их безупречным светским чутьем, еле заметно изменили положение тела и выражение лица, примеряясь к новому тону.

– Вы хотите серьезного ответа, – сказал Кинг.

– Я, безусловно, хочу, – сказала миссис Джексон.

– Я тоже, – сказал Оливер.

Хотя в хижине было жарко, она пожалела, что на нем нет ничего поверх рубашки. Потемневшие от солнца жилистые руки, загорелый лоб – казалось, ее муж годится только для физических дел, может быть нанят выполнить работу, но не способен разрабатывать стратегию и направлять действия других. Против воли, с печальной несомненностью она увидела, что ему не хватает кое‑чего имеющегося у них – некой элегантной легкости, некой тонкости восприятия. Показалось, он сидит как мальчик среди взрослых мужчин, серьезный и честный, но лишенный живости ума.

– Чем гарантируется неподкупность государственной науки, – сказал Кинг.

– Вот именно.

Кинг стал рассматривать свои ногти. Затем, подняв глаза, бросил на Оливера взгляд, которого Сюзан не могла истолковать. Взгляд казался дружелюбным, но она уловила в нем что‑то измеряющее, оценивающее. Вдруг почувствовав, что в помещении слишком тепло и душно, она тихо встала, открыла окно над столом и села обратно. В хижине возникла почти театральная пауза, в которую сейчас сквозь открытое окно вошли скорбные завывания ночного ветра под крышей.

Кинг не торопился. Настроенная на критический лад, Сюзан подумала, что ведь он был моложе Оливера – намного моложе, двадцать пять лет, не больше, – когда замыслил свои изыскания вдоль сороковой параллели и, не имея ни собственных денег, ни влияния сверх того, которое сумел приобрести благодаря своему энтузиазму, добился финансирования от недоверчивых конгрессменов. Он умел производить впечатление на президентов и заводить дружбу с великими. Его репутация обошла весь мир. А Оливер – он не смог убедить никого в Сан-Франциско вложить деньги в его наглядно проверяемый рецепт гидравлического цемента.

Она смотрела на Кинга – тот улыбнулся ей, поглядев искоса.

– Все очень просто, – сказал он миссис Джексон. – Ты выбираешь людей, которым можешь вверить свою жизнь, и вверяешь им общественные земли.

Раздался общий одобрительный ропот. Фрэнк, сидя на ее кровати, с воодушевлением потряс кулаком в сторону Оливера. Сама Сюзан не удержалась и захлопала в ладоши, и невольно она сознавала, что ее энтузиазм отчасти вызван ответом Кинга, отчасти – облегчением от того, что настойчивость Оливера не испортила беседу, но подняла ее на новый уровень.

Хелен Джексон качнулась в кресле и расплела руки, лежавшие на животе.

– Прекрасно сказано. Будем надеяться, что вы сможете находить достаточно людей, которым готовы вверить свою жизнь. Но скажите мне теперь – как вы ведете дела с частными экспертами? Как вы добиваетесь, чтобы их сношения с вашими людьми не обогащали немногих в ущерб всем? Как предотвращаете разговоры?

– Разговоры пресечь невозможно, – сказал Кинг. – Но могу заверить вас при них, мадам, что люди, которых я беру в наши изыскания, к своим связям относятся так же серьезно, как к своему долгу в отношении общественных земель. Скажу больше: любой из присутствующих здесь, кто имеет отношение к горному делу, в том числе подкаблучник мистер Джексон, так же мало склонен извлекать выгоду из своих отношений со Службой, как Служба – позволять ему это.

Улыбаясь широчайшей из улыбок, миссис Джексон качнулась назад, затем вперед и, продолжая это движение, встала.

– Я слишком долго занималась индейцами. Их несчастливая судьба настроила меня на скептический лад. Мне захотелось вас испытать, и я удовлетворена. Мистер Джексон, нам пора идти.

Сюзан почувствовала, что они вместе вели дело к кульминации, которую теперь сочли за лучшее не длить. Все встали, двое помощников Оливера выскользнули за дверь, чтобы не мешать. Такие милые оба, так верно все улавливают. Прощаясь за руку с У. Ш. Уордом, она успела послать мимо него теплый взгляд сначала Прайси, потом Фрэнку, который, прежде чем исчезнуть, неслышно произнес что‑то замысловатое. Уорд удалился, и теперь к ней притиснулась, налегая на ее жесткие часы-брошь, пышная грудь Хелен Джексон.

– Моя дорогая Сюзан, не будь вашего дома, Ледвилл был бы пустыней.

Стоя в дверном проеме под мягкими толчками диковинно теплого ветра, Сюзан видела, как миссис Джексон и ее муж спускаются наискосок вдоль укрепленного берега канала в молочно-бледном лунном свете. Горы, романтически серебрясь, окаймляли весь западный горизонт.

Эммонс взял ее руку, затем Жанен – оба некрасивые и обаятельные, один без подбородка, другой с кривоватым креольским лицом. Следом Конрад Прагер, чье благообразие не уступало в элегантности их неблагообразию: старая охотничья куртка выглядела на нем как отороченная горностаем. И наконец, Кларенс Кинг, который, держа ее руку, удостоил ее всей полноты своего теплого обволакивающего внимания. Она сказала:

– Если бы не слова Конрада, я бы ни за что не поверила в вашу неправедность, и, если бы не ваши слова, я бы не знала, до чего вы благородны. Нам всем с вами бесконечно повезло.

– Слаб, – сказал Кинг. – Слаб, как все смертные. Я могу петь себе хвалу до первого скандала. С кем нам повезло – это с вами. – Его яркие голубые глаза под пухлыми веками смотрели на нее с непринужденной, лестной фамильярностью, он не отпускал, стоя в дверях, ни ее руку, ни глаза. – Мне хочется вторить миссис Джексон. Глядя на эту хижину и на все то, чем в ней незаслуженно владеет ваш муж, я скрежещу зубами от зависти. Вы слышите меня, Оливер? Вам следовало бы жить не вставая с колен. Мало того, что в Ледвилле жены наперечет, – такой жены здесь нет ни у кого. – Он вновь обратился к Сюзан. – Прощаю его лишь на том условии, что мой стук в вашу дверь не будет оставаться без внимания.

Он опять поглядел на Оливера, слегка улыбаясь, как будто между ними что‑то было – какое‑то соглашение или вопрос. Оливер сказал:

– Она откроет, даже если я буду возражать.

От него Кинг легко отвел взгляд. Не смотрит ли он, снова подумала Сюзан, на Оливера чуточку свысока? Что все эти люди знают об Оливере? Много ли рассказал им Конрад? Мелькнула мысль, что Кинг, может быть, считает Оливера Уорда недостойным своей жены. Мигом ее ум пустился в объяснения и оправдания: несправедлив тот мир, в котором порядочность мистера Кинга сделала его национальным героем, а порядочность Оливера лишь стоила ему должности. Почему она не догадалась повернуть беседу в сторону изобретательности, чтобы можно было упомянуть о цементе Оливера? Тогда бы они не покидали его дом, считая его нижестоящим, младшим, пожимая ему руку с этим суховато-вежливым снисхождением.

Оливер явно ничего подобного не чувствовал.

– Спасибо вам еще раз за коньяк, – сказал он.

– Пустяки, – отозвался Кинг. – Еще дешевле, чем репутация Анри. Не говорите миссис Джексон: мой камердинер выкрал его для меня из погреба Белого дома. Одна из выгод пребывания на государственной службе.

Он улыбнулся им по очереди той самой улыбкой, что растапливала людей и побуждала их верить ему и служить под его началом. Генри Адамс гораздо позже заметил, что в нем ощущается что‑то греческое, что‑то от Алкивиада или Александра, и Сюзан, думаю, согласилась бы. Она стояла в дверях, обхватив себя руками, ловила пожелания доброй ночи, которые посылали, оборачиваясь, уходящие вверх по берегу канала, глядела, как перед ними колышутся тени от луны на ветреном небе. Когда от них остался только невидимый скрип камешков под сапогами, она закрыла дверь и повернулась, не вполне довольная в душе.

– Ну что же, – сказала она. – Трудный вопрос задала миссис Джексон под конец.

– И получила достойный ответ.

– Он очаровательный собеседник.

– Он великий человек.

– Да, – сказала она, несколько удивленная. – Я согласна.

Она распахнула оба окна и, вернувшись, открыла дверь.

– Вот это правильно, – сказал Оливер. – Мы накурили невесть как.

Когда она тушила лампы, ей показалось, что он смотрит на нее с любопытством. Они разделись в темноте, мимолетно поцеловались и легли каждый на свою узкую кровать. Ветер продувал хижину, наполняя, как паруса, занавески, узко собранные на проволоке, пробуждая язычок пламени в печи. Постепенно комната расширилась, впуская голубоватую мглу. За открытой дверью склон холма плыл в бледном сиянии, а на видимом прямоугольнике неба светилось, словно едва вышло из плавильного котла, облако из темного серебра с полыхающим краем. Ее овевало чем‑то свежим, прохладным, высокогорным, ночным. Она лежала, экспериментируя с тенью ладони в косой лунной полосе от окна; и, до сих пор не уняв непокорные мысли о недостатках Оливера, о том, что он все никак не выйдет из молодого и подчиненного состояния, сказала в пику своему собственному недовольству:

– Это ты из него вытянул серьезный ответ.

– Хотелось услышать настоящий ответ, без уверток.

– Тебе бы чаще высказываться в компании.

– Ты все время это повторяешь.

– И не зря. Ты молчишь, и люди думают, что тебе нечего сказать.

– Так мне и правда нечего.

– Ох, Оливер, тебе есть что сказать! А ты сидишь и сидишь в углу.

– Ага, сиднем, – сказал Оливер.

Ей послышалась в его голосе рычащая, ворчливая нота – в любой миг может отгородиться полностью, сколько бы она в темноте ни убеждала его, все сильнее вовлекаясь, все более несчастная, все явственней показывая свое разочарование в нем. Потому что да, она была разочарована. Хотела для него большего и лучшего, чем он, судя по всему, хотел для себя.

Но он не стал отгораживаться. Чуть погодя сказал – словно почувствовал, что надвигается размолвка, которой он так же не хотел, как она:

– Когда слушаю других, могу чему‑то научиться. Слушать себя – ничему не научишься.

– Другие научатся.

– Но только не эти.

– По-твоему, они не способны учиться?

– Нет, они просто уже знают все, что я могу им сказать.

– Ты мог поведать им кое‑что о порядочности, когда зашел о ней разговор. Рассказать, как ты себя повел с Кендаллом и Херстом, – что могло быть более уместно?

Он рыкнул – коротко, недоверчиво. Приподнялся в кровати, повернулся к ней лицом.

– Что я должен был сказать? “Кстати, о порядочности. Позвольте, я вам расскажу, как послал Джорджа Херста далеко-далеко”.

– Конечно. Жаль, я им про это не рассказала.

– Я бы умер на месте.

– Но им следует знать, что ты за человек! Ты так тихо сидишь, и они думают, что ты никто, а это не так. Ты же не хочешь выглядеть как Прайси.

Теперь его голос сделался по‑настоящему ворчливым.

– От Прайси ты всегда сможешь меня отличить. Я не качаюсь в качалке.

– Ох, Оливер, – сказала она безнадежным тоном, – да стань же наконец серьезным. Эти люди – из самых важных в твоем деле на всей земле. Тебе ради себя надо произвести хорошее впечатление.

– Я кого‑нибудь оскорбил?

– Нет, ты просто ничего не говоришь. Как мистер Кинг и мистер Эммонс поймут, до чего ты хорош, на что способен?

Он проговорил что‑то в подушку.

– Что?

– Они знают, на что я способен.

– Откуда?

– Не знали бы – не предложили бы присоединиться к изысканиям.

Какое‑то время она лежала в полной неподвижности, обратив лицо к его темному силуэту. Лунное свечение стояло в комнате снежной дымкой.

– Предложили? Когда?

– Сегодня днем.

– И ты молчал!

– Да, – усмехнулся он. – Я же всегда молчу. Да мне и слово некуда было вставить. Тут собрались мастера поговорить.

– Но почему никто из них вечером ничего не сказал?

– Думаю, они ждут, чтобы я обсудил это с тобой.

– А ты собирался спать!

– Не хотел, чтобы ты всю ночь думала об этом и не могла уснуть.

– Оливер, – сказала она, – выходит, они очень хорошего о тебе мнения. Если мистер Кинг не солгал, это значит, что он готов вверить тебе свою жизнь.

– У Кинга есть литературная жилка. Это значит, что он готов вверить мне общественные земли. Работу готов дать.

Она выскользнула из постели и села на край его кровати. Он обвил ее рукой, она нагнулась и быстро спросила, уткнувшись ему в шею позади уха:

– Ты простишь меня, душа моя?

– Конечно. За что?

– За желание тебя переделать. Я глупая женщина, я слишком люблю разговоры и говорунов. Какая в них важность? Вся важность в тебе. Только ты мне и дорог, душа моя.

– Я жуть как рад это слышать, – сказал он. – Залезай, ты дрожишь.

Она послушно скользнула к нему под одеяло. Узость просевшей кровати притиснула их друг к другу.

– Ты согласишься? – спросила она.

– Зависит от тебя.

– Тебе будет лучше, душа моя.

– Возможно. Я ненавижу все эти здешние судебные тяжбы, захват участков, вранье под присягой, весь этот экспертный арбитраж между игроками, которые оба жулики. Хочется делать то, что будет просто расширять познания.

– Ты можешь, душа моя, я знаю, что ты можешь. – Она полежала неподвижно. – Ты в самом начале мне это сказал.

– Когда?

– Я рисовала в библиотеке в Бич-хаусе. Ты сказал: чудесно, когда занимаешься любимым делом и тебе за это платят.

– Да, подтверждаю. Вот посмотри на Эммонса. Он так благодушно взирает на Ледвилл – кажется, ему начхать, что тут делается, кто чем владеет, а ведь, в сущности, это он, Эммонс, его сотворил. Тут все, до последнего забойщика в шахте, справляются с его книгой. Вот кому хорошо.

– А что будет с Фрэнком и Прайси?

– Оставлю им кабинет. У Фрэнка диплом Массачусетского, это я такой без диплома. Могу хоть сейчас передать ему все дела.

– Они оба так тобой восхищаются, бросить их было бы жестоко.

– Я прослежу, чтобы они не были брошены.

Его ладони двигались по ее коже. Часто, когда он был так настроен, она их отводила, но сейчас позволила им проникнуть под ночную рубашку, гладить ее всю. Ей было немножко смешно, потому что его локтям не хватало места, это была любовь в узкой трубе.

– Люблю тебя, душа моя, – сказала она, покрывая его лицо поцелуями. – Ты не против? Люблю тебя, хоть ты и не мастер говорить.

– Я ни капельки не против.

– Можно будет теперь привезти Олли? Может быть, займемся пристройкой прямо завтра?

– Первым делом другое, – сказал Оливер сквозь зубы.

Он помог ей сесть и стянул с нее через голову ночную рубашку – обнажил, омываемую голубоватым светом. Притронулся так, словно она была чем‑то бесконечно ценным и хрупким. Ей почудилось – он боится проткнуть ее, как мыльный пузырь.

– Кинг прав, – сказал он, прильнув губами к ложбине между ее грудей. – Разве я достоин этого?

– Ты всего достоин, душа моя. Всего-всего.

Она так жаждала прикосновений, его и своих, что испугалась оттолкнуть его этим. Чувствовала себя разгульной и дикой, хотела, чтобы дольше, еще дольше его губы были на ней.

– Люблю тебя, – сказала она. – Ох, милый, я же люблю тебя, люблю, люблю!

6

Пребывание в доме на правах моей гостьи – или, может быть, то, что я заглянул в ее личную жизнь, а она увидела, как ее мать обихаживает меня, словно малое дитя, – побудило Шелли взять со мной более фамильярный тон, чем мне бы хотелось. Она ведет себя так, будто нанялась мне в доверенные советчицы, в опекунши, в критикессы, в ассистенты-педагоги, в доморощенные психиатры. Я вижу, как она “изучает” меня и выводит заключения. Ее обязанности здесь, надо признать, довольно скучные, и неудивительно, что она, глядя на работодателя, развлекается интерпретациями. Но это не значит, что своими кустарными интерпретациями ей пристало с ним свободно делиться. Вдобавок я сделал ошибку, поручив ей печатать все надиктованное, где не затрагиваются личные темы. Правильней было бы совсем не давать ей заглядывать в будущую книгу.

Сегодня, допечатав кое‑какие ледвиллские главки, она спросила, не стоило ли бы мне чуть меньше сдерживать себя в том, что касается половой жизни дедушки и бабушки.

– Ведь вы роман пишете, – сказала она. – Это не историческая книжка – вы половину сами сочиняете, так почему дальше не пойти? Я хочу сказать – вы раздразниваете. Подводите к сексу, и щелк – гасите свет. Два или три раза так было. Медовый месяц, потом в Санта-Крузе, а сейчас в Ледвилле.

– Может быть, я кажусь вам романистом, но внутри‑то я все равно историк, – ответил я. – Мне важна подлинность. Я гашу свет, потому что они бы так поступили.

– Знаю, знаю, все эти дела насчет того, чтобы не видеть жену голой. По телесной части они такие пуритане были тогда, что на мозгах это наверняка сказывалось. Но без этих основных вещей разве получится качественная книжка? Современному читателю, может, интересно и забавно было бы почитать про половую жизнь в викторианскую эпоху.

Мне хотелось спросить ее: если нынешние сексуальные обычаи настолько здоровей тех, что были в бабушкино время, то почему бабушкин брак продлился шестьдесят лет с лишним, а Шелли Расмуссен, которой немного за двадцать, прячется в доме родителей от того, с кем у нее были свободные и естественные отношения? Но я спросил только:

– Интересно в каком плане? И чем забавно?

Потому, видимо, что большую часть своей студенческой жизни проходила в брюках, она не стесняется сидеть развалясь, протянув ноги в разношенных мокасинах через полкабинета. Я сидел в выступе слухового окна и видел, как она изучает меня сквозь свои волосы, готовясь к одной из этих не ограниченных по длительности бесед по душам, которые молодежь переняла у Дэвида Сасскинда с его телешоу и приучилась называть инструментом образования. Они могут заниматься этим часами, вываливая наружу все. Вооружившись техникой контактов, способны вычерпать колодец, очистить душу и замордовать скукой кого угодно старше двадцати пяти. Предвечерний свет падал на ее квадратное лицо. Она знающе сощурилась и засмеялась своим хрипловатым клокочущим смехом.

– Ну, ведь это не могло быть совсем уж благопристойно, правда? А они, конечно, занимались сексом с закрытыми глазами и могли делать вид, что все происходит в высоких сферах. Разве лицемерие в людях не забавно?

Я, честно говоря, с трудом выношу выражение “заниматься сексом”: оно звучит куда более механически, чем “заниматься любовью”, и куда менее весело, чем “трахаться”. И я не считаю чью бы то ни было половую жизнь, включая бабушкину, очень забавной, если только не подразумевается что‑то забавно-эксцентричное, а Шелли не это имела в виду. Она имела в виду – забавное, потому что ха-ха, лицемерие, абсурд какой‑то. Я вообразил эту любовную сцену в Ледвилле, превысив свои права как историка, потому что почувствовал, что именно тогда она вступила в борьбу с прочно засевшим в ней снобизмом и культом утонченности, устыдилась своего стыда за мужа и прониклась виноватой нежностью. Я хотел наполнить эту сцену лаской. Хотел, чтобы эта сцена, пусть на время, смахнула всю паутину. Хотел, чтобы, как после хорошей весенней уборки, засияли окна и вновь заблестели потускневшие чувства. Хорошая любовная сцена, я знал, на это способна.

Поэтому я ответил довольно резким тоном:

– Откуда мне знать? У викторианской половой жизни есть одна любопытная черта – приватность. Я сомневаюсь, что они потом, как игроки в бридж, разбирали партии, переигрывали все сдачи и заново пересчитывали онёры и выигрышные карты. У них не было этих навязчивых побуждений облекать все в слова, они вряд ли получали от слов сексуальный трепет и восторг. В сущности, я не имею ни малейшего понятия, насколько хороша была бабушка в постели. Я не имею понятия – хотя нет, имею, но не на основании чего‑либо ею сказанного или написанного – о том, как она смотрела на феллацио и прочие радости. Вам этого не хватает?

На Шелли подействовало. У нее был вид собаки, которая просто ради забавы гавкнула на каменную собаку на лужайке, а та гавкнула в ответ. Несмотря на свой баритональный бас и этакую веселую внешнюю уверенность, она определенно женщина. Может в иных обстоятельствах быть покорной, как те наводящие тоску девицы, каких мы видим на индейских тропах хиппи. Была одной из них? Несколько секунд я взвешивал эту возможность.

Она моргнула, но очень быстро к ней вернулись ироническая расширяющаяся улыбка и иронический взгляд серых глаз. Она вздернула плечи, явно наслаждаясь этой дискуссией.

– Я же вам не предлагаю от всех комплексов ее освободить, – сказала она. – Это исторически было бы неправильно. Я просто о том, что, может, стоило бы поподробнее дать картину, чтоб мы видели все эти искусственные запреты как они есть.

– Ну и как они есть?

– Условности. Барьеры. Ограничения. Комплексы.

– Разумеется, все это в ней было. Все это было в обществе, в котором она жила.

– Но вы же можете пройти сквозь эти барьеры! – Шелли подалась вперед, полная желания меня просветить. – В ее письмах есть намеки, они ее выдают. Она пишет однажды Огасте: “Эта непоправимая стеснительность прошла”, а в другом письме: “Между моим мужем и мной все как надо”, подчеркнуто. Вы можете вывести отсюда заключения. Экстраполировать.

– Помилосердствуйте, – сказал я. – Вы набрались в Беркли псевдонаучного жаргона, на каком мой сын преподает. Если я начну, как вы предлагаете, экстраполировать, то сексуальные сцены будут мои, а не ее. Она дорожила приватностью, она бы экстраполировать ни за что не стала. И я не буду. Для меня экстраполировать публично – все равно что сделать свои дела на ковре в гостиной.

Я вызвал этим ее мощное хо-хо-хо. Она качнулась вперед, волосы упали ей на грудь, и она откинула их этим своим жестом, который бесит меня. Она была в своей стихии: докапывалась до корней, выставляла на свет всю постыдную фальшь.

– Вот-вот. Я про это и говорю. Вы свои ограничения показываете, а не ее. У нее наверняка они были, но вам‑то они зачем в семидесятом году двадцатого века? Мы уже научились принимать разные вещи, и слова для них знаем, и не стесняемся того, какие мы есть. Нам без надобности эти чисто культурные условности. Вот вы слышали, что сейчас сказали? “Сделать свои дела”. Почему?

– Потому что я не приучен говорить “посрать” в присутствии дамы, – сказал я, взбешенный не на шутку. – Потому что я не верю в прогресс на такой манер, на какой, похоже, верите в него вы. Вы верите в него больше, чем моя бабушка. А эти чисто культурные условности, от которых вы предлагаете мне избавиться, – они играют цивилизующую роль, а я, знаете ли, да, лучше буду цивилизованным человеком, чем неотесанным дикарем.

Она не лишена восприимчивости. Посмотрела на меня, наклонив голову набок, и сказала без улыбки, с вытянутым лицом:

– Я вас из себя вывела, надо же.

– Не лично вы, – сказал я. – Не сами по себе, а на общекультурном уровне.

Я сидел к ней под углом, лицом к бабушкиному портрету – задумчивое лицо, опущенные глаза под прохладным светом, льющимся на стену, увешанную письмами от людей, которыми она восхищалась и которые восхищались ею.

– Посмотрите на ее изображение, – сказал я. – Что в этом лице? Лицемерие? Нечестность? Жеманство? Боязливость? Или дисциплина, самоконтроль, скромность? Скромность сейчас, в семидесятом году, стала чем‑то непостижимым. И я, по‑вашему, буду показывать, как эта женщина неловко занималась любовью на складной кровати? Вам хочется слышать ее эротические стоны? Хихикать над ней, потому что она была леди и вся такая разборчивая?

– Я не совсем то имела в виду. Я просто гляжу с точки зрения современного читателя. Он может подумать, что вы прячете что‑то существенное.

– Плохо дело. У современного читателя что, воображения совсем нет?

– Ну, как вам сказать. Люди сейчас навострились понимать, они чуют фальшь, когда кто‑то пытается что‑то прикрыть или, вот, говорит: воображайте сами. Представляете современный роман, где, как у Данте про Паоло и Франческу: “Никто из нас не дочитал листа” – и всё?

– Ладно, мне, выходит, своими фальшивыми методами вас не одурачить, – сказал я. – Остаюсь со старым лицемером Данте.

– Да понимаете же вы, о чем я! – Она соскользнула с кресла и уселась на полу по‑турецки. – Времена меняются! Людям, ну, надоело, что все прикрыто. Вы же видите, парни, девчонки сбрасывают одежду, хотят разрушить этот барьер и вернуться к природе. Это постоянно сейчас, это просто значит… открыться. Как, не знаю… – Всерьез довольная собой, лук натянут, уста, как у Исаии, тронуты горящим углем, она сидела на полу и всеми силами старалась приобщить меня к двадцатому веку. Отклонилась назад, оперлась на вытянутые руки и не спускала с меня глаз, полная задора, иронии и превосходства. – Не знаю, стоит ли вам рассказывать.

– Я тоже не знаю.

– Ну, смотрите… – На самом деле она уже твердо решила мне рассказать, помешать этому было не легче, чем помешать пресловутым парням и девчонкам сбрасывать одежду и очищать мир от лицемерия. Пригнула голову к коленям, волосы свесились на пол, затем подняла голову и посмотрела на меня с полуулыбкой сквозь чащу волос. – Что бы вы сказали, например, на такое, – сказала она. – Допустим, пришли вы на вечеринку, где все со всеми знакомы – друзья, понимаете? – и все под кайфом, и дело доходит до секса по очереди. Допустим, четверо или пятеро трахают одну девчонку, а остальные смотрят. Это вам как – грубо, грязно, аморально?

– Я бы сказал, что мы далеко отъехали от моей бабушки.

Она засмеялась, миссионерка.

– Это точно. Но вы‑то как бы это восприняли? Ведь не обязательно это будет грубо, порочно, мерзко или еще как, правда? Они просто будут делать свое – чувствуют они так, понимаете? Этого и парни хотят, и она хочет, и это происходит. Вас, наверно, это шокирует, да?

– Есть вещи, которые меня возмущают. Шокировать меня не так‑то просто.

– Но чем тут возмущаться? – Обхватила свои колени и уставила на меня взгляд широко открытых серых глаз. Улыбка пропала. Как‑то она вся напряглась. – Вам не кажется, что выносить моральное осуждение вас заставляет только замшелый кодекс? Избавляемся от него – и получаем естественную сцену, такую же естественную, как если двое гасят свет и в темноте ложатся в постель. А посмотреть на такое – это, ну, как спектакль посмотреть, разве нет? Живой театр. Кто тут что теряет?

– Похоже, особых потерь тут ни у кого не случилось, – сказал я. – Если это и правда было. Было?

Она кивнула, не поднимая подбородка с колен.

– Да, было.

– И никто ничего не потерял. Может быть, даже что‑то приобрелось – например, венерическая болезнь. Я так понимаю, эти инфекции возвращаются с новой силой при современных нравах.

От этого она отмахнулась почти раздраженно. За пару минут ее настроение изменилось – она сделалась сумрачна, задумчива и отчасти сердита.

– Значит, вы не считаете, что это было естественно, или вроде спектакля, салонная игра такая?

Уж не о своем ли опыте, подумалось мне, она рассказывает? Я и сейчас не уверен, что не о своем. Я спросил:

– А родителей ваших вы бы с собой взяли?

– Да ну что вы!

– Стали бы с ними про это говорить?

– А вы как думаете?

– Но мне рассказали. Я с ними одного возраста.

– Вы – другое дело. Вы образованны, вы кое‑что повидали, вы не застряли в темных веках. Я чувствую, с вами можно поговорить. Я ошибаюсь?

– Надеюсь, что нет, – сказал я. – Но только что вы раскритиковали меня за фальшь в изображении половой жизни бабушки.

– Ну… ладно, к чертям, – сказала Шелли. Явно я сильней ее сковываю, чем она готова признать. – Не знаю. Что все‑таки вы про такую сцену думаете?

– Думаю, что вы ад какой‑то изобразили, – сказал я. – Рассказали про людей, которые расчеловечились. Опустились ниже млекопитающих. Ниже червей. Сомневаюсь, что даже черви-бильгарции, которые заняты спариванием всю жизнь, сидят и смотрят на спаривание других бильгарций. По-моему, наша болезнь так далеко зашла, что мы даже не ощущаем ее как болезнь.

– М-да, – сказала Шелли. – Так и знала, что не надо вам рассказывать. Не знаю. Что‑то, да, тут есть нездоровое. Но… Ведь секс никого не касается, кроме его участников. Так Ларри всегда говорит. Разве им нельзя заниматься сексом как им хочется? На людях – значит, на людях. Зрители могут уйти, если им не нравится. – Раздраженная и хмурая, откинула волосы на спину, оперлась сзади на выпрямленные руки и посмотрела на меня угрюмо. Потом ее выражение смягчилось. – Но это одно, а ваша книга другое. В книгах, по‑моему, о сексе надо писать как обо всем остальном.

Я чуть сильней отвернул от нее кресло. Ни исповедальная, ни евангельски-учительская сторона разговора меня не радовали.

– Э… – сказал я, – разве он похож на все остальное?

Хо-хо-хо.

Неплохо. Из исповедальни мы вышли.

– Ладно, – сказала она, – это ваша книга. Считайте, просто получили хвалебное письмо, подписанное “Современная читательница”, и там сказано: “Мне книга очень-очень нравится, но почему как любовная сцена, так вы задергиваете занавеску?”

– Я не занавеску задергиваю, а свет гашу.

– Без разницы.

Она уже смеялась, опять скрестила по‑йоговски ноги, волосы свисали до полу. Не будь я тот, кто я есть, – уродец, сломанный болванчик ее матери, да еще втрое старше, чем она, – я бы подумал, что она возбудила себя своими собственными речами – исповедальными, евангельски-учительскими, какими угодно. В ее глазах появился влажный блеск, при виде которого полноценный мужчина должен был бы принять то или иное решение. Я думаю, источником пикантности был не сам разговор – в ее среде это повседневная пища, – а то, что ей удалось такой современной темой вызвать шевеление каменных губ Горгоны.

– Если вникнуть как следует, – сказал я, – то ведь я и занавеску не задернул, и свет не погасил. Хотите быть литературным критиком – читайте, что написано. В той сцене, что вы сегодня напечатали, комната полна преломленного лунного света, дверь распахнута настежь, ничего не занавешено, все насквозь продувается ночным горным воздухом. Для викторианцев бабушка с дедушкой, в общем, молодцы. Жаль только, что эта маленькая любовная сцена не все сделала, что должна бы.

– Почему? Весенняя уборка не задалась?

– На полчаса, может быть, хватило. Потом она выяснила, что если он присоединится к изысканиям, то зимой его ждет полевая работа в Калифорнии, а на другое лето он может оказаться чуть ли не в любой точке Запада. Ей тогда либо тащиться следом, снимать жилье в ближайшем городишке, либо обратно в Милтон.

– Значит, не позволила ему согласиться.

– Она бы не выразилась так. Она беспокоилась за сына, хотела, чтобы у него был надежный дом, где он будет расти; думаю, и за себя беспокоилась – что трудно будет, когда не с кем поговорить на художественные и интеллектуальные темы. Так что пару дней они колебались, судили-рядили, а потом ему предложили должность управляющего на руднике “Аделаида”, и он ее взял. Она могла продолжать планировать пристройку, могла готовиться привезти сына, могла думать о приеме летних гостей на следующий год. На “живой театр” не очень смахивало, но из этого состояла ее жизнь.

Шелли смотрела на меня, подняв большие серые глаза и посасывая костяшку большого пальца; хлюпнув, вытащила ее и сказала:

– Я думала, она перестанет решения принимать, которые портят ему карьеру.

– Она, в общем, перестала. Но в трудном положении не смогла с собой совладать.

– Он ей позволял водить себя на поводке. Он что, мягкотелый был?

– Он не очень‑то умел убеждать да уламывать, – сказал я. – Он любил жену и ребенка. Ему только что – для викторианца – досталась исключительная порция любви. Это непростое было решение. Могло повернуться и так, и эдак.

– Да, похоже, – сказала Шелли. – Эту ее озабоченность домом я тоже не понимаю. Она не только фанатка культуры была, еще и собственница жуткая. Чем плохо было бы ездить с ним? Когда мы с Ларри гоняли автостопом, мне было здорово. Цыганская такая жизнь бродячая. Я знаю одну пару, они от Сингапура до Лондона автостопом. Я бы тоже не прочь. Не перевариваю этих домоседов.

– Времена меняются, – сказал я не без иронии. – Если так замечательно было разъезжать, почему вы с мужем перестали?

Вновь костяшка во рту. Хлюп. Быстрый взгляд искоса.

– Да не муж он, конечно. Это так, для родителей только.

– Хорошо, – сказал я. – Человек, с которым вы разъезжали. Почему перестали‑то?

Она вскинула руки в воздух, выгнула спину, грудь выпятила. Опять ohne Büstenhalter.

– Ха! – сказала она. – Поднадоело в дождь ночевать в туалетах канадских кемпингов. Но я бы опять отправилась. Такой свободы нигде нет. – Она встала и охлопала брюки сзади, как будто сидела не на полу, а на пыльной обочине. – Ладно, насчет сексуальной сцены беру свои слова назад. Даже если бы вы показали все как есть, она высшей точкой всему вряд ли стала бы.

– А так вообще бывает? – спросил я. – Нет, это было событие в общем ряду.

7

Бабушка хотела, чтобы ее сын, как она, рос в любимом месте, которое он знал бы до последней кротовой норки. Сельский пикчуреск был не только ее художественной манерой, но и пламенным убеждением. Она была вскормлена поэтами-романтиками и художниками Гудзонской школы, и то, чему ее пока что научил Запад, было продолжением тех и других: за Брайантом – Хоакин Миллер, за Томасом Коулом – величественные дикие просторы и горные вершины Бирстадта[102]. Западу как ландшафту она никогда не противилась – только Западу как бесприютности и социальной неотесанности. А с этим можно было попытаться сладить.

Она была мастерица вить гнезда. Когда она порхала то с веточкой, то с веревочкой в клюве, ей лучше было не мешать. В сентябре они начали возводить пристройку – кухня и спальня; огромный каменный камин, который им клали, годился, пожалуй, скорее для вечеров с гостями, чем для повседневности. “А жару‑то в дому маловато выйдет”, – проворчал со своим ирландским выговором печник, чем немало ее позабавил.

Занавески, отделявшие спальный угол, который Конрад Прагер окрестил “вторым этажом”, были сняты, и эту часть комнаты назвали “уголком Прайси”. Там поставили книжную этажерку, качалку и столик со стереоскопом и двумя сотнями видов Запада – подарок от Томаса Дональдсона в благодарность за гостеприимство. Картинки – или большая их часть – сохранились, они у меня здесь, парные коричневые фотографии на жестком картоне со скошенным и золоченым обрезом, чуть вогнутые навстречу друг другу, словно страдающие легким косоглазием: ранний Запад, ухваченный линзами О’Салливана, Хиллерса, Сэвиджа, Хейнза, Джексона. Слегка потускневшие, пятнистые, они все же, когда я смотрю на них в двойной окуляр стереоскопа, передают толику волнения и чуда новых краев. Вместе с ними в коробке – увесистый отчет Дональдсона об общественных землях, труд, заказанный Конгрессом и, как предсказал Кинг, оставленный им без внимания, но подлинная веха для нации, для ее понимания самой себя, вклад в копилку бескорыстных знаний, какой хотел бы внести мой дедушка. И это почти все, что осталось от ледвиллских лет.

В начале ноября типичная ледвиллская коляска, битком набитая седоками, поглядывавшими на свинцовое небо, которое пылило на них снегом, отправилась через перевал в сопровождении полудюжины верховых. Всадники были из хороших семей, выпускники лучших технических учебных заведений, молодые люди из тех двадцати семи, что недавно провожали в Ледвилле в последний путь генерала Винтона, сына пастора нью-йоркской церкви Троицы. В коляске сидели, кроме Сюзан и Оливера, его дальний родственник У. Ш. Уорд, старший брат Уорда по имени Ферд, прозванный Чародеем Уолл-стрит, и Улисс С. Грант-младший[103], человек, который для меня остался в истории лишь тем довольно ужасным эпизодом, когда его, двенадцатилетнего, отец посадил на пригорке, чтобы он смотрел на смертоубийство при Шайло.

Если бы Грант мог улавливать эффект Доплера, создаваемый ходом времени, ему было бы так же не по себе во время этой поездки с Фердом Уордом, как во время кровавой битвы. Им всем могло бы стать не по себе. Пройдет немного времени, и Ферд Уорд, финансовый советник генерала Гранта, погубит бывшего героя целиком и полностью, сорвет и выбросит последние остатки его достоинства и репутации. Кроме того, он как участник синдиката, владеющего рудником “Аделаида”, оставит зарубку на жизни моих бабушки и дедушки. Не тот человек, с кем безопасно водить знакомство. Но бабушка, невинная душа, была очень рада и польщена, что мистер Уорд едет с ними через перевал, а потом в одном поезде с ней до Чикаго. Он был живым доказательством их с Оливером продвижения наверх, воплощением тех кругов, в которые Оливер своими профессиональными качествами заслужил право войти. На этот раз, расставаясь с мужем на перроне, она оставит его в прочном положении, а сама отправится на Восток без привкуса неудачи во рту.

Во всех отношениях этот возврат в родные края отличался от первого. Хотя опять им предстояло провести зиму врозь – ни слёз, ни тяжелых мыслей. В Чикаго Ферд Уорд и мистер Грант взяли ее с собой на банкет в честь генерала Гранта, и она в завершение своего светского сезона пожала руку славному победителю и заглянула в его печальные, с красными прожилками, глаза. Познакомилась с генералом Шерманом и полудюжиной других генералов Теннессийской армии северян, и у нее был оживленный десятиминутный разговор с главным оратором – мистером Сэмюэлом Клеменсом[104]. Эти не столь важные детали несут в себе для меня, историка, некое подтверждающее очарование: они доказывают, что бабушка действительно жила во времени, среди людей.

Сквозь позднюю осень она вернулась в Милтон и после огорчения первого дня, когда сын ее не узнал, и нескольких дней распаковки, мытья, разговоров и подготовки почувствовала себя в состоянии приступить к зимней работе. Отвлекать ее было нечему – Огаста и Томас еще не вернулись из‑за границы. Доски для иллюстраций к Луизе Олкотт она окончила, других заказов у нее не было. Экспромтом начала писать роман о своем дедушке, квакерском пасторе, который своим аболиционизмом удручал всю милтонскую общину.

Писать книги о дедушках и бабушках – это у нас, похоже, семейное.

От родительского логова Ледвилл был так далек, что казался лишь наполовину реальным. Разматывая своего сына, после санок и горки румяного как яблоко, она с трудом могла поверить, что когда‑нибудь жила где‑то еще.

Она чувствовала, как мирное трудолюбие ее дней соответствует мирному трудолюбию всех дней, протекших над фермой на протяжении шести поколений. Прошлое даже не переходило здесь в настоящее, а было ему тождественно. Ей не надо было, как мне, включать машину времени, чтобы добраться до дедушек и бабушек. В своей жизни и в жизни ее деда, о котором она писала, ей виделись сходные фигуры в неизменном пейзаже. У мельничной плотины, где она в детстве училась кататься на коньках, они с малышом, которого она везла на санках, смотрели сейчас, как горностай, по‑зимнему снежно-белый, то показывает, то прячет среди брусьев мельницы свой хвост с черной кисточкой. Она могла увидеть зверька глазами деда.

Глядя на зимнее небо, тускнеющее за черными ильмами, она не в силах была вызвать перед внутренним взором ни закатный Саватч, видимый из двери ее хижины, ни саму хижину, ни дымы Ледвилла, ни Оливера, ни их друзей. Кто эти великолепные люди, готовые распотрошить континент ради денег или научных знаний? Как можно было тешить себя иллюзией, что она будет мостиком между этим миром и тем? Она задалась вопросом, удастся ли ей поверить в святого Эммонса, если он явится у ее милтонских дверей в своих белых лосинах. Убирая комнату, которую всегда называла бабушкиной, она, случалось, приостанавливалась и с изумлением думала о громадном револьвере Оливера, лежавшем на комоде.

Милтон был погружен в мягкие сумерки, его сформировали мягкие, смирные люди, перемены в нем текли медленно-медленно, как вода через болотце. Не раз ей приходило в голову, что не правы были женщины в Сан-Франциско, думая, что старые жилища не радовались их временному возвращению. Год назад она склонна была согласиться. Но сейчас, когда будущее было обеспечено, уютное прошлое утверждало себя в неизменном виде. Следы, оставленные временем, из‑за которых она иногда переживала душевный толчок, – мамина седина, усталое терпение на лице Бесси, угрюмость зятя, который теперь, бывало, молчал так подолгу и так тяжело, что женщины озабоченно перешептывались, – лишь ненадолго нарушали в ней глубокое чувство безопасности и покоя.

Потребность в муже, как и беспокойство о нем, была приглушена, продолжающееся отсутствие Огасты лишь изредка отзывалось в ней сладкой тоской. Они не виделись почти четыре года. Поглощенная ребенком и книгой, окутанная собственной нежностью к родному дому, она могла по нескольку дней не упоминать и не думать об Огасте.

Я спрашиваю себя: не утратили ли американцы навсегда это переживание возврата в родное место – в место досконально знакомое, глубинно ощущаемое, беззаветно любимое, которому человек предан всей душой? Не то чтобы сейчас вовсе невозможно было вернуться домой. Я, например, вернулся – сюда, в этот дом. Но вероятность этого все меньше. Слишком много разводов, слишком много переездов, слишком много мест, где мы жили, не укореняясь глубоко. Сомневаюсь, что кому‑либо из поколения Родмана внятны чувства к родному дому, питаемые Сюзан Уорд или кем‑то вроде нее. При всем своем нежелании жить отдельно от мужа она, вполне вероятно, не прочь была бы остаться в Милтоне навсегда, довольствуясь редкими прилетами мужа-астероида. Или взять старый дом и пересоздать его на новом месте. Чего она не хотела – это быть женой неудачника и женщиной без родного угла.

Когда историки фронтира, теоретизируя, рассуждают о людях с вывороченными корнями, о людях без кошелька и без понятий о законе, о социальных отщепенцах, заселивших Запад, они упускают из виду людей, подобных моей бабушке. Сколько всего нежно любимого пришлось таким женщинам оставить; и чем больше было оставлено, тем больше из этого они беспомощно несли с собой. Походило на ионизацию: что отнималось от одного полюса, прибавлялось к другому. Для пионеров такого сорта Запад был не новой страной, создаваемой из ничего, а старой, воспроизводимой на новом месте; в этом смысле наши женщины-пионерки всегда были реалистичнее мужчин. Кто пионеры в полном смысле слова – это нынешние, мало отягощенные багажом, который Шелли называет “чисто культурным”, даже традиционным воздухом не окруженные, дышащие в своих космических скафандрах научной смесью синтетических газов (и загрязненной к тому же). Их электронные схемы, похоже, не включают в себя атавистических привязанностей к дому, они подверглись эмпатэктомии, их компьютеры не шепчут им призрачно: “Дом, милый дом”, давая обратную связь. Как восхитительно они свободны! И как неописуемо обездолены!

Письма Оливера мало что ей сообщали – она часто удивлялась, как ее угораздило выйти за человека, которому так трудно даются слова. Новости были мелкие и отрывочные. Сын Ферда Уорда, посланный работать на рудник “Аделаида”, больше времени проводил за картежными столами, чем в рабочем кабинете. Он занял двести долларов у Оливера и меньшие суммы у Фрэнка. В день жалованья Прайси обнаружил в кассе недостачу на сотню с лишним, и молодой Уорд, припертый к стенке, признался, что “позаимствовал”. Оливер дал знать его отцу. Больше ему писать ей было не о чем – разве еще о том, что железнодорожная компания тянет ветку вверх по долине реки Арканзас. Когда она отправится к нему обратно, ей не придется ехать через перевал Москито. Фрэнк и Прайси передают приветы.

Она слегка рассердилась на него за то, что позволил себя использовать, хотя как он мог бы не дать взаймы отпрыску Ферда Уорда, пусть и шалопаю? Написала Оливеру, что надо немедленно, не теряя времени, потребовать от отца возмещения. В газетах появились слухи, что у Чародея Уолл-стрит шаткое положение. Она сообщала мужу в письмах, как хорошо чувствует себя Олли, как продвигается роман. Передавала впечатления Огасты от Сицилии. Ходила с письмами на почту и, вернувшись, работала до вечера. С удовольствием скряги смотрела, как растет стопка исписанных страниц. Жизнь ее дедушки впитала в себя ее собственную.

Надолго причем. Она окончила роман и продала его “Сенчури” для публикации с продолжением, в пяти номерах; когда в садах начали раскрываться почки, Оливер написал, что она теперь может приехать поездом. И тут же, словно пошла вода через мельничную плотину, ее запруженная жизнь снова двинулась вперед.

На сей раз она собиралась в путь с чувством, что едет не на пикник и не с визитом, а навсегда, и как следует постаралась отъединить себя от прошлого: одно выбросила, другое раздала, кое‑что уложила, чтобы взять с собой. Не без слез освободила отцовский чердак от своих старых вещей: тем, кто будет здесь жить впоследствии, это место понадобится, а для нее самой здоровее будет сделать переезд окончательным.

Много брать не стала: кое‑какие платья, кое‑что из постельного белья, столовые приборы, немножко из приданого, чтобы не ударить в грязь лицом перед новоприбывшими женами на аллее вдоль канала. Ящик с книгами сыну для обучения, Фрэнку и Прайси для удовольствия. Несколько дорогих сердцу предметов, которые, подобно кусочкам янтаря, вынесли на ее берег детство, семья, дружба и замужество: японский чайник и миниатюрная Мадонна, подаренные Томасом; все письма Огасты; циновка с Фиджи и кувшин для воды, которые ей подарил Оливер по приезде в Нью-Альмаден. Подстилка из звериных шкур – на ней Олли учился ползать. Два сундука, не более того.

С бобровыми шкурками, которые Оливер прислал из Дедвуда, пришлось нелегко. Неподатливые, они с самого начала ставили ее в тупик. Она не знала никого, кто занимался выделкой шкур. Попытаться, как наивно предложил Оливер, сшить из них шубу – все равно что заказать белое, как лосины Эммонса, платье из оленьей кожи; она чувствовала бы себя в такой шубе индейской принцессой Покахонтас. Привезти шкурки обратно на Запад как они есть значило бы усложнить то, чего она усложнять не хотела. В конце концов они с Бесси сумели из трех шкурок соорудить муфту и меховую шапочку. Остальное она отдала Бесси.

Была еще лосиная голова. Как и бобровые шкурки, она в домашний обиход Милтона никак не вписывалась. Сюзан не переставала удивляться – почему он ее прислал? Возможно, хотел, чтобы жена имела перед собой какую‑то его составляющую, о которой, он считал, ей не следовало забывать; впрочем, это моя догадка, а не ее. Но как с этой головой быть? Где ее в доме ни помести, она была бы там до нелепости чужеродна и вне пропорций. Она бы обесценивала тихую жизнь семьи. Решение повесить ее на балке в хлеву свидетельствовало о том, до чего она была неуместна. Там хотя бы она не попадалась все время на глаза. Отцовские друзья, Сюзан заметила, проявили к ней известный интерес, и дважды она увидела, как Джон Грант стоит и смотрит на нее с таким выражением на темном хмуром лице, словно сомневается в ее подлинности.

Одной цели эта голова послужила: Сюзан воспользовалась ею, чтобы внушить Олли идею отца, которого он совершенно позабыл. Возможно, на какой‑то особый лад, знакомый дикарям и детям, он думал, что это и есть отец. Вот почему она накануне их отъезда на Запад повела его на нее посмотреть.

В сумрачном помещении, затканном паутиной, огромная голова протягивала в полумрак ветвистые рога. Запыленная морда была приподнята, запыленные глаза таращились в темноту сеновала. Голова отвергала запахи домашнего скота, стоявшие в хлеву, от нее исходило презрение к сену, которым этот скот питался. Сын жался к ногам Сюзан, а она чувствовала, что лосиная голова ею пренебрегает, и испытала такой же укол стыда, как в тот день, когда ее отец и Джон вскрыли ящик, куда могло бы влезть пианино, и извлекли этот шуточный или бог знает какой подарок, несуразную памятку о жизни мужа в горах Блэк-Хилс. Мальчишеская бестактная прихоть, заключила она тогда, такая же режущая слух нота, как тот громадный кавалерийский пистолет, с которым он приехал свататься.

Ладонями она ощутила, что малыш почтительно замер перед этой головой.

– Ну, давай теперь прощаться с папиным лосем, – сказала она легким тоном. – Скажи: “Всего хорошего, папин лось, завтра мы поедем на поезде жить с папой. Где поезд остановится, там папа нас встретит, и мы отправимся по горам к нашему дому из бревнышек, а когда я немного подрасту, у меня будет лошадка, и я поеду на ней с папой, с Фрэнком или с Прайси, и между горами, где цветы растут выше стремян, мы остановимся отдохнуть и увидим или услышим такого лося, как ты, он понесет свои рога в лес или протрубит с высокой-высокой горы”. Скажешь ему так?

– Слишком много, не скажу.

– Тогда просто скажи: всего хорошего, папин лось.

– Всего хорошего, папин лось.

– Хочешь опять папу увидеть?

– Да.

По его удивленным глазам она почувствовала, что он не понял, о чем она его попросила. Не уверенная, что сама поняла, крепко обняла его и подняла фонарь повыше, чтобы он в последний раз взглянул на огромное существо на балке.

Лакированная морда под матовым полуторагодичным слоем пыли заблестела на свету, как умытая. Глаза призрачно полыхнули. Почудилось – вот-вот затрубит.

– Очень странно, – сказала Сюзан поздно вечером, сидя у камина с Бесси и Джоном. – Она взяла и глянула на нас, блеснула глазами, как будто до нее дошли слова про горы. Услыхала про Ледвилл и ожила на секунду. О, я тоже теперь оживаю, я чувствую это! Не терпится вернуться и устроить дом среди этой дикой красоты.

Джон Грант до этого сидел обмякший, скрестив ноги и уставившись на носок верхнего ботинка. Подбородок упирался в грудь, глаза были едва открыты. Теперь внезапно он открыл их широко и бросил на нее взгляд – как ножом ударил. Лицо было полно ненависти. От года к году в нем нарастало критиканство, он говорил мало, а если говорил, то с презрением или недовольством, казалось – вечно ссорится с чем‑то у себя внутри.

Черные глаза сверлили ее одно мгновение, а потом опять превратились в щелочки. Еще секунду-другую он, покачивая ботинком, мрачно смотрел на его носок. Потом встал и вышел из комнаты. Слышно было, как он спускается с крыльца и идет к дороге, чтобы вернуться в свой дом.

Бесси тихо сидела с пяльцами на коленях. Вдруг ее голова досадливо дернулась, на каждой щеке блеснуло по слезе.

– Что я не так сказала? – спросила ошеломленная Сюзан. – Бесси, прости меня!

– Не сердись на него, – сказала Бесси. – Он страшно завидует Оливеру. Его хвалит, а других почти всех ругает. Сам очень бы хотел туда. Говорит, тут задыхается.

Сюзан не находила, что ответить. Ее незлобивая сестра всегда была терпеливица, всегда на вторых ролях, ее никогда не баловали. Именно Бесси вышла за непритязательного парня, именно Бесси вела хозяйство на ферме, именно Бесси была на подхвате, когда родители в чем‑то нуждались, именно Бесси варила варенье, которое нью-йоркские друзья Сюзан, возвращаясь после сельской вылазки к ней, гордо увозили в баночках как трофеи. Она часами высиживала, отдавая карандашу Сюзан свои миловидные черты. Пока Сюзан училась в Нью-Йорке и пересекала туда-сюда континент, Бесси пеклась о доме. Когда Сюзан не могла быть со своим ребенком, о нем заботилась Бесси. Сюзан, бывало, завидовала сладостному спокойствию ее жизни.

– Ты бы поехала, душа моя? – тихо спросила она.

– Да, если б это ему помогло. Если б он стал от этого таким, как был.

– Так что же! – загорелась Сюзан. – Давай я попрошу Оливера. Может быть, он найдет ему место на руднике “Аделаида”. И ты, душа моя, построишь себе дом рядом с нашим у канала!

Бесси это почти позабавило. Она возвела глаза к потолку.

– А с ними, наверху, что будет?

– Можно взять их с собой.

Иллюзия длилась у Сюзан секунд пять, а затем реальность взяла верх. По-брейгелевски подробная, в голове возникла картина: мужчины, толкаясь, снуют по дощатым мосткам, которые бренчат и гнутся под сапогами; разодетые женщины прохаживаются мимо открытых дверей пробирных палаток и адвокатских контор, где мужчины в одних рубашках спорят, курят или глазеют на улицу; несутся повозки, запряженные голубоглазыми лошадьми, возницы привстают, чтобы приложиться хлыстом к подрагивающему крупу; наяривает духовой оркестр, дымят трубы плавилен, земля трясется от работающих ударных мельниц, все стоит точно покосясь на сильном ветру, и все закоулки, все дверные проемы, все окна полны пялящихся лиц, и каждое лицо искажено страстью к обогащению, каждый глаз глядит косо, ловя выгодный шанс. И где‑то сбоку от всего этого они, седая пара, спящая сейчас наверху, робкие и потерянные между лихорадкой толп и безразличием гор, – податливость, оттесняемая локтями, тихонравие, задеваемое каждой грубостью, растоптанные привычки, две жизни, ставшие ничем.

Нет, исключено. Пересаженное дерево чахнет. А значит, исключено и для Бесси с Джоном. Что она принимает для себя и своего сына, невозможно для ее родителей и труднопредставимо для сестры. Сама она, показалось ей, уже далеко-далеко отошла от сотворивших ее тихих вод. Что тянулось, не прерываясь, от прапрадеда, построившего этот дом, к ее отцу, которому предстоит в нем умереть, на ней заканчивается. Книга о дедушке, которую она начала как дань любовной памяти, обернулась чем‑то вроде эпитафии.

8

Ветер горизонтально гнал снежную муть по каньону Ройял-Гордж. Сонная головка Олли лежала у нее на коленях, пуховое одеяло укрывало обоих, и время от времени она пыталась ухватить взглядом что‑то от чуда природы за окном поезда, но видела лишь стены из заурядного камня с прожилками снега – вся громадная высь, все величие, вся живописность тонули в метели. Темная, пенящаяся в обледенелых берегах река была так не похожа на Арканзас, который ближе к истоку она переезжала на лошади вброд, что даже не верилось. Продышав и протерев кружок в мерзлом окне, она видела, как он зарастает таинственным морозным папоротником.

Не зная, в каком антураже ее встретит Оливер и во что будет одет, она затруднялась увидеть его мысленно. Сюзан знала за собой этот недостаток: ее воображение зависело от предметов. В рисунках ей часто не удавалось индивидуализировать фигуры и лица, делать их выразительными, пока она не помещала их в некую домашнюю или архитектурную обстановку: под веерообразное окно над дверью, около изогнутых лестничных перил, у камина, на который можно было опереться в костюме, тщательно скопированном из жизни. Сейчас она, представляя себе Оливера, вызывала в памяти прошлые встречи и расставания: как он в дождь сошел с парома в своем полевом балахоне с капюшоном, как щурился от солнца в Шайенне, когда поезд двинулся от него на восток, как искал ее взглядом в Денвере поверх голов. Словно принося клятву, она твердо сказала себе, что отныне и она, и Олли будут держаться его. Чтобы впредь не приходилось воображать его себе.

Поезд дернулся и разбудил Олли. Он приподнялся.

– Мы приехали?

– Нет, нам долго еще. Ты лучше поспи.

Но спать он больше не хотел. Лежал и хныкал, пока она не стала ему рассказывать, как у ее дедушки несколько овечек унесло под мельницу и они утонули, но они с Бесси спасли одного ягненка и поили из бутылочки, а потом он вырос, сделался ручным и повсюду за ними ходил, как ягненок у маленькой Мэри из песенки.

(Через несколько лет она, бережливая леди, у которой всякий крохотный опыт шел в дело, написала другую историю про ягненка – в ней он захворал, и пастух-баск его бросил. Она проиллюстрировала рассказ, использовав двоих из своих детей как модели, и опубликовала в детском журнале “Сент Николас”. Помню, как она читала его мне в моем детстве, и вот этот журнал передо мной на столе, лица вполне узнаваемы – бабушка это умела. Серьезный мальчик лет десяти – вне всякого сомнения, мой отец, рядом с ним маленькая сестренка, они сидят на корточках и дают ягненку пить из детской бутылочки. Глядя на картинку, я, бог знает почему, чувствую себя старым, и мне тоскливо.

Какая банальность способна завладеть воспоминаниями трех-четырех поколений! Трех как минимум. Родман, подозреваю, обходится в своей мифологии без спасенных ягнят. Возможно, я потому так хорошо помню эту историю, что она, безусловно, кое‑что значила для бабушки. Вижу ее мысленно: дочитав мне рассказ, она сидит со мной на веранде на длинных качелях, аккуратная голова наклонена, губы плотно сомкнуты, думает. Потом в одном глазу, видимом мне сбоку, вдруг округлая жидкая линза – как под давлением выскочила. Не потекла по щеке вниз, а буквально прыгнула из глаза и мокро ударилась о страницу. “Фу, да что такое!” – вырвалось у бабушки, и она сердито вытерла пятнышко основанием ладони. Ее слеза, такая внезапная и необъяснимая, озадачила меня и настроила на серьезный лад. Лишь позднее, думая об этом, я понял, что не детское папино лицо заставило ее заплакать и, конечно же, не ягненок, который не прожил потом и суток. Причина – маленькая Агнес, папина сестренка. Овечка, которую не спасли. Бабушка носила эту девочку как терновый венец.)

Когда истории иссякли, она стала развлекать Олли, помогая ему находить картинки в замерзшем окне. Снизу вверх из оконной рамы рос целый лес папоротников, и ногтем она поселила в нем оленей и лисиц, чьи морды проглядывали сквозь заросли, а из сáмой гущи внутрь вагона озадаченно уставилось усатое лицо.

– Это папа, – сказала она. – Ищет нас. Думает, мы заблудились.

Они захихикали вместе.

Но, когда приехали в Бьюна-Висту, она не увидела его так явственно, как на морозном стекле. Задолго до остановки закуталась сама и закутала Олли, и они первыми спустились в мешанину пара, ветра и летящего снега. Она помогла Олли сойти, потом, полуослепшая, повернулась и увидела фигуру – знакомый рост, блестящие глаза и зубы, лица почти не видно из‑за меховой шапки и воротника из овчины. С восклицанием бросилась фигуре в объятия – и обнаружила, что целует Фрэнка Сарджента.

– О боже! – В ужасе и со смехом отпрянула, хватая Олли за руку, чтоб его не сдуло. Фрэнк, рьяно ответивший на ее объятия, смеялся еще пуще. Его глаза, глядя на нее, сияли восторгом. Усы – это у него было новое, раньше он их брил – пощекотали ей губы. – О, Фрэнк, рада вас видеть! Спутала вас с Оливером, вот и… А он‑то где? Не приехал? Что‑то случилось?

– Да, случилось, черт побери, – произнес Оливер из вьюги позади нее. – Человек приехал встретить жену, а она лобызает его подчиненного.

Ее обхватили руки, прижимая к холодной ткани, губы кольнуло – еще одни усы. Крепко взявшись за руки, они с Оливером смотрели друг на друга. Она увидела, что он с прошлого года еще похудел. Выражение лица веселое, доброе, но чем‑то он, глядя из‑под капюшона, напомнил ей аскетов Эль Греко. И она поняла, почему ошиблась. Фрэнк так скрупулезно подражал Оливеру во всем – одежда, жесты, походка, усы, – что можно было принять их за братьев, один посветлее, другой потемнее.

Оливер стиснул ей напоследок руки и отпустил. Тихонько встал перед Олли на колени в паровозную золу и снег. Она увидела, как уверенно он это сделал, как успокоительно приноровился к детскому росту. Любовь в его лице невозможно было ни истолковать иначе, ни недооценить. С сыном у него это было всегда. Даже грудным младенцем Олли, завидев отца через комнату, радостно фыркал, сиял улыбкой, дрыгал ножками и тянул ручки. Она слегка ревновала тогда ребенка: ее он принимал как должное, а отца любил горячо. Сейчас, глядя на их серьезную встречу под снежным ветром, она поняла, что Олли не нужно знакомиться с ним заново, как с ней в ноябре. За два года Олли, может быть, и забыл отца, но сейчас он мигом проникся к нему доверием.

– Ну! – сказал Оливер, сидя теперь на корточках. – Вот молодой человек, с которым я хотел повстречаться. Тебя зовут Оливер Уорд?

Чуточку нерешительно – все‑таки мама вначале поцеловала другого мужчину – Олли сказал:

– Да?

– А знаешь что? Ведь меня тоже так зовут. Ты не думаешь, что ты мой сынишка? У меня он есть где‑то на свете. Олли Уорд. Может быть, это ты?

Улыбаясь нетвердой улыбкой, мальчик оглядывал отцовское лицо.

– А ты сам знаешь! – сказал он. Рука и взрыв смеха взметнули его вверх. Он возликовал – такая высота! – Я попрощался с лосем, – сказал он. – Мы на поезде ехали.

– Правда? Ну, я тебе тогда скажу, что дальше будет. Ты поедешь в коляске, весь завернутый в бизоний мех, и тебя будет греть большой горячий утюг. Фрэнк целый час нагревал пару утюгов на вокзальной печке.

– Ах, Фрэнк, вы заботливы, как всегда, – сказала Сюзан. – Помню, как в прошлый раз вы натопили для меня печь.

– Мне надо было что‑нибудь придумать, чтоб от Прайси не отстать, – сказал Фрэнк. – Он в Ледвилле топит ваш камин, чтоб жару в дому не было маловато.

Они оба были немилосердные возницы, лошадям спуску не давали. Сказали, погода ненадежная, может стать еще хуже, и, как стрелки, нацелились на Ледвилл сквозь прорезь конских ушей. Когда был выбор между гладкой ездой и быстрой, выбирали быструю. Хлыст чаще был в руке, чем в своем гнезде. Каждые полчаса один передавал другому вожжи через колени Сюзан, а сам подсовывал под себя окоченевшие ладони. Дорога петляла, от ветра Сюзан загораживал то один, то другой из мужчин, и поначалу ей не было холодно. Ступни грел теплый утюг, ладони защищала муфта. Гнездясь между двумя прикрученными сундуками, закутанный в одеяло и бизонью полость, Олли дышал через щелочку, как дышат тюлени, протаивая лед.

День походил на тот, в который она покидала горы несколько месяцев назад. Ветер был полон сухого, как щебенка, снега, в черно-белой долине ни намека на весну, вершины застилала пелена. Акт творения, создавший Милтон с его распускающимися яблонями, был иным, куда более мягким.

На свои вопросы она получала лаконичные ответы.

Зима была скверная, вьюга за вьюгой.

Дамы еще не вернулись.

Город не так цветет экономически, как в прошлом году: под землей не все ладно, цена серебра упала до доллара пятнадцати центов. Некоторые рудники постарались выбрать высококачественную руду, чтобы повысить стоимость своих акций. Рудник “Роберт Э. Ли” проделал трюк: выдал серебра на сто восемнадцать тысяч долларов за один семнадцатичасовой рабочий день. Главные акционеры “Маленького Питтсбурга”, полгода клавшие в карман ежемесячно по сотне тысяч долларов дивидендов, только что сбыли с рук восемьдесят пять тысяч акций по баснословной цене и оставили новых владельцев с выпотрошенным рудником. У хозяев “Хризолита” конфликт с рабочими, они устроили им локаут и выставили круглосуточную вооруженную охрану, опасаясь динамитчиков.

– Ферд Уорд вернул то, что украл его сын?

– То, что он взял из кассы. Но не то, что занял у нас с Фрэнком.

– А ты требовал?

– Два раза упомянул.

– Но он тебе не заплатил.

– Пока нет.

– И не заплатит! – выкрикнула она в струю холодного воздуха. – Ох, Оливер, ну почему всегда именно ты оказываешься обманут?

Его, похоже, позабавило.

– Об этом я знаю не больше, чем ты. Что скажешь, Фрэнк?

– Не имею понятия.

– Вы два сапога пара, – сказала Сюзан.

– Он хуже, – сказал Оливер. – Подкрадывается и целует жену начальника.

– А по‑моему, это было мило, – сказала Сюзан. – Слышите меня? По крайней мере он не берет денег взаймы без возврата и не грабит кассу.

– Просто случай не представился, – сказал Фрэнк.

– Между прочим, – сказал Оливер, – если бы не парнишка со Статен-Айленда, у нас не было бы рудника.

– Ты о ком?

– Вот об этом моем подчиненном.

– Правда? Что вы сделали, Фрэнк?

– Сорвал планы подлых захватчиков участков. Прямо как Алмазный Дик[105].

– Да расскажите же как следует.

– Я тебе писал про наши неприятности с рудником “Аргентина”, – сказал Оливер. – И с “Горным вождем”.

– Да нет, ты никогда мне ни о чем не пишешь. Будь у меня только твои письма, я бы, честное слово… блуждала во тьме.

– Блуждать во тьме – это никуда не годится. – Он отклонился назад, морозно скрипнув одеждой, и заглянул под меховую полость. – Спит, – сказал он. – Надо за ним поглядывать, а то как бы не задохнулся в этой грелке. Ты не мерзнешь сама?

Вместо ответа она подняла над одеялом руки в муфте. Он притронулся к меху перчаткой.

– Бобровая?

– Да, ты мне из Дедвуда прислал, помнишь?

– Хорошо, – сказал он довольным тоном. Посмотрел мимо нее на Фрэнка, который правил. – Расскажешь ей?

– Нечего особенно рассказывать. Они попробовали влезть, мы им не дали.

– Скромничает, – сказал Оливер. Из носа у него текло, льдисто-голубые глаза слезились, он провел под носом тыльной стороной перчатки. – Они не один месяц заявляли, что мы заходим за границу. Ну, я‑то знаю, что не заходим, я сам все замерял. Но наше лучшее рудное тело проходит близко к “Аргентине”. И вот пару недель назад, когда я был в Денвере, они решили пробраться и захватить наш штрек. Подвели свой штрек прямо к нашему и в один воскресный день пробили дырку.

– Но что это им…

– Фактическое владение. Как известно, это девять десятых права. Особенно когда судиться – год волокиты, а то и больше. Пока мы добивались бы решения, они бы все там выбрали. Но этот наш парнишка прознал заранее, шепнули на ухо, и они с Джеком Хиллом ждали их там с винтовками. Так что теперь между штреками дверь, запертая с нашей стороны, и мы чем владели, тем и владеем.

Сюзан не понимала по их тону, страшно ей должно быть или смешно. Они вели себя как мальчишки, играющие в разбойников. Фрэнк, молодой скромняга, хлестнул лошадей вожжами.

– Фрэнк, послушайте, – сказала она, – ведь это героизм. Сколько их было?

– Пятеро.

– И у них было оружие?

– Было у них, теперь оно у нас.

– Бр-р. – Она содрогнулась. – И вам не было боязно?

– Ужас как боязно было. Но, как Джек говорит, винчестер свое возьмет.

– Мне это не нравится, – сказала она. – Так мрачно – похоже на войну. А сейчас они что? Пошли на попятный?

– Если кому‑то в суд подавать, то им, а не нам, – сказал Оливер. – А сейчас они только и могут, что сидеть на веранде пансиона “Горный вождь” и провожать нас грозными взглядами, когда мы едем мимо. Так что мы берем с собой револьверы и карабины. Они так боятся этого парнишку, что не смеют больше соваться.

– Не верьте ему, – сказал Фрэнк. – Это его они боятся. Вы знали, что мой начальник отличный стрелок? Под всей этой добротой и доверчивостью – человек, с которым шутки плохи. Мы с ним почти ежедневно в полдень упражняемся в стрельбе у надшахтной постройки, и Оливер запросто сшибает консервные банки с пятидесяти шагов. Слава далеко разносится.

Смеясь, подставляя свои безупречные зубы ветру, он хлопнул себя по бедру.

– Давай я тебя сменю, – сказал Оливер и потянулся за вожжами.

С любопытством всматриваясь в лицо мужа, Сюзан решила, что он не выглядит как человек, с которым шутки плохи. Он выглядел как человек, в котором нет ни подлости, ни раздражительности. Но вид у него был усталый. Постоянно быть начеку – должно быть, страшно выматывает. Все это имело скверный, опасный вид, но никогда нельзя исключать, что с ней играют в старую западную игру: пугают нежное создание байками про медведей.

– Надо же, – сказала она легким тоном, – я думала, мой муж мирный управляющий рудником, а он вон кто, оказывается.

Голова в капюшоне слегка повернулась, голубые глаза со слезой, покрасневшие от ветра, посмотрели на нее искоса. Странная, почти неприятная улыбка мелькнула под разросшимися усами.

– Видишь ли, – сказал он, не отпуская ее взглядом, – это Ледвилл. Это наш выбор.

Не ожидавшая таких слов, она смотрела на него, а ум между тем истолковывал их так: это твой выбор. Он это имел в виду? Он, похоже, смутился и обернулся проверить Олли. Поправил меховую полость, и на обратном пути его рука приобняла Сюзан.

– Н-но, пошли! – прикрикнул он и, вынув хлыст из гнезда, огрел одну лошадь, потом другую.

Сюзан, втянувшись в себя, сидела тихо. Снег перестал. Луг, по которому они ехали, был безотраден, словно среди зимы, серые и черные деревья прочерчивали его, как гравюру. Большие камни по берегам черной стремительной речки, которую они пересекли вброд, покрывала прозрачная наледь. Ветер выискивал щели в том, во что Сюзан куталась, холод отбивал желание говорить. Ум цепенел, как руки и ноги. Когда она оттает, ей станет беспокойно, но невозможно беспокоиться в таком холоде. Может быть, ей померещился этот обвиняющий взгляд, эта неприятная улыбка. Немного погодя она укрылась одеялом с головой и погрузила свое смятение в темноту.

Мужчины обменивались через ее голову короткими фразами, между ними подолгу молчали. Несколько раз, когда дорога делалась ухабистой, Оливер обхватывал ее за плечи; мелькнула мысль, что этой заботой он, может быть, возмещает то, чего не удержал в себе. По тому, как тихо, как осторожно он время от времени наклонялся назад, проверяя Олли, ей было понятно, что мальчик еще спит.

Долгий промежуток притупляющего холода. Ветер продувал одеяло, как будто оно было из марли. Она горбилась, стискивала зубы, терпела.

Потом коляску качнуло, она напряглась, ожидая, что качнет обратно, но этого не произошло. Лошади встали. Она почувствовала, что Оливер поднялся с пружинного сиденья, и услышала, как он крякнул, спрыгнув на землю. Ее руки двинулись вверх под одеялом, и, растирая холодные щеки, она открылась окружающей предвечерней серости. Вот ее хижина, повыше нее дом У. Ш. Уорда, еще выше другой дом, наполовину построенный. Меж ледяных, с коричневой вмерзшей травой, берегов канала неслась вода. Тусклое оловянное небо грязнилось с юга дымом плавилен. Ветер принес и унес неутихающую дрожь ледвиллского шума.

– О-о-о-ох! – промолвила она, шевеля застывшими плечами и ледяными пальцами. Потом бросила еще один взгляд на хижину. – Боюсь, и правда жару в дому маловато, что Прайси делает? Дым не идет.

– Ничего себе, почему он не топит? – возмутился Оливер. – Я с него скальп сдеру! Сел качаться и про все позабыл?

– Не смейся над Прайси. – Она протянула ему руку, чтобы помог ей слезть. – Он на месте, раз обещал.

Онемевшие ноги едва ее держали. Оливер, обвивший ее рукой, казалось, был особенно заботлив. Фрэнку он сказал:

– Не надсаживайся с этими сундуками. Минутку подожди, принесем вместе.

Фрэнк передал ему сверху все еще спящего, запеленутого, как мумия, Олли.

– Вот погода, апрель называется! – сказал он. Оливер повел Сюзан к двери. Шнурок от щеколды висел, не был втянут, и она дернула за него, чтобы Оливер смог открыть дверь ногой.

– Прайси!

Пустая комната. Воздух изменился не от холодного к теплому, кожа не ощутила приятного, жаркого покалывания – нет, та же стужа, только без ветра. Оливер с Олли на руках заглянул в спальню, в кухню.

– Прайси!

Молчание.

Он быстро взглянул на Сюзан. Потом посадил Олли в качалку.

– Побудь пока закутанным, старина. Холодно. А я пойду разведу огонь.

Сюзан стояла у камина, разминая ступни, а он скомкал газету и обложил ее растопкой. Входная дверь открылась, и Фрэнк внес тяжелый сундук, подпирая его бедрами. Он удивился:

– Его тут нет?

– Нет и не было, – сказал Оливер. – Камин не топлен.

Он чиркнул спичкой, пламя прыгнуло вверх, ветер, дохнув снаружи вниз через трубу, принес в комнату запах дымка от стружек. Оливер примостил над пламенем сосновые чурки. Растопка стала так уютно потрескивать, что Сюзан придвинулась ближе, хотя тепла еще не было, только свет.

– Это не похоже на Прайси, – сказала она.

– Не похоже.

– Слетаю‑ка я в контору, погляжу, там он или нет, – сказал Фрэнк. – Только внесу другой сундук. А вы тут будьте, грейтесь.

Оливер поднялся с корточек.

– Я тебе помогу.

Они пробыли снаружи дольше, чем она думала. Олли начал бороться с одеялом, желая высвободиться, и она вновь натянула его ребенку на голову.

– Лучше побудь еще немножко так. Тут мороз.

Но он хотел видеть, что вокруг делается. Высунув из‑под одеяла светлую курчавую головку, с любопытством осматривался. Увидел, как его отец с Фрэнком внесли второй сундук и поставили в спальне. И увидел, как его отец вышел из спальни с оружейным ремнем и револьвером и опоясался. Сюзан тоже увидела.

– Боже мой! Ты куда, душа моя?

– Не волнуйся. Мы только проверим, как дела у Прайси. Видимо, что‑то помешало ему прийти.

– Но пистолет!

Он засмеялся, но как‑то не заразительно.

– Составная часть спектакля.

Подкладывая дрова, он не смотрел на нее. Ногами она ощущала растущий жар, но от его одежды, когда он двигался, шел запах холодного наружного воздуха. Когда он снова поднялся, она вынудила его поглядеть ей в глаза. Было чувство какого‑то расщепления; она горько сказала себе: “Это Ледвилл. Это мой выбор”.

– Мы ненадолго, – сказал Оливер. – Лучше втяни дверной шнурок.

– Оливер…

– Не волнуйся, – сказал он, выходя, и закрыл дверь. Она втянула шнурок от щеколды.

Огонь камина, освещавший лицо Олли, придавал ему такой домашний и ангельский вид, делал мальчика до того похожим на ее рисунки, где она изображала детей Бесси перед сном, что это показалось какой‑то насмешкой.

– Куда пошел папа с другим дядей?

– Другой дядя – это мистер Сарджент. Они скоро вернутся.

– А почему папа взял пистолет?

– Я думаю, он испугался, что с Прайси могло что‑то случиться.

– А кто это – Прайси?

– Папин друг – и мой тоже.

– Тут Ледвилл?

– Да, Ледвилл. Тебе тут нравится?

Его круглые глаза с белыми ресницами на безбровом лице оглядели комнату.

– В Ледвилле бревнышки на стенах.

Она поневоле засмеялась, обняла его, и ей полегчало. Пока он сидел в качалке перед разогревающимся камином, она развела огонь в кухонной печке, поставила чайник, открыла и подперла дверь спальни, чтобы впустить в этот стылый склеп хоть немного тепла, накрыла с надеждой стол на пятерых, нашла консервированный суп, крекеры, сыр, консервированные персики. Когда, спустя очень долгое время, чайник запел, она заварила чай, добавила Олли в чашку сахару и сгущенного молока, и они, усевшись перед камином, стали пить чай с английским печеньем из банки. Сквозь бревенчатые стены не доносилось ни звука; подойдя к окну, она увидела только, что снаружи стемнело. Несколько раз смотрела на часы-брошь, приколотые к груди. Мужчин не было уже больше часа… уже полтора часа. Она поддерживала огонь в камине.

Когда комната прогрелась достаточно, чтобы можно было немножко отойти от огня, она позволила Олли испробовать гамак, который Оливер повесил в углу, и рассказала ему, как качала его в этом гамаке в Нью-Альмадене, когда он еще был совсем крохотный. Он загорелся желанием в нем спать; она сказала – можно будет. Но гамак возбудил в ней такую ностальгию, а движение часовых стрелок довело ее до такого беспокойства и нервозности, что она открыла один из сундуков и рылась в нем, пока не нашла кое‑какие уютные памятки. Кувшин для воды поставила на каминную доску. Циновку с Фиджи, от которой все еще пахло сеном, хоть и слабее из‑за двух лет хранения с камфорой, спасавшей от моли, разложила на столе под тарелками. Подстилку из шкур расстелила перед камином и предложила Олли по ней покататься.

– Посмотрим, заметит папа или нет, – сказала она. – Не будем ничего говорить, просто подождем и увидим, заметит ли он, как по‑домашнему тут стало.

От стука в дверь она вскочила на ноги. Слышно было, что стучат ногой, снизу. “Сиди тихо!” приказала она Олли, быстро прошла через комнату и встала с колотящимся сердцем перед грубыми дверными досками. Стук продолжался, громкий, яростный.

– Кто там? – спросила она.

– Открой, Сю. Быстро.

Она толкнула вверх деревянную щеколду, и дверь распахнулась в дом, оттесняя ее. Оливер вошел пятясь, за ним Фрэнк лицом вперед. Они несли тело мужчины. Она взглянула на его лицо и вскрикнула.

9

Бабушка прикрыла эти месяцы от чужих глаз, задернув занавеску. Письма почти прекращаются, в своих воспоминаниях она пишет об этом времени отвлеченно и скупо.

Неделю за неделей она ухаживала за Прайси как сиделка, а затем присматривала за ним, как санитар в доме для умалишенных. Рассеченные губы, сломанный нос, раздробленная скула, треснувший череп – все это кое‑как зажило, но ум его и глаза пугливо уворачивались, прятались. Погода была беспросветно плохая, конфликт на руднике оставался неразрешенным. Ее мучила тревога за Оливера, за Олли, за себя, за Фрэнка. Люди, вломившиеся в контору, чтобы присвоить или уничтожить бумаги, и сделавшие с безобидным Прайси то, что они сделали, не остановятся ни перед чем. Ей ненавистна была погода, из‑за которой Олли сидел взаперти в запахе карболки и перед ним все время маячило лицо Прайси. Какие сны, должно быть, снятся ребенку! Какая пародия на все, что она ему наобещала, когда везла его к отцу в горы!

Беззаботная общительность улетучилась, как прошлогодняя листва. Из экспертов мало кто проезжал сейчас через Ледвилл: они уже выполнили свои исследования, написали отчеты, получили заработанное и отправились дальше. Даже если кто‑то, подобный прошлогодним летним гостям, и появлялся, она не могла никого свободно пригласить к своему очагу. Прайси, ее слабоумный ребенок, не выходил из своего угла, раскачивался, читал. Если все же заходил какой‑нибудь посетитель, он хватал стереоскоп и прятался за ним, глядя в окуляр. То ли он боялся теперь всех незнакомцев, то ли стеснялся своего обезображенного лица, то ли нуждался время от времени в том, чтобы околдовывать себя трехмерными видами чарующего Запада, куда он приехал, полный надежд… кто знает? Бесконечно тоскливо было видеть, как он изуродован – телом и душой. Она плакала о нем, она не могла забыть, что его бы не избили, не будь он с ними связан. И все же иногда ощущала его как обузу, как висящего на шее альбатроса[106] и впадала в отчаяние из‑за воздействия, которое он мог оказывать на Олли.

Их семья по той простой причине, что могла кого‑то нанимать, давала направление другим жизням. Подобно климату и высокогорью, они были одной из рук судьбы. Одно дело – привезти на Запад Лиззи или Мэриан Праус: женщины тут пользовались спросом. Но на Прайси спроса не было – ни на Западе, ни где‑либо еще. Ответ его английских родителей на сообщение о его состоянии был, показалось Сюзан, подловатым, себялюбиво-осторожным. У них нет, писали они, ни здоровья, ни денег, чтобы за ним приехать. Оба его брата женаты и связаны работой и семьями. Если, писали родители, Иэну не станет лучше, то самое разумное – поискать какую‑нибудь добрую женщину, может быть, вдову или такую, у кого дети выросли и отселились, чтобы она заботилась о нем за плату, в которой они примут посильное участие. Помещать его в учреждение для душевнобольных им бы не хотелось.

– Ты ведь понимаешь, кого они подразумевают, когда пишут про добрую женщину, – сказала Сюзан. – Меня! Как бы хорошо я к нему ни относилась, мы не можем вечно нести такое бремя. Это было бы ужасно для Олли. Их надо заставить забрать его домой.

– Как? – спросил Оливер.

– Если бы кто‑нибудь, кого мы знаем, ехал за границу… Он такой мягкий и тихий, что с ним будет мало хлопот.

– Но никто из наших знакомых за границу не едет. Да и слишком ему было бы страшно ехать с кем‑нибудь, кроме нас.

– Но так не может без конца продолжаться!

Между глаз Оливера просела впадина, он двигался так, словно малейший шаг отдавался резью в пятках. Она явственно видела, что на подходе один из его приступов мигрени. Ближе к ночи он будет лежать в затемненной спальне с мокрой тканью на глазах. В голосе уже звучали хрипловатые нотки головной боли.

– Хочешь, чтобы я, как сундук, отправил его с биркой через океан?

– Конечно, нет. Он бы умер.

– Тогда пускай все пока остается как есть, другого выхода не вижу.

От боли или досады он сделал движение ладонями – напряженно и как‑то опасно их раскинул. Он хмурился, глядя на нее, голос подрагивал. Он был так же вымотан, как она.

– Мне очень жаль, Сю. Но так дела обстоят.

– Я знаю. Это Ледвилл. Это мой выбор.

Несколько секунд они смотрели друг на друга как враги. Потом она издала нечленораздельный звук раскаяния, схватила его ладонь и прижала к своей щеке.

– Не слушай меня. Мне бы и в голову не пришло бросить его. Просто… я смотрю на Олли, он бледный, подавленный, он теряет свое смешное детское чувство юмора, и я…

– Вот именно. – Он отвел от нее взгляд, посмотрел куда‑то поверх ее головы. – Если бы мы как‑нибудь утрясли с “Аргентиной” или попали в очень богатую руду, такую, что Ферд и другие дали бы нам денег, чтобы наладить большую добычу, мы бы могли что‑нибудь придумать. У меня есть родственницы в Гилфорде, девушки лет восемнадцати. Может быть, удалось бы выманить одну из них сюда.

– И где бы мы ее поселили?

– Вот именно.

– Тюрьма для тебя этот рудник! – воскликнула она. – Оливер, признаю, это была ошибка! Моя вина, это я тебя вынудила. Мог бы ты сейчас присоединиться к изысканиям?

– Сомневаюсь. Там ведь, ты знаешь, все переменилось.

– Как переменилось?

– Пауэллу такой, как я, вряд ли нужен. Это Кинг нанимал специалистов по горному делу, а он нанимает топографов и геологов. Кинг уже не директор, я тебе говорил?

Что ж, значит, в эту спасательную шлюпку уже не влезть из воды.

– Не директор? Почему?

Столько презрения, отвращения, горькой насмешки в его лице – лучше бы она этого не видела; не для таких выражений это лицо был создано.

– Чтобы обогатиться в качестве эксперта по рудникам.

– О господи!

– Вот именно, – сказал Оливер. – Ошарашивает, правда?

Потом однажды в конце июня после утреннего ливня днем стало развидняться. По кипучему небу летели большие облака. Солнце, когда вплывало в голубизну, грело по‑летнему, и от земли шел пар. Стоя в дверях, вдыхая эту свежесть, напитываясь солнцем до глубины, до закисших костей, Сюзан обернулась в дом:

– Олли, Прайси, пошли пройдемся вдоль канала, цветов нарвем.

Под ярким наружным светом Прайси выглядел еще более обезображенным, чем в полутемном помещении. Его нос, который в прошлом трогательно бугрился, теперь был уплощен, как у боксера. На левой скуле синела непроходящая шишка, над глазом была вмятина, как будто его ударили молотком. Может быть, и правда молотком. Этого уже не узнать, он ничего не помнил, если не считать памятью страх перед чужаками. Они пошли, он держался с ней рядом, его приоткрытый рот чернел, лишенный всех передних зубов.

– Не бойтесь, Прайси, походите, посмотрите вокруг, – сказала она. – Интересно, какое разнообразие нам встретится.

Наклоненная голова, вопросительный взгляд, полуробкий, полудоверчивый. Он немного отошел от тропы, нагнулся с серьезным видом, сорвал что‑то, посмотрел на Сюзан и поднял цветок повыше. Его рот растянула младенчески-жалостная улыбка.

– Хорошо, – сказала она. – Еще нарвите. Нарвите побольше. Будем ужинать – поставим на стол стаканы, полные цветов.

Олли принес ей в потной ладошке свою добычу, большей частью головки без стебельков, и пошел за новой порцией. Прайси трудился на совесть, так далеко он после случившегося еще от нее не отходил. В конце концов вернулся с толстым букетом. Столько доверия было в его избитом лице, столько желания, чтобы его похвалили, что она не поскупилась на восторги и обняла его, как обняла бы ребенка, отличившегося в чем‑то хорошем. Сколь жестоко с ним ни обошлись, застенчивой тяги сделать приятное из него не выбили. Она приняла от него пучок диких цветов как приношение, как плату за два тяжелых месяца.

Он стоял у ее плеча и вглядывался, пока она пересматривала цветы и определяла виды. Кастиллея, да, а розовые – это первоцвет. Голубые – пенстемон, милые такие, а вот белая аквилегия, прелесть. Кремовый с пятью лепестками – это разновидность лапчатки, мне очень похожие попадались дома, в штате Нью-Йорк. Но вот этот желтенький с серыми листочками – это новое что‑то.

– Во-во‑воробейник! – выпалил Прайси. – Литоспермум мультифлорум.

– Что? – Она уставилась на него и прыснула со смеху – полуистерически. – Откуда вы знаете это?

Прайси смутился, что‑то забормотал, пожимая плечами и шаря взглядом по ее лицу, как будто надеялся найти там ответ.

– Не волнуйтесь, – сказала она и похлопала его по плечу. – Прайси, вы поправляетесь, знаете вы это? Просто чудесно, что вы вспомнили!

Холодная тень заскользила по склону резвей бегущей лошади, небо мигнуло, как огромное око, мигнуло еще раз и вновь залило их теплом. Рядом с ними кристально чистая вода неслась по каналу, чтобы крутить колеса ударных мельниц и собирать ледвиллский мусор. Небо вдали, за белым скоплением облаков, голубело так, что больно было глазам, и у нее вырвалось:

– Прайси, помните тот день прошлым летом, когда мы поехали верхом на Лейк-Форк? “О голубая чаша дня, что вспыхнула огнем!”

– Хо-о-о-о!

Неуверенный, полный тревожных сомнений, он сузил, думая и всматриваясь в нее, свои бледно-голубые, в песочных ресницах, глаза. Его язык виднелся промеж губ, они то втягивались, то вытягивались, то подбирались, то топорщились. В приливе жалости она опять похлопала его по плечу, как бы отпуская, и поднесла букет к лицу, вдохнула несильный дикий аромат. Как бы то ни было, ей подумалось о Прайси с облегчением. На короткий промежуток, когда из него вырвался фрагмент ботанического справочника по Линнею, в затуманенном мозгу случилось просветление. С двумя подопечными, один справа, другой слева, она двинулась дальше, размышляя.

Если Прайси поправится, он сможет снова жить с Фрэнком и будет просто приходить вечерами, забиваться в свой угол, читать или слушать разговоры. Время от времени она сможет ужинать с Оливером в Кларендон-отеле – это сейчас казалось верхом веселого времяпрепровождения. Теперь, когда в Ледвилле наконец лето, тут будет больше дам, и в праздник Четвертого июля можно устроить пикник у Озер-близнецов. Она опять сможет прокатиться верхом, если Оливер или Фрэнк отважится оставить ненадолго рудник, – одну ее они наверняка не отпустят. Она опять сможет спать, придет конец этой взвинченности, этой ежеминутной готовности делать тысячу дел, этим ночным хождениям на цыпочках в пеньюаре от гамака Олли к складной кровати Прайси и обратно, этим бессонным сидениям у окна под бесприютным светом звезд. Возможно, возможно. Возможно, “Аделаида” наконец доберется до богатой карбонатной руды, которая, Оливер убежден, там есть, и нью-йоркские сквалыги владельцы (в их числе – какая ирония! – Уолдо Дрейк) раскошелятся, чтобы его поддержать, и суд откажет ворам и бандитам из “Аргентины” и “Горного вождя”, и Оливер перестанет ходить на работу с этим отвратительным пистолетом и с этим карабином в чехле. Возможно, ее дом наконец перестанет быть больницей и тюрьмой, сделается уютным жилищем, о котором она мечтала.

Ей показалось, что желание, едва выразившись, уже исполнилось. Между дождливым утром и сияющим днем произошла какая‑то перемена. Оставив Олли и Прайси играть во дворе – вот как она думала сейчас о Прайси, как о втором и более трудном ребенке, – она поставила цветы в стаканы с водой, а затем вынесла наружу рисовальные принадлежности и табуретку и рассеянно, но с необычайным ощущением благополучия и освобождения, набросала своего малыша, радостно копающегося в земле.

Словно в подтверждение благой перемены Прайси принес два ведра воды из канала. Не успел он, пошатываясь, затащить их по очереди в кухню, как она увидела Оливера – он шел домой по берегу канала с курткой на плече. Она поднялась, испугавшись.

– Что‑нибудь случилось?

– Да нет, – небрежно бросил он. – Просто надоело. Оставил контору на Фрэнка и пришел побездельничать.

Больше часа он сидел на земле, сооружая для Олли игрушечную молотилку из катушки, драночных гвоздей и коробки из‑под сыра. Потом они вместе перемолотили четыре или пять столовых ложек семян сорной травы. Пока ужинали, в открытую настежь дверь светило солнце, а чуть позже, когда сидели на одеялах у теплой западной стены и смотрели, как солнце садится в толстое облако с пламенеющими краями, пришел Фрэнк с мандолиной. Сказал, что купил ее в городе за три доллара у шахтера, оставшегося на мели. Пришло время, сказал он, чтобы защебетали птички, и, как только он разомнет пальцы и освоится с инструментом, на котором когда‑то играл, земля огласится черепашьим пением.

– Черепахи не поют, – сказал Олли.

Разомлев после дня на солнце, он обмяк меж отцовских колен и теребил широкое золотое обручальное кольцо на руке, которая его придерживала. За несколько часов его личико порозовело от солнца.

– Кусающиеся еще как поют, – сказал Фрэнк. – Погоди, услышишь.

Склоняя темноволосую голову над мандолиной, которую настраивал, он казался Сюзан не бравым помощником горного инженера, отразившим с помощью винчестера атаку захватчиков, а дорогим другом, младшим братом, красивым и беззаботным юношей. То, как он улыбался, как прикасался к ней взглядом, размягчало ее. За один день все стало спокойней, ласковей, выносимей. Оливер, сидевший у бревенчатой стены с Олли между колен, выглядел совсем домашним – хоть рисуй для “Очага и дома”. Рядом с ним, обхватив свои колени, сидел Прайси. У него была привычка придвигаться как можно ближе, а потом делаться тихим и невидимым. Даже крыши Ледвилла, даже разодранные холмы и уродливые надшахтные постройки выглядели при таком освещении живописно, и вечерний шум, доносившийся с улиц внизу, был всего лишь легким подрагиванием воздуха. В треньканье струн под пальцами Фрэнка уже слышалась зачаточная музыка, лишенная мелодии и неутихающая, как пиликанье сверчка.

Настроив мандолину, Фрэнк заиграл что‑то негритянское. Звучало вполне сносно; Сюзан радостно заявила, что он настоящий музыкант.

– Для черепашьего пения, может, и сойдет, – сказал Фрэнк. – Ну что, споем? Какую песенку, Олли?

Но Олли, прислонившийся к отцу, сосал большой палец и ничего не предложил.

– Ну что же ты, Олли, – сказала Сюзан. – Вынь изо рта палец, будь хорошим мальчиком. Что хочешь спеть? Что тебе нравится?

У него по‑прежнему не было предложений. Палец, который отец вытащил у него изо рта, снова нашел туда дорогу.

– Он устал, – сказал Оливер. – Пойдешь в гамак, дружище?

Ответ был односложный, капризный, заглушенный пальцем, отрицательный.

– Наверно, перегрелся на солнце, – сказала Сюзан. – Ему лучше бы поскорее лечь. Но сначала пусть послушает, как поет черепаха. Начните что‑нибудь, Фрэнк.

Фрэнк начал “Реку Севани”. После нескольких пробных тактов обрел уверенность и запел как следует. У него был звучный баритон; трепещущая мандолина на фоне его голоса казалась хрупкой девушкой в белом, стоящей спиной к темному стволу дерева. Сюзан повела альтовую партию, Оливер подтягивал рокочущим басом. На слух Сюзан, выходило очень даже неплохо. А потом прибавился еще один голос – высокий и сладкий, как рулады квакши, тенор Прайси. Полный ансамбль! Довольные, они переглядывались, округлив глаза; сели теснее, придав округлость и голосам тоже. Прожив два тоскливых месяца, они пели, как поют пересмешники в майское воскресенье, и любили каждый звук, каждую ноту. После концовки, которую тянули долго, дружно расхохотались, хлопая в ладоши, хваля друг друга.

– Ну какие же мы молодцы! – воскликнула Сюзан. – Просто настоящие профессионалы! Хоть в ресторан наниматься, хоть концерты давать в отеле “Грейт вестерн”. Прайси, вы пели чудесно! Я и не знала, что вы такой голосистый. И вы, Фрэнк. У вас очень приятный тембр. И вы так верны в пении!

Полные дружбы и смеха, их глаза встретились. Она увидела, что ему хочется истолковать ее последнюю фразу расширенно. И почему нет? Он и правда верен. Ни она, ни Оливер не могли бы без него обойтись. Но в его мимолетном смеющемся взгляде было даже больше, и она приняла это тоже. Его восхищение взволновало ее, настроило на кокетливый лад – на нее часто так действовала приятная, нарядная компания. Она чувствовала, как разгораются щеки.

– Еще, еще! – воскликнула она. – Какие песни вы знаете, Прайси? Гимны? “Abide with Me”? “Ein Feste Burg”? “Turn Ye to Me”? “Drink to Me Only with Thine Eyes”[107]? Давайте всё споем, давайте петь всю ночь!

Они наполняли двор сладкозвучием – а тем временем солнце садилось, запад мерк, летучие мыши начинали простегивать темнеющий воздух. Пришел, как видно, час благодарности за избавление от того, что на них легло. И рядом сидел Прайси, сидел и пел вовсю без малейшего заикания, знал слова всех песен, даже тех, которые она считала чисто американскими. За один день он расцвел. Да, никаких сомнений, плохое время позади. Над вершинами гор ровным светом сияла большая белая Венера.

– Олли, и ты спой, – сказала она. – Ты ведь что‑то из этих песен знаешь. Спой, не бойся. Ты что, все еще палец изо рта не вынул?

– По-моему, он малость озяб, – сказал Оливер. – Его дрожь пробирает.

– Что же ты ему одеяло не вынес?

– Разве я мог прервать песню? – Он засмеялся и перегнулся через макушку Олли, чтобы заглянуть ему в лицо. – Холодно, малыш? Хочешь одеяло или уже спать? – Олли не отвечал. – Ого, – сказал его отец. – Да ты прямо трясешься. Не настолько тут холодно.

Сюзан, напрягшись, заподозрив недоброе, приподнялась и встала на колени.

– Может быть, на солнце перегрелся, он был весь розовый.

– Мне кажется, он шутки с нами шутит. Эй, старина, ладно тебе дрожать, как в тридцать градусов мороза.

Он поставил мальчика на ноги, повернул к себе и вгляделся в него в полутьме. Олли содрогнулся в отцовских руках, зубы клацнули. Еще до того, как Сюзан добралась до него и потрогала его холодное лицо, до того, как привела его в дом, зажгла лампу и увидела белые-белые пальцы и синие ногти, она все поняла. Приступ озноба, возврат старого милтонского проклятия. Несколько часов – и он будет пылать в жару, еще несколько часов – и будет весь мокрый от пота. И так неделями: озноб – жар – потливость, несколько обманчивых дней хорошего самочувствия, и снова озноб, и снова весь цикл, и с каждым циклом либо болезнь, либо больной делается слабей, пока она или он не истощится. И некому в Ледвилле его показать, кроме пьяницы врача, от которого она избавила Прайси.

10

Помню по моему детству, какой тяжелой нервозностью бабушка могла окружить болеющего. “Оставь ребенка в покое, – рычал на нее дедушка. – Дай ему отоспаться”. Это был его способ: лечь лицом к стенке и прикрутить свой обмен веществ, пока что‑то внутри не подскажет, что дело идет на лад и можно встать. Но бабушка реагировала на болезнь так же, как на свою бессонницу. Она никак не могла просто лечь и тихо лежать, пока не уснет. Всегда надо было что‑то еще поправить, что‑то последнее сделать для расслабления: стакан воды, немножко соды для желудка, сменить наволочку, убрать щелку в жалюзи, проверить печку и входную дверь. Пока она готовилась ко сну, уже приходило время вставать.

То же самое с болезнью. Ее прохладная рука день и ночь ложилась на горячий лоб страдания. Она будила тебя, чтобы посмотреть, не нужно ли тебе еще что‑нибудь для полного удобства. Она слушала твое дыхание, вглядывалась в твои затуманенные глаза и обложенный язык, вздыхала, прищелкивала языком, шептала что‑то, неохотно оставляла тебя одного и возвращалась раньше, чем ты успевал сомкнуть глаза. Китайский крестьянин, который выдергивал свой рис из земли, чтобы посмотреть, как он растет, был по сравнению с бабушкой расслабленным лентяем. Не понимаю, как мой папа остался жив после кори и ветрянки, не говоря уже о малярии. Не понимаю, как она осталась жива. За кризисную неделю она превращалась в проволочную скульптуру, чьи глаза она сама, с отвращением смотрясь в зеркало, уподобляла двум прожженным дыркам в одеяле.

На этот раз болезнь мучила Олли так яростно, его бил такой озноб, он так горел и так исходил потом, что она спала только урывками, задремывала сидя, когда считала, что Олли можно на полчаса оставить на Оливера или Фрэнка. Ей казалось, что они проглядят опасные признаки. Сам факт, что пришлось поручить им то, что она одна, пусть и вымотанная, пусть и с мутной головой, способна делать, пробуждал ее от беспокойного сна и гнал к больному мальчику прежде, чем она соображала, где находится.

Она едва замечала домашнюю повседневность. Кто‑то готовил, но кто – она, Оливер или Фрэнк, – Сюзан не могла бы сказать. Кто‑то увел тихого пугливого Прайси, и в минуту просветления она поняла, что его нет, но тут же забыла об этом, так и не спросив, где его поселили. Кто‑то привел немку, и раз в два-три дня она приходила стирать, потому что жар сбивали мокрыми простынями, при потливости нужны были полотенца, ночное белье меняли каждый день; но она едва замечала ее присутствие и медный бак на кухонной печи. Только сдергивала с веревки высушенное ветром, когда ей было нужно.

Как зажигательное стекло, она была сфокусирована на мальчике с большими глазами, который ужасал ее бледностью и кротостью, жалобил тонкостью шеи. Она часами сидела у его постели и смотрела на него, а когда он просыпался сам по себе, не дрожал, не горел и не потел, она уговаривала Оливера, который был против, перенести его в гамак, где он мог лежать, смотреть, что происходит, снова быть членом семьи и тешить ее надеждой на решающий перелом; но через несколько часов или через сутки приходилось вновь нести его в спальню со стучащими зубами и синими пальцами.

И так шесть недель. Все в ее жизни прекратилось, кроме заботы о больном. Она мало кого видела – даже если кто приходил, она едва его замечала, – и не было вечеров у камина, даже с Фрэнком и Прайси. За все это время она, похоже, не написала ни одного письма, кроме записки в издательство “Осгуд и компания” с отказом от договора на иллюстрации к роману мистера Хауэллса. Она отвергла предложение Оливера вызвать телеграммой на помощь одну из его гилфордских родственниц. Где бы они ее поместили? Она бы только мешала. Сюзан сама спала в гамаке, Оливер – на складной кровати, которую освободил Прайси.

Двигаться было некуда, кроме как вперед, и она двигалась вперед. Ей ни разу не пришло в голову поинтересоваться, как дела на руднике, она позабыла страх, от которого у нее раньше сводило живот всякий раз, когда Оливер уходил на работу вооруженный то ли как бандит, то ли как шериф. Вся ее забота была сейчас о том, когда он вернется, чтобы подменить ее или помочь с больным ребенком.

Только в августе пришла уверенность, что Олли поправляется. Три дня подряд не было симптомов, он сидел в гамаке и интересовался окружающим, ел кашу и сладкий крем, которыми она его кормила с ложечки, и у него, что ни утро, прибавлялось сил. И все‑таки она не могла расслабиться и уснуть как следует: а вдруг опять озноб, и никто не заметит, не завернет его в одеяло и мех, нагретые у огня?

Потом однажды Оливер принес от вежливого пьяницы врача, чьи услуги она отвергла, снотворный напиток. Она не хотела пить. Считала снотворное чем‑то аморальным. Что если она пристрастится? Сюзан предпочитала такому сомнительному средству бессонницу. Если Оливер пообещает разбудить ее через четыре часа, она сейчас ляжет и поспит, правда поспит. Если, когда он ее разбудит, все будет ладно, она поспит еще четыре часа. Вот и все, что ей нужно. Больше, чем на четыре часа подряд, она ему доверить ребенка не может. Оливер спит слишком хорошо, вот из‑за чего ей тревожно.

– Выпей без разговоров, – велел он ей. – Олли спит, с ним все в порядке. Не капризничай, тебе же не четыре года.

В конце концов, после колебаний, волнения, страхов, после того как она решалась, передумывала и слушала новые уговоры, она выпила и взглянула на него поверх чашки глазами самоубийцы, проглотившего мышьяк. Поцеловала спящего Олли так, будто уезжала в далекое путешествие, подоткнула в гамаке одеяло, коснулась рукой его прохладного лба и позволила наконец себя увести и уложить в кровать. Но через пару минут поднялась выложить все для гоголь-моголя с капелькой коньяка, который Олли надлежало дать для восстановления сил, как только проснется. Взяла с Оливера новые обещания, получила от него выговор и поцелуй, легла обратно, собрала волосы в косички и почувствовала разливающуюся слабость, как будто сонное питье начало переводить тело в жидкое состояние. Сморгнула слезу, стала что‑то говорить Оливеру, который сидел у кровати и смотрел на нее. Но не договорила – питье задуло ее, как свечу.

Проснулась – Оливер сидел на том же месте, и она подумала, что вздремнула лишь ненадолго. В голове стояла муть, язык был какой‑то плюшевый. Потом увидела, что окно не занавешено и за ним яркий свет. А ложилась вечером, было темно. Сейчас, получается, утро. О, хорошо! Прожужжал шмель, поползал по цветочкам на кретоновых занавесках и улетел. Оливер смотрел на нее с тихим довольством, смотрел долгим, запоминающим взглядом; она поняла, что он глядел на нее и раньше, пока она спала. Напрягшись, готовая вскочить, она села.

– Как он?

– Спит.

– Ты лоб ему трогал?

– Столько раз трогал, что едва череп ему до дыр не протер. Он не горячий, все хорошо.

– Гоголь-моголь ему давал?

– Три раза.

– Три раза! Который час?

– Два с чем‑то.

– Боже мой! Сколько же я проспала?

Он взглянул на часы.

– Примерно шестнадцать часов.

Она пришла в ужас.

– Что за зелье такое этот врач мне приготовил?

– Ровно то, что тебе надо. Тебе всякий раз это следует принимать, как дойдешь до такого состояния.

– О, нет, – сказала она. – Нет, так нельзя. – Оглушенно повернула голову и посмотрела в яркое окно, за которым коричневый холм поднимался к осинам с их подвижной и льющейся, будто вода, листвой. – Ты должен был меня разбудить. Из-за меня на рудник не пошел.

– Там Фрэнк. Да и нечего там делать, только ждать.

– А… – сочувственно протянула она. – Я совсем не уделяла внимания делам мужа. Что, до сих пор там ничего не распуталось?

– До сих пор не распуталось.

– Я все еще надеюсь, что вам попадется богатая руда.

– Этого не будет, если нам не дадут денег на разработку.

– А их не дадут, пока суд не вынесет решение по иску к вам.

– А он, может быть, три года будет решать.

Она протянула ему руку.

– Страшно жаль, что на тебя все это свалилось. А как Фрэнк? Он просто ангел, так помогал, а я ему хорошо если брошу на ходу “доброе утро” или “добрый вечер”. Надо пригласить его ужинать. Давай сегодня. И Уордов, и еще кого‑нибудь, устроим опять званый вечер.

– Хорошая мысль. Фрэнку понравится.

– И Прайси. Как он, кстати?

Оливер тем временем вытянул лезвие своего ножа и стал счищать с ладони мозоль. Теперь он поднял на Сюзан глаза, оставив голову опущенной, – посмотрел на нее поверх полумесяцев глазного белка таким взглядом – извиняющимся, стыдливым, злым, смущенным, – что она испугалась.

– Прайси нет, он уехал.

– Уехал? Куда?

– В Англию.

– Они его позвали?

– Нет. Я его отправил.

От слез, которые бессильно выступили у нее на глазах, он стал расплываться в своей выцветшей синей рубашке и синих тесных хлопковых брюках.

– Как же так, Оливер, почему?

– Почему? – Он сидел, выпятив челюсть. Сложил со щелчком нож, выпрямил ногу, чтобы засунуть его в тугой карман джинсов. – Почему, – повторил он, думая. Снова поднял глаза – в зрачках холодная ярость. Все, что было в его лице мягкого и добродушного, ожесточилось, сделалось грубым. – Почему! – сказал он в третий раз. – Потому что мы не могли за ним смотреть. Потому что он мешал.

Он передернул плечами и сжал губы – казалось, выражение ее лица бесит его. Она глядела на него сквозь слезы.

– Если хочешь спросить, – сказал он, – почему мы не брали его с собой на рудник, то отвечу: брали. Он вспомнил, он дрожал как собака, он перепугался до смерти. Я пробовал брать его с собой, когда ехал куда‑нибудь верхом, но он меня задерживал. Фрэнк попытался поселить его обратно в их лачугу, насобирал для него книг, где только можно. Казалось бы, для Прайси самое оно, но Фрэнк возвращался, а его нет, и приходилось искать его по всему Ледвиллу. Один раз в тюрьме нашелся – куда еще может Ледвилл определить такого, кто не в состоянии за собой смотреть? Он к нам хотел все это время. Я ему говорю: Олли болен, у Сюзан дел выше головы, места для тебя нет, тебе надо жить с Фрэнком. И где, по‑твоему, я его находил – не однажды, три или четыре раза? Он прятался около нас, чуть повыше, за отхожим местом моего родича Уорда, просто болтался там, как дворняжка, ждал куска, который ему за дверь выбросят. – Он смахнул что‑то несуществующее с тугих колен джинсов. – Думаешь, мне приятно было отправить его домой?

– Нет. Конечно, нет. – Она ничего не могла поделать со слезами бессилия, которые натекали и натекали ей в глаза. Они просачивались сквозь ресницы, сбегали по щекам, она их не вытирала. – Это просто… он же такой беспомощный. Будто котенка в мешок и к речке. Как он мог дорогу перенести?

– Фрэнк отвез его в Денвер, посадил на “Санта-Фе” и заплатил проводнику, чтобы присматривал за ним до Нью-Йорка. А я телеграфировал синдикату, чтобы кто‑нибудь его встретил и посадил на пароход, а его отцу передал по кабелю, чтобы встретил его в Саутгемптоне.

– Жалко, что ты мне не сказал, я бы хоть попрощалась с ним.

Холодный бешеный взгляд коснулся ее, задержался на секунду, перешел на окно.

– Я не думал, что тебе нужно еще и это.

– О, понимаю. Ты проявил заботу. Как… Когда Фрэнк прощался с ним в Денвере, как это было? Что Прайси сказал?

– Плакал, – ответил Оливер.

Он не хотел на нее смотреть – продолжал упрямо глядеть в окно. Она перевела взгляд мокрых глаз в ту же сторону. За окном сухой склон холма вспыхивал от слез и летнего солнца, свет играл на беспокойных листьях осин, трещали и прыгали кузнечики. В лесочке повторяла и повторяла свое “у-у” плачущая горлица. Слезу не успеешь сморгнуть, как наступит осень. Весна и половина лета пошли насмарку, уютное жилище у границы лесов, которым они похвалялись перед собой, стало местом невзгод.

Бесконечные гортанные причитания горлицы были обо всех, кому не повезло, обо всех невинных и неумелых, ее с Оливером не исключая, которые забрели в это суровое место и потерпели неудачу.

Словно прочтя ее мысли, Оливер сказал:

– Он так и так был лишний. Даже если бы его не избили, у него не вышло бы тут ничего.

– Все равно, – сказала она. – Все равно! Не будь синдикат таким бессердечным, он бы как‑нибудь ему помог. А он никак не помог, да? Кто оплатил ему дорогу?

– Я.

– И тебе не возместят.

– Тебе не безразлично?

– Безразлично. Но я ненавижу этот бездушный рудник, всех его хозяев, которым ничего не угрожает в тысячах миль отсюда, которым не важно, что люди гибнут или становятся калеками, лишь бы шли дивиденды.

– Они, кстати, не идут.

– И поделом этим черствым людям. Черствым и боязливым. Ты не хочешь выйти из игры?

Из него вырвался короткий смешок. Он посмотрел сначала в окно, потом на свои руки словно в поисках чего‑то, за что уцепиться взглядом.

– Начать с того – Фрэнку будет хуже некуда. Он десять лет готов тут торчать без оплаты и каждый день перестреливаться с этими людьми картечью, лишь бы не дать им выиграть.

– Ты о Фрэнке сейчас или о себе?

– Ладно, согласен, – сказал он. – Нежных чувств я к ним не питаю. И не люблю проигрывать.

– Тебе нужен отдых, вот что тебе нужно.

– И тебе.

– И Олли. Нам всем. Нехорошо тут было, Оливер. Хелен правду сказала. Здесь и трава не растет, и кошки не могут жить, и куры не несутся. Зря мы думали, что можно устроить себе дом на этой горе. Надо уезжать.

Он опять вытащил нож и стал копаться в своей мозолистой ладони. Между его большим и указательным пальцем она увидела желтое ороговевшее утолщение. Не имея денег, чтобы нанять рабочих, Оливер, Фрэнк и Джек Хилл ковырялись в породе, как заурядные рудокопы, в надежде добраться до чего‑то такого, что убедит Нью-Йорк вложить деньги и взять на себя обязательство. Осторожно, не глядя на нее, он спросил:

– Как ты посмотришь на Мексику?

– Как я посмотрю? – переспросила она с подозрением. – А что? Ты получил предложение?

– Не совсем. Но, думаю, могу получить.

– И где это? Опять на какой‑нибудь горе, как Ледвилл или Потоси?

Она увидела, как он нахмурил лоб. Он отвел глаза от окна и поглядел на нее ровным взглядом. Голова была поднята, поэтому зрачки не касались верхних век и под ними не было этих зловещих белых полумесяцев.

– Сю, – сказал он, – это моя профессия.

Она раскаялась. Ведь не хотела язвить.

– Я знаю. Скажи мне.

– Письмо мне пришло – неделю, две назад, не помню. Синдикат поставил крест на “Аделаиде” до окончания тяжбы. Нам просто сидеть тут и ждать. У них между тем есть опцион на один рудник в штате Мичоакан. И они спрашивают: может быть, раз такое дело, я его обследую?

– А потом?

– А потом мы бы обратно сюда – если “Аделаида” выиграет тяжбу.

– А как быть с Олли?

– Он с нами не сможет, в такую поездку его не возьмешь.

– Обратно в Милтон?

– В Милтон или в Гилфорд. В Милтоне он скорее будет дома, чем где‑нибудь еще.

– И надолго?

– Что именно?

– Ты сказал – обследовать. Долгая это будет поездка?

– Не знаю. Два месяца или, может быть, больше.

– И мне можно с тобой?

– Без тебя я и не поеду.

Она задумчиво протянула руку и накрыла его ладонь своей. Она видела, что он тщательно старается не давить на нее – не уговаривает, просто сообщает о возможности.

– Больно думать про Олли, – сказала она. – Едва поправился – если поправился.

Он молчал. Смотрел на нее.

– Интересно, смогу ли я получить от Томаса заказ на очерк, – сказала она. – В Мексике будет что нарисовать, этим она заманчива.

Он сидел неподвижно.

– Тут мы заплесневеем, если останемся, – сказала она. – Когда начнется суд, как ты думаешь?

– Зимой, не раньше. Может быть, весной.

– А держать тут оборону, если мы поедем, будет Фрэнк.

– Почему бы и нет?

– Если Томас закажет мне материал, там мы, наверно, больше заработаем, чем здесь. Олли можно оставить у мамы и Бесси, я знаю, что с ними ему лучше, чем со мной.

– Ты хочешь сказать: ты больше заработаешь, – промолвил Оливер, ровно глядя на нее.

– Оливер, ну что ты!

– Два вопроса. Ты готова его оставить? И хочешь ли ты ехать? Если на оба ответ “да”, я напишу Ферду. Он обязан мне платить в любом случае – останусь я или поеду. Я думаю, он не прочь занять меня какой-никакой работой.

Вновь издали подала печальный голос горлица, и ей совсем уж издалека ответила другая. Сюзан слабо усмехнулась, размягчая подернутые солью щеки.

– Оливер, давай поедем! Я все‑таки думаю, что сейчас утро. Прекрасное солнечное утро после плохой погоды. Хочется выскочить из постели и быть веселой и энергичной.

– Хорошо, – сказал Оливер. – Выскакивай из постели и будь веселой и энергичной. А я пойду в контору, посмотрю, что там Фрэнк делает, и, может быть, напишу письмо.

– А если я, со своей стороны, напишу Уолдо Дрейку? Это поможет?

– Не знаю. Поможет?

– Не исключено. Мы же старые знакомые.

Он посмотрел на нее. Пожал плечами.

– Ладно, пиши, если хочешь.

– Это не покажется… использованием связей?

– Думаю, покажется.

– И пусть! – воскликнула она. – Мне все равно.

Часть V

Мичоакан

1

Моя мама умерла, когда мне было два года, мой отец был молчаливый и трудный человек; меня растили дедушка и бабушка. И, по меркам Грасс-Вэлли, я был привилегированный мальчик, сын администратора на руднике “Зодиак” и внук генерального управляющего. Все дети, с которыми я играл, были из семей, работавших на мою семью.

Бабушка во всем уступала моему отцу, казалось – чуть ли не боится его. Безусловно, она признавала свою вину за немногословие, из‑за которого с ним тяжело было иметь дело, и, безусловно, видела во мне второй шанс воспитать идеального джентльмена. Грубые и опасные игры, спуски на свой страх и риск в старые шахты, дальние походы и поездки – с этим жизнь на Западе ее примирила, даже склонила к тому, чтобы это поощрять: пусть мальчик растет мужчиной. Но честность, правдивость, прямодушие, предупредительность, такт, чистота телесная и речевая, восприимчивость к поэзии и природе – за все это, считала бабушка, в ответе она лично. Ни в коем случае не суровая, она часто была настойчива. Она наставляла меня как будто исходя из собственного горького опыта, она задумчиво бдела на берегу моего детства, словно переживая нескончаемое сожаление на теннисоновский лад[108]. Мои отклонения от честности и прямодушия огорчали ее, казалось мне, несоразмерно проступку.

Иногда, принимая приятного ей гостя – Конрада Прагера или еще кого‑нибудь из старых, уже не очень твердых на ногах, друзей, – она, мне слышно было, щебетала на веранде или под перголой, давно уже разобранной, которая была частью прославленного дедушкиного розария. В этих случаях до меня порой доносился ее громкий смех – чистый, заливистый, словно у кокетливой девушки; и это меня удивляло, потому что в обществе моего отца, дедушки и моем она редко смеялась. Наставляя меня, особенно по моральной части, она обычно трясла меня за плечи, медленно и серьезно, и смотрела при этом мне в глаза. Она словно старалась усилием воли склонить меня к добродетели, напоминая Дэви Крокетта[109], который улыбкой сваливал с дерева енота. Я никогда, никогда, никогда не должен в своих поступках опускаться ниже себя. Она знала людей, которые опускались, и в результате выходила беда. Чтобы развить в себе самое ценное, к чему стоит стремиться в жизни, а именно самоуважение, и чтобы быть его достойным, нужно всегда руководствоваться благороднейшими из идеалов, выработанных человечеством за века.

Где‑то на заднем плане ее сознания маячил Томас Хадсон в сияющих доспехах. Его пример определял мою подготовку, как он определял подготовку моего отца. В некоторых отношениях бабушка с тех пор, как отправила моего несчастного испуганного двенадцатилетнего папашу из каньона Бойсе в Школу святого Павла, чтобы сделать из него восточного джентльмена, не научилась ничему. Когда пришло мое время, она с молчаливого папиного согласия послала меня туда же. Утонченность, как гемофилия, передается по женской линии, и она практически неизлечима.

Ребятня Грасс-Вэлли, далекая от утонченности, могла бы испортить маленькому джентльмену жизнь, если бы не два обстоятельства. Во-первых, теплые чувства нашего городка к моему дедушке и дань уважения, которую все в нем обязаны были платить моему отцу. Любого, кто бы ко мне прицепился из мальчишек, вздули бы из благоразумия, или из принципа, или из того и другого. Второе обстоятельство – особые возможности, которые благодаря мне открывались.

Например, дедушка мог взять нашу компанию в шахту, или он мог погрузить нас в открытый “хапмобайл”, который водил отец Эда Хокса, и мы, набившись туда, колесили по городку – этакие птички в открытом пироге из детского стишка. Он разрешал нам помогать ему в саду, где он возился с гибридами Бёрбанка и выводил свои собственные гибриды, а когда плоды поспевали, он не жмотничал. Многие вкусовые рецепторы в Грасс-Вэлли и Невада-Сити, притупленные впоследствии шестьюдесятью годами жирной картошки фри, кетчупа и бурбона, должны помнить, как мои, вкус теплых от солнца нектаринов и слив сацума в дальнем конце сада, где я сейчас проделываю свои тяжкие восемь отрезков на костылях.

Подобным же образом многие потолстевшие, уставшие, больные и всячески потрепанные жизнью мужчины и женщины городка должны помнить дни, когда Лайман Уорд, богатый пацан, приглашал их к себе играть в овец и волков среди сосен на трех дедушкиных акрах лужайки или в прятки в большом доме, в его пустом тогда уже крыле для прислуги с десятком темных чуланов и шкафов, с извилистой задней лестницей и узким коридором, чей скрипучий пол выдавал и прячущегося, и ищущего. А потом сэндвичи, лимонад, мороженое и пирог, все это готовил повар-китаец и подавала служанка-ирландка, и юные варвары, потные от игры и резко усмиренные, сидели чинно, как маленькие леди и джентльмены, и косили глаза на хозяйку – бабушка в длинном платье со стоячим воротником (она была чувствительна к тому, что возраст делает с дамской шеей), с неизменной челкой и греческим пучком из редеющих волос проходила по лакированному полу коридора или по медвежьим шкурам библиотеки, а под конец стояла в дверях и принуждала всех к рукопожатию и к пробормотанному “спасибо, до свидания”, давая им первые в жизни уроки хороших манер.

Мой отец, даром что в Айдахо у него была гувернантка, поехал в Школу святого Павла плохо подготовленным, поехал второсортным западным мальчишкой. Бабушка твердо решила, что со мной это не повторится, и, выйдя из трудового возраста и располагая временем, занялась моим образованием лично. Она читала мне стихи, читала мне Скотта, Киплинга и Купера, читала мне Эмерсона, читала мне Томаса Хадсона. Она слушала, как я декламирую заданное учить наизусть, помогала мне с сочинениями и арифметикой. Мало того – домашнюю работу я сдавал в аккуратных голубых тетрадочках, и многое там было проиллюстрировано Сюзан Берлинг-Уорд. Быстрые маленькие виньетки, украшавшие поля моих сочинений и арифметических упражнений, были, казалось, нанесены легкими взмахами птичьего крылышка. Они восхищали учителей, которые прикалывали мои работы к школьным доскам и говорили всему классу, что Лайману очень-очень повезло с такой даровитой бабушкой.

Я охотно принимал ее помощь, потому что благодаря ей меня хвалили, но весьма смутно понимал, кто она была и чем занималась. Корешки ее книг в библиотеке меня не соблазняли, и не помню, чтобы я в юности прочел хоть один из ее романов. Кроме нескольких детских рассказов, с тем, что она написала, я познакомился лишь спустя годы после ее смерти, и я мало что видел из нарисованного ею, потому что большей частью оно погребено в публиковавших ее журналах. Я бы удивился, если бы услышал, что кто‑то считает ее знаменитой.

Но помню день, когда я вернулся из школы и сказал ей, что мне надо написать про Мексику – как там люди живут, или что‑нибудь про мексиканских героев, или про Кортеса и Монтесуму, или про какой‑нибудь эпизод Мексиканской войны.

Она отложила письмо, которое писала, и повернулась в своем кресле.

– Мексика! Ты проходишь Мексику, душа моя?

Да, ответил я, и мне надо написать эту работу. Я думал взять, может быть, Чапультепек, где погибли юные кадеты, сражаясь с американской армией. Где у нас все эти старые номера “Нэшнл джиогрэфик”?

– Я велела Элис их на чердак отправить. – Она подняла руку и, отцепляя очки, выпутала заушники из прически. Ее глаза, мне показалось, странно плавали; она улыбалась и улыбалась. – А ты знаешь, душа моя, что ты мексиканцем мог быть?

Как это? Непонятно.

– Давным-давно мы думали, что, может быть, там поселимся. В Мичоакане. Если бы это случилось, твой папа вырос бы там и, наверно, женился бы на мексиканке, и ты, душа моя, был бы мексиканцем – ну, наполовину.

Я не знал, как мне истолковать ее улыбку; я чувствовал, что бабушка устремлена к чему‑то поучительному. Она отвела от меня взгляд и посмотрела в коридор, где по блестящему темному полу изысканно и чисто пролегла полоса света.

– Совсем-совсем иначе все могло обернуться! – сказала она, закрыла на секунду свои чувствительные к свету глаза и вновь их открыла, все еще улыбаясь. – Я бы рада была остаться. Я полюбила Мексику, я безумно хотела там поселиться. Я до того пять лет замужней жизни большей частью обитала в поселках при рудниках. Мексика была мой Париж и мой Рим.

Я спросил, почему же тогда она не осталась, и она ответила туманно. Мол, не вышло. Но продолжала на меня смотреть, как будто я вдруг стал представлять огромный интерес.

– А теперь ты, душа моя, изучаешь Мексику! Хочешь посмотреть, что я писала и рисовала, когда изучала ее? Началось с одного очерка, но получилось три.

И она повела меня сюда, наверх, в эту комнату, и из старого деревянного футляра для журналов извлекла три номера “Сенчури” за 1881 год. Вот они передо мной на столе. Я только что их перечитывал.

Мальчиком, оказываясь в этом кабинете, я всякий раз испытывал почтение: тут меня окружали старые, ценные и лично для бабушки очень дорогие вещи. Она наполняла комнату своим ароматом, как саше с розовыми лепестками ароматизировали ее платочки. Комната с тех пор не сильно изменилась. Револьвер, шпоры и нож висят, где висели, свет все так же колеблется в слуховом окне, проходя сквозь сосны и глицинию. Тогда здесь обычно стоял мольберт с акварелью, прикрепленной бельевыми прищепками; сейчас его нет, и портрет маслом Сюзан Берлинг-Уорд, задумчивой, опустившей глаза, который я перевесил сюда из библиотеки, – не замена живому бабушкиному лицу, но, читая сегодня утром ее очерки, я словно вернулся в свое отрочество, когда мы с ней замышляли письменную работу “Поездка моей бабушки в Мексику в 1880 году”, которую я потом подал с вырезанными из старых номеров “Сенчури” ксилографическими иллюстрациями.

Ее путевые очерки читаются лучше, чем я ожидал: это живая, восприимчивая проза, насыщенная картинами. Гравюры на дереве очень хороши, на уровне лучших ее вещей. Из-за наших ножниц часть текста и иллюстраций пропала, но и по остальному отчетливо ощущается, с каким волнением она работала.

Я помню, или мне так кажется, волнение, которым наполнилась она вся – лицо, склоненная фигура, изящные старческие ладони, – когда мы возвращали из небытия эти ее рисунки сорокалетней давности. Она щебетала, объясняя мне то и это. Самим разговором она возбуждала себя, она вспоминала испанские слова, забытые десятилетия назад, она смеялась заливистым смехом, который обычно берегла для старых друзей – для тех, с кем ей было легко. Она слишком себя взвинтила – недалеко было до истерики, до душевной и физической боли. Началось с неудержимого смеха, а кончилось слезами.

Ее Париж и ее Рим, лучшее время ее жизни, упущенная возможность, о которой она, похоже, сожалела сильней, чем о всех прочих упущенных возможностях. В том, что она намного выше Огасты как художница, она никогда себе не признавалась и, услышав такое, возражала бы яростно, всю жизнь поддерживая иллюзию, будто ее подруга – носительница высшей Гениальности; но возможности, которыми располагала Огаста, чтобы путешествовать и набираться впечатлений, бабушке, конечно, пошли бы на пользу, и она не могла им слегка не завидовать. Вполне вероятно, в ней таилось ощущение, которое она подавляла как Недостойное, что, выйдя за Оливера Уорда, она погубила свой шанс быть чем‑то большим, нежели коммерческий иллюстратор, которым она себя выставляла. Это чувство, должно быть, росло с ростом ощущаемых ею собственных сил.

Эмансипация женщин пришла позднее, и сама бабушка была эмансипирована только частично. Женщин, способных подать ей пример литературной карьеры, было немало, но почти никто, кроме разве Мэри Кассат[110], с которой она, судя по всему, никогда не встречалась, не мог послужить для нее образцом художницы. Побуждение и дар были налицо, но не хватало воодушевляющих примеров и благоприятных возможностей. Признанная лишь наполовину, в бабушке жила этакая Изабел Арчер[111] – свежая, независимая, предприимчивая душа, лишенная пуританства вопреки культу утонченности. Под слоями квакерской скромности и снобистских условностей виднеется амбициозный женский характер. Легкая ножка годилась не только для танцев, ясные глаза – не только для кокетства, женственность – не только для немого подчинения мужу и домашнему очагу.

Ей никогда не приходило в голову бунтовать против условностей времени и места, и поэтому, думаю, они никогда ее не сковывали. Не были ей знакомы и наказания, которым подвержена утонченная женщина: неврастения, нервные срывы. Но устремления свои, дававшие ей цель, и дарования, помогавшие наполнить неудовлетворительную в других отношениях жизнь, она никогда вполне не осознавала и не развила до конца. То, что она ни разу не покидала Североамериканский континент и большую часть жизни провела в дальних его углах, было препятствием, которое она поневоле ощущала. Однажды она отказалась от заказа на иллюстрации к роману Ф. Мэриона Кроуфорда, потому что, по ее словам, не знала даже, на каких стульях сидят в роскошных европейских домах и палаццо, где происходит действие книги. Все, что рисовала, она могла наполнить своим особым чувством, но рисовать могла только то, что видела.

Да, Мексика и правда была ее Парижем и Римом, ее большим европейским туром, ее единственным знакомством со старинными и экзотическими цивилизациями, к которым она, питая невинную и характерную для девятнадцатого века слабость к местному колориту, была неравнодушна. Наконец‑то она двигалась не от цивилизации, а к ней, и, благодаря желанию синдиката выставить презентабельный фасад, она плыла первым классом. В ее багаже были двадцать четыре выбеленные доски, второпях приготовленные в редакции “Сенчури”, а в ее складном саквояже лежала телеграмма из Женевы от Томаса, подтверждавшая заказ, вместе с которым она получила две дюжины длинностебельчатых роз.

На взгляд Сюзан, порты на островах, куда они ненадолго заходили, плывя к югу, были невыносимо живописны. Их покрывала патина романтических эпох, их крепости обороняли морские подходы к континенту, когда ее родина на Гудзоне еще ничего не изведала, кроме дикарских танцев. Она скупилась на сон, бодрствовала допоздна, чтобы смотреть на огни и слушать звуки, долетавшие с берега, чтобы видеть, как заходит за пальмы луна; она вставала до восхода солнца, чтобы глядеть на светлеющее благоуханное открытое море. Как молодожены, совершающие круиз в медовый месяц, они с Оливером танцевали, обедали, ужинали, пили шампанское за капитанским столом, прислушивались к любовным песням, которые пели по‑испански кубинцы в третьем классе, просидели однажды половину лунной ночи, слушая, как молодой шведский инженер, направлявшийся в Мексику на строительство железной дороги, фантастически декламировал в оригинале “Сагу о Фритьофе”.

Она увидела в нем сходство с собой и Оливером; ей понравилось, что он взял с собой в чужеродную культуру свою традицию. Особую свою восприимчивость к этим стихам она объяснила викингами у Лонгфелло и Бойесена, которых рисовала для Томаса, и, когда легла в ту ночь в постель, перебрала свой собственный несколько разрозненный культурный багаж и дала себе слово крепко за него держаться, чем бы ни соблазняла ее Мексика. Одной из милых черт Америки девятнадцатого века был ее культурный патриотизм – не джингоизм, просто патриотизм, ощущение, что сколь бы ни были хороши другие страны, сколь бы ни были они красочны, полны экзотики и утонченности, нет места такого же правильного в конечном счете, такого же морально доброкачественного, внушающего такие же надежды на будущее, как США.

После пяти дней плавания поднялись утром на палубу и увидели розовую от солнца снежную вершину, воспарившую на белой перине облака: Орисаба. Немного погодя пароход вошел в гавань Веракруса, и Мексика предстала перед Сюзан Уорд, словно явилась из лампы Аладдина, – ничего общего с фальшивыми фасадами, яловыми сапогами, болтающимися жилетками и тяжкими разочарованиями Ледвилла. Мексика была волшебной интерлюдией между главой, полной поражений, и неперевернутой страницей.

Мой дедушка, для которого защита дам всегда была на первом месте, сговорился со шведским инженером, чтобы занять для приличных пассажиров все места в вагоне первого класса до Мехико, но в дилижансе из Мехико в Морелию у него такой возможности не было. Четыре дня просидели втиснутые в старую конкордскую карету с шестью другими пассажирами; никто из них не говорил по‑английски, но все оказались учтивыми до мучительности. В своем первом очерке бабушка сухо замечает, что близость между едущими стремительно зрела благодаря тому, что их часто кидало друг на друга. Возница, предтеча всех нынешних мексиканских водителей автобусов, был из любителей ускоряться в городках, перед станциями, после станций, на поворотах, на крутых спусках и на ухабистых участках. Подле него на ящике сидел mozo[112] с кожаным мешочком, полным камней, и подбадривал, когда надо, головных мулов. Спереди, сзади и с боков, защищая дилижанс от бандитов, ехали всадники из guardia civil[113] в серых мундирах, вооруженные карабинами и шпагами, и в промежутках между рывками, на которые они реагировали, как охотничьи собаки на вид и запах ружья, дремали в седлах, или разглядывали дам в дилижансе, или пели сами себе нескончаемые corridos, импровизированные песни – частью баллады, частью газетные сообщения, частью фантазии об исполнении желаний.

Если они разглядывали дам, то одна дама разглядывала их. Она видела все и многое из всего зарисовала; ее альбомами, если бы они сохранились, я бы дорожил. Я знаю только, что ими восхищался Томас Хадсон и что их хвалили Уинслоу Хомер и Джозеф Пеннел[114]. Даже тем двум дюжинам ксилографий, что родились из альбомов, присущи огромное разнообразие и живость: вот Толука, чей силуэт сохранился с шестнадцатого века, с ее колокольнями, плоскими крышами, черепичными куполами и кипарисами; вот индейские хижины, перед которыми женщины выложили на полотенцах, придавив их камнями, пульке[115], тортильи[116] и фрукты для подкрепления путников; вот вьючные мулы и ослики, похожие на тех, что она рисовала в Нью-Альмадене; вот повозки со сплошными деревянными колесами, запряженные волами; вот индейцы в сандалиях, гнущиеся под стофунтовыми мешками с camotes[117], или под башнями из глиняной посуды в веревочной обвязке, или под тюками циновок; вот стада черных свиней, их гонят свинопасы в накидках из сухих кукурузных листьев, по виду и шелесту – прямо‑таки ходячие кукурузные снопы. Шатко бредя темным вечером в одну из гостиниц с их голыми комнатами, она каким‑то образом сумела задержаться и набросать аркады и дворики. Поднявшись в три, стояла в полной темноте в арочной галерее на втором этаже, дожидаясь, чтобы внизу начали выводить и запрягать мулов при свете факелов из сизалевого каната, обмокнутого в смолу.

Она была не один сплошной глаз, но и сердце, и порой они враждовали. Терпеливые индейские женщины, несущие младенцев, подвешенных в rebozos[118], мужчины, сгибающиеся под тяжестью ноши, казалось ей, ждали, чтобы в них вдохнули душу. Собор, возвышающийся над скоплением хижин, ранчо, чей каменный водопровод соперничал с большим севильским акведуком, рождали в ней стыд за собственное наслаждение живописностью, стоившей невыносимых трудов. В Мараватио она видела бой быков и испытала отвращение, но наброски все равно сделала.

В два часа ночи, после двадцати трех часов дороги, они прогрохотали по тихим улицам Морелии, миновали, как она услышала от спутников, парк Сан-Педро и въехали во двор отеля “Мичоакан”. Вышел сонный mozo и увел мулов, в дверях улыбалась сонная горничная, а в вестибюле их встретил высокий мужчина в американском деловом костюме и подал им визитную карточку: дон Густаво Валькенхорст. По-английски с немецким акцентом и испанскими оборотами, выражением бледных, немного навыкате, глаз словно предлагая им обратить внимание, как хорош он в роли гранда-космополита, который дома где угодно и с кем угодно, он сказал, что ждал их только чтобы поздороваться и не будет навязывать им свое общество, когда они – особенно сеньора – так утомлены. Он взял на себя смелость заказать для них номер и легкий ужин. Завтра, когда они отдохнут, он, если они не против, их посетит. Он и домоправительница, сестра его дорогой покойной супруги, сочтут за честь, если сеньор и сеньора Уорд станут на время их пребывания здесь гостями у них в жилище – в Каса[119] Валькенхорст. А теперь, с их позволения, он удалится. До завтра. Спокойной ночи. Он надеется, что номер их удовлетворит. Он особо позаботился о том, чтобы они получили лучшее из имеющегося в этом плохоньком отеле.

Он ушел, водрузив шляпу на напомаженную голову. Горничная отвела Оливера и Сюзан, у которой плыла голова и подкашивались ноги от усталости, в обширный номер с плиточным полом и кроватью о четырех столбиках, богатством резьбы похожей на алтарь. Mozo принес их вещи, горничная принесла заказанный доном Густаво легкий ужин: холодную курицу, холодную ветчину, хлеб, сыр, клубнику, лепешки с соусом гуакамоле, апельсины, крохотные бананы, пиво “Пуэбла” и охлажденную бутылку французского белого. Они жадно принялись за еду, глупо улыбаясь друг другу и вытягивая шеи, чтобы оглядеть углы огромной комнаты. Сквозь открытую дверь балкона на них мягко дышала ночь.

– Ну, зэньора Уорд, – сказал Оливер. – Вы, мнэ стаёт-тся, прит-томились.

– Я полумертвая.

Она сбросила туфли, и ее ступни в чулках чувственно скользили по прохладным плиткам. Комната, еда, тайные мягкие дуновения с балкона – все это давало такую прохладу, такое изобилие после скрипучего, тряского, пыльного, жаркого дилижанса, что она прослезилась от счастья. Бокал вина ударил ей в голову. Полураздетая, она опустилась на кровать, прислонилась к валику и подушке и позволила Оливеру очистить ей апельсин и налить еще вина. Ножка бокала в ее пальцах выглядела хрупкой, как соломинка; в вине, мигая, колыхались свечи.

– Но боже мой, как непохоже на Ледвилл! – сказала она.

– Да, пожалуй. Хочешь тут остаться, или примем предложение нашего напыщенного друга дона Густаво?

– Как мы можем отказаться? Пусть он и напыщенный, но такой учтивый, правда? И все они. Даже индианка, когда подает тебе тортилью на ладони, словно движение в танце совершает. И голоса у всех такие мягкие. Они как будто родились с хорошими манерами.

Чуть позже вышли на балкон и оглядели безмолвный город. От двух фонарей на грубые камни улицы ложился лимонный свет и падала тень. За темными деревьями призрачно угадывались колокольни. На одной из них огромный колокол проговорил однократно – звук весомостью и отдельностью напомнил каплю, падающую с отягощенного листа. Звук накопился в тишине и раздался вторично, накопился снова, и колокол проговорил в третий раз.

Слегка подрагивая, Сюзан прижалась к Оливеру, он обнял ее одной рукой.

– Господи! – воскликнула она. – Я нигде, нигде до сих пор не бывала!

2

Во сне она шла в какой‑то многолюдной процессии с хоругвями и ликами святых по улицам, гудевшим от колокольной бронзы; проснулась с ощущением, что замирающий звук от церковной башни на площади Мучеников еще дрожит в комнате и отдается негромкими волнами во внутреннем дворе Каса Валькенхорст. Словно услыхав охотничий клич, два молодых бладхаунда на цепи проснулись во дворе и подали голоса, побежавшие у нее по спине мурашками. Мигом со своей галереи над наружным двором резко и воинственно отозвались бойцовые петухи дона Густаво, а когда они умолкли, послышалось воркование голубей, мягко и весомо, словно помет, падающее с высоких козырьков над окнами. По другую сторону, приглушенные спущенными жалюзи, на площади потихоньку нарастали малозамечаемые дневные шумы.

Рядом с ней, глубоко зарывшись лицом в шершавый лен наволочки, спал Оливер. Она выскользнула из кровати, накинула пеньюар и осторожно, не скрипнув дверью, вышла в corredor посмотреть, как пробуждается Каса Валькенхорст.

Corredor представлял собой арочную галерею, целиком опоясывавшую двор по второму этажу. В него выходило двадцать комнат, но открыта сейчас была только ее дверь. Сквозь увитые виноградной листвой арки она поглядела вниз, во двор с колоннами, как в церковной крипте, чистый в сером утреннем свете и пустой – только собаки, вздымаясь и дергая цепи, бурно приветствовали что‑то под Сюзан, где была конюшня. За воротами на задний двор она видела угол освещенного солнцем корраля, каменный резервуар для воды и бамбук, чьи заостренные листья отбрасывали на каменное покрытие двора колеблющиеся тени. Солнце остро вдавалось в главный двор через ворота рассветным треугольником.

Теперь под ней показался Исавель, возница, он друг за дружкой вывел из конюшни двух белых мулов и трех лошадей. Подковы зацокали по камням двора, собаки вскинулись на задние лапы и налегли, задыхаясь, на ошейники. Уши их свисали по бокам от печальных морд, хвосты бушевали. Исавель провел всю цепочку мимо них через ворота под резкое раннее солнце, и животные, столпившись у резервуара, начали окунать в него носы и втягивать воду. Пока они пили, Исавель вернулся и спустил собак с цепей; низко опустив морды, они принялись ходить по двору и порой орошали то колонну, то угол. Затем Исавель сел на бортик резервуара и закурил сигарету под рябью теней от бамбуковых листьев, но, когда она подумала про блокнот, он уже встал и повел лошадей и мулов обратно через двор, и они скрылись из виду под ней.

Потом воздух стал полон крыльев – это слетели вниз из солнечной синевы, как ангелы на картине, голуби, и она увидела старого Асенсиона – черные брюки, белая куртка, алый шарф через плечо, – рассыпающего зерно в кухонном углу двора. Голуби начали клевать, а он с трудом поднялся по лестнице, неся на плече тяжелый водяной кувшин; шаркая сандалиями, стал обходить corredor, наливая в каждую цветочную кадку кварту-другую воды. Дойдя до угла напротив Сюзан, снял колпак с клетки попугая, и тот, словно его ударило током, завопил: Enrique, mi alma![120]Enrique, mi alma! Асенсион полил последнюю кадку, поставил кувшин, взял в углу веник и, подметая corredor, двинулся прочь задом наперед по его дальней стороне.

Во дворе к бладхаундам примкнул белый пудель. Из кухни вышла служанка Соледад и щедро плеснула на камни водой. Собаки расхаживали с мокрыми лапами и лакали воду из лужиц. Потом из другой двери выскочила Энрикета, десятилетняя дочь дона Густаво, и обняла пуделя, крича: Enrique, mi alma! Попугай у нее над головой подхватил убийственно похожим голосом: Enrique, mi alma! Enrique, mi alma! – а затем заговорщически пробормотал: Buenos días. Buenos días.

Не видимая никем, Сюзан стояла в своей арке и смотрела, как оживает двор: бладхаунды, пудель, Соледад, Энрикета, старый Асенсион, а теперь и кухарка, тощая, как змея, со сварливой, уязвленной складкой меж придирчивых глаз и склонностью к яростным, не допускающим возражений жестам. Напротив Сюзан отворилась дверь, и, поправляя шаль на не вполне причесанной голове, вышла Эмелита, свояченица и домоправительница дона Густаво. Она дважды резко хлопнула в ладоши. Энрикета шмыгнула из двора в дом, молодая Соледад перестала возиться с собаками и задрала голову. Мягкий поток испанской речи излился на нее; она кивнула и вошла в дверь. Поворачиваясь, чтобы вернуться к себе, Эмелита заметила Сюзан, которая смотрела на нее из‑под виноградных листьев. Сладкая, смущенная улыбка прошла по лицу Эмелиты и оставила на нем виноватое выражение. Ее пальцы затрепетали в неповторимо мексиканском, секретном женском приветствии, которое Сюзан во время paseo[121] мельком замечала в экипажах и на балконах. Потом и она ушла. Один из бладхаундов кинулся на клюющих голубей и разогнал их. Сюзан отступила в полутьму спальни, защищенной от света спущенными жалюзи, и увидела, что Оливер вольно потягивается в широкой постели.

– Я без ума от того, как пробуждается Каса Валькенхорст, – сказала она.

– Прусская деловитость или испанский порядок? – спросил Оливер. – Кто задает тон, дон Густаво или Эмелита?

– Конечно, Эмелита! Она абсолютно безупречная домоправительница. Отдала себя в рабство этому немцу – потому только, что он дал обет безбрачия, когда его жена умерла. Он так гордится этим обетом, но без Эмелиты не смог бы его исполнять.

– Мне казалось, ты считаешь его чрезвычайно учтивым.

– Он проявляет учтивость и смотрит на себя при этом. С восхищением.

– Могу переселиться с тобой обратно в отель.

– Только попробуй! Я в восторге от Эмелиты. Такие лица бывают только у людей, посвятивших себя другим. Она напоминает мне Бесси. И какая домоправительница, боже ты мой! Она показывала мне вчера бельевую. Десятки, десятки и десятки льняных простынь, наволочек и чехлов для валиков вот как этот, ткань грубая, как парусина, но от многих стирок стала словно бархат. Полки и полки всего. Будь я сама подлинная домохозяйка, я бы встала на колени. Это святилище.

– Ты бы видела, какая у них седельная! Там музейные вещи. На каждом седле столько серебра, что лошадь и пяти миль не одолеет, умается.

– Вот эта часть мне не нравится, – сказала Сюзан и села на кровать. – Слишком напоказ. И эти их трензели с лопатками, и эти большие жестокие шпоры. Но дом – другое дело, тут все изящно и цивилизованно. И по утрам они просыпаются от колоколов.

Оливер зевал и размягченно улыбался.

– Когда синдикат лапу на здешние дела наложит, – сказал он, – у нас будут свои порядки. Все по гудку. Будем начальствовать, как Ларри Кендалл. Сплошные гудки, никаких сиест, пульке покупать только в лавке компании.

– Ты заставляешь меня желать, чтобы рудник оказался никчемным. Как все выглядит? О чем ты так поздно разговаривал? С кем?

– Отвечаю по порядку. На бумаге и по образцам все выглядит как надо. Некто Крепс спустился туда полгода назад, исследовал разлом и считает, что знает, куда пошла жила, когда она истощилась у испанцев. Валькенхорст и Гутьеррес, руководствуясь его картой, вырыли шахту. От меня ждут, чтобы я сказал, попали они в жилу или нет. Вопрос номер два: я об этом и разговаривал, о руднике. Вопрос номер три: с доном Густаво, с доном Педро Гутьерресом и с нашим заклятым врагом Симпсоном.

– Почему он заклятый враг?

– Его начальники послали его, чтобы посмотрел и написал свой отчет, независимый.

– Это же оскорбительно.

– Почему? – Он слегка развеселился. – Я человек синдиката. Естественно, я напишу отчет, который будет устраивать синдикат. Поэтому патроны Симпсона отправили его, чтобы сообщил им правду.

– Послушать тебя – ты такой же циник, как Анри Жанен. Значит, и те и другие желают услышать, что это богатый рудник?

– Безусловно. Но Валькенхорст и Гутьеррес хотят, чтобы он был богатым прямо сейчас, с гарантией, потому что тогда синдикат реализует опцион и начнет платить отчисления. Синдикат хочет, чтобы он выглядел богатым, каков бы он ни был на самом деле, потому что тогда будет возможность задорого продать опцион патронам Симпсона. Но если рудник действительно богатый, Ферд реализует опцион и будет разрабатывать его сам. А начальники Симпсона предпочли бы, чтобы Симпсон распознал там богатство, которого Валькенхорст, Гутьеррес и я не увидели бы, и тогда они смогут перекупить опцион задешево и обогатиться позже.

– И что ты напишешь в отчете?

– Я же еще не видел рудника.

– А что Симпсон думает?

– Что бы он ни думал, он вряд ли станет со мной делиться.

– А ты с ним поделишься?

– Вряд ли.

Она встала и подошла к окну. В щель жалюзи посмотрела вниз на площадь Мучеников. Нищие, которые целыми днями сидели в нишах под памятником Морелосу, уже были на месте. Женщины торопились в собор, и его колокол как раз опять прогудел над солнечной площадью. Девушка с широкой плоской корзиной цветов на голове, сама будто цветок, будто кивающий подсолнечник на изящном стебле, перешла улицу и остановилась, покачиваясь и держа равновесие, чтобы покупатель смог выбрать себе что‑то из корзины.

Когда Сюзан повернулась, Оливер смотрел на нее все с тем же расслабленным, созерцательным весельем во взгляде. Его пальцы были сцеплены на затылке, в вырезе рубашки виднелась поросшая волосами грудь. После истощающего Ледвилла он набрал прежний вес, выглядел отдохнувшим и уверенным в себе. Тут, в Мексике, она не раз обращала внимание, что его выделяет светлая шевелюра. Куда больше, чем темноволосый и худой дон Густаво, он казался капиталистом, вторгшимся с Севера.

– Нас опять ждет вражда и судебные тяжбы? – спросила она.

– Почему? – удивился он. – Мое дело – обследовать и написать отчет.

– Выглядит так, что могут начаться споры, суды, показания и тому подобное.

– Значит, я ввел тебя в заблуждение. Все очень мирно.

– Я рада. Ненавижу это. Пугает. – Ей слышно было, как Асенсион метет corredor, минуя их дверь. – Вся эта алчная борьба за права, владения и границы. Хочется, чтобы в этой поездке и дальше все было безупречно.

– И дальше.

– Да. А ты не думаешь, что пока у нас так и было?

– Похоже.

– Похоже! Не похоже, а точно.

– Похоже, точно.

Его рука поймала край ее сорочки, когда она проходила мимо, и он притянул ее к себе, чтобы поцеловать голую спину над тесемками корсета.

– Если рудник окажется какой надо, – спросил он, – как ты посмотришь на то, чтобы мы потом сюда приехали и я им управлял?

Она повернулась, не опуская рук, поднятых к волосам.

– Это возможно?

– Симпсон вчера вечером выдвинул такую идею.

– Наш заклятый враг?

– Он не враг. Мы о многом думаем одинаково. Он сказал, он бы меня рекомендовал.

– Ты согласишься, если предложат?

– А ты?

– Боже мой, я даже и не думала ни о чем таком.

– Ты бы хозяйничала во дворце, подобном Каса Валькенхорст.

– Я должна подумать. А Олли?

– Вырастет бравым charro[122]. Надо будет взять ему в учительницы кого‑нибудь вроде Энрикеты. Мне думается, ему тут понравится.

– Я вижу, ты хочешь.

– Не знаю. Может ведь и не выйти ничего. Но если выйдет, это будет избавление от напастей Ледвилла. Конечно, не ближний свет, почти такая же даль, как Потоси.

– Но железная дорога придет.

– Через два года самое раннее. А до этого твоим обществом будут дон Густаво, декламирующий свои испанские стихи, озаглавленные “Yo”[123], Гутьерресы, еще несколько таких же семей и, может быть, время от времени какой‑нибудь американский, шотландский или шведский инженер. Помнишь Нью-Альмаден?

– Зато здесь ты будешь главным. Никакого Кендалла над тобой. Ты сможешь управлять рудником гуманно. И тут ведь цивилизованно, грубости совсем нет. И в Нью-Альмадене не было никого подобного Эмелите.

Она вновь подошла к окну. На этот раз увидела экипаж, запряженный двумя белыми мулами, с Исавелем на козлах; он выехал из ворот и направился к собору. Сквозь закрытые окна можно было разглядеть две черные фигуры, похожие на ворон, – вероятно, Эмелита и Энрикета. Странность нахлынула на нее мурашками. А если я тоже…

– Это только возможность, – сказал Оливер ей в спину. – Ставку на это делать не стоит. Но если там настоящий рудник, то либо его купят начальники Симпсона, либо его решит разрабатывать синдикат. В том и в другом случае мне могут предложить эту должность. Даже не просто могут – почти наверняка предложат. Так что осматривайся, пока я буду в отъезде. Подумай, хочется ли тебе тут жить.

3

Резной камень мавританских арок, которые шли поясом над внутренним двором Каса Гутьеррес, был подобен плетеному канату и казался таким же мягким. Лестница не имела в Морелии себе равных. Дамы позировали Сюзан над верхней ступенькой, чернея на фоне розового камня, смиренные, улыбающиеся, с бледными и мягкими, как у монахинь, лицами. Но когда внизу во множестве застучали копыта, когда mozos стали выводить во двор лошадей и мулов, рисовальщица перевернула страницу альбома и, теснясь вместе с другими, подошла к балюстраде.

И вновь ее поразило несходство с Ледвиллом. Там, когда Оливер и Фрэнк ехали обследовать очередной рудник, их одежда была простой вельвет и оленья кожа, на головах потрепанные фетровые шляпы. Под ними скрипели пятидесятидолларовые уитменовские седла, в поводу они вели вьючную лошадь со скатками постелей, банками консервированной фасоли, шматом бекона, сковородкой, парой буханок хлеба, киркой, лопатой и кайлом геолога. Брезент, покрывавший поклажу днем, защищал их от непогоды ночью.

Тут всё было иначе, всё внизу, кроме Оливера, было ей в новинку, а он, одетый так же, как в Колорадо, выглядел, на ее придирчивый взгляд, донельзя бедно. Дон Педро Гутьеррес, предоставивший для экспедиции мулов, лошадей и слуг, явно был всерьез настроен не уронить престиж семьи и произвести впечатление на инженеров от двух синдикатов. Встав у самых ворот, он надзирал за всем стучащим и хлопотливым множеством – за двадцатью пятью мулами, полудюжиной верховых лошадей и восемью слугами – и повелительно придавал всему церемониальный порядок.

Вельвет, оленья кожа в пятнах – нет, такое не для него. На нем были облегающие кожаные штаны с раструбами и шитьем вдоль швов. Его кожаная куртка поражала взгляд бахромой, серебряными пуговицами и вышитыми лягушками. Поля его белой касторовой шляпы походили на нимб, вместо ленты тулью охватывал серебряный шнур. Его сапоги выглядели мягкими, как перчатки, репейки его серебряных шпор были прямо‑таки колесами. Чрезвычайно дорогое серапе – узорчатый плащ – он, узко сложив, перекинул через плечо. Он мог бы показаться смешным – но нет, он выглядел почти величественным. Увидев его накануне за завтраком, Сюзан подумала было, что этот темноволосый человечек лет пятидесяти смахивает на галантерейщика с Шестой авеню; но, стоя сейчас наверху и стараясь перенести его облик на бумагу, она изменила мнение. Он вел свой род от времен Конкисты, он владел огромными поместьями и прославленными в истории рудниками, он никогда не унизился бы до того, чтобы высчитывать размеры своих угодий. Стоя у ворот, он приводил потных слуг в движение, вскидывая брови, и направлял их едва заметными кивками.

В ее торопливом наброске маленькая, спокойная, нарядная фигура дона Педро выступила вперед, крупней натуральной; она доминирует над всей суетой и над прочими фигурами, которые могли бы обратить на себя внимание. Оливер, Симпсон, дон Густаво – взрослые мужчины, способные принимать решения и брать на себя ответственность, – стоят на заднем плане у стены и курят сигары, оставив все на усмотрение дона Педро. Стараясь поймать и вложить в позу, в выражение лица ту авторитетность, что исходила от него, она перебирала мысленно других мужчин, авторитетных на иной лад: Ферда Уорда с его абсолютно уверенным в себе денежным могуществом, Томаса Хадсона с его смесью чувствительности и прямодушия, Лоуренса Кендалла с его жесткостью и поджатыми губами, Конрада Прагера с его светской сноровкой, Оливера с его проворством в критическую минуту. Дон Педро в своем шумном дворе, разодетый как шпрехшталмейстер, производил более сильное впечатление, чем любой из них.

Как и резной камень, как и полностью сложившаяся архитектура, как и домашний обиход, твердо установленный, словно храмовый порядок, он воплощал в себе преемственность цивилизации, не нарушенную даже пересадкой на другой континент. В нем выражалась надежность привычки, подобная тому, чем был ей дорог Милтон, но старше, обработанней и с бóльшими возможностями формировать личность по групповому образцу. Через него говорила инквизиция, Фердинанд и Изабелла, конкистадоры. Мягколицые женщины на балконе, покорные, одетые в черное, подчеркивали его власть. Если бы он повысил голос или поднял руку, воздействие было бы таким же, какое обычно оказывает ярость.

Как такое нарисуешь? Того, что удовлетворило бы ее, не получилось. Но она смотрела на дона Педро так долго и пристально, что увидела в нем одну из сторон жизни, которую сулила Морелия: вокруг такого мужчины все держится внутри традиционных границ. Безупречность, с какой в нем выразился тип, придавала дону Густаво вид притворщика, Симпсона делала чужаком, Оливера – чуть ли не деревенщиной. Не желая принимать то, к чему неявно подводил рисунок, она закрыла альбом и стала просто наблюдать.

Они отправлялись в горы на три недели, их ждали тропы, крутые, как лестницы, и ночевки в десятках миль от жилья – казалось бы, думала она, в такую поездку берут необходимое и отказываются от всякой роскоши. Но нет: этим двадцати пяти мулам предстояло везти железные кастрюли и чугуны, наборы серебряных ножей, вилок и ложек, завернутые в мягкую кожу, фарфор, который с высоты ей показался едва ли не лиможским. Там были клетки с курами, большие корзины со свежими фруктами и овощами, корзины с консервами и марочными винами, уже проделавшими путь из Европы через Веракрус и Мехико на пароходе, в поезде, в дилижансе и на вьючных лошадях. Пуховые подушки в шелковых наволочках, простыни, годные в приданое будущей герцогине. Сюзан увидела разобранную и навьюченную на двух мулов кровать, которую сеньора Гутьеррес-и-Саларсано назвала походной: массивная латунь, пружины, матрас.

На мулов по очереди взваливали груз, дон Педро бросал на каждого проверяющий взгляд и давал невидимый Сюзан знак. Одного за другим mozos выводили их на улицу. Двор пустел, освобождаясь от нагромождения ящиков, клеток, корзин и кожаных maletones[124]. Остались только лошади под огромными отделанными серебром седлами, с уздечками и мартингалами, чья кожа едва виднелась из‑под розеток и филиграни. Они стояли, жевали удила и терлись носами о розовые колонны, каждую лошадь держал mozo в алом шарфе через плечо. Дон Педро неторопливо оглядел двор, а затем посмотрел на троих мужчин, стоявших у стены. Они бросили свои сигары и послушно двинулись к нему, как алтарники на молчаливый зов священника.

Пока мужчины поднимались по лестнице, дамы выстраивались наверху цепочкой. Как во время придворной церемонии, кавалеры, перемещаясь от дамы к даме, склонялись над их прозрачными ручками. Дамы негромко желали им счастливого пути и Божьей помощи. Но Оливер, приближаясь к цепочке, принял, как Сюзан увидела по его лицу и движениям, некое упрямое нелюбезное решение. Вот подошел, склоняя голову, дон Педро, вот подошел, имитируя его, дон Густаво, вот подошел светловолосый Симпсон, имитируя обоих и тихо забавляясь. И вот подошел Оливер – он пожимал, а не целовал каждую протянутую ручку и совершенно неуместно дружески кивал каждой из дам.

Сюзан сделалось за него неловко. Во всем таком он не проявлял ни малейшей учтивости. Когда перед ней встал серьезный и почтительный дон Педро, она протянула руку, увидела, какая она загорелая, и устыдилась за себя тоже.

– Эта рука не годится для поцелуя, – сказала она по‑английски. – Я слишком много времени провожу на солнце.

Прервав поклон, дон Педро скосил глаза к дону Густаво, чтобы тот перевел. Он перевел. Дон Педро вновь посмотрел на Сюзан, слегка покачал головой, улыбнулся с мягкой укоризной и едва коснулся или даже вовсе не коснулся ее пальцев губами.

Дон Густаво, подойдя после него, произнес заготовленный комплимент:

– Это великая честь – воздать должное руке столь изящной и столь даровитой.

Он влажно чмокнул ее руку, которую ей захотелось немедленно вытереть. Она бы охотно дала ему пинка, но именно поэтому улыбнулась ему с особой теплотой.

– Прошу вас, – сказал дон Густаво. – Пока нас нет, мой небогатый дом в вашем польном распоряшении. Командуйте.

Его бледные глаза навыкате ползли по ней, как слизни. От его волос пахло помадой.

– Благодарю вас, – сказала она. – Вы очень добры. – И перевела взгляд на Симпсона.

Ухмыляясь, он склонил песочного цвета голову над ее рукой, которая, казалось ей, висела, как больная лапа животного или как рука статуи на столбике лестницы.

– Я не так поднаторел в этих учтивостях, – сказал Симпсон, – но мне приятно, не судите меня за это строго.

– Похоже, приятнее, чем Оливеру.

Она заглянула на секунду в его смышленые глаза со светлыми ресницами. Он ей импонировал. Может быть, когда‑нибудь они с Оливером будут работать вместе. Может быть, она станет приглашать его к ужину, когда он будет приезжать для консультаций или инспекций. Начнут ли все они к тому времени одеваться по‑мексикански и принимать все эти мексиканские любезности как должное, уподобляясь дону Густаво, который прожил в Мексике двадцать лет и хочет, чтобы выглядело, будто не двадцать, а все двести? Худшее, что она знала о доне Густаво, имело отношение к голубизне глаз: несмотря на свои мексиканские потуги, он всячески подчеркивал, что голубые глаза его покойной жены, его дочери и Эмелиты – признак высшей породы, близкой к его собственной. Пусть они сто раз испанки, они произошли от вестготов. Так он оправдывал свой брачный союз с низшей расой.

– Это может перерасти в дурную привычку, – сухо промолвила Сюзан. – До свидания, мистер Симпсон. Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

– То, что мы все ищем, – сказал Симпсон. – Когда я в следующий раз буду целовать на балконе вашу руку, я буду нагружен серебром, как одна из лошадей дона Педро.

Теперь Оливер. Она увидела: он не просто не испытывает неловкости, его бесконечно веселит весь этот цирк. Он взял ее руку церемонно, как при первом знакомстве, и тряхнул вверх-вниз. Углом рта произнес:

– А я‑то думал, мы походной жизнью будем жить.

– Ты скромновато оделся для парада, – заметила она поневоле.

Он с удивлением оглядел себя: вельветовые штаны, кожаная рубашка, револьвер, нож, большие железные шпоры.

– Почему? Это настоящее, из Колорадо. А шпоры – из Чиуауа, тоже не подделка.

– Железные, однако. Не серебро.

Смеясь, он обнял ее одной рукой за плечи, из‑за чего она застеснялась.

– Разве плохо, – спросил он, – что хоть кто‑то не в серебре? Тебе бы понравилось, если бы я выглядел как дон Педро? Рядом с ним и Кларенс Кинг покажется скупердяем. – На глазах у всех он наклонился и поцеловал ее легким поцелуем, а когда она, хмуря брови, отстранилась, он посмотрел на нее с улыбкой, как будто пошутил. – Просто будь собой, – мягко сказал он. – Не подлаживайся под всю эту пышность.

Его здравый смысл избавил ее от стеснительности и притворства, которые пытались ею овладеть. Переведя взгляд с него на дона Густаво, она поняла, как глупо готова была себя повести. Нет, она не хотела, чтобы Оливер был притворщиком, и сама притворщицей не хотела быть.

– Постараюсь.

– Рисуй, рисуй и рисуй.

– Я уже нарисовала в три раза больше, чем нужно. Может быть, Томас больше одного очерка не пожелает взять.

– Напиши так, чтобы пожелал. Заделайся миллионершей.

– И ты. Найди рудник богаче “Маленького Питтсбурга”.

– Или “Аделаиды”. – Он выразительно опустил углы рта. – Смотри тут по сторонам, хорошо? Может быть, Мичоакан – не худшее из мест.

– Когда ты вернешься, я уже буду знать. Да я и сейчас почти уверена.

– Ну, прощаемся.

– До свидания, дорогой. Береги себя.

В нем опять забулькал смех.

– Худшее, что может со мной случиться, – это что я свалюсь с его латунного ложа.

– Тебе дадут на него возлечь?

– Вот не знаю. Не терпится выяснить. Уж конечно, оно не для дона Педро. Он не положит гостя на землю, чтобы самому почивать с удобствами. Для кого тогда? Для дона Густаво? Для Симпсона? Для меня? Протокольный вопрос.

Все прочие стояли и ждали, мужчины отдельно, женщины отдельно. Сюзан быстро поцеловала его, пренебрегая этикетом. Мужчины, бряцая и звеня, спустились по лестнице, сели в седла и друг за другом двинулись к воротам. Дон Педро дал стоявшему там mozo глазами неуловимый приказ, и тот открыл ворота. Дамы махали платочками над балюстрадой. Дон Педро поклонился им с лошади, дон Густаво поклонился им с лошади, Симпсон поклонился им с лошади, тихо забавляясь и иронизируя над собой. Оливер притронулся к полям шляпы, глядя на Сюзан и больше ни на кого.

Высокий, светловолосый, серьезный, бедный на вид в своей поношенной полевой одежде, он сутулился в седле. Помпезничать, как дон Густаво, он не в силах был бы без смеха. Он мог быть только собой – ничего впечатляющего, красочного, бьющего в глаза. Всего-навсего, как она не раз писала Огасте, ее простецкий парень. Но от его навыков и суждения зависело в этой поездке все. Усомнившись в нем в красочную минуту прощания, она сейчас провожала его взглядом, полным нахлынувшей любви и гордости.

4

Каса Валькенхорст

Морелия, Мичоакан

12 сентября 1880 года

Моя драгоценная Огаста!

Больше недели прошло с тех пор, как Оливер отправился обследовать рудник с его владельцами и с инженером от возможных покупателей. Они отбыли словно в крестовый поход – но об этом расскажу при встрече. Даже не верится, что я могу послать это письмо на милый старый адрес мастерской и что, когда мы вернемся в следующем месяце, вы с Томасом снова будете в Нью-Йорке. После скольких же?.. после четырех долгих лет, когда я была лишена твоего общества! Дорогая моя, у нас будет о чем поговорить и помимо крестового похода Оливера.

В Каса Валькенхорст в Морелии, в доме здешнего городского банкира из Пруссии, я блаженствую, словно червяк в яблоке. При этом Эмелите, свояченице дона Густаво, которая ведет его дом, я, вероятно, досаждаю, своими norteamericana[125] привычками, как тот самый червяк в надкушенном яблоке – или как пол-червяка, сказала бы, хихикая, Бесси. Но Эмелита такое милое и доброе создание, такой образец предупредительности и такта, что ни за что не даст мне знать, как бы я ни нарушала привычный ей обиход. Я могла бы ходить на ходулях, носить медвежью шкуру – и она была бы все так же доброжелательна и мила, убежденная, что это ничего, что это всего лишь прихоти и чудачества художницы-американки или, может быть, дань обычаям ее племени. Ибо я тут слыву художницей – моя здешняя репутация бесконечно раздута невозможностью увидеть мои работы. Впрочем, однажды я сама застелила свою постель (меня воспитали маминой помощницей, а в бревенчатой хижине на берегу канала я была “прислугой за все”), а потом услышала, как она бранит служанку за нерасторопность, так что после этого я не без удовольствия погрузилась в ленивое роскошество и каждодневное рисование.

На то, чтобы с головой уйти в эту огороженную, защищенную домашнюю жизнь, у меня две причины. Она дарит мне множество набросков, и она дает мне образ того, чем может стать мое будущее. Оливер сказал мне перед отъездом, что есть хорошие шансы, если рудник окажется стоящим, на то, что ему предложат вернуться и управлять им. Тогда передо мной встанет задача – устроить здесь дом, где мы сможем жить, как привыкли, но отдавая должное и мексиканским традициям, которые не очень‑то уступчивы.

Ты можешь себе представить, до чего сильно такой дом, как у Эмелиты, который чудесно ведется и гипнотически уютен, действует на мои подавленные инстинкты домовитой хозяйки. Я влюблена в мирную тишину этого дома, где раньше располагалось духовное училище и до сих пор сохраняется его затворническая атмосфера. По утрам тут царит чрезвычайно приятное ощущение женской работы, из дальних комнат невнятно доносятся голоса, на высоких козырьках воркуют голуби, старый Асенсион идет с веником и метет corredor, а с наружного двора долетают шлепанье и хлюпанье стирки, дуновения древесного дыма, крепкого мыла и пара. Недавним утром, идя из кухни мимо рабочей комнаты, я остановилась как вкопанная, пораженная таким дивным запахом свежей утюжки, что мигом переплавилась в домашнюю хозяйку. Я требую от Эмелиты рецепт каждого необычного блюда, которое мы едим: останемся мы тут или нет, такие вещи бесценны.

Меня здесь принимают и как родную сестру, и как привилегированную гостью, и, когда Эмелита совершает свой утренний обход, я увязываюсь за ней с блокнотом и табуреткой. Здешние salas[126] неинтересны – перегружены убранством, слишком много хрусталя и массивной мебели, но кухня – подлинное сокровище, в ней над горящим древесным углем висят медные котлы и орудует худая сердитая кухарка, которую выгнали бы мгновенно, не будь она способна готовить такую аппетитную еду. Так что мы все, наоборот, хвалим ее и улещиваем, а она выслушивает похвалы и в один миг мрачнеет, и я рисую ее мрачную – то, что получится, думаю, понравится Томасу и даже тебе.

Я рисую все подряд – как Асенсион поливает свои цветы в кадках, как Соледад застеливает одну из огромных lits du roi[127], как Консепсьон метет пол, сгибаясь над своим коротким веником, как индианки на заднем дворе замачивают белье в медных баках, вправленных в каменные печи напротив фонтанчика, который с прохладным журчанием льет воду в каменную поилку для лошадей у зарослей бамбука. Я отчасти завидую этим прачкам – они работают в таком месте! – но мои norteamericana инстинкты побудили меня сказать Эмелите, что, будь у них стиральные доски, их спинам было бы легче, а спине Консепсьон было бы легче, будь у нее метла с длинным черенком. Ах, нет, ответила она. Это собьет их с толку. Они привыкли трудиться по старинке.

Мне надо хорошенько налечь на испанский, ведь ты знаешь, как я люблю сходиться с людьми через посредство речи, а английским сейчас, когда мужчины уехали, в доме не владеет никто, кроме австрийки, гувернантки маленькой Энрикеты, а эта одинокая, в изрядной степени отчаявшаяся женщина редко выходит из своей комнаты и весь запас своих чувств тратит на пуделя Энрикеты по кличке Энрике. Так что на одной стороне блокнота у меня рисунки, а на другой испанские глаголы и существительные. И наряду с этим я постигаю кое‑какие тайны мексиканского домашнего хозяйства.

Сколько слуг, спросила я на днях Эмелиту, потребовал бы дом, где живет семья Уордов из трех человек?

Но вам понадобится большой дом, сказала она. Ваш авторитет (!). Положение вашего мужа!

Я не смогу его вести, сказала я. Не смогу так, как ведете вы. Самое большее – дом среднего размера. Сколько слуг?

Она стала высчитывать на пальцах. Возница. Кухарка. Горничная. Няня или гувернантка. Mozo, чтобы мести полы и следить за воротами. Пять по меньшей мере.

Я сказала ей, что последняя моя служанка, чудесная Лиззи, которую никогда не ценили по достоинству, была кухаркой, прачкой, горничной, mozo, иногда няней и вдобавок моделью для художницы.

Она ответила на это, что таких людей тут нет.

Я сказала, что, может быть, удастся найти и привезти с собой.

Нет, это не годится, сказала она. Посмотрите на фройляйн Эберль. Она очень одинока, с семьей общего языка найти не может, со слугами знаться не желает и ни с кем в Морелии на своем уровне знакомств не заводит.

Если бы дон Густаво не дал обет, которым он чрезвычайно горд, не вступать в новый брак, Эмелита, думаю, давно уже вышла бы за него. Не могу понять, жалею я, что этого не случилось, или, наоборот, рада за нее. По крайней мере положение у нее достойное. Мои республиканские и суфражистские чувства страдают при виде такого женского совершенства в услужении у прусского самодовольства. Она не миловидна, хороши только темно-голубые глаза, и, как и другие респектабельные женщины Морелии, она одевается богато, но не сказать, что со вкусом. Однако меньше чем за две недели я ее полюбила, и благодаря ей мысль о том, чтобы здесь поселиться, очень для меня привлекательна.

Ты видишь, что у меня на уме, с чем я играю мысленно, особенно во время сиесты, когда все затихает, когда даже город снаружи закрывает свои двери, когда умолкают его колокола. Сплю я не лучше, чем когда‑либо, поэтому просто лежу и позволяю волнующим и тревожным возможностям кружить и жужжать у меня в голове. Или пишу тебе, и это более выигрышно.

Потом в доме начинается шевеление. Значит, вскоре придет время для нашей послеполуденной прогулки в экипаже – мы “дышим воздухом”, так это зовется, хотя окна экипажа всегда закрыты. Именно этот час так называемой свободы показывает мне, как близка к тюремному заключению жизнь мексиканки. Я гляжу на Эмелиту и учусь осмотрительности. Она хозяйка дома, я замужняя дама, и мы можем отвечать на поклоны кавалеров, но только определенных кавалеров. Молодые люди, гордо едущие на своих породистых английских конях вокруг zócalo[128], глядят на всех дам, но дамы на них не глядят и не кланяются им. Для девушки на выданье весь мужской пол и даже женская родня возможных женихов почти не существует. Иначе тут же возникнут предположения. Так что каждый день ближе к вечеру мы объезжаем парк, не получая ни моциона, ни воздуха, и, минуя чей‑нибудь балкон или экипаж, приподнимаем руку и перебираем пальчиками, в то время как повсюду вокруг кавалеры прохаживаются или едут верхом, разгоняют себе кровь в предвечерней прохладе, а молодые индианки в вышитых рубашках – вид у них такой, будто они радостно вышли на прогулку, забыв надеть платья, – гуляют себе, используя свои rebozos не для того, чтобы прятать лица, а для того, чтобы смотрели на их глазки, и хихикают, и обнимаются, и стреляют глазами в проходящих парней. Респектабельность – пожалуй, более тяжелая ноша, чем мне хотелось бы нести. Если мне не будут прощать моих привычных свобод, трудно мне придется в Морелии на положении супруги!

Сегодня во время прогулки я узнáю побольше об имеющихся возможностях. Эмелита сказала мне про дом городского адвоката – кажется, он тут только один, – который уехал в Германию лечить свою подагру. Это маленький домишко, всего двенадцать комнат! Она скажет Исавелю, чтобы провез нас мимо, когда мы поедем.

Не могу тебе сказать, желаю я или нет, чтобы дом подошел, хочу или нет остаться. Мне кажется, хочу. Я скучаю по своему маленькому Олли, о котором мы ничего не слышали с тех пор, как отплыли из Нью-Йорка. Я знаю, с мамой и Бесси ему безопаснее, чем было бы со мной, и все равно жалею, что его тут при нас нет. После Ледвилла, где он так болел, и всех переездов, какие у него были за его недолгие годы, он заслуживает надежного дома.

Продолжу позднее. Слышу, как Исавель выводит мулов.

На следующий день. Я посмотрела дом – белый стукко вокруг центрального патио, а весь дом обнесен белой стеной, которую обильно оплетает бугенвиллея. Определенно подойдет. Комнаты хорошие, и общее устройство – квадрат в квадрате, стена вокруг дома и дом вокруг двора – позволит нам жить, как нам захочется. Дом очень близко от парка, так что мы сможем кататься там верхом все втроем, если только мне удастся ездить в седле, не повергая горожан в смятение. Оливер, я знаю, возражать не будет. Ему свойственно проходить сквозь подобные условности, как будто их нет, и быть настолько собой, что вскоре люди начинают приноравливаться к нему.

Даже когда он будет на руднике, где ему, конечно, придется проводить половину времени, мы с Олли, как только люди приучатся терпеть наши вольности, сможем кататься верхом в сопровождении какого‑нибудь Рубио или Бонифасио. Обдумывая это, я получаю наслаждение от своей испорченности, хотя дома и не помыслила бы о таком бесцеремонном нарушении приличий.

Я думаю, это получится, я искренне так считаю. Вы с Томасом сможете приезжать к нам сюда, раз уж не вышло с маяком на Тихом океане, куда я с такой уверенностью вас приглашала. Морелия – не Париж, но она живописна донельзя. Многое в ней построено из мягкого розового камня, который при определенном освещении или после дождя чуть ли не сияет розовым светом. Я думаю, ты на каждом углу будешь тут находить материал для своей кисти, как я нахожу для карандаша.

Сегодня после того, как посмотрели дом, мы возвращались мимо рынка, которого я раньше не видела. Он был весь запружен индейцами – мужчинами в белых пижамах, женщинами, обмотавшими головы и младенцев своими rebozos, детьми, на которых часто одна только рубашонка. А сколько там всего разложено на земле под навесами из циновок! Апельсины, лимоны, арбузы, бананы-малыши, camotes (сладкий картофель), початки их забавной разноцветной кукурузы, странные фрукты, странные овощи, куры, подвешенные за лапки, как мы подвешиваем сохнуть на чердаках букеты иммортелей. Индейки, свиньи, фасоль, лук, целые поля гончарных изделий и корзин, будочки, где продают тортильи, пульке, таинственные сладости и грубый сахар, похожий на дробленую кукурузу. Такое многоцветье, такая мешанина, такая шумная жизнь, такие яркие домотканые платки и вышитые рубашки! С одного боку там возвышаются арки акведука, а в середине фонтанчик, откуда девушки берут воду, пестрея вокруг его переливчатого плеска, как яркие цветы. (Здесь бедные выглядят как цветы, а богатые словно в трауре – по крайней мере женщины.)

Я тут же воскликнула, что должна приехать сюда рисовать утром, когда солнце будет светить из‑за акведука и на рынке будет лежать тень его арок, давая мне возможность слегка приглушить всю здешнюю кипучую деятельность, наложив на нее архитектурный груз. Я спросила Эмелиту, сможет ли она отпустить Соледад или Консепсьон, чтобы сопроводила меня на пару часов. Она не колебалась. ¿Como no? Конечно.

Ей эта просьба, я уверена, показалась безрассудной, опасной и неуместной, потому что по улицам этого восхитительного города ни одна респектабельная женщина не ходит пешком, даже со служанкой. Мои ходули и медвежья шкура во всей красе, но по лицу Эмелиты никто бы не заподозрил, что я попросила о чем‑либо необычном.

Продолжаю. Какой сегодня день? Я теряю представление о времени. Я берегла это письмо для почты, которая отправляется в Мехико завтра. Каждый день похож на предыдущий, но каждый день приносит мне и что‑то новое.

Когда я в прошлый раз вела с тобой разговор, я намеревалась отправиться рисовать рынок. Я отправилась. Утром Эмелита, одетая в свой черный шелк, пришла ко мне, когда я рисовала Энрикету во время урока с фройляйн Эберль, и сказала, что Соледад поедет со мной, когда я буду готова. Я подготовилась очень быстро, потому что не хотела упускать освещение, и, выйдя во двор, увидела, что снаряжена экспедиция под стать крестовому походу Оливера. Меня ждал Исавель с экипажем и белыми мулами. Меня ждала Соледад с французским позолоченным стулом и черным зонтиком. Меня ждала Эмелита в своем черном шелке. Я спустилась в своем обычном утреннем платье, и один-единственный раз решимость Эмелиты не замечать нарушений этикета, которые я допускаю, дала слабину. Ее взгляд сообщил мне, что ей будет за меня неловко. Я, разумеется, извинилась, пошла обратно и переоделась. Но ты не представляешь, в какое смятение я всех привела, даже будучи одета как следует: я на золоченом стуле с блокнотом и карандашом, Соледад стоит и держит надо мной зонтик, Эмелита храбро вышла из экипажа, но не слишком отдалилась, и вид у нее такой, словно каждую секунду не только совершается смертный грех, но он тут же и наказывается. Исавель ничего не мог сделать сверх этого, чтобы не подпускать любопытствующих.

Я высидела всего каких‑нибудь двадцать минут, дольше не стала держать на солнце Эмелиту, которая гнушалась даже тем, чтобы приподнять из пыли край платья, и эскиз у меня получился очень эскизный. Но это утро научило меня двум вещам. Первая та, что большинство поступков, которые идут вразрез с этикетом, совершенно безопасны, а вторая та, что я не стану больше смущать моих мексиканских друзей, втягивая их в свои неосмотрительные затеи.

Сегодня из крестового похода вернулся один из mozos, и он доложил, что все идет хорошо и они приедут обратно, когда запланировано. Он явился пополнить запас вина: один из мулов упал и раздавил корзину, которая была на нем. А дон Педро не из тех, кто согласен, чтобы его гости обходились без должных роскошеств, пусть это и значит отправить слугу туда и обратно за двести миль.

Через неделю, следовательно, я увижу Оливера, и мы начнем строить планы на будущее. Жаль, моя милая, что я не могу тебе сообщить прямо сейчас, но надо дождаться Оливера и его новостей. Только в Нью-Йорке ты все от меня узнаешь – и столько прошлого, о котором нам нужно переговорить до того, как перейти к будущему!

Спокойной ночи, милая моя Огаста. Я только что выходила в corredor, бродила по нему взад-вперед. В доме тишина, чернота. Лучи звезд не проникают в темень под арками и лишь слегка освещают лежащий внизу двор. Он выглядел глубоко мирным и безопасным, непривычным и в то же время знакомым, и я вспомнила летние ночи в Милтоне, когда все спали, а мы с тобой выскальзывали в ночных рубашках наружу и бегали босиком по мокрой траве. Странное, боюсь, я существо: у меня и одна великая любовь, и другая, совсем на нее не похожая. Когда Оливера со мной нет, я тоскую по нем и не знаю покоя, пока он не вернется, но не удивительно ли: в его отсутствие мне так пронзительно думается о тебе.

Будешь ли ты приезжать к нам в Мичоакан, в наш белый дом, увитый бугенвиллеей? Я намерена искушать тебя своими маленькими экзотическими сладостями, пока ты не падешь. Но вначале повидаю тебя в любимой мастерской, где мы, девицы, изучающие искусство, были вместе тысячу лет назад. Даже если нам с Оливером предстоит здесь жить, на что я сейчас искренне надеюсь, вначале придется довольно долго пробыть в Нью-Йорке, чтобы подготовиться.

Спокойной ночи, спокойной ночи. Церковные колокола сумрачно бьют по ту сторону площади Мучеников. Мне одиноко, мне трудно дышится, неймется, бог знает что еще. Будущее темно, как здешний corredor, но может чудесно заблистать, когда на него прольется свет. Знаю одно: как угодно, где угодно, но в нем должна быть ты.

Твоя неизменно,

Сю

5

Полулежа на валике и подушках, без туфель, без чулок, без корсета, в одной сорочке, она спала в большой резной кровати. До этого проглядывала свой дневник, переписывала для журнального очерка эпизоды и наблюдения, придавая им последовательность, превращая в связные абзацы, но час сиесты, полумрак в комнате со спущенными жалюзи, безмолвный транс, охвативший и эту комнату, и дом, и весь город, – все это на нее подействовало. Блокнот для записей лежал у нее на животе, карандаш выпал из расслабленной руки.

Она пребывала в затруднении: пригласила в гости поэта и издателя Томаса Хадсона с его блистательной супругой, а с ними, к ее ужасу, явилась еще дюжина человек. Ее прихожая и sala были как вестибюль отеля, где проходит какой‑нибудь съезд. Прибыл американский посол с женой и несколькими помощниками. А вот Ферд Уорд, держит в руке свой котелок, вот Кларенс Кинг в белых лосинах, вот ее сестра Бесси, пытается успокоить свою дочку Сару Берни, а она все плачет и плачет. Вот знаменитый генерал – серые знакомые печальные глаза с красными прожилками, виделись, но не помнится где. Вот Прайси и Фрэнк, оба бодро улыбаются в дверях. Все ждут, чтобы их развели по комнатам, но где взять столько комнат, есть только одна жалкая комнатенка, которую она приготовила для Хадсонов. Дом, как и предупреждала ее Эмелита, слишком маленький – безнадежно маленький. На всех лицах признаки досады и нетерпения. Огаста, как всегда, когда сердится, сделалась царственно холодна.

Глаза Сюзан открылись, вызволяя ее из беды. Стук в дверь.

– ¿Quien es?[129]

– Con permi-i-i-so[130], – проблеял мужской голос какого‑то слуги.

Брякнула дверная ручка, дверь начала открываться.

– Нет, нет! – воскликнула она, даже взвизгнула, и схватилась за сползшее покрывало. Дверь отворилась шире, и возникла голова Оливера.

– Ага. Спим, значит.

– Ох, Оливер, ну какой же ты идиот! Напугал меня до смерти. – Она выскочила из постели, и он крепко ее обнял, захлопнув за собой дверь ногой. От его одежды пахло лошадью, кожей, потом, пылью. – Ты только приехал?

– Глупый вопрос номер один. По-твоему, я мог приехать вчера и остановиться в отеле?

– Я не слышала никаких звуков.

– Весь караван мы оставили у дона Педро и пришли сюда пешком.

– Мне сон снился, – сказала Сюзан. – Жуткий сон. К нам явилась дюжина гостей, а комната только одна. Я думаю, эта латунная кровать навеяла. Кто в ней спал?

– Никто. Все оказались чересчур вежливыми.

– Глупость несусветная. Как и мой сон, потому что, ты знаешь, я нашла нам дом, и в нем не одна лишняя спальня, а целых пять, больших, симпатичных. И внутренний двор там есть, и конюшня на шесть лошадей… – Она осеклась, глядя на его лицо. – Что не так? Рудник оказался бедный?

Грубоватая шутка, которой он ознаменовал свой приход, ничего не значила. Теперь Сюзан увидела, что он устал, раздосадован и в ворчливом настроении. Он передернул плечами, словно прогоняя назойливое насекомое.

– Может быть, он и ничего, но, скорее всего, бедный. По крайней мере я увидел, что Крепс ошибся. Он думал, что нашел потерянную жилу, но это не так. Там можно вести разработку, но разбогатеть не получится.

Несколько мгновений она молчала, словно ее надежды сковало морозом. Почти безразличным тоном промолвила:

– Значит, ты подашь отрицательный отчет.

– Не вижу, как его можно сделать положительным.

То, что секунды назад она восприняла тихо, сейчас ударило ее, как пощечина. Не сама новость, а подтверждение – вот от чего у нее ослабли коленки и натянулись мышцы вокруг рта. Она смотрела на него расширенными глазами, которые вдруг ослепли, залитые влагой, и не могла выдохнуть застрявший в горле глоток воздуха.

– О… черт! – воскликнула она и зарылась лицом ему в грудь.

Он засмеялся. Она ощутила колыхание смеха в его груди, и оно еще больше ее разъярило.

– Что я слышу? – спросил он с бесчувственной игривостью. – Чертыхаешься? Ты?

Она отстранилась, откинулась на его согнутую руку, попробовала вытереть глаза кулаками.

– Да, и что? Я так чувствую! Можешь считать меня базарной торговкой.

– Сю, прости меня. Я понятия не имел, что ты так сильно этого хочешь.

– По-моему, я никогда… душа моя… ничего не хотела… сильнее!

Он нахмурил брови, тщетно пытаясь прочесть ее лицо, словно оно было написано на санскрите.

– Ты меня поражаешь. Почему?

– Почему? Потому! По миллиону причин. Мне тут так хорошо работается. Тут так красиво. Мы бы все могли быть вместе в приятном доме. Ты бы шанс получил показать, на что способен.

– Да, по‑своему это могло быть неплохо, – сказал он. – Но послушай, тут не такой рай, как тебе кажется. Если немного копнуть…

Она издала возмущенный звук, не желая слушать, что зелен виноград, и оторвалась от него, села в ярости на кровать.

– Симпсон с тобой согласен?

– Более или менее. Он чуть оптимистичнее настроен. Может быть, даже посоветует тем, кто его послал, воспользоваться шансом и перекупить опцион задешево, если получится. Он знает, что прежнюю богатую жилу они не нашли, но отчасти склоняется к мысли, что можно начать с той, какая есть, и рассчитывать выйти на старую позже.

– Чем ты и сам занимался на “Аделаиде”.

– Более или менее.

– Если там ты это делал, то почему не рекомендовать то же самое здесь?

– Синдикат не для того меня сюда послал, чтобы я преподнес ему новую “Аделаиду”.

– Но ведь мистер Симпсон не прочь! Как раз на это его начальники и надеялись, да? На то, что его оценка будет выше твоей и они смогут купить задешево?

– Я не знаю, не прочь он или нет, это только мои догадки. – Он нахмурился, и какая‑то медленная вредность вошла в его лицо. – Что ты предлагаешь? Чтобы я подсластил отчет? Нарисовал привлекательную картину? Сказал им то, что они хотят услышать?

Они смотрели друг на друга почти зло, но потом она встала и притронулась к его руке.

– Я знаю, душа моя, что ты этого не можешь. Но если мистер Симпсон напишет благоприятный отчет, то его начальники захотят купить, да?

– Смотря сколько синдикат запросит за опцион.

– И если они купят рудник, то, может быть, попросят тебя им управлять?

Сумрачный, неподатливый, понимающий, к чему она клонит, он хмыкнул.

– После моего не очень лестного заключения о нем?

– Но зачем вообще знакомить их с твоим отчетом? Ты ведь не им должен его подать. Зачем начальникам мистера Симпсона знать, какого ты мнения?

– Будут знать, мы с Симпсоном это обсуждали.

– Ты просто… выложил ему все как есть?

Он смотрел на нее, чуть отвернув голову. Почти рассеянно расстегнул ремень, отягченный револьвером и ножом, и бросил на кровать. Его глаза упирались в ее глаза, как будто он сосредоточенно гнул что‑то взглядом.

– Да, я просто выложил все как есть. Я просто здоровенный несмышленый детина, слишком честный себе в ущерб. У меня не хватает мозгов, чтобы играть со взрослыми в покер. Я не знаю, когда надо с выгодой для себя держать язык за зубами.

– Оливер, я не хотела…

Он наклонился, стал отстегивать шпоры. Одна за другой они упали на кровать подле ремня с револьвером. Он начал стаскивать через голову рубашку из оленьей кожи, распространяя еще более крепкий дух пота и пыли, и, когда из‑под нее показалось его лицо и взъерошенная голова, он не глядел на Сюзан. Она ощущала как встряску это замкнувшееся, упрямое выражение его лица. Она сдавленно спросила:

– Не странно ли будет выглядеть, что инженер от синдиката подает отрицательный отчет, а инженер от людей со стороны отзывается более благоприятно?

Голубые и холодные, его глаза коснулись ее глаз и безразлично ушли в сторону. Она почувствовала, что почему‑то он винит в этом ее. И будет отказываться об этом говорить, уйдет в одеревенелое молчание.

– Ага, верно, – сказал он. – Я думаю, Ферду это может показаться странноватым.

– И мы можем быть уверены, что по крайней мере он ничего тебе больше в Мексике не предложит.

– Я думаю, ты правильно все понимаешь.

Он сел на кровать, вытащил из‑под нее подставку для снятия сапог, вставил пятку, потянул. Сапог снялся. Он пошевелил пальцами в носках. Всё в нем, от сумрачного лица до животного запаха, отвращало ее. Он поднял взгляд из‑под бровей, рассеянно ища подставку другой пяткой.

– И я тебе больше скажу. Если “Аделаида” когда‑нибудь разберется с “Аргентиной” и “Горным вождем” и опять станет работающим рудником, я и там вряд ли буду управляющим.

Несколько секунд она усваивала услышанное.

– Ты хочешь сказать, что мы не только тут не сможем остаться, но и в Ледвилле нас не будут ждать.

– Предполагаю, что так.

– И куда же мы теперь?

– Не знаю, дорогая моя.

Он ослабил узел шейного платка. Затем сосредоточился на втором сапоге, стащил его с ноги. Сюзан босиком стала тихо обходить комнату. Кончиками пальцев коснулась прохладного резного изножья кровати, тисненой кожи сундука, заостренных планок жалюзи, холодной облицовки камина.

– Надо же, – сказала она.

Повернувшись к нему, увидела, что он сидит на кровати, все еще чувствуя себя обвиняемым. И не поддастся – вот что ее возмущало. Не станет ни защищаться, ни оправдываться. Она спрашивала его, желая быть на его стороне, желая помочь ему выработать будущее для них обоих, а он так себя повел, словно она обвинила его в том, что он нарочно, по глупости, из какого‑то ложного понимания честности, пустил на ветер их шанс. Его честность не глупая, вовсе не имела она этого в виду. Только…

– Это что, судьба? – спросила она более горьким тоном, чем намеревалась. – Или просто невезение? Что это? Почему тебе всегда приходится отстаивать то, что вредит нам или лишает тебя работы? Неужели честность никогда не вознаграждается?

Она почувствовала, что ее тон стал сердечнее, стал таким, при котором обычно ей на язык просилось квакерское “душа моя”. Обычно, но не сейчас. Может быть, он обратил на это внимание, может быть, нет.

Он пожал плечами, сидя в нательной рубашке и носках (а я в сорочке, подумала она, – прямо как лавочница, повздорившая с мужем-лавочником).

– Я должен поступать так, как следует поступать, – сказал он.

Помолчав у камина, она сказала:

– Да. А последствия ложатся на всех нас.

Вот теперь она в него попала. Его голова стала подниматься, взгляд был полон неверия и досады. Он услышал, воспринял, осознал то, что слетело с ее уст, но ответа не дал. Она была бы рада получить от него утешение за причиненную ему боль, но он был несгибаем, и вечер у них прошел в раненом молчании, нарушаемом лишь односложными вопросами и ответами.

Ей, судя по всему, не пришло в голову, как приходит мне, что ему было тяжелее и больнее, чем ей, и главным образом из‑за нее. А ей казалось, что он бесчувствен, черств.

6

В Каса Валькенхорст в один миг все переменилось. Воздух стал полон напряжения, взгляды дона Густаво сделались полны едва скрываемого недружелюбия, как будто, придя к неутешительному выводу насчет рудника, Оливер злоупотребил его гостеприимством. Стоя наверху, под арками, Сюзан увидела маленький эпизод во дворе: дон Густаво вскинул свой арапник и хлестнул mozo-привратника по спине. Эмелита всякий раз, как Сюзан пыталась с ней заговорить, ускользала с неуверенной, торопливой улыбкой, как бы молившей о понимании. Пора было им уезжать, беря с собой свой собственный разлом.

С доном Педро такого охлаждения не произошло: он был и остался грандом. Перед самым отъездом он послал сеньоре Уорд одну из своих личных лошадей – rosillo, рыже-чалую, со светлой гривой и хвостом, которую, он надеялся, она найдет более смирной под седлом, чем любая полудикая кобыла, какую они могут нанять.

Отвечая любезностью на любезность, Сюзан послала ему рисунок, где сеньора Гутьеррес-и-Саларсано стоит над их с доном Педро великолепной лестницей. Эта вещь была из ее лучших, она рассчитывала перенести ее на доску для “Сенчури”, но рассталась с ней без колебаний. Сделай дон Густаво хоть какой‑нибудь дружественный жест, она сочла бы себя обязанной отплатить троекратно – именно из‑за своей неприязни к нему. Свою вину за то, что воспользовалась его гостеприимством, она загладила рисунками, подаренными Эмелите, где были изображены сама Эмелита, Энрикета, пудель Энрике и попугай Пахарито.

Вечером перед отъездом они рано ушли в свою комнату: Оливер работал над полевыми заметками и геологической картой, где исправлял допущенные Крепсом недочеты, а Сюзан, собираясь в дорогу, достала их саквояжи и вывалила содержимое на кровать. На дне одного из них был ее костюм для верховой езды, купленный в Колорадо, она как запаковала его в Ледвилле, так ни разу и не вынимала. Когда вытряхивала костюм, из складок пошли запахи: дух лошади и древесного дыма, терпкий аромат ели и узколистного тополя, аптечный запах ивы, напоминающий гамамелис. Она поднесла разделенную юбку к носу и так и стояла, охваченная воспоминанием, нахлынувшим, как боль.

Из составного этого запаха возникли ее лучшие поездки верхом – и горная вода, и небо, такое яркое, что больно глазам. И возник Прайси – не избитый, не обезображенный, а тот, небольшого росточка, что качался в качалке, уткнувшись в книгу, и улыбался ей с седла, в котором сидел так неуклюже. Ах, Прайси, о голубая чаша дня! И возник кружок около ее франклиновой печи: Хелен Джексон, Кинг, Жанен, Прагер, Эммонс, и смех, и разговоры, и ощущение империй, вырубаемых из сырой, полусотворенной материи, и все волнующие надежды, рождаемые новым, необжитым краем. И возник Фрэнк Сарджент, высокий и гибкий, поднимающийся, чтобы выполнить какое‑то ее еще не высказанное желание, его карие глаза глядят на нее через комнату с блеском и обожанием, как глаза преданного пса.

Она видела его утром в день их отъезда, они с Фрэнком стояли вдвоем в хижине среди коробок и саквояжей, дверь была нараспашку, за ней – дымы Ледвилла и подсвеченный спереди Саватч. Оливер взял Олли с собой в город, что‑то понадобилось там в последнюю минуту. В предотъездном хаосе Сюзан и Фрэнк посмотрели друг на друга, и она сделала сморщенное, опечаленное лицо. Она чувствовала, что вот-вот расплачется.

– Вы не вернетесь, – сумрачно сказал Фрэнк. – Я это кожей чувствую.

– Думаю, нет. Надеюсь. Но кто может знать наверняка?

– Вы, вероятно, рады, что уезжаете.

– Отчасти. Не совсем. – Она положила ладонь ему на запястье. – Нам будет вас не хватать, Фрэнк. Вы были дорогим, верным другом.

Фрэнк стоял неподвижно – можно подумать, на его запястье села бабочка и он боится ее спугнуть. Сюзан доподлинно знала, почему он застыл. Его глаза, прикованные к ее лицу, и его напряженная улыбка рождали в ней желание обнять его, покачать, прижать его голову к своей груди.

– Вы знаете, что я к вам чувствую, – сказал он. – Все время, с первой минуты, когда вошел сюда и увидел вас в вашей маленькой дорожной шапочке. В день, когда повесили Джеффа Оутса.

– Знаю, – сказала она. – Но вы не должны.

– Легче сказать, чем исполнить. И вы знаете, что я чувствую к Оливеру.

– Это взаимно. Он вам доверяет как никому.

Его усмешка прозвучала как‑то неприятно.

– Зря он не читал Артемуса Уорда. “Доверять доверяй, но перед сдачей снимай колоду”.

– Не понимаю.

Обеспокоенная, она начала отводить руку, но он поймал ее ладонь правой рукой и вновь притиснул к левому запястью.

– Не важно. Забудьте. Я просто… – Улыбаясь, он разглядывал ее; покачал головой, засмеялся. – Вы красивы, знаете вы это? И добры. И талантливы. И умны. Вы чистой породы.

– Фрэнк…

– Вы все лучшее, что я могу вообразить в женщине.

Она попробовала вытащить прижатую руку.

– Вы забываетесь.

– Я нисколько не забываюсь, – возразил Фрэнк. – Я знаю, кто вы, и кто я, и кто Оливер, и как должен вести себя в таких обстоятельствах джентльмен. Я все про это знаю, думал про это достаточно. Но я не могу встать на задние лапки и веселиться.

Что она могла, кроме как улыбаться нетвердой, теплой улыбкой?

– Однажды вы поцеловали меня по ошибке, – сказал он. – Поцелуете меня сейчас на прощание не по ошибке?

Она колебалась всего секунду.

– Думаете… Да. Да, поцелую.

Она встала на цыпочки, чтобы скользнуть по его щеке губами, но еще только приподнималась, вытягивая губы, как уже увидела, что с его глазами что‑то происходит, и он крепко ее схватил и принялся целовать, не в щеку, а в губы, горячо и жадно. Миновал долгий слепой промежуток, прежде чем он ее отпустил.

– Это было… нечестно, – сказала она.

– Это самая малость. Я не из дерева сделан.

Он не хотел встречаться с ней глазами. Начал выносить багаж для укладки в коляску.

Все еще прижимая юбку к лицу, Сюзан посмотрела на Оливера – он работал за столом при свете затейливо украшенной масляной лампы, его светлые волосы были взъерошены, шея и руки темные от загара. Она чувствовала, что в долгу перед ним, хотела найти какие‑нибудь слова, чтобы заделать трещину. Подойдя сзади, заслонила ему глаза ладонью, а другой рукой поднесла к его носу ткань юбки.

– Понюхай. Чем пахнет?

Он послушно втянул воздух.

– Плесень?

– Какая еще плесень! – Она отдернула юбку. – Ледвиллом пахнет, вот чем. И у меня ностальгия, представляешь? Несмотря на все, я бы хотела туда опять.

Полуобернувшись на стуле, он отозвался на это признание со всей серьезностью. Когда он, как сейчас, был очень загорелый, его глаза делались бирюзовыми.

– Сю, я бы на это не рассчитывал.

Она в последний раз понюхала юбку – и уже не могла быть уверена, что вдохнула пьянящую квинтэссенцию гор. Сдалась.

– Я тоже нет. Просто вдруг на меня нашло. На секунду почудилось, что я точно знаю, кто я такая: миссис Уорд с аллеи вдоль канала. Но нет, кажется, надо опять записываться в вечные жиды.

– Ну, Вечный жид, он же бессмертный, – сказал Оливер. – Он нигде и никогда не может осесть. А мы рано или поздно осядем.

– На небесах, судя по всему.

– “Что вы так боязливы, маловерные?” Ничего, Сю, мы осядем. Будет и работа, какая надо, будет и дом с двором и чердаком. Дай срок.

– Неведомо как, неведомо когда.

– Mañana[131], – сказал Оливер. Похлопал ее по бедру и вновь обратился к своим запискам и карте. – Может быть, начнешь укладываться? У нас завтра сорок миль верхом.

Она поневоле засмеялась. Едва заговорили о том, чтобы осесть, как приходит пора ехать.

Конец мечты номер три, которая, как санта-крузская, была скорее ее мечтой, чем его. Короткая, но яркая, эта мечта ненадолго очаровала в ней и художницу, и замужнюю женщину. Сюзан отодвинула мечту в сторону, и не стала хандрить, и извлекла из обратного пути все возможное. Кое-что говорит и о ней лично, и об Утонченной Женщине вообще то обстоятельство, что все пять дней с небольшим, которые понадобились, чтобы проехать двести пятьдесят миль до Мехико, она писала и рисовала, причем в прямом смысле в седле, и сделала все записи и часть эскизов для третьего очерка в “Сенчури”.

У нее был темперамент терьера, ее интересовало все, что движется. За черной шелковой маской, которую ей подарила Эмелита для защиты от muy fuerte[132] мексиканского солнца, ее глаза не дремали. Карандаш был всегда наготове.

Их было четверо: они с Оливером, Симпсон и злодейского вида кавалерийский полковник, один из полковников Диаса[133], который ехал на лошади по кличке Napoleon Tercero[134] и внушил им подозрение в том, что до того, как патриотизм его облагородил, он был бандитом. Они потому согласились на его общество, что вдоль дорог рыскало немало его необлагороженных собратьев.

За путниками следовала небольшая процессия: два вьючных мула, два мула в поводу и две запасные лошади; со всем этим управлялись шестеро слуг, и тот, что ехал последним, сидел на своем муле очень близко к хвосту и, насколько они могли видеть, не делал ровно ничего – только менял угол своего сомбреро в зависимости от положения солнца.

Опережая их на шесть часов, ехал доверенный слуга Гутьерресов, который готовил им ночлег и послеполуденный отдых в величественных estancias[135]. На воображение бабушки, неравнодушной к романтическим образам Средневековья, ничто не могло подействовать сильней, чем эти поместья. Путники являлись подобно странствующим рыцарям, сенешаль распахивал перед ними ворота, а у внутренних ворот их встречал гостеприимный господин. Вассалы уводили смирную лошадь дамы и отстегивали шпоры рыцарей, горничные провожали даму в ее покои. Обедали и ужинали за феодальными столами, куда не допускалась челядь, а снаружи, во дворах, освещенных факелами, звучали гитары менестрелей.

Волшебный край, сказочная страна, полная старинной учтивости и феодального величия, где буйно цвела живописность, которая была для Сюзан Уорд лакомой пищей. Каждую из больших усадеб она покидала скрепя сердце. Пересекая очередную пропеченную солнцем котловину нагорья, глядя, как однообразно покачиваются на вялом ходу плечи спутников, слыша однообразное звяканье их заряженных карабинов, она, может быть, думала, что они всем теперешним обязаны дону Педро Гутьерресу и что будь отчет Оливера немного иным, они все‑таки имели бы шанс стать частью этого мира. Читая ее воспоминания, я ловлю ее на печальном вопросе: удалось ли этим estancias выжить, когда до них стали долетать паровозные гудки, существуют ли еще такие усадьбы, как Керендаро, Тепетонго и Тепетитлан, где всю их кавалькаду из десяти человек, двенадцати лошадей и четырех мулов могли принять, предупрежденные всего за час, без какой‑либо суеты помимо дружелюбных и степенных хлопот гостеприимства?

Только одно место в ее третьем очерке для “Сенчури” указывает на то, что порой она забывала про окружавший ее романтический колорит и переходила мыслями на то обстоятельство, что живописная дорога вела не куда‑нибудь, а назад – и куда же именно? Даже не в Ледвилл с его скудной устойчивостью.

“Мы не встречали никого, кроме индейцев, – пишет она. – Один раз нам встретился молодой человек, он отдал свою соломенную шляпу женщине, шедшей сзади, а сам шагал с непокрытой головой, копна его жестких волос блестела под солнцем, как сапожная вакса. Женщина несла спящего ребенка, он тяжело покачивался в складках ее rebozo. Одной рукой, в которой держала свою обувь из светлой овечьей кожи, она вдобавок прикрывала лицо краем rebozo. В другой руке несла грубо сработанную гитару. Ее громадные черные глаза пристально смотрели на нас поверх синей хлопковой ткани.

Меня удивил ее взгляд, полный любопытства и страха, но потом я сообразила, что еду на своей rosillo, сцепив руки за спиной, чтобы дать им отдых от поводьев, которые взял на это время Оливер. На мне была черная шелковая маска, подаренная Эмелитой. Этой индианке я, должно быть, показалась узницей, которую увозят в горы, связав ей руки и закрыв лицо маской”.

Я слышу тебя, бабушка. Entiendo[136].

Часть VI

При пиковом интересе

1

– Сюзан, – сказал Томас Хадсон, сидя в своем глубоком моррисовском кресле и глядя на нее поверх ладоней, сложенных домиком, – вы понимаете, насколько вы замечательная?

– Бог ты мой! – воскликнула Сюзан. – Мы так уютно сидим втроем, чýдное завершение чудного вечера. Зачем портить лестью его лучшую часть?

– Посмотри на нее, Огаста, – сказал Томас. – До чего же она красива! Румяная, как яблоко в саду ее отца. Годкин, должен вам сказать, пришел от вас в восторг. Жаль, мистер Джеймс прихворнул, а то нашел бы в вас новый образец американской девушки.

– Девушки? Скажете тоже! Не уверена, что выдержала бы такую худобу, как у девушек, про которых он пишет. Я отчасти была рада, что он не вышел, так ужасно с моей стороны! Мне было бы страшно с ним разговаривать. И он отвлек бы меня от вас и Огасты.

Перед теплым камином она чувствовала себя размягченной, уставшей, обласканной. Ее глаза влажно моргали. Прошедший вечер был из тех, что румянили ей щеки и развязывали язык. Вначале ужин в доме Э. Л. Годкина, редактора журнала “Нейшн”, предполагалась беседа с Генри Джеймсом, который у него гостил, но Джеймс к ужину не спустился – послал свои извинения, переусердствовал до этого с кофе. Пришлось ей довольствоваться тем, что сидела между мистером Годкином и Джозефом Джефферсоном. А потом “Пейшенс”[137], Годкин по одну руку от нее, Томас по другую, и все смеялись до колик. А потом устрицы и шампанское для восьмерых здесь, в мастерской, и похвалы ее мексиканским альбомам, выставленным на обозрение. А теперь эти сладкие и доверительные полчаса: потухающий камин, теплые увлажненные глаза. Чтобы кровь после этого перестала играть, как шампанское, нужна была неделя усердной работы по возвращении в Милтон.

Томас – улыбающееся узкое лицо – смотрел на нее из полумрака. Повсюду вокруг – на стенах, камине, этажерке, высоком комоде – были напоминания о жизни, полной блеска и богатства, которыми Хадсоны сегодня от души с ней делились: фотографии знаменитостей, графический портрет Огасты работы Хомера, пара фарфоровых львов – подарок Рафаэля Пумпелли[138], целая стена японских гравюр, малайский крис – кинжал с волнистым лезвием, австралийский бумеранг, угрюмый деревянный святой из бургундской церкви. Они коллекционировали предметы так же, как собирали вокруг себя друзей; богатство их накоплений говорило и о том, до чего они были щедры. Они вносили гармонию в дичайшие несоответствия. Они вытащили Сюзан Уорд из ее сельского захолустья и соединили с Джефферсоном, Годкином, самими собой, могли бы и с Генри Джеймсом соединить, если бы он появился. Сейчас они смотрели на нее с такой любовью, с таким одобрением, что ее горячее лицо разгорелось еще пуще. Счастьем было слышать их похвалы; она не могла устоять.

– Так и быть, – сказала она, – расскажите мне, чем же я замечательная.

– Как будто ты сама не знаешь, – промолвила со своего пуфика Огаста – мягкое лицо, темные волосы, сияющие карие глаза.

Томас еще глубже утонул в своем кресле, его локти покоились на подлокотниках, пальцы были сложены у подбородка домиком, и он заговорил, обращаясь к потемневшему святому на деревянном постаменте позади Сюзан:

– Чем сия особа замечательна? Гм-м. Попробую перечислить. Она почти пять лет провела на Западе, в этом вакууме, лишенном истории, так далеко от всех центров цивилизации, как только можно себе представить. И что же она делает? Она наделяет Запад историей, вносит в него искусство, просвещает его грубое общество. Ей приходится вести дом и растить ребенка, а она при этом работает больше и лучше, чем способно большинство из нас, располагая всем своим временем. Она два месяца проводит в Мексике и привозит сотню великолепных рисунков и очерки, которые могли бы составить небольшую книгу. Она пишет не хуже Кейбла, а рисует лучше Морана. Она проехала через перевал Москито в легкой коляске и через всю Мексику в дилижансе и в седле, она спускалась в шахты и была среди бандитов, посещала места, где до нее не ступала нога дамы, и ей это ни капельки не повредило. Ни один волосок не выбился из ее прически. И, сверх того, она так очаровательна и полна жизни, что Годкин, этот старый политикан, этот боевой конь, умилился и стал просить сахарку, а в театре на нашу ложу нацелилась сотня биноклей.

– Эта особа, конечно, чистейшая выдумка, – сказала Сюзан. – А бинокли были нацелены на Огасту.

Томас пропустил эти слова мимо ушей.

– Ее муж в отъезде, – продолжал он, поглядев с улыбкой на свою жену. – На ней все будничные дела. И что же? Я знаю, что она выполняет по меньшей мере три заказа на рисунки, и могу поспорить на свой годовой доход, что она и пишет что‑то.

– Что‑то до нелепости превосходящее ее возможности, – сказала Сюзан.

– Что ты пишешь? – спросила Огаста. – Расскажи.

– Ах, ну зачем вам знать, чем я занимаюсь? – отозвалась Сюзан. – То, что делаете вы оба, намного лучше и важнее.

– Разумеется, мы люди немаловажные, – сказал Томас. – Я последний, кто будет это отрицать. Но хочу привлечь твое внимание к почти болезненной скромности этой молодой особы. Послушать ее – она средней руки иллюстратор и автор любительских очерков. На самом же деле любой редактор страны обеими руками ухватится за возможность заполучить все, что она делает. Я живу в постоянном страхе, что ее переманят из “Сенчури” золотом и лестью.

– Что ты пишешь? – вновь спросила Огаста. Она сидела близко от камина, и ее щека, тронутая светом, горела темным теплом. Ее кожа, безупречная, как поверхность воскового плода, всегда была для Сюзан предметом отчаянной зависти. – Ты обязана нам рассказать – мы твоя первая публика. Тебе известно, что я сберегла все твои письма до единого с тех самых пор, как ты уехала в Нью-Альмаден?

– И соорудила из них мой первый очерк. Если я что‑нибудь и представляю собой, сотворили меня вы двое.

– Сотворили себя вы сами, – возразил Томас. – Подозреваю также и Божью руку – никакая другая не творит настолько уверенно. Так расскажите же нам в этот час, когда более мелкий люд спит, что вы пишете.

Он был способен вселить в нее веру в себя. Близкий друг, в прошлом чуть ли не жених, он был помимо этого самым уважаемым редактором журнала в Соединенных Штатах. Просто публиковаться у него – уже была репутация.

– Что‑то, что мне не по силам, – сказала она. – Меня все время останавливает незнание. Мне приходится писать извне, с точки зрения женщины, находящейся под защитой, а следовало бы писать изнутри. Пишу роман о Ледвилле.

– Он может пойти с продолжением? Не волнуйтесь. Мы его берем. Я перебью все прочие ставки.

– Не будет никаких ставок. Только такой друг, как вы, захочет это опубликовать.

– Даже если бы это был мистер Джеймс, я бы так твердо не пообещал, что возьму роман. Вы – дело верное, Ледвилл – дело верное. Хауэллс будет скрежетать зубами.

О эта милая ободряющая улыбка!

– До чего же это прекрасно, что вы оба меня любите! – воскликнула Сюзан. – Да, роман о Ледвилле. О Ледвилле и о неприятностях “Аделаиды” с “Горным вождем” и “Аргентиной”. Там есть Прайси – вы помните Прайси? Я вам точно про него писала, про маленького англичанина, который однажды на берегу реки Арканзас встал в стременах и продекламировал мне Эмерсона. Его зверски избили бандиты из “Горного вождя”, когда пришли к Оливеру в контору забрать или уничтожить бумаги. И там есть девушка, я сделала ее дочерью мерзавца, и молодой инженер, он любит ее, но враждует с ее отцом.

– В чем‑то похоже на людей, которых я знаю, – заметил Томас, обмякший, но внимательный.

Сюзан засмеялась и почувствовала, что краснеет.

– О, она куда привлекательней автора, а герой – не Оливер Уорд. Если на то пошло, он больше похож на Фрэнка Сарджента, вашего прежнего соседа по Статен-Айленду. Безупречно красивый молодой человек.

– И влюбленный в тебя, как все остальные, – сказала Огаста.

Краска не сходила у Сюзан со щек, хотя она желала бы, чтобы сошла. Сюзан опять засмеялась.

– Фрэнк? Ну что ты! Впрочем, да, я думаю, был влюблен – безобидным образом. Я к нему относилась по‑сестрински. Оливера он боготворил, и он так возненавидел из‑за Прайси шайку из “Горного вождя”, что готов был остаться там на годы – лишь бы взять над ними верх. Но, конечно, как только Оливер выиграл для “Аделаиды” судебную тяжбу, подлый синдикат отправил их обоих на все четыре стороны. Последнее, что я слышала о Фрэнке, – что он сейчас в Тумстоуне.

– Мне так трудно держать в голове западные названия, – сказала Огаста. – Тумстоун – “Могильный камень”, ну и ну! Оливер тоже там?

Ее интерес был притворным – ей безразлично было, где находится Оливер. В ее восклицании, довольно небрежном, Сюзан услышала полупрезрительную ноту: всякий, кто имел отношение к Западу, и в особенности Оливер Уорд, вносил в голос Огасты особую интонацию, с какой она отзывалась о надоедливых торговцах, утомительных женщинах, скучных мужчинах. Ее брат Уолдо был участником синдиката, которому Оливер представил свой неутешительный отчет, – лишний повод думать о нем нелестно. Сюзан заранее знала, что имя ее мужа если и будет упомянуто, то вскользь; его хотелось обойти, как что‑то неприятное на тротуаре.

Посмотрев на Огасту жарким взглядом, она ответила:

– Нет, он не в Тумстоуне. Он продал в Ледвилле нашу хижину, а потом поехал в Айдахо, в Кёрдален, там обнаружили золото. Сейчас зима, все там остановилось, и он перебрался в Бойсе, это тоже в Айдахо, главный город территории.

– Милая ты моя, – сказала Огаста и, опустив на Сюзан взор светящихся глаз, казалось, забылась на секунду в полуулыбке, в этом ищущем, полном значения взгляде. – Кёрдален, – промолвила она после паузы. – Прелестное название, чье‑то сердце по‑французски. Правильно он сделал, что предпочел это место “Могильному камню”.

– Рудник, который его интересует, называется “Волчий зуб”, – сказала Сюзан.

Любя и противоборствуя, они глядели друг другу в глаза. “Мой друг, которого ты не жалуешь” стоял между ними так же прочно, как если бы он грел сейчас свои фалды у Огастиного камина. В лице Огасты Сюзан ясно читала, какого она мнения о мужчинах, которые рыскают по месторождениям золота и зимуют в столицах территорий, еще не ставших штатами, с их убогой местной политикой. Сюзан сделалось душно, слишком тугой корсет теснил ей грудь. Ее подмывало то ли вскочить и выйти из комнаты, то ли кинуться Огасте на шею, воскликнуть, что все это неважно, что куда бы ни двинулась ее жизнь, за кем бы она ни была замужем, место Огасты всегда будет незыблемо. Нет, хотелось ей сказать, он не то, что ты о нем думаешь, совсем не то! Почему ты даже имя его всегда упоминаешь неохотно? Почему ведешь себя так, словно я вышла за прокаженного, за подлеца, за никчемного человека?

Молчание делалось напряженным, и она отвела взгляд от Огасты и посмотрела на Томаса. У него были сонные глаза, он по‑прежнему держал ладони домиком.

– Как заканчивается ваша история? – спросил он.

– Не так, как закончилась наша, – сказала Сюзан, состроила гримасу и засмеялась. – Мерзавца, я думаю, ждет смерть. Я думаю, он велел своим приспешникам заложить пороховой заряд в штрек главного героя и взорвать тот проход в рудник, чтобы честные люди не могли в него попасть. Когда они закладывали заряд, их застал за этим Прайси, и они его избили. Потом главный герой обнаруживает избитого Прайси и с винчестером идет по следу этих людей. Он находит динамит, успевает до взрыва перенести его во вражеский штрек, мерзавец спускается проверить, как сработала его мерзость, и взрыв его убивает.

Она состроила еще одну гримасу, бросила взгляд сначала на Томаса, затем, на мгновение, на Огасту и перевела его на свои руки. Она была сконфужена, все удовольствие от вечера улетучилось. В этой комнате, увешанной атрибутами культуры, ее история прозвучала как грубая мелодрама. Она почувствовала себя индейской женщиной, объясняющей, как она выделывает оленью кожу, втирая мозг животного в кровавую шкуру, а затем жуя все это, пока не размягчится. Огаста сидела, опустив голову и хмуро глядя на свои пальцы в дорогих кольцах.

– Я ничего не знаю про взрывчатые вещества, – сказала Сюзан. – Я ничего не знаю про мотивы, которыми руководствуются преступники, пьяницы, жестокие люди, ничего про то, как работают рудники, ничего про то, как чувствует себя избитый человек, и каково это – защищаться винчестером от шайки бандитов. Оливер все это держит при себе, считает, что я должна быть от этого ограждена.

Новое быстрое столкновение с темными глазами. Губы Огасты были поджаты, брови вопросительно подняты. “Видишь? – хотела Сюзан ей сказать. – Я его защищаю и буду защищать. Буду отстаивать его право быть”.

– Но я ухаживала за бедным Прайси, – сказала она Томасу. – Ему сломали нос и скулу, выбили передние зубы, и у него что‑то сделалось с головой, он так до конца и не поправился.

– Я уверен, что ваших познаний достаточно, – промолвил Томас со своей медленной улыбкой. – А что наш инженер и юная леди? Свадебные колокола?

– Я… не знаю. Нет, не думаю. Она выросла на Востоке, она выше своего отца во всем, хотя он когда‑то был джентльменом. Я думаю – не знаю, согласитесь ли вы, – что девушка, обладающая хоть какой‑то тонкостью чувств, не сможет решиться на брак с человеком, который невольно стал причиной смерти ее отца. Как бы она его ни любила.

– Несчастливый конец? – спросила Огаста. – Ох, Сю, зачем?

Сюзан чувствовала себя все более угнетенной, казалось, еще немного, и ее совсем раздавит. Ее история – история прежде всего варварская, чем и заслужила молчаливое презрение Огасты, а, рассказанная с женской точки зрения, она звучит еще и глупо, а потому заслуживает и ее собственного презрения. Словно мистер Джеймс взялся писать дешевый приключенческий роман. Невозмутимая деликатность Томаса не могла прогнать холод, которым повеяло. Она знала, что, будь Оливер в Нью-Йорке, такой вечер просто не мог бы состояться. Когда они единственный раз ужинали все вместе, мастерская была полна темных промежутков, неловких молчаний, избыточного усердия с обеих сторон.

– Разве не к такому концу все обычно и приходит? – спросила она, точно камень в Огасту бросила.

И вновь Томас пришел на выручку; он был тактичен до ясновидения.

– Каким бы ни был конец, мы этот роман берем, – сказал он и, зевнув, сел в кресле прямо. Стойкая сладость его улыбки была неподражаема. Сюзан много раз пыталась ее изобразить на бумаге; такого дружелюбного, мягкого и понимающего выражения она больше не видела ни на одном лице. – Никто еще не утомлен, как я? Почти два часа ночи.

– Я тоже устала, – сказала Сюзан. – Ужас как, я вдруг почувствовала.

Тут же с монаршим шелестом тафты Огаста встала со своего пуфа, и в один миг, за один взгляд все поправилось, вся любовь, которую излучала знакомая комната, вернулась после нескольких трудных минут. Сюзан словно вышла на солнце из зябкого леса.

– Мы слишком долго не даем тебе отдыха, – сказала Огаста. – До чего же невнимательно с нашей стороны. Тебе нельзя перенапрягаться.

Чувствуя опасность слез, Сюзан губами, к которым вдруг подступила дрожь, промолвила:

– Какая невнимательность, о чем ты? Вы оба на нее нисколько не способны.

В обнимку они с Огастой пошли к спальне, отведенной Сюзан, и перед дверью остановились. Огаста была заметно выше нее, и прямая осанка еще прибавляла ей роста. Ее темные брови были слегка нахмурены; лоб прикрывала сверху темная волна волос. Бриллиант во впадине шеи, разбуженный на мгновение ее вдохом, вспыхнул, как сине-зеленый светлячок. Она взяла Сюзан за локти.

– Сю, ты счастлива?

– Счастлива? Это был один из счастливейших вечеров в моей жизни.

– Я не про сегодня.

– Конечно, – твердо сказала Сюзан. – Я очень счастлива.

– Этот молодой человек, Фрэнк Сарджент, он значит что‑нибудь для тебя?

– Он наш друг, – сказала Сюзан и в легком недоумении уставилась на Огасту. – Он на десять лет моложе меня. И, как бы то ни было, я вряд ли когда‑нибудь снова его увижу.

– Ты хотела ребенка, которого ждешь?

– Да.

– Оливер о нем знает?

– Пока нет.

Темная голова наклонилась к ней, темные глаза, где светился вопрос, сузились, бриллиант мигнул во впадине горла.

– Почему?

– Почему? Ну, во‑первых, он был то в Денвере, то в Ледвилле, ездил туда-сюда и был слишком занят, чтобы отвлекать его такой новостью. А потом он отправился в горы, там очень ненадежная почта. Я не хотела, чтобы мои письма попадали в чужие руки. В таких местах люди иногда настолько голодны до любых новостей, что просто берут и читают чужие письма.

Темные глаза смотрели и смотрели на нее.

– Это настоящая причина?

– Нет.

– Что же тогда?

– Почему ты спрашиваешь? – На секунду, вспышкой, к Сюзан вернулась досада. – Не интересует он тебя на самом деле.

– Он меня интересует, потому что меня интересуешь ты. Почему ты ему не сообщила?

– Испугалась, что он решит, что с двумя детьми должен будет ухватиться за любую работу, какая подвернется. Мне хочется, чтобы он нашел правильное место, которым будет доволен и где сможет показать, на что способен.

– Ты позовешь его на роды?

– Не хочу, чтобы он приезжал, пока не найдет то, что его устраивает.

– Но когда найдет, позовет тебя, и ты поедешь.

Сюзан с трудом перевела дыхание. Тяжело было держаться под напором глаз.

– Огаста, если бы профессия твоего мужа потребовала его отъезда куда‑нибудь далеко и он тебя позвал, разве ты не поехала бы?

– С четырехлетним ребенком и с новорожденным? В дикие места?

– Мне жаль, что ты плохо к нему относишься.

Огаста на миг возвела глаза к потолку. Встряхнула Сюзан за плечи.

– Разумеется, я хорошо к нему отношусь! Как я могу плохо относиться к близкому тебе человеку? Но тебя‑то, моя милая, я люблю, понимаешь? Он увел тебя от нас на пять лет, он забрал тебя из мира, где твое законное место. Томас прав, ты – замечательная. Ты даже замечательней, чем была.

– Значит, вреда он мне не принес, – сказала Сюзан и высвободила плечи под нахмуренным взглядом наклонившей голову Огасты. – Как бы то ни было, не волнуйся, он не так скоро меня позовет. Ему не везет и не везет, бедному. “Волчий зуб”, похоже, не ахти какой рудник, и одному Богу известно, найдет ли он что‑нибудь в окрестностях Бойсе.

– А на Востоке инженеру делать совсем нечего?

– Разве только он с положением и пользуется спросом, как мистер Прагер. И Оливер… я не знаю… пристрастился к Западу, он там счастливее.

– За твой счет.

– Плохо ты к нему относишься, – сказала Сюзан. – У него колоссальные способности, ты никогда его не видела в том, в чем он силен. Когда он найдет место, где захочет быть, я к нему поеду хоть с младенцем, хоть без.

Она крепко зажмурилась, ощущая растущую головную боль. Когда открыла глаза, полутемный коридор поплыл. Теперь ей полночи лежать без сна.

– Но я знаю, что это будет нескоро, – сказала она, – и, Огаста, мне жаль только наполовину!

Ее руки взметнулись к подруге, и она припала к ней, зарылась лицом в жесткий шелк. Чуть погодя отвела голову назад и заговорила, обращаясь к бриллианту, который вспыхивал, гас и снова вспыхивал на шее Огасты:

– Ты сделала вид, будто решила, что между мной и Фрэнком Сарджентом есть что‑то. Ничего нет – но я все равно виновата. Что же это за жена, которая наполовину хочет, чтобы мужу продолжало не везти и она дольше из‑за этого пробыла подле кого‑то другого? Подле тебя.

2

Она шла на кухню, когда увидела, что он приближается по дорожке с саквояжем в руке и с перекинутым через плечо плащом. Он обыскал глазами веранду, наклонился заглянуть в кухонное окно. Она открыла дверь, и он, прыгнув через три ступеньки на веранду, обхватил Сюзан. Стал покачивать ее взад-вперед, его губы втиснулись ей под ухо. В конце концов немного отстранился и оглядел ее, словно ища симптомы болезни.

– Как ты, Сюзи?

– Прекрасно, все прошло наилучшим образом. Но ты‑то как? Боже мой, до чего долго!

– Никогда больше не поступай со мной так. – сказал он.

– Я не хотела тебя беспокоить.

– Беспокоить? Беспокоить меня? Где она? Можно взглянуть?

– Наверху, спит.

– А где все остальные? Где Олли?

– В саду с папой. Мама, Бесси и ее дети отправились в Покипси за покупками.

– Мы одни, значит. Хорошо. – Его ладонь ощупывала ее плечо и шею; потом взялась за ее шею сзади и держала так, почти обхватила, большая и теплая. – Ах, Сюзи, как ты на самом деле?

– Прекрасно, честно тебе говорю. Не помню, сколько дней уже на ногах. Даже немного поработала над гранками романа.

– Ты с ума сошла. Тебе надо лежать в постели.

– Ты что, почти три недели уже. Я отлично себя чувствую.

Но по лестнице поднималась медленно, держась за перила, переступая одной ногой и подтаскивая к ней другую. Он двигался следом, и его не убеждала яркая улыбка, которую она посылала ему через плечо.

– Тебе можно подниматься по лестнице?

– Можно, если не спеша.

– Дай я тебя понесу.

– Господи, ты и правда готов меня в постель уложить!

– Ты не заботишься о себе.

– У меня лучшие советчики, чем вы, мистер Уорд. Мама и Бесси уложили бы меня в постель, если бы считали нужным.

В ее комнате наверху он встал над корзиной и приподнял уголок розового одеяльца, чтобы взглянуть. Стал тихо рассматривать дочь. Сюзан была уверена, что если дитя проснется и увидит над собой его незнакомое лицо, то плакать не будет.

– Ты назвала ее Элизабет.

– В честь папиной мамы и Бесси. Но это не окончательно, ты, может быть, хочешь другое имя.

– Элизабет – чудесно. Только надо будет звать ее Лиззи, Бетси или еще как‑нибудь, чтобы не путать с твоей сестрой. – Он мягко опустил край одеяла. Его глаза, очень голубые, встретились с ее глазами. – Hecho en Mejico[139], – сказал он.

– Да. Вот что мы с тобой оттуда вынесли.

Ветер за окном зашелестел листьями клена, занавеска колыхнулась в комнату и зацепилась за корзину. Сюзан отвела занавеску и приспустила раму полуоткрытого окна. Когда вновь подняла взгляд, Оливер все еще смотрел на нее.

– Сюзи, ты считаешь, я не имел права знать?

– Что бы ты сделал? Это бы только тебя обеспокоило.

– А когда мужчина получает письмо, где говорится, что его жена родила, а он даже не знал, что она беременна, – это его не беспокоит?

– Прости меня. Наверно, я допустила оплошность. Я просто…

Ее ум метался из угла в угол, в чувствах была путаница. Она и признавала за ним право винить ее, и сердилась на него за это. Она прекрасно понимала, почему не раз, взявшись было написать ему, останавливала себя. В нем таилась угроза спокойному обиходу милтонского дома, ее возрожденной близости с Огастой и Томасом, ее положению художницы и писательницы, известной публике и ценимой ею. Его супружеские притязания ей хотелось отодвинуть в будущее. Месяц за месяцем он был для нее чуть ли не фотографией только, снимком любимого человека, чье отсутствие печалит, но лишь слегка; она могла вынуть его, когда захочется, поплакать над ним и снова убрать. А потом, когда можно было бы уже сообщить, когда она твердо вознамерилась дать ему знать заранее, чтобы успел приехать, если сможет, от него пришло письмо с его собственными новостями. И сейчас ее губы, разомкнутые для извинения, сердито и обиженно напряглись; только что она была податливой и любящей – и вот уже, запинаясь и сбиваясь, возвращает ему его упрек.

– Я виновата, да. Я д-должна была написать. Ты, д-душа моя, вправе огорчаться. Но ведь и я. Разве не огорчает жену, которая ждет д-дома, работает, заботится обо всем, когда она узнаёт, что муж д-делает совсем не то… не то, что она д-думала, что они вместе решили, а совсем д-другое, строит какие‑то дикие невозможные планы оросить двести, триста, сколько там – триста тысяч? – акров пустыни… Разве я не имела права знать?

– Это все‑таки немного другое.

– Но это точно так же касается нас всех.

– Сю, мне просто надо было вначале убедиться.

– Убедиться! – воскликнула она. – Очень странное слово. Убедиться! Я не писала тебе про ребенка, потому что думала, ты ищешь правильное место, какой‑нибудь глубокий рудник там, где есть будущее, где мы все сможем жить. Я не хотела, чтобы ты отвлекался. А ты все время…

– Сомневаюсь, что такое место существует на свете, – сказал Оливер. – Ты не могла бы жить с детьми ни в одном из поселков, где я был, и ни у одного из них нет будущего.

– Тогда ты должен был прямо мне об этом написать. Как долго ты… возился с этим планом орошения? Месяцы, судя по всему. И ни слова мне. Тебе страшно было, или стыдно, или что?

– Я тебе сказал. Мне надо было убедиться.

Она смотрела на него со злостью. Он стоял перед ней, преисполненный идиотской уверенности, этакий доморощенный Моисей с окружной ярмарки, рукава закатаны, готов добыть воду из скалы. Если не выкинет свой дурацкий жезл и не очнется от этих грез, то унизит и ее, и себя, подтвердит все сомнения ее друзей на свой счет.

– Я написал тебе в ту же минуту, как убедился, что мы сумеем это провернуть, – сказал он.

Она невольно покачала головой и усмехнулась жестким смехом.

– Как ты можешь такое говорить? Как ты можешь быть уверен, что вы сумеете, как ты выражаешься, это провернуть? Тут нужны миллионы долларов.

– Не сразу. Мы будем делать все этап за этапом.

– Каждый этап – только лишь полмиллиона.

– Послушай. – Он взял ее за запястье, нахмурился, глядя на нее. Потом его лицо разгладилось, он превратил хмурую гримасу в улыбку, стал упрашивать ее взглядом. – Подойди сюда.

Он подвел ее к изножью корзины. Ветерок из окна шевелил тоненькие светлые волосики младенца, и Сюзан задвинула раму полностью. Снаружи, хотя августовское солнце палило вовсю, собиралась гроза. На небосклоне за рекой она заметила темные тучи, сверкнула молния – слишком далеко пока еще для грома. Оливер не отпускал ее запястье, глядя на спящую девочку.

– Вот ты думаешь, ты сумеешь ее вырастить? – спросил он. – Сумеешь превратить этого ребенка во взрослую женщину?

– Что я была бы за мать, если бы так не думала?

– Ты убеждена.

– Надеюсь. Думаю, да. А что?

– Поверишь ли ты мне, если я скажу, что точно так же убежден, что смогу оросить эту пустыню?

Она видела по его лицу, что он подхватил неизлечимую западную болезнь. Что он навел перекрестье теодолита на снежную вершину своего видения – и направится туда, триангуляцией прокладывая путь через безводное будущее, таща за собой и ее, и детей, пока все они не умрут от жажды.

– Я верю, что ты убежден, – сказала она. – Но знаю, что я нет.

Он повел ее к кровати и заставил сесть; из кармана плаща, висевшего на столбике кровати, извлек брошюру в зеленой обложке. У меня есть экземпляр, он лежит передо мной. “Горнодобывающая и ирригационная компания Айдахо”, значится на обложке. Внутри, на титульном листе, феллахи в набедренных повязках несут воду в горшках, подвешенных к шестам, а под этой ксилографией идет надпись – цитата из псалма, как я, изрядно потрудившись, выяснил: “Я снял с рамен его тяжести, и руки его освободились от корзин”.

– Я показал это Кларенсу Кингу, – сказал Оливер. – Ты знаешь, что я встретил его в поезде по пути на Восток? Он сказал, сама эта цитата гарантирует нам успех.

Ей было по‑настоящему страшно: большой ребенок.

– Мистер Кинг – известный шутник, – сказала она.

– Может быть, но тут он не шутил. И я не шучу. Ты читай, читай.

Она засмеялась нервным, дрожащим смехом.

– Я думала, я одна в нашей семье пишу всякие выдумки.

– Выдумки? – Он быстро перевернул страницу. – Взгляни, кто президент этой компании. Генерал Томпкинс, он же президент компании “Американский алмазный бур”. Он не привык поддерживать выдумки. Взгляни на цифры. Взгляни на факты.

Неохотно она стала читать про створы плотин, погоду, количество осадков, емкость водохранилищ, топографию, свойства почв, про россыпные месторождения золота в песке вдоль русла реки Снейк. Прочла два интервью с переселенцами, уже использующими для орошения ее приток, реку Бойсе, и сочла их энтузиастами той же породы, что ее муж. Да, большой ребенок. То, на что он по наивности считает себя способным, может осуществить только какой‑нибудь закаленный финансовый пират, какой‑нибудь Гулд или Вандербильт.

Он опустил большой палец и провел ногтем глубокую черту по карте, которую она открыла, – там, где теснились горизонтали и откуда выходила извилистая линия реки.

– Тут будет главная плотина. Но с этим мы повременим. Первым делом перекроем реку отводной дамбой ниже этого места и направим ее в нашу систему каналов. Уже одно это оросит тысячи акров.

– Не понимаю, откуда возьмется доход, – беспомощно промолвила она. – Земля не твоя, ты не можешь ее продавать.

– Мы не землю, мы продаем право водопользования и воду. Чем больше переселенцев, тем больше спрос. И тогда мы сооружаем плотину и продлеваем канал, доводим его до самой реки Снейк. Вот как канал пойдет, вдоль границы вот этих гор, поперек водосбора. Вся долина под ним.

– Я никогда не умела читать топографические карты, – сказала она.

– Не беда. – Он взял брошюру с ее колен. – Представь себе огромную равнину, поросшую кустами полыни и опускающуюся уступами – большое, очень ровное плато, оно тянется милю или две, потом ступенька, падение футов на пятьдесят, а дальше опять ровно. Можешь это вообразить? Канал в итоге будет длиной в семьдесят пять миль и не пройдет ни по чьей земле. Ты понимаешь, что это значит?

– Я понимаю, как это выглядит.

Он ждал.

– Выглядит как местность, где нет жизни, людей, школ, где ничего нет.

– Для меня это выглядит как местность, у которой есть будущее.

– Но нет настоящего.

Нетерпеливая досада, которую она возбудила в нем, действовала на нее в свой черед, возбуждала; и все же она должна была воспротивиться его рвению. Ради себя, ради детей, ради него самого ей следовало быть благоразумной. Но улыбалась, старалась, даже преграждая ему путь, делать это с любовью; чувствовала, что упрашивает, что он не сможет настаивать, если она даст ему ясно понять, как пугает ее эта перспектива.

Он похлопывал брошюрой по тыльной стороне ладони, размышляя вслух.

– Бойсе – не деревня, это небольшой город, столица территории. Там пройдет железная дорога “Орегон шортлайн”, город окажется на магистральном пути в Орегон. Там есть кавалерийский пост, там даже балы бывают. Горы начинаются прямо за городом, прогулки верхом чудесные. У тебя будет лошадь, и у Олли тоже.

Она сидела, сложив руки на коленях, и не хотела поднимать на него взгляд.

– И он пойдет в школу, где все классы в одной комнате, – сказала она. – Ведь ему пора. Уже этой осенью.

– Ты хотела взять с собой в Морелию домашнюю учительницу для него. Так почему не в Бойсе? – Но она молчала, и он раздраженно воскликнул: – Ну как ты не понимаешь? Постарайся! Неужели это тебя не будоражит, не вдохновляет? Ты берешь хотя бы в толк, до чего важно, что этот канал, все семьдесят пять миль, пройдет по общественной земле?

– Боюсь, что нет.

– Никаких забот о праве прохода. Никакой старый хрыч не заставит нас менять русло, чтобы обойти его землю. Никаких исков. Только одна большая простая инженерная проблема.

– И одна большая денежная проблема.

– Это не проблема.

– Как так?

Теперь подняла на него глаза.

– Генерал Томпкинс уже заручился поддержкой Поупа и Коула. Завтра будем разговаривать с ними в Нью-Йорке.

Она медленно встала. Дергалось плечо, она ощущала слабость и усталость, досадно было, что он вынудил ее разговаривать и сопротивляться вместо того, чтобы позволить лечь.

– Ты хочешь сказать, что уже обо всем договорился. Не посоветовавшись со мной.

За окном позади его головы листья клена висели неподвижно, застыли, как его лицо. Воздух отдавал медью.

– Все очень быстро развивалось, – сказал он. – Я надеялся, что сумею тебя убедить.

– Но как я могу решить так мгновенно? Ничего похожего на все, к чему я готовилась. И я не окрепла еще, ты не можешь рассчитывать…

Женская тактика, нечестная. Сюзан увидела, что она работает. Он задумчиво перевел взгляд на окно.

– И дело не во мне одной, – продолжала она. – Девочка только родилась. Я не решусь, впереди зима.

– Зимы там намного мягче и здоровее, чем здесь.

– Но там у тебя нет надежной должности. Только эта… рискованная затея.

– Ты думаешь, администратор рудника – надежная должность? – Он засмеялся таким неприятным смехом, что ей захотелось расплакаться. – Альмаден и “Аделаида” тебя ничему не научили?

– Научили. – Она опустила глаза. – Как и Мексика. Тому, что очень легко что‑то может пойти не так – что всегда что‑то идет не так!

– Сю, я знаю этот проект. Я сам его разработал, я провел изыскания, я все распланировал. Он удастся.

Она утомленно посмотрела на него, позволила глазам встретиться с его упрямыми голубыми.

– Ну ладно, поезжай завтра, послушай, что они скажут. Мы не можем это решить сейчас.

– Нет смысла разговаривать с Поупом и Коулом, если ты не хочешь.

Их глаза, мимолетно сойдясь, вновь разошлись.

– Допустим, я не захотела, – сказала она. – Что бы ты стал делать?

Несколько секунд он молчал. Потом ответил ровным тоном:

– Здесь бы остался, видимо. Нашел бы какую‑нибудь работу. Яблоки собирать. Нанялся бы к Джону в батраки.

Дух миссис Эллиот стал нашептывать ей свое. Она ухватила себя за горло и сглотнула, ощущая давление пальцев.

– Ты знаешь, что я не встану у тебя на пути, не буду вынуждать тебя… отказываться от того, что ты хочешь. Ты не мог бы там руководить, а сюда… наезжать? Как Конрад к Мэри?

– Ты не хотела такого, когда у нас был разговор о Потоси.

– Тут другое дело, тут родной дом.

Вновь молчание; малышка тем временем шевельнулась, вздохнула и перекатилась на бок.

– Нет, – сказал наконец Оливер. – Теперь уже я против. Сколько можно жить вдалеке от тебя?

– Ох, Оливер! – воскликнула она. – Не думай, душа моя, что я тебя не люблю! Не думай, что я хочу отделить тебя от нас! Просто здесь я чувствую себя в безопасности. Ты просишь меня, душа моя, отказаться от того, что я люблю почти как тебя. Эта кроха лишила меня всей беспечности, какая была. Мне надо подумать. Поезжай на свою встречу, но дай мне подумать немного.

Некоторое время он удерживал ее на месте, ничего не говоря. Потом подвел к окну – ветер, налетая порывами, трепал листву клена и шевелил занавески сквозь щели опущенной рамы. Он обнял ее одной рукой, она прижалась к нему, глядя вниз, где папоротники вдоль дорожки гнулись от ветра. Услышала его слова:

– Посмотри на нее. Ей снится, что она сосет грудь.

Его рука стиснула Сюзан, слегка тряхнула, отпустила.

– Ладно, – сказал он. – Ты свыкайся с моей новостью, а я буду с твоей. Может быть, они окажутся совместимы.

– Кто знает.

Но она уже сдалась. Знала, что рано или поздно, этой осенью или грядущей весной, примется собирать детей и паковать поредевшие пожитки, чтобы вновь отправиться на Запад – уже не на смелый пикник и не с торжественным намерением устроить дом в избранном мужем краю, а в изгнание.

Часть VII

Каньон

1

Бойсе-Сити, 16 июня 1882 года

Моя милая Огаста!

Я сижу – или лежу – в нашем старом гамаке, в том самом старом гамаке, что висел у нас на пьяцце в Нью-Альмадене, а потом служил кроваткой для Олли в Ледвилле. Он висит сейчас между двумя тополями в запущенном дворе, окружающем этот дом, который построил для себя миссионер-иезуит, отбывший потом возделывать другие поля. В жаркие послеполуденные часы это мое любимое место, если можно вообще говорить о моем любимом месте в этом унылом новом городишке, где дамы говорят тебе “мэм”, а служанки не говорят, где рудокопы-ирландцы, у которых еще не сошли мозоли от кирки и лопаты, строят себе миллионерские дома с порт-кошерами и каменными башенками. Оливер большую часть недели проводит в каньоне в инженерном лагере. Благодаря помощи – хотя это не такая уж великая помощь – добродушной, но неуклюжей местной девицы я сумела завести порядок, при котором утром могу работать. Я пишу еще один роман о Ледвилле, довольствуясь тем скудным опытом, что у меня есть. После полудня, когда малышка накормлена и уложена и Олли пошел наверх поспать, я выхожу сюда читать, писать письма и слушать сухой одинокий шелест тополиных листьев на ветру.

Это жизнь, в которой мало что бодрит и волнует. Сигналы горна на кавалерийском посту чуть повыше нас размечают день так же неумолимо, как гудки в Нью-Альмадене и церковные колокола в Морелии. Я открываю глаза под “Повестку”, встаю под “Побудку”, кормлю малышку под “На обед”. Когда работаю за письменным столом, меня частенько будоражит и пришпоривает сигнал “В атаку” с учебного поля за оградой нашего пастбища. Когда под мелодию “На флаг – смирно!” вечером спускают флаг, я знаю, что пора позаботиться об ужине. Ложусь в постель под “Отбой”, а засыпаю, когда на восток поверх нагорья плывет “Тушите свет” – протяжное замирающее музыкальное отречение, сладкое и печальное, как голос плачущей горлицы.

Дом уютный, дети вполне здоровы, работа Оливера продвигается неуклонно, у меня есть моя собственная работа, чтобы не слишком много думать обо всем, что оставила позади, так что я не имею права принижать это место, где будет проходить наша жизнь до того, как Оливер перестанет быть полевым инженером. Тут есть две-три офицерские жены, это дамы с Востока и хорошие собеседницы. О городских дамах не могу этого сказать. Ты вряд ли когда‑нибудь встречала столько внимания к нарядам и манерам при столь малом успехе и в том, и в другом. Они с великой охотой наносили мне визиты, но большую часть этих визитов я отдавать не намерена. Пусть считают меня снобкой, если хотят.

Оливер надеялся, что я найду губернатора и его жену привлекательными людьми. Мы ужинали у них несколько дней назад, и, к сожалению, он показался мне человеком претенциозным, его дом безвкусным, а жена вульгарной. Ради О. я об этом молчу, потому что губернатор его поддерживает и очень ему полезен в разных бюрократических делах.

Странно оказаться людьми с некоторым весом. Мой муженек всех их увлек своей мечтой. Все они, я уверена, надеются разбогатеть благодаря ему или приумножить свое богатство – среди акционеров компании есть упомянутые мной ирландцы-миллионеры. Тут уже началась изрядная земельная лихорадка, и земельная контора, регистрирующая гомстеды[140], трудится вовсю – я теперь понимаю, почему про всякий успешный бизнес говорят: процветает, как земельная контора. О, может быть, и вы с Томасом получите надел и заложите основу для посещений и встреч на Западе? Серьезно, это было бы прибыльное дело, и, в отличие от гомстеда, “пустынные” и “облесяемые” участки не требуют проживания. Надо только, чтобы кто‑нибудь провел там минимальную “мелиорацию” – так это называется, – а затем можно просто ждать. Не хотите ли присоединиться к нам в освоении нового края? Не тянет ли увидеть берега реки Снейк? Или “Змеиная река” – одно из тех жутких западных названий, что отталкивают тебя?

Местность сама по себе – без мелиорации и без людей – чрезвычайно красива: обширная, поросшая полынью равнина, которая спускается громадными уступами от гор к каньону реки Снейк, а затем постепенно поднимается по другую сторону к другим горам. Одно из вознаграждений для пионера – возможность видеть местность в диком, первозданном состоянии. Когда ехали сюда, мы сошли с поезда “Юнион Пасифик” в Грейнджере, территория Вайоминг, и сели в единственный пассажирский вагон, прицепленный к рабочему поезду на “Орегон шортлайн”, которая еще не достроена. Оливер встретил нас с коляской и лошадьми в Кьюне, в конце линии.

Я очень хочу дать тебе почувствовать, что такое Кьюна. Это место, где после суеты поезда тебя охватывает тишина, где мягкий и сухой ветер из огромных просторов гудит в телеграфных проводах и дорога штата теряется из виду в одной стороне, а новые железнодорожные пути – в другой. Ни деревца – ничего, кроме полыни. Эта пустынная полынь против обычной зелени – как лунный свет против солнечного. Ветер несет в себе волшебство, воздух полон птиц и их пения. Повсюду вокруг нас выводят свои мелодии луговые трупиалы, а другие птицы – коньки? обыкновенные жаворонки? – окатывают нас короткими сладкозвучными ливнями с небес. В дальней синеве парят ястребы, сороки летят впереди, указывают нам дорогу, возвращаются время от времени, как живущие на воле собаки, желая убедиться, что мы не сбились с пути. Ни домишки, ни ветряной мельницы, ни холмика, только эта нефритово-серая равнина и сиреневые горы по всему горизонту. Горы компанейски перемещаются вместе с тобой, а грунтовая дорога ползет себе назад. Равнина, будто громадный ленивый круговой поднос, тяжко и степенно поворачивается, являя взору то примулы, цветущие в песке, то подушечки кактуса с огромными красными и желтыми цветками, броскими, как гибискус.

Так мы ехали милю за милей, Бетси спала, а Олли правил, сидя меж отцовских колен. Трогательно было видеть, как подействовала на него дикая пустынная местность, – трогательно и слегка тревожно. Мне было бы немного не по себе, если бы я думала, что он может вырасти западным мальчиком, ограниченным в своем ограниченном мирке.

И все‑таки до чего красиво! Впервые мне стало понятно воодушевление Оливера. Мы мягко продвигались по этой песчаной дороге среди полыни, нас обдувал этот сухой волшебный западный ветер, пока наконец мы не выехали на длинную террасу над речной долиной, за которой близко высились горы с пятнами лесов и снега. Справа от нас из каньона, прорезанного сквозь полынное предгорье, выбивался поток. Слева, за мостом, поднимался по ступенькам террас Бойсе-Сити. Ниже городка кривая линия тополей вдоль реки Бойсе тянулась через равнину, пока вдали деревья и река не исчезали из виду под террасами и гладь равнины не смыкалась. С расстояния в одну-две мили, если ты не на высоком месте, ни реку Бойсе, ни Снейк не увидишь вовсе, они утоплены в своих каньонах.

И вход в каньон, и река, и город были всего лишь мелкими каракулями на огромной пустой странице, где Оливер надеется написать целую историю человеческой деятельности. Он остановил лошадей, и мы довольно долго на все смотрели. Хорошо, что я увидела это так же, как впервые увидел он, когда приехал из Кёрдалена и его осенила его великая идея. Оливер знал на свой тихий лад, что если я это увижу, то проникнусь теми же чувствами. Да, это великая идея, осуществить ее трудно, но не невозможно. Я наполовину в нее уверовала, и, хоть я и не могу сказать, что вполне примирилась с жизнью, которую она нам сулит, я больше не боюсь неудачи.

Теперь, когда мы на месте и работа пошла, есть даже признаки того, что Запад, который так легко и жестоко разлучает и разбрасывает людей, способен вновь их сводить – что связующая сила цивилизации и человеческой общности, возможно, так же значительна, как громадность Запада и его безличность. Я намекаю на то, что Оливер сумел отыскать своего прежнего помощника, Фрэнка Сарджента, и устроил так, чтобы он присоединился к нам здесь. Я рада – но не потому, как ты раз или два игриво предположила, что Фрэнк романтически привязан к женщине на десять лет старше. Меня беспокоила его судьба: образованный молодой человек с Востока, из хорошей семьи, заброшен жизнью к грубым людям в грубые лагеря и поселки, где он проработал последние несколько лет. В Ледвилле он рассказывал мне про свою мать и сестер, про соблазны, которым подвергается на Западе всякий молодой человек, и про свою решимость им сопротивляться. Но, если верить слуху, в Тумстоуне, в поселке из самых жутких, которые Запад породил, он не смог вполне их избежать. Оливер сказал мне, что в Аризоне Фрэнк участвовал в охоте на человека, убившего друга, и что охота завершилась по ту сторону мексиканской границы тем, что убийца повис на дереве. Трудно поверить, что к этому причастен Фрэнк, которого я знаю, столь пылкий в своем добронравии, – но, с другой стороны, в нем всегда было что‑то от юного воителя. Когда Прайси избили в Ледвилле, лишь Оливер удержал Фрэнка от того, чтобы схватить ружье и погнаться за громилами.

Для нас он дорогой и верный друг, а еще он – поверх иного-прочего, как тут говорят, – красавец и терпеливая модель. Он день-деньской, если я его попрошу, будет балансировать на шляпке гриба, изображая Оберона. Он многое добавит к Бойсе. Мы ждем его на следующей неделе.

До чего же это отдает сплетнями – словно я болтаю с тобой, Кэти и Эммой в коридорах Института Купера!

Уайли, другой молодой помощник Оливера, – выпускник Бостонского технологического, солнечный и беззлобный, словно какая‑нибудь птичка-певунья. Тебе, у которой это было с самого начала, наверняка понятно, какое это счастье, когда муж вполне доволен своей работой. О. всегда делал свое дело хорошо и добросовестно, но я думаю, что до сих пор он никогда не вкладывал в работу столько души. Он трудится весь день, а вечерами корпит над историей орошения, над отчетами об ирригационных системах в Персии, Индии, Китае, повсюду. Недавно я читала ему вечером вслух, когда у него болела голова, и наткнулась на цитату из Конфуция, которая вызвала у нас обоих смех, до того безупречно в ней выразился Оливер Уорд. Конфуций говорит: “Юй! К нему у меня нет нареканий. Он жил в простом низеньком доме и все силы тратил на рытье оросительных каналов”. Оливер немедленно написал это изречение краской на доске и прибил над дверью хижины в каньоне – вышло что‑то вроде эпиграфа в начале главы.

Пора заканчивать письмо. Ко мне вышел Олли и спросил, можно ли ему пойти на пост, где один сержант – он участвовал в преследовании Вождя Джозефа[141] – обещал научить его и его приятелей ездить верхом по‑кавалерийски. Думаю, это не опасно, но все‑таки надо самой туда сходить и взглянуть на этого сержанта. В пять лет – по‑кавалерийски!

Всего хорошего, милая Огаста. Мне легче делается от разговора с тобой в послеполуденные часы. Боюсь, тебе придется расшифровать много миль моего неразборчивого почерка, прежде чем мы приобщим эту долину к цивилизованному миру.

Твоя неизменно,

С. Б.-У.

2

Издатели, жалуясь за виски с содовой на свою тяжелую жизнь, бывало, говорили мне, что им приходится прочесть сотню скверных рукописей, прежде чем встретится хорошая. Потрудившись на ниве истории, я не испытываю к ним большого сочувствия. Историк просматривает тысячу документов, прежде чем обнаруживает полезный факт. Если он, как я сейчас, работает с письмами, и к тому же с письмами женскими, то он бредет к маленьким островкам информации через унылое болото рецептов, домашних мелочей, детских болезней, маловажных посетителей, ни к чему не ведущих разговоров с людьми, не известными историку, и сообщений обо всем, чем писавшая письмо занималась накануне.

У Сюзан Уорд, рьяной и порой очень интересной корреспондентки, были, как и у всех смертных, свои засушливые периоды. Были, кроме того, определенные умолчания, и была гордость: решившись последовать за мужем в эту полынную пустыню, она если жаловалась, то лишь в шутливой форме; она принимала позу туристки, посещающей живописный край. Итог: весь свой первый год или около того она в письмах из Бойсе по большей части щебечет. Ее единственное общество – офицерские жены, которые появляются в ее жизни совсем ненадолго: мужа куда‑нибудь переводят, или она прекращает знакомство, или о нем забывает.

Тут нет ничего такого, о чем я хотел бы знать, ни событий, ни чувств. Мне приходится долго шуршать страницами пустой болтовни, прежде чем нахожу то, над чем стоит задержаться. Между письмом, которое я только что привел, и следующим, что‑то в себе заключающим, пролегли одиннадцать месяцев, один роман, один выкидыш, волнения из‑за кори и коклюша и сколько‑то миль торопливой малоразборчивой писанины.

Почтовый ящик 311

Бойсе-Сити

17 мая 1883 года

Моя драгоценная Огаста!

Пожалуйста, учти перемену почтового адреса с прошлой недели. Летом мы будем получать нашу почту только когда кто‑нибудь поедет в город, это десять миль. Мы отказались от дома отца Меспи и со всеми пожитками перебрались в каньон. У Поупа и Коула, наших восточных попечителей, случились перемены к худшему, и они сообщили генералу Томпкинсу, что не смогут больше нас поддерживать.

Оливер переносит этот удар с такой легкостью, какая мне никогда не была под силу. Он говорит, он и не ждал, что удастся промахнуть весь путь гладко, без задержек и неприятностей, но я уверена, что вынужденная остановка злит его чрезвычайно: он всю зиму работал не покладая рук, чтобы завершить топографическую часть, и только-только договорился с подрядчиком о том, чтобы прорыли первые восемь миль канала – участок, который будет называться (меня веселит комплимент, и наворачиваются слезы из‑за невезения!) каналом “Сюзан”. Сейчас нам придется все отложить до тех пор, пока генерал Томпкинс не найдет новых попечителей. Самые вероятные кандидаты – Кайзеры из Балтимора, имеющие отношение к железной дороге “Балтимор и Огайо”.

В этих обстоятельствах лагерь в каньоне – дар свыше. Оливер получает простойное жалованье. Фрэнк и Уайли остаются при нас без всякого жалованья, помимо права садиться за наш лагерный стол. Мы сохраним при себе Джона, подсобного рабочего, чтобы содержать в минимальном требуемом порядке наши земельные участки и отводы, и Чарли Вэна, повара-китайца. Не верь фамилии, он вовсе не чахлый[142]. Он маленький улыбчивый божок из старой слоновой кости и великий денди. В субботу отправился в Бойсе, провел там ночь и, подстриженный и побритый, сияющий, пахнущий туалетной водой, вернулся вовремя, чтобы приготовить воскресный завтрак. Бетси зовет его “холосий китаец”.

Наше безденежье пугает меня – именно этого я все время и боялась или наполовину боялась, – но на летние месяцы каньон для меня намного предпочтительней Бойсе. Пусть лучше будет живописный неуют, чем уютная скука. Лагерь – это хижина, кухонная палатка с навесом над нашим столом, палатка Уайли и Фрэнка на берегу и заброшенная лачуга рудокопа ниже по течению, где ночует Джон. Хижина была конторой, но, как сказал Оливер, чтобы сидеть и ждать, контора не нужна, так что теперь там живут четверо Уордов и Нелли Линтон. Словом, “в простом низеньком доме” – и как же нам хочется тратить все силы на рытье оросительных каналов!

Когда стало ясно, что нам придется перебраться сюда, я обеспокоилась не столько за себя, сколько за Нелли. Ты помнишь, я тебе о ней писала – это дочь моего учителя, которая однажды проявила интерес к тому, чтобы когда‑нибудь поехать на Запад. Но, боже ты мой, на такой Запад – не в цивилизованное жилище, а в хижину в каньоне! Остановить ее не было возможности, она уже была в пути из Лондона, где учила детей американского дипломата. Так что Оливер и его помощники второпях пристроили для нее голую комнатушку из сосновых досок, а я все время была в полной уверенности, что, будучи привередливой особой, она взглянет, повернется и уедет обратно.

Но она просто кремень. Позавчера, когда Оливер вез ее сюда, ему пришлось остановить лошадей и убить на дороге гремучую змею. Она смотрела без отвращения, без криков, без истерики – только губы приподнялись слегка, обнажая зубы. Она восхищается пейзажем на самый что ни на есть вордсвортовский манер[143] и говорит, что комната подходит великолепно. Она уже украсила ее картинками, фарфоровыми курочками, тканями с узором пейсли и инкрустированной коробкой для рукоделия, которая принадлежала ее матери. Ее туалетный столик – ящик, поставленный стоймя и завешенный муслином, ее кровать сколочена на месте из досок. И это – для молодой особы, выросшей в английском сельском доме (сейчас он принадлежит Рёскину[144]!), чей отец знаменитый художник, а мачеха недавно опубликовала книгу “Современная девушка”!

Ничего подобного ей еще не видывали в Айдахо. До ее приезда у меня, признаться, мелькала мысль, что она и кто‑нибудь из помощников Оливера, возможно, Уайли, могут найти ситуацию романтической, но Нелли не сказать что блещет красотой, слишком много зубов и слишком мало подбородка, и, боюсь, ее дарования, сколь бы ни были они чудесны, чисто сестринские…

Продолжу позднее. Мы, как ты можешь представить, по горло заняты обустройством в нашем примитивном лагере.

Твоя неизменно,

Сю

3

Среди немногих дедушкиных бумаг, наряду с оттисками его статей в “Новостях ирригации” и “Трудах Американского общества инженеров-строителей”, имеется правительственный бюллетень о плотине Эрроурок – в момент завершения ее постройки самой высокой в мире. Помимо политиков, поставивших сооружение плотины себе в заслугу, там перечислены инженеры, которые ее строили. Оливера Уорда в этом списке нет, но есть Э. Дж. Уайли. Именно Уайли, в то время уже крупная фигура в мелиорации, послал бюллетень дедушке, написав на чистой странице: “Это твоя плотина, босс, что бы тут ни говорилось, – она самая, мы о ней толковали на речном берегу за двадцать лет до того, как появилось Бюро по мелиорации”.

Профессиональный оценщик задним числом, я знаю, что дедушка за счет личной инициативы, располагая финансами маленькой и едва сводящей концы с концами корпорации, пытался сделать то, что в итоге удалось только федеральному правительству с его громадными возможностями. Это не значит, что он был глуп или слеп. Он был – преждевременен. Его часы показывали время пионеров. Он встречал поезда, которым еще ехать и ехать, он ждал на перронах, которые еще не построены, у путей, которые, может быть, тут и не пролягут. Подобно многим другим пионерам Запада, он услышал, как бьют часы истории, и неверно подсчитал удары. Надежда всегда опережала факты, возможность затушевывала контуры реальности.

Когда, к примеру, они перебрались в лагерь в каньоне, то рассчитывали пробыть там лишь до конца лета. Они пробыли пять лет.

Само собой, я никогда не видел этот лагерь в каньоне Бойсе. Когда я подрос настолько, чтобы о нем узнать, над ним уже было триста футов воды. И хорошо. Заброшенный клочок земли в ущелье, где огород зарос сорняками, где забор повален, канавы засорены, окна выбиты, где от моста остались только колеблемые течением обрывки троса, где каждый торчащий гвоздь и каждый столб забора опутан шерстью проходящих овечьих отар, он выглядел бы воплощением провала и безнадеги.

Но, пока они там жили, это была небезнадежная борьба, это не было проигранное дело, и на время они получили там уголок Рая.

Рай был в три этажа. Верхний поднимался от кромки каньона по высоким полынным склонам к рощам осин и сосен, к горным лугам, к холодным озерам и речкам предгорий. Средний – округлая площадка в боковом ущелье, где тек ручеек и где стояли их постройки и был разбит огород. Нижний – берег реки.

Чуть пониже устья их бокового ущелья утесы стискивали реку, и подле одной из стен из воды выступала остроконечная скала Эрроурок – Скала стрел, – в расщелину которой индейцы якобы стреляли из луков, чтобы то ли задабривать, то ли устрашать духов. Каменные осыпи частично запрудили реку и выше по течению создали омут, ниже – быстрину. Если не считать периодов очень высокой воды, омут был тихим, его гравийный берег служил им передним двором. В этот природный водоем, предшественник куда более обширного, который они намеревались в итоге тут сотворить, во время весеннего паводка приносило спиленные стволы, а следом в остроносых лодках плыли лесозаготовители. Если им самим нужны были стойки для забора или брёвна, они могли отправиться в своей черной лодке под названием “Пастор”, загарпунить нужное киркой и вытащить на берег. В этом омуте они ловили себе завтрак, дети шлепали по краю и извлекали из‑под камней раков, молодые помощники плавали в ледяной воде, когда дамы еще не встали или уже легли. Пять лет их вечерние костры бросали красные отсветы на лавовые утесы, притрагивались тайной бренности к речному потоку, выхватывали из темноты треугольник палатки как знак человеческой целеустремленности. Даже при низкой воде от быстрины внизу беспрестанно шел ровный бормочущий шум.

На берегу, пока все были вместе, вечерами они совещались, пели, беседовали. Много планов зародилось у их костров, много надежд утекло по реке и прибыло сызнова по ней же. На время дедушка получил здесь все, чего искал на Западе, – свободу, деятельную жизнь под открытым небом, волнующую перспективу построить нечто значительное.

В старом бабушкином фотоальбоме с йеллоустоунским медведем на обложке есть снимок дедушки, его помощников и Кайзера-сына, приехавшего изучить на месте ирригационный проект, который рассматривала его семья. Они стоят на берегу, позади них, опустив головы, ждут верховые лошади и вьючная лошадь с грузом, на заднем плане кусочек реки и черная колонна Эрроурок. В самом низу, явно по прошествии времени, бабушка белыми чернилами, аккуратными печатными буквами – ничего похожего на ее обычную скоропись – вывела: “Так выглядела Надежда. Авг. 1883”.

Надежда очень молода на вид, достаточно молода, чтобы вселить сомнения и в менее осторожных людей, чем Кайзеры. Сам Кайзер-младший – человек, от чьего слова зависит их будущее, – безусый парень. Уайли еще моложе, ему всего двадцать три, но он важен для них, потому что, оказывается, он учился с молодым Кайзером в Школе святого Павла, и здесь, в этом уголке среди западных гор, они мгновенно сдружились. Сарджент – темные бакенбарды и усы – выглядит молодым актером, изображающим средний возраст, и он улыбается в аппарат или, может быть, фотографирующему, то есть бабушке, улыбкой человека, который наблюдает за игрой дорогих ему детей. Сам же Командир в пробковом шлеме, который он где‑то выкопал, вероятно, для того, чтобы произвести впечатление на гостя из мира капитала, выглядит почти таким же молодым, как остальные, до того молодым, что мне нелегко узнать в нем дедушку. Кожа темная от загара, глаза – очень светлые. Он тоже улыбается в объектив – молодой атлет с сильным протяженным телом и открытым лицом. Но вместе с тем и “пака саиб”, истинный джентльмен и колонизатор, покоритель хребта Сотус, готовый убедительно доказать осторожным обладателям тугих кошельков, что его план осуществим и что автор плана, сколь бы молод на вид он ни был, человек умелый, опытный и здравомыслящий.

Мне печально видеть его таким молодым и полным решимости, готовым сесть в седло и отправиться в будущее восемьдесят с лишним лет назад.

Перескакиваю через то лето, в которое мало что произошло, помимо хода времени, в прохладный сентябрьский вечер 1883‑го. Вчетвером они сидели на берегу вокруг большого костра. Под широкой небесной рекой водная река несла свои влажные плески, скользила меж скал, а выше и вдоль нее, овевая галечный берег, обдувая углы из обветренного камня, текла река холодного воздуха, который всасывало в тягу костра и взметывало искрами, приумножавшими звезды. У Сюзан от дуновений коченела шея под затылком, и она подняла воротник овчинной куртки Оливера и крепче закутала голову в ребосо.

Подсвеченное от огня красным, перечеркнутое темными тенями травы, виднелось начало их тропы вверх по ущелью, туда, где на фоне мрака оранжево светилась кухонная палатка Вэна. По другую сторону костра поблескивала, будто рыбья чешуя, прибрежная галька, омытая чем‑то светящимся и незримым. Ветер, дувший вдоль каньона, приглушал своим шумом речную быстрину до еле слышного бормотания. Они сидели, обхватив свои колени, и удрученно хмурились, глядя на огонь.

Я неплохо представляю себе это зрительно, потому что чуть позже бабушка нарисовала свою тройку мужчин в таком положении для графической серии “Жизнь на Дальнем Западе”, которую я считаю лучшим из всего, что она сделала, превосходящим даже мексиканские работы. Я прочел на днях у одного историка искусства, что эти ее вещи – “великолепные образчики из золотого века ксилографической иллюстрации”. Этот рисунок она озаглавила “Золотоискатели” и снабдила строфой из Брета Гарта:

Костер, в порыве пламенном, неистов,

Румянцем одарил

Уставших и больных авантюристов

Без мужества и сил.[145]

В час уныния они и правда могли сойти за уставших и больных авантюристов-золотоискателей. Они упорно работали и крепко надеялись, и их разочарование было под стать их надеждам. Но намек на тягу к обогащению принижает их. Они не были авантюристами в погоне за деньгами – именно это отвращало дедушку в горнодобывающем бизнесе. Они были творцы и деятели, они хотели превратить дикий край в цивилизованное место. Я полагаю, что они ошибались, что вся их цивилизация была ошибочной, – но в них не было ничего низкого и жадного, ровно наоборот. Любой из них, будь его воля, предпочел бы бедность и осуществление проекта – богатству и его провалу. Примерно так была настроена Сюзан, когда возвысила голос над одинокими поздними звуками костра и ветра:

– Ну что же! Кайзеры не единственные люди с деньгами.

Нет, сказали они. Конечно, нет. Разумеется.

– Генерал Томпкинс предпринимает усилия. Уже завтра может прийти телеграмма.

– Даже если придет, пользы от нее в этом году уже не будет, – сказал Оливер. – Сезон для работ прошел.

– Есть что‑нибудь, чем бы вы могли заняться зимой?

Фрэнк Сарджент обтряс свои пыльные сапоги – громкий, нетерпеливый звук.

– Почему просто самим, вчетвером, не начать копать канал? – спросил он.

– Потому что не надо выставлять себя на посмешище, – сказал Оливер. – Если бы мы уже начали, то могли бы продолжать до Рождества. Но сейчас начинать нет смысла. Вчетвером, с парой лошадей и с одним прицепным скрепером.

– Пусть так, но хотя бы вы можете за зиму получше все спланировать, – сказала Сюзан.

Щуря глаза, он поверх костра улыбнулся ей медленной улыбкой.

– Этим мы уже более чем обеспечены. Впрочем, есть одно, чем можно зимой заняться.

– Что?

– Ждать.

Засмеялись. Подбросили в костер палок, туда же летели камешки. Ежась в куртке, где ее пальцы сильно не доставали до отверстий рукавов, слушая потаенные звуки реки, глядя, как свет колышется на утесе за профилем Фрэнка Сарджента, Сюзан проверяла слово на вкус, и он ей не нравился. Ждать. С тех пор как Оливер приехал на Восток, чтобы увлечь ее своим проектом, они мало что делали другого. Она вспомнила, как он встал над корзиной, где спала их дочка трех недель от роду, и заявил, что так же уверен в успехе, как она в том, что сумеет вырастить из нее взрослую женщину. Бетси было сейчас два года и месяц. Их домом стал этот дикий каньон, их очагом – берег реки, их надежды были все так же далеки от исполнения. Даже дальше: тогда их поддерживали Поуп и Коул, теперь – никто.

– Ожидание, однако, тоже дело непростое, – сказал Оливер.

– Я думал, мы в нем поднаторели, – сказал Уайли и снова засмеялся.

Оливер смеяться не стал. Посмотрел на Сюзан, потом в огонь.

– В город обратно не получится – дорого. Вэна придется отпустить: и платить нечем, и жить ему негде. И мы не можем просить Фрэнка с Уайли и дальше работать даром. Они с первого мая без оплаты.

Уайли поднял глаза, взглянул коротко и начал рыхлить палкой грубый песок. Фрэнк вновь расслабленно выгнул спину, прислонясь к бревну. Сюзан пришло в голову, что она рисовала Фрэнка по‑всякому, но ни разу не пробовала изобразить его индейцем. У него был горделивый, надменный, вскидчивый вид. Она вообразила его в пончо, волосы заплетены косичками, в них вставлены перья и кусочки кости. Да.

Она услышала, как он спросил шутливым тоном:

– Ты нас что, увольняешь?

– Я даю вам шанс на что‑то кроме ожидания.

– А может, мы лучше подождем, чем что‑то кроме?

Оливер бросил в огонь ветку. Земля вокруг него уже была выскоблена подчистую. Он рассеянно шарил по ней, желая еще что‑нибудь подобрать и кинуть.

– Вам в ваши годы надо создавать себе положение, а не мариноваться в простое.

– Да ладно тебе, – сказал Уайли. – Ты что, уже не веришь в этот проект? Я вот верю.

– И я, – сказал Фрэнк.

– Фрэнк, тут вам жить негде, – терпеливо проговорил Оливер. – Даже если вы дошли до такого помешательства, что готовы работать за так.

– Помешательства? – переспросила Сюзан. – О нет, это верность!

Она смутила всех троих. Они неловко заулыбались, покачивая головами.

– А чем палатка плоха? – спросил Фрэнк.

– Зимой?

– Вряд ли вам в хибаре будет намного лучше. Как по‑твоему, Арт?

– Да, там свежо станет, – сказал Уайли.

– Надо будет утеплить. Толем, еще чем‑нибудь.

– Слушайте. – Фрэнк выпрямился перед своим бревном. – Не думаю, что миссис Уорд будет хорошо в этой будке, что бы мы с ней ни сделали. Она для нее, для детей, для Нелли просто не годится. А давайте ей дом построим – раз уж больше ничем не заняты.

Оливера, похоже, это позабавило.

– Из чего?

– Брёвна?

– Конечно, – сказал Уайли.

– Поздно для порубки, – сказал Оливер. – И нет воды для сплава.

– Тогда камень. Его тут уйма.

– А крыша, пол, окна, рамы и все остальное? Говорят вам, компания на мели, и я тоже. Так что лучше ищите еще что‑нибудь. Если мы снова начнем работать и вы захотите вернуться, милости прошу, и с хорошей прибавкой.

Сюзан показалось, что он грубо обходится с их преданностью и верой. Слишком долго были вместе, чтобы вот так расставаться – будто случайные попутчики в поезде. Импульсивно она сказала:

– Но, Оливер, у нас ведь будут деньги. Я жду чек от Томаса за свой роман, за “Свидетеля”.

Добро пожаловать в их старый спор. Она увидела, как его лицо одеревенело. Его рука стала шарить по земле и нашла палочку. Пальцы рассеянно сломали ее, сломали еще раз.

– Домов мы на это строить не будем, – сказал он, предостерегая ее взглядом.

Но она откинула овчинный воротник и подалась вперед, в жар костра, туже стягивая вокруг головы ребосо. Мексика научила ее тому, как подобная шаль подчеркивает миловидность лица. Представляю ее себе – живое лицо, блестящие глаза, словно сошла с картины Мурильо.

– Послушайте меня все, – сказала она легким тоном. – Я оплачиваю постройку дома, дом будет мой, и, когда придет время, я продам его компании, чтобы там была главная контора стройки. И потребую вдвое больше, чем он стоит.

Оливер засмеялся, и это уже было много. Смех чаще всего значил, что он уже не упрямится. Он сказал помощникам:

– Ребята, будете жениться – берите квакершу. Эти купят у шотландца, продадут еврею и останутся с барышом.

– Так что же, по рукам? – спросила Сюзан. – Тогда мы останемся вместе. Мы должны остаться вместе! Вы же этого хотите, Фрэнк? Мистер Уайли?

Она видела, что ее энтузиазм их зажег, но хотела от них твердого слова, а оно не звучало. Они мычали и хмыкали, как смущенные деревенские парни, и поглядывали на Оливера, соображая, какое место они занимают в чужом семейном споре.

– По рукам? – спросила она еще раз. – Очень прошу!

Оливер сидел некоторое время, глядя в огонь. Потом молча наклонился к фонарю, взял его, поднял стекло, щелкнул у фитиля огнивом и стал ждать, чтобы пламя превратилось из точки в линию. Ветер вздыхал, полз, припадал к утесу. Наверху палатка Вэна уже не светилась, и выступ холма мешал Сюзан видеть, горит ли свет в хижине. Она смотрела на лицо мужа – он вглядывался в огонь фонаря. Что он сейчас скажет? Неужели приговорит их к расставанию, которого не хочет никто, просто в угоду своему мужскому принципу, что муж не должен пользоваться деньгами жены?

От фонаря, который он держал близко, на щеку ложилась тень его уса. Потом он опустил фонарь. Брови были сведены, морщинки, расходившиеся от уголков глаз, углубились.

– Только бизнес, значит? Что ты думаешь, Фрэнк?

– У меня нет мнения, – сказал Фрэнк. – Но я бы остался.

– Уайли?

– Я тоже.

– Хорошо, – сказал Оливер. Посидел несколько секунд – губы сжаты, глаза смотрят в костер. – Фрэнк и Уайли остаются, их ждет награда на небесах или когда‑нибудь в будущем. Сюзан, как Шейлоку, причитается фунт мяса, вырезанный из компании. Все мы, получается, в одной лодке – в канальной барже. Может быть, сумеем даже оставить Вэна. Мы все хотим этого, да? Хорошо, мы, черт возьми, построим лучший дом в Айдахо. Я назначаю себя архитектором и главным инженером.

Он встал и помахал фонарем около своей головы. Радостные возгласы.

Каньон

8 янв. 1884 года

Дорогой Томас!

Посылаю Вам вместе с этим письмом первые две доски из серии “Жизнь на Дальнем Западе”, к каждой из досок прилагаю очерк в тысячу слов. Пожалуйста, пожалуйста, выбросьте эти очерки вон, если они не отвечают Вашим требованиям, и попросите какого‑нибудь умелого автора написать что‑то взамен. В рисунках я более уверена – по крайней мере они достоверны. “Последний рейс в горы” мне посчастливилось ухватить, когда огромный двойной грузовой фургон, который тащили десять мулов, проезжал по террасе над нами к горному ранчо, где мы летом провели два дня за ловлей рыбы. Вы можете узнать членов нашей маленькой компании: мужчина в гетрах, стоящий у стремени в “Подтяжке подпруги”, – Фрэнк Сарджент. Я рисовала его множество раз – воистину, если бы не моя семья и не наша маленькая группа упрямцев, я бы осталась без моделей. Его нелегко переодеть, выдать за кого‑то другого: он гордо и довольно яростно пребывает самим собой. Надеюсь, не будет сочтено слабостью, что он уже появлялся в “Сенчури” как ледвиллский инженер, как неудачник, как погонщик мулов, как возница дилижанса, как откатчик в шахте и что издательство “Осгуд и компания” получило в его лице молодого человека, живущего по соседству, в романе Луизы Олкотт.

Рисовать мистера Уайли оказалось труднее, хотя он послушно исполняет все, чего я от него требую. Он неизменно приветлив, бесконечно добр. Он часами читает моим детям. И все три мои инженера такие рукастые, что стоит мне выразить желание, как они что‑нибудь изобретают, чтобы оно осуществилось.

Я пишу это письмо, гордо восседая на корабельном носу нашего последнего достижения. Это дом, но с небольшого расстояния его трудно отличить от выступа скалы. Его построили мы вместе – наши руки, наши мозги, наш энтузиазм. Оливер его спроектировал и руководил работами, я внесла некоторые поправки с точки зрения хозяйки, в строительстве участвовали все, даже Вэн и Нелли, даже дети. Дом сделан из камня, доставленного баржей из каменной осыпи чуть позади нас и скрепленного цементом, который Оливер изготовил из земли под нашими ногами, – его эксперимент с цементом в Санта-Крузе принес в конце концов пользу. Приказ был – наваливай камни и береги молоток. Раствор стоил дешевле, чем труд, и времени было в обрез.

Доводилось ли Вам строить дом своими руками из тех материалов, что Природа оставила лежать вокруг? Каждому следует это испытать однажды. Большего удовлетворения я еще не изведывала. Мы были в восторге, словно дети, которые лепят из снега домики и крепости, и это создало из нас самое сплоченное маленькое сообщество на всем Западе. Да, мы не то идеальное сообщество, что собирается вокруг Вас и Огасты в мастерской, но мы не лишены идеальных качеств. Этакая Брук-Фарм без социальной теории, и притом плавильня для наций и сословий: повар-китаец, подсобный рабочий-швед, гувернантка-англичанка, три восточноамериканских инженера, двое детей и дама-художница. Я с восхищением смотрела, как вы вдвоем вначале сотворили в Нью-Йорке жилище для себя, а затем сформировали его как часть мира искусства и идей. Позвольте мне рассказать Вам, как это делается в диком Айдахо.

Определив пропорции храма, которые, Оливер сказал, должны быть 21 на 35 футов – числа, кратные семи, пропорции Парфенона! – и место, где он должен стоять, мы согласились, что это будет пригорок за кухонной палаткой, – роешь траншею в три фута глубиной и почти такой же ширины по всему периметру фундамента. В нее заливаешь тачку за тачкой цементного раствора, который Оливер называет “жижей”, вместе с тоннами, тоннами и тоннами камней. Когда стены дошли до уровня земли, воздвигаешь над ними форму для заливки высотой в четыре-пять футов с наклоном внутрь в верхней части до ширины в 18 дюймов. Затем, стоя на подмостках и возя тачку по доскам вверх-вниз, льешь в эту форму все тот же раствор и кидаешь все те же камни, перемешивая все это по ходу дела. Я забыла сказать, что заранее отделяешь рамами проемы для дверей и окон.

Это была сцена головокружительной деятельности: Оливер, Фрэнк и Джон катят тачки, Уайли замешивает раствор, Вэн перемешивает его с камнями, все мы бросаем туда камни, какие можем поднять, даже малютка Бесси кидала свои камушки. Олли был вне себя от восторга и трудился как грузчик, “доказывая” мужчинам, что он чего‑то стоит. В этом он в отца. Я пыталась все это нарисовать, но не смогла отыскать фокус. Все равно что пытаться изобразить муравьев за работой.

Пока стены “схватывались”, мужчины привозили из города доски, брусья, окна и т. д. и выбирали внутри стен всю землю до их основания, используя, когда возможно, скрепер Джона, а нет – работая кирками и лопатами. Затем воздвигли огромную центральную печь о четырех дымоходах, с камином на каждой из четырех сторон, положили низко нависающую крышу, вставили окна, сколотили из досок дверь, похожую на ту, что была у нас в ледвиллской хижине, с кожаным шнурком от щеколды, который, мы поклялись, никогда не будет втянут. Ах, скоро ли настанет вожделенный день, когда Вы с Огастой потянете за этот шнурок? Дверь низенькая, Оливеру и Фрэнку приходится нагибаться. Они говорят, она учит их смирению.

Благодаря лихорадочным усилиям мы смогли вселиться до Рождества, и, боже, какой уют, пусть все и не отделано, и какая печь, у которой дети смогли повесить свои чулки для подарков! Наше огромное окно смотрит на уровне земли на утоптанный снег, но внутри уютно, как в медвежьей берлоге. Подоконники глубокие, как я люблю, – даже наверху стéны у нас в два фута толщиной. Дерево в доме некрашеное, у стен теплый природный коричневатый цвет цемента. Печь распространяет тепло во все стороны, и даже три маленькие спаленки – все по одной стороне – получают свою долю. Спальня Нелли крайняя с одного конца, наша с другого; детская, со своим камином, посередине. Печь частично делит надвое длинную узкую главную комнату, так что мы можем, если хотим, разделиться: я – работать, мужчины – заниматься или читать, Нелли – учить детей. Или можем собраться все вместе. Кухни у нас нет – пища по‑прежнему готовится в палатке.

Летом, заверяют меня мужчины, нам будет так же прохладно, как зимой – тепло. Такого трио Вы еще не видывали. Трудятся усердно и подолгу, и все это им в удовольствие. Они гогочут, как гуси, над каждым оконченным делом, над каждой решенной задачей. Их изобретательность сейчас проявляется в том, что они мастерят множество шкафчиков, сидений, местечек для хранения разных разностей, и в благоустройстве хижины как зимнего обиталища для Фрэнка, мистера Уайли и Вэна. Чердак хижины уже отведен под чертежную.

Зимнее сидение взаперти нас не обескураживает. Инженеры запаслись книгами, отчетами, журналами и многим другим. У Оливера на уме пара маленьких изобретений, и он уже начал работать над автоматическим водосливом, который он называет “перекидными воротами”. И благодаря Вам с Огастой у нас целая рождественская коробка книг – здесь, в каньоне, и такое богатство! Они уже ходят по рукам в нашем маленьком “сообществе святых”. Мало того, Нелли, которая постоянно поражает меня тем, как она приспосабливается к неудобствам нашей грубой пограничной жизни, оказывается, изучала под руководством отца переплетное дело и привезла с собой прессы, штампы и другие приспособления. Она предложила всех нас научить, и Фрэнк и мистер Уайли уже установили ее машинерию в чертежной. Оливер знает толк в выделке кож – у детей и сейчас лежит между кроватями подстилка из шкур лесного кота, которые он обработал и сшил в Нью-Альмадене, – и, поскольку здесь за бесценок продается множество коровьих и овечьих шкур, он обещает, что к весне вся наша библиотека будет одета в кожу.

Вы когда‑нибудь видели инженерный отчет, переплетенный в мягкую кожу с золотым тиснением? Еще увидите. Мои инженеры способны при необходимости намыть золотой порошок и изготовить свое собственное сусальное золото.

И, словно им мало этих занятий, наряду с постоянной колкой дров, ношением воды, заботой о животных, поездками в город и всем, чего требует поселенческая жизнь на фронтире, они задумали перекинуть через реку между утесами – там, где, смеем надеяться, когда‑нибудь встанет, преграждая поток, плотина, – подвесной пешеходный мост. На нашей стороне вверх по течению вдоль подножия утеса проходит конская тропа, но фургонная дорога в горы по необходимости идет в объезд, по откосам, где я нарисовала грузовой фургон, совершающий последний рейс в горы. Нам приходится везти все, что нужно, кружной дорогой и спускать в наше ущелье по крутой тропе – или везти более коротким путем по той стороне реки и переправлять на “Пасторе”, который до того кривобок, что на нем и по тихой воде трудно грести, а еще труднее, если река поднялась или забита льдом. Крепить тросы к утесам сейчас нельзя – слишком холодно и опасно, – но при первых признаках весны я, вероятно, увижу, как мои мужчины ползут по стене пауками.

До чего же странна жизнь! Куда она нас заводит? Как Вы знаете, я ехала сюда без полной охоты, и я не могу не тревожиться из‑за отсрочек и неопределенностей, с которыми мы столкнулись сейчас. И все же из всех наших диких пристанищ это самое дикое и самое милое, и оно составлено из полнейших противоположностей.

Над нашим камином из лавового камня висит эстамп с Тициановой Богоматерью, одинокой среди облаков, полной изумления и восторга. На стенах помимо двух-трех моих акварелей, повешенных по настоянию мужчин, висит полдюжины акварелей, которые предоставила Нелли, – у нее больше живописных вещей ее отца и его литографий с дикими цветами Англии, чем могло поместиться на стенах ее комнаты. Так она обогащает нас изысканным искусством своего отца – здесь, где все иные впечатления исходят от сильной, грубой Природы. От моего рабочего стола сейчас, когда свет, необходимый для работы, начал тускнеть, я могу бросить взгляд в другой конец комнаты и увидеть детей, пьющих чай, и Нелли, которая что‑то дочитывает им вслух. У нее сладкий, негромкий голос, но может и звенеть в более суровых местах. Ее английский профиль резко выделяется на фоне глубоких тонов Запада. В продолговатом окне за тремя головами виден весь каньон, наподобие тех детализированных миниатюрных пейзажей, что ранние итальянские живописцы любили помещать как фон позади своих пречистых дев и святых. В эти короткие зимние дни приходит минута – она как раз настала сейчас, – когда свет внезапно меняется и делается похож на свет во время затмения. Очень странный промежуток – пауза перед пылкостью вечерней зари, которая за ним последует.

Вэн, приготовив и подав детям чай, вышел в кухонную палатку готовить ужин; вероятно, он напевает при этом себе под нос какую‑нибудь диковинную китайскую мелодию. Когда я только приехала в Нью-Альмаден, то от вида каждого китайца попросту содрогалась, а теперь, мне кажется, мы все любим этого улыбчивого маленького человечка из слоновой кости. Он один из нас; думаю, он смотрит на нас как на свою семью. Не удивительно ли – и не утешительно ли, хоть и печально тоже, – то, как, обрубив все связи, человек формирует новые подобно тому, как утолщается, срастаясь, сломанная кость?

Я этой зимой буду настолько же тиха, насколько мои мужчины деятельны. Я опять жду ребенка, как Вы, должно быть, знаете от Огасты, – следствие оптимизма, который захлестнул нас всех, когда показалось, что молодой мистер Кайзер поехал на Восток с хвалебным отчетом. После моей неудачи в Бойсе прошлой зимой врач говорит, что эта беременность будет для меня решающей. Мне запрещен всякий моцион, кроме самого легкого, и в особенности мне запрещено ездить на чем‑либо из имеющегося у нас, и колесном, и копытном. Вы можете себе представить, как много значит для меня этот дом. Мы называем его Домом, Который Построил “Сенчури”, потому что именно Ваш чек за “Свидетеля” сделал его возможным.

Наш рождественский подарок Вам и Огасте по необходимости был маленьким и жалким – не потому, что наша любовь стала меньше. Ваш подарок, напротив, был богатым и несущим тепло, и он всю зиму будет волновать наши умы и сердца. Благослови Вас Боже, Томас Хадсон, и Вашу милую жену. Думайте о нас – продолжайте думать о нас, живущих в этом далеком каньоне. Но не думайте о нас как о несчастливцах. Помните, что сказал епископ Рипли – или кто это был: Божьей милостью, мы зажжем такой огонь[146]…?

Неизменно Ваша,

С. Б.-У.

4

Я не составил хронологии их пребывания в каньоне Бойсе. За вычетом суматошного промежутка в 1887 году, когда некоторое время казалось, что Генри Виллард[147] может найти для них место в своих имперских проектах, большинство бабушкиных писем датированы только месяцем и днем и могли быть написаны когда угодно между 1883 и 1888 годом. Тот, кто раскладывал их по порядку, когда они после смерти Огасты были возвращены бабушке, допустил много ошибок, которые видны из содержания писем, но мы с Шелли сделали только самые очевидные перестановки. Не так уж важно, что в каком году было написано; эти годы текли циклически, а не хронологически.

Пребывая в плену повторяющихся времен года, в вечных колебаниях между надеждой и разочарованием, они, вопреки требованиям их натуры и их культуры, не могли быть энергичными деятелями. Их ожидание размазывало календарь. Дни перекатывались от одной стены каньона до другой, времена года ползли на север вплоть до летнего солнцестояния – солнце тогда садилось прямо за горой, которую они называли Летней, а потом, повисев там недолго, вновь принималось переползать на юг, к горлу каньона, которое заглатывало декабрьские закаты. Что летом, что зимой, что посередине небо над долиной еще долго светилось после того, как их ущелье погружалось в тень. Порой у Сюзан возникало чувство, что вечер – это недуг, которым они поражены.

Они жили в десяти милях от города, а город был пустячный, маленькая столица территории в двух с половиной тысячах миль от источников цивилизации и благ. Они мало кого посещали, и мало кто посещал их. Горы, горные пастбища и каньон все они предпочитали городу, чьи колебания между горнодобывающим бумом, железнодорожным бумом, ирригационным бумом и бумом, связанным с обретением статуса штата, слишком сильно походили на их собственную перемежающуюся лихорадку надежд.

Никакая жизнь не проходит так быстро, как бессобытийная, никакие часы так не крутят свои стрелки, как часы, у которых все дни одинаковы. Этот закон я использую с выгодой и благословляю, но они, в отличие от меня, были молоды, честолюбивы и не у дел.

Бабушке было проще, чем дедушке, потому что она могла неуклонно работать – писать и рисовать, а он мог занимать свои руки и пустые дни только мелочами. Весной 1885 года был период, когда он и его помощники сооружали подвесной мост и строительная горячка вернула им жизнерадостность. Потом этот труд был окончен, мост сделался частью их повседневности. От генерала Томпкинса не было ничего, никакие спонсоры, способные спасти приближающийся строительный сезон, не появлялись. Беременность Сюзан лишила ее прогулок в горах, которые раньше были их обычным развлечением, и, раз она не могла, мужчины тоже стали реже туда выбираться.

Разгар весны наполнил их беспокойством. По настоянию Оливера Фрэнк и Уайли начали искать работу. Уайли нашел первым – оросительный проект в Колорадо, на Саут-Платте. Он уехал, поклявшись, что одна-единственная телеграмма – и он вернется в каньон, бросив любую работу на свете. Он поцеловал детей, пожал руку Нелли и встал перед Сюзан, как смущенный юнец, явно думая, что рукопожатием не выразить все, что у него на сердце, и явно сомневаясь, что ему позволено большее. Сюзан наклонилась отяжелевшим телом и поцеловала его. Был конец апреля, цвели маки, которыми они засеяли весь свой пригорок, розовые кусты по бокам от двери дали бутоны, огромные облака, признак хорошей погоды, бодро двигались на восток вдоль горы. Пышущий жизнью весенний день. Но отъезд Уайли создавал ощущение, что все это пустая бутафория.

Неделей позже Фрэнк Сарджент вернулся из города и объявил, что получил предложение от железной дороги “Орегон шортлайн”.

– Прими, – сказал ему Оливер.

Почти угрюмо Фрэнк посмотрел на Сюзан, она была на восьмом месяце и, встав от стола, за которым работала, оперлась на стол рукой. Его взгляд, ей показалось, как‑то тревожно блеснул – обиженно или обвиняюще.

– Уже принял, – сказал он. – Уезжаю завтра.

Они стояли втроем, испытывая неловкость, образуя понятный каждому из них треугольник, который твердо решили игнорировать.

– Еще вернешься, – сказал Оливер. – А вещи твои? Оставишь тут, как Уайли?

– Думаю, да. Палатку уберу.

– Я тебе помогу. – Ровным, без нажима, взглядом он коснулся глаз Сюзан. Казалось, успокаивал ее, разубеждал в чем‑то. – А где Олли?

– Скорее всего, в чертежной.

– Может быть, захочет нам пособить.

Он пригнулся перед низкой притолокой и вышел. Они услышали, как он зовет и еще раз зовет Олли, идя к хижине, удаляясь от дома. Какой он чуткий, подумала Сюзан, и какой сдержанный; как это на него похоже – найти предлог и оставить их на минуту вдвоем. Она стояла у стола, где рисовала, Фрэнк – у двери. Он смотрел на нее очень пристально.

– Ну вот, Фрэнк, – сказала она.

– Ну вот, миссис Уорд.

– Нам будет вас не хватать.

– Будет ли?

– И вы еще спрашиваете? Без вас наступит серость и убожество. Детям станет одиноко.

– Только детям?

– И нам… и мне. – Она усмехнулась – всего-навсего глоток воздуха. – Мне будет не хватать вашей мандолины на берегу реки.

– Что ж, если это все, чего вам будет не хватать…

Она попробовала развеять его угрюмость улыбкой.

– Мне будет не хватать наших разговоров – с кем теперь я буду обсуждать книги? Мне будет не хватать наших сеансов рисования. Ведь нам весело было, правда? Мы хорошо проводили время. И еще проведем.

Он шагнул к ней, и в какой‑то панике из‑за того, к чему его – только его, или ее тоже? – могут подтолкнуть чувства, она схватила со стола неоконченный рисунок. Фрэнк и Олли поят лошадей у реки. Гибкий высоченный Фрэнк наклонился к мальчику, слушая его, а тот, подняв к нему лицо, что‑то рассказывает или спрашивает. От двух фигур веяло доверием. Лошади тянули шеи к воде. Это мог быть любой момент, случайно выхваченный из двух с лишним лет. Держа блокнот между собой и Фрэнком, чтобы – что? отвлечь его им? узнать его мнение? сделать прощальный подарок? отгородиться? – она смотрела на него в смятении, почти в страхе.

Он встал на расстоянии протянутой руки. Она так часто его рисовала, что могла нарисовать с закрытыми глазами. Десятки раз старалась передать особую теплую вглядчивость его глаз. Сейчас они попросту пылали, уставясь на нее. Она ожидала от него поцелуя; тогда она поцелует его в ответ, сердечно и половинчато потворствуя ему.

Его руки были опущены, висели по бокам. Он сказал:

– Пора уже мне было выметаться. Давно пора.

– Не говорите так. Вы еще вернетесь.

– Как знать.

– О, Фрэнк, вы непременно вернетесь! Вы должны! Когда нам наконец улыбнется удача, вы вернетесь, все вместе построите канал, и мы опять будем счастливая семья.

– Счастливая семья, – повторил Фрэнк. Его взгляд изменил направление, и она в остром смятении поняла, что он смотрит прямо на ее выпуклый живот. – Которая увеличится, – сказал он.

Кровь жарко бросилась ей в лицо. Она настолько по‑семейному относилась и к нему, и к Уайли, что даже не пыталась, как поступила бы скромная женщина в городе, скрыть от него свою беременность. Да и как бы она могла, видясь с ним постоянно, завтракая, обедая и ужиная с ним, рисуя его? Она опустила голову и сказала его сапогам:

– Первый раз за все время я услышала от вас что‑то неджентльменское.

Он ответил не сразу.

– Тогда простите меня, – промолвил он наконец. – Но… вы думаете, легко мужчине… у которого неисцелимая болезнь… видеть…

Она подняла глаза. Его взгляд жег и иссушал ее, но она поневоле спросила:

– Что видеть?

– Вас, – сказал Фрэнк. – Видеть это… подтверждение… того, насколько вы принадлежите другому.

– У меня уже есть дети.

– Но они рождались не при мне!

Она приложила ладонь к пламенеющему лицу и повернулась к нему спиной, словно избавляя бугрящийся живот от свирепой хватки его глаз. Через несколько секунд послышались его шаги к выходу. Она не оборачивалась, молчала, но стояла с опущенной головой, крепко прикусив губу.

Немного погодя выглянула в широкое окно, смотревшее на реку, и увидела его, Оливера и Олли, за которыми наблюдали Нелли и Бетси, – всю семью, кроме себя самой, – за разбором палатки. Его складная кровать, столик, складная табуретка и сундук стояли на вытоптанном и выцветшем прямоугольнике, который был его полом. Его жизнь была теперь выворочена напоказ, как мышиное гнездо у подножия лавового утеса.

Еще немного погодя она протянула ему руку и сдержанно попрощалась. Если Оливер заметил, что она не поцеловала его, как поцеловала Уайли, то не подал виду.

Перепрыгиваем в лето 1885 года. Она была раздавшаяся, одышливая, срок подходил. Будь она коровой – ушла бы, нагруженная ожиданием, в кусты. Будь собакой – забилась бы под какой‑нибудь сарай. Но она была Сюзан Уорд и пыталась работать. К этому времени, после трех лет существования Горнодобывающей и ирригационной компании Айдахо, Сюзан обеспечивала более половины дохода, на который они жили. Из любого мельчайшего эпизода, как из рудной жилы, старалась добыть полезное, любое событие проирригировать; она не проживала свою жизнь как жизнь, она писала и рисовала ее.

В каменном доме-землянке, занавешенном в жару, было тихо. Миссис Брискоу – это недоразумение, которое должно было сойти за акушерку, – куда‑то ушла. Оливер возился со своей миниатюрной оросительной системой для огорода, Вэн, как всегда по субботам, проводил выходной день в городе. Она чувствовала себя одинокой, брошенной; она с материнской теплотой думала об Уайли, который с ними переписывался, и с тревожным смущением – о Фрэнке, который бесследно пропал, продвигаясь с “Орегон шортлайн” к тихоокеанскому побережью.

Из комнаты Нелли донесся невнятный обрывок то ли урока, то ли разговора. В своем отупелом состоянии Сюзан не сразу отличила его от жужжания мухи, застрявшей между занавеской и окном.

Работать было невозможно. Взгляд то и дело терял четкость, в голове пульсировало. Каждые несколько секунд живое внутри нее перекатывалось или брыкалось. Сюзан понесла его в спальню и легла на спину, чтобы дать ему как можно больше простора, но даже тогда оно не успокоилось. И в спальне тоже была муха, большая противная мясная муха, жужжавшая, как шмель.

Сюзан лежала неподвижно, широко раскинув руки и глядя на грубые стропила и кровельные доски. Там виднелись отпечатки ступней и тачечных колес, оставшиеся с тех пор, когда с цементным раствором на подошвах все устремлялись то к корыту для перемешивания, то к куче досок и балок. Эти следы могли бы навести ее на мысль о хорошем времени до того, как ожидание стало для них безнадежной рутиной. Маленькие, оставшиеся навечно отпечатки детских ножек могли бы настроить ее на сентиментальный лад. Но нет – она почувствовала спазм отвращения из‑за того, насколько тут все неотделанно и неопрятно, и подумала, что неплохо бы Оливер пришел с кистью и ведром и отскреб потолок, привел его в должный вид.

Ее ноги судорожно дергались – в ее поколении подобное называлось болями роста. Изучив болезнь, поразившую мой собственный скелет, я мог бы сказать ей, что они говорят о нехватке кальция, – я, страдая от избытка кальция там, где не надо, ничего бы против них не имел. Она считала, что это у нее нервы, что ей передается нетерпеливое беспокойство еще не родившегося ребенка. Она бы не смогла намного дольше держать в себе эту раздражительную и раздражающую жизнь.

Эта жизнь лягала ее крепко, и сейчас в диковинной апатии Сюзан разгладила сорочку на бугре живота и, приподняв голову, стала смотреть, пока не ощутила мягкий удар и не увидела еле заметное быстрое выпучивание ткани. Она не хотела этого ребенка. Ее тоска брала от мысли, во что ему предстоит родиться.

В животе опять брыкнулось, ноги дергало невыносимо. Она села, поднялась на ноги и тяжело пошла к двери.

– Миссис Брискоу!

Акушерки по‑прежнему не было поблизости. Сюзан прошла через общую комнату, задержалась у входа в детскую, куда вела очень узкая дверь рядом с печкой. Заглянула – пусто. Отметила про себя, что скоро уже Бетси и Олли надо будет разделить. Бетси становится слишком большая, чтобы жить в одной комнате с братом. И как с этим быть? Пристроить еще одну комнату? А куда девать нового ребенка, когда он вырастет из корзины?

– Миссис Брискоу!

Тихие голоса в комнате Нелли умолкли. Сюзан постучалась и открыла дверь. Нелли вопросительно подняла худое лицо, приобнажив сусличьи зубы; ее руки, вязавшие крючком, замерли, качалка остановилась. Кружева на ее шее и запястьях крахмально белели, как на женских портретах у старых голландцев, – она вечно вязала, стирала, гладила воротники и манжеты. Какая неосложненная, нетребовательная жизнь!

На полу лежала ее коробка для рукоделия – вещь в технике маркетри, инкрустированная слоновой костью, черным деревом и перламутром, с изысканными ящичками и закрывающимися коробочками внутри, которые были наполнены булавками, наколотыми на бумажки, мотками хлопчатобумажной и шелковой ленты, ярдами льняного шнура и тесьмы, катушками, пуговицами, крючками, петлями. Бетси, сидя на полу, высыпала промеж колен один ящичек и сортировала пуговицы. Она даже не подняла головы.

– Нелли, вы не видели миссис Брискоу?

– Она сказала, что пойдет погулять.

– Она? В такую жару?

Настолько же раздосадованная тем, какая недобрая у нее вышла усмешка, насколько отсутствием миссис Брискоу, Сюзан оглянулась через плечо: вдруг, чего доброго, это свиного вида существо, эта любительница отлынивать сейчас подошла и слушает?

Нелли отложила вязание и встала.

– Могу я чем‑нибудь вам помочь?

– Нет. Спасибо, Нелли. Я подумала, я бы выпила чаю. Ничего, приготовит, когда я ее найду. Хоть на что‑нибудь она должна быть годна. – Посмотрев на светлую головку дочери, прилежно склоненную над пуговицами, сказала: – Как ты у Нелли все рассыпала.

– Я ей позволила, – сказала Нелли. – Она любит пуговицы. Она маленькая хозяйка, очень аккуратная. Она все положит обратно, правда, голубушка?

– Надеюсь, что положит. А где Олли? Я думала, он дома, занимается.

– Он пошел помочь отцу с ветряком.

– Его отцу известно, что ему надо налечь на чтение. У него лучше с этим сейчас?

– Он старается, старается.

– Но по‑прежнему мало что получается.

– Он очень любит слушать, когда читают. Не то чтобы ему не нравилось чтение. Просто ему бывает нелегко распознать слово, даже когда оно не раз уже попадалось. Как будто он никогда этого слова не видел.

Дислексия, говорю я сегодня. Бедный мальчик был дислексиком за восемьдесят лет до того, как это нарушение было открыто и названо. И кто – сын моей бабушки!

– Он обязан заниматься, – сказала Сюзан. – Когда по‑настоящему старается, он может. Вы должны проявлять строгость, когда он отвлекается. Хоть он и рад любой возможности поиграть с отцом в инженера.

– Он нисколько не тупой мальчик, – сказала Нелли. – В математике он очень хорош. Он такие трудные вещи узнал от отца, от мистера Сарджента и мистера Уайли, каких мне не понять. Только с чтением неладно.

– И все равно, – сказала Сюзан. – Вот ему сейчас было велено оставаться дома и трудиться над тем, в чем он слаб, а он отправился налаживать орошение. Так он никогда не попадет в хорошую школу на Востоке. Да куда же она подевалась, эта миссис Брискоу?

Она отвернулась от комнаты Нелли и подошла к заднему окну, в которое виден был ручеек под пригорком. Проходящие отары овец затоптали ручеек и частично его погубили, и теперь там был колодец, а над ним ветряк, который должен был, когда дует ветер, качать воду на самодельное водяное колесо; вода по желобу должна была поступать оттуда в гидравлический таран, поднимающий ее на бóльшую высоту, а дальше по другому желобу течь в канаву, идущую достаточно высоко, чтобы орошать огород. У неподвижного колеса Сюзан увидела Оливера, он был один, наклонился, разбираясь с какой‑то трудностью. Солнце делало его еле видимым, стертым. Голая земля, которая при обычном освещении была цвета какао, блестела, как снег. Оливер покрутил ветряк рукой, пока в верхнюю чашку водяного колеса не вылилось немного воды. Колесо повернулось на несколько дюймов, вода выплеснулась в подставленную шляпу, и он надел мокрую шляпу на голову. В одиночестве, поглощенный пустым маетным делом, он был похож на здешнего фермера-переселенца.

Когда она открыла окно, с глубокого подоконника посыпалась пыль. Наружный воздух, горячий даже с теневой северной стороны, хлынул ей в лицо. Она подала голос, и Оливер выпрямился, повернулся.

– Где Олли? Я думала, он с тобой. И где миссис Брискоу?

Он положил гаечный ключ и поднялся по склону до забора вокруг огорода.

– Что?

– Где Олли и миссис Брискоу?

– У реки.

– Он должен был заниматься чтением.

– Знаю. Я его отпустил.

– Напрасно ты так поступаешь. Ему надо заниматься.

– Это верно. – Он прищурился, глядя на нее против солнца. – Я подумал, жарковато сейчас.

– В доме далеко не так жарко, как снаружи. Ты солнечный удар получишь, не надо тебе там работать.

Вместо ответа он приподнял над головой капающую шляпу и вновь ее нахлобучил.

– Как чувствуешь себя? – спросил он.

– Неплохо. Но я не хочу, чтобы Олли ходил на реку в такой ненадежной компании, как миссис Брискоу. Что если змея?

– Я думаю, Олли бы ее прикончил.

– Ты напомнил ему, чтобы он не плавал и не заходил в воду?

– Да ладно тебе, – сказал он. – На него можно положиться. Старуха Брискоу захотела, чтоб он ее сопроводил, одной, видно, не по себе. Просто спустились в каньон, там прохладней. – Он щурился, глядя снизу, между ними была полсотня шагов сухого от солнца гравия. – Привести их?

– О, нет, нет. Просто не позволяй ему отлучаться слишком надолго.

– Хочешь, ее приведу, эту Брискоу?

– Да зачем!

Она закрыла окно. Сквозь пыльное стекло видно было, что Оливер постоял немного, глядя на дом. Потом пошел обратно к ветряку, крутанул его еще раз и снова намочил шляпу.

Она ощутила покалывание, как будто водяная прохлада коснулась и ее горячего лица и шеи. С завистью подумала, как приятно было бы ступить в воду босиком, как живительны гуляющие вдоль реки струйки прохладного воздуха, такие же постоянные в своей переменчивости, как журчание потока. Там, в теснине каньона, сумрачно, свежо. Может быть, с помощью Оливера, спуститься, а потом назад? Нет. Неразумно. После месяцев чрезвычайной осторожности безумием будет рискнуть ребенком за считаные дни до родов.

Но она пошла к другому окну, чтобы хоть увидеть реку; отодвинув занавеску, посмотрела вниз, вдоль выбеленного солнцем склона. Перед глазами лежала их жизнь – с ее стесненностью, с ее импровизациями, с ее красотой, с ее бренностью. Из теснины речной поток, белея и пенясь, вливался в минеральную зелень омута, которая быстро разглаживала пену. В нижней части омута вода зримо вспухала, вставая валиком перед каменной осыпью, и заворачивала вправо, где был проход. Стиснутая, гладкая, как стекло, она текла под мост, затем в расщелину под скалой Эрроурок и пропадала из виду. Словно живое существо, дикое и пугливое, она то вырывалась из тени на солнце, то змеей вновь ускользала в тень, игнорируя их вторжения: “Пастора”, вытащенного на гальку, сарай, стог сена и ограду из жердей на маленькой круглой площадке с корралем на том берегу. Их тропа шла от корраля понизу, исчезала за выступом скалы и снова появлялась у дальнего конца моста.

Мост ей нравился меньше всех прочих инженерных творений Оливера. Она бледнела от страха, глядя, как они его сооружали, вися над яростным весенним потоком. Когда дул ветер – а в такие жаркие дни он утром и вечером дул всегда, – паутинная конструкция качалась и извивалась под ногами. И даже в тихую погоду мост пугающе прогибался под идущим, а вода внизу неслась с головокружительной быстротой. Перилами служил один-единственный канат, который казался ей слишком слабым подспорьем, когда приходилось идти одной, и детям она запретила приближаться к мосту без взрослых. То, что Оливер, а до их отъезда и Фрэнк с Уайли смело топали туда-сюда, не касаясь каната, и катали по мосту нагруженные тачки, не убеждало ее в его надежности. Когда она видела, как Оливер несет на тот берег Бетси на плечах, у нее замирало сердце. Два дня назад понадобилась вся сила Оливера и все его терпение, чтобы, толкая и дергая, каждые полминуты отрывая от каната руки акушерки, вцепившиеся в него мертвой хваткой, перетащить сюда жирную отдувающуюся миссис Брискоу.

Неподвижный, словно кривая линия на рисунке, мост висел между двумя утесами. На водной глади над языком быстрины виднелся его полный, вплоть до каната для рук, теневой образ. В полуобморочном состоянии ей показалось, что тень моста уносит потоком и в то же время она остается на месте. Ее глаза обшарили берег. Олли и миссис Брискоу, должно быть, в теснине. В раздражении она подумала: если у меня сейчас начнется, как она узнает? Какая вообще от нее будет польза? В первый же вечер объелась до рвоты, нам с Нелли пришлось за ней ухаживать. А теперь куда‑то запропастилась. Боже, как я допущу, чтобы эта женщина притронулась ко мне и моему ребенку?

А куда деваться. Больше никого нет.

Что‑то шевельнулось в закутке утеса, за тем местом, где раньше была палатка помощников. Перейдя к левому краю окна, она увидела половину миссис Брискоу, сидящую на половине камня на краю тени. Пока Сюзан смотрела, левая рука акушерки подняла плоскую бутылку, бутылка и губы слились в долгом поцелуе, рука опустила бутылку и засунула ее под длинную юбку.

О господи.

В ярости Сюзан тянула шею и вглядывалась. На какое‑то время миссис Брискоу, наклонившись, почти пропала из глаз; ясное дело, считала, что из дома ее совсем не видно. Потом опять появилась, лицо было повернуто к тому берегу и вниз по течению. Левая рука поднялась и кому‑то приветственно помахала. Сюзан посмотрела в ту сторону – и увидела Олли, он ступил с того берега на дальний конец моста.

Она испустила стон и, упираясь ладонями в подоконник, смотрела, как Олли, двинувшись вперед, проверяет, сильно ли качается под ногами. Ей показалось, он наполнил легкие воздухом. Парализованная, отгороженная от него стеклом и расстоянием, она то ли вслух, то ли про себя крикнула ему: стой, не ходи! Но он пошел, осторожно перемещаясь по доскам мелкими шажками; под мышкой у него был какой‑то пакет. Остановился, чтобы получше взяться за канат; бросил оценивающий взгляд на те сорок-пятьдесят шагов, что ему предстояло пройти; поплотнее засунул пакет под руку. Под ним на тени моста замерла его тень, похожая на букашку. Потом тень двинулась. И, когда она двинулась, всё – тень и мост, букашка и мальчик – начало раскачиваться.

Воздух, застрявший у Сюзан в груди, душил ее. Она с силой, с резким звуком, вытолкнула его. Она увидела, что дрожь и качание тросов передаются коленям мальчика. Он схватился за канат еще и левой рукой, пакет полетел в реку, доски от того, что он резко налег на канат, повело под его ногами вбок, и он повис на канате, отчаянно упираясь неподвижными ногами, чтобы подошвы не оторвались от настила.

Сюзан крикнула, крикнула еще раз, бросилась к заднему окну, рванула шпингалет, крича в ту сторону, где был ветряк:

– Мост! Там Олли! На мосту!

Лицо Оливера повернулось, на полсекунды повисло в иссохшем от зноя воздухе. Гаечный ключ полетел на землю, и он кинулся по склону огромными прыжками. Сюзан, не зная как, уже переметнулась к переднему окну. Олли, по‑прежнему вися на канате на локтях, приподнял ноги, чтобы дощатый настил качнулся под ним назад. Он поймал настил коленом, двумя коленями. Его лицо повернулось в сторону Сюзан.

– Не двигайся! – крикнула она в стекло. – Держись! – И вот уже она снаружи.

Жара ударила ей в лицо, маленькая яркая жуткая картина, которая была у нее на сетчатке, растворилась в красноватой мути. Она оперлась рукой о стену, и откуда‑то издали пришла яркая боль. Чья‑то рука – Нелли – поддерживала ее. Что‑то невысокое хныкало и голосило внизу. В глазах прояснилось, и она увидела Бетси. Шевельнула саднящей рукой и поняла, что сунула ее в розовый куст у двери. “Что случилось?” – спросила Нелли, и ее голова крутанулась: появился Оливер, несшийся к реке, и тут Нелли все увидела. Оливер кричал на бегу. Олли, цепляясь, стоял на коленях, терпеливый и маленький над изгибом быстрого потока.

Сюзан пошла было по тропинке, но ее удерживала посторонняя рука. “Пустите меня, Нелли!” Она делала неуклюжие шаги, напрягаясь, поскальзываясь. Камни, которых она касалась, были горячие, как печка, солнце, отраженное склоном, слепило ее, маленькие цветочки мальвы вспыхивали внизу, будто угольки. Ей приходилось смотреть под ноги, чтобы не оступиться, но каждые несколько шагов она останавливалась поглядеть на Оливера и Олли. От Нелли, которая, протестуя, пыталась ее удержать, она отмахнулась. Вдруг обнаружила, что держит за руку Бетси.

Оливер прохрустел гравием и вымахнул на тропинку, которая вела к мосту. Там наклонился, унимая вибрацию тросов и крича что‑то сыну. Потом пошел по доскам, двигаясь гладко и быстро. Его вес пригибал настил книзу, его шаги сотрясали уцепившегося Олли. Вниз до самой глубокой точки, потом вверх. Выброшенная рука, и он крепко прихватил мальчика к себе. Несколько секунд они не шевелились – казалось, переводили дух.

– Слава тебе, Боже! – воскликнула Нелли.

Она и плакала, и смеялась, и все еще цеплялась за руку Сюзан. Та высвободила руку и, держа влажную ручонку Бетси, пошла дальше вниз по тропинке. Когда добралась до гальки, они уже сошли с моста. Высыхающие слезы сильно холодили ей щеки. Она сказала Бетси что‑то успокоительное, передала ее ладошку Нелли и протянула к Олли руки. Бросив снизу вверх один белый взгляд на отца, он приблизился, шагнул к ней в объятия. Из-за огромного живота она не могла притиснуть его к себе как следует, пришлось прижать его к бедру. Одна ее ладонь легла на его светло-русые волосы. Поверх его головы она посмотрела на Оливера, красного от напряжения, в мокрой от пота рубашке, глаза – голубые камешки. Он опустил руки по бокам и потряс ими от плеч, похоже, восстанавливая кровообращение в ладонях.

– Ох, Олли, – сказала Сюзан, – ну почему ты так поступил? Пошел на ту сторону один. Ты же знаешь, что тебе нельзя.

Он молчал.

– Он цел и невредим, – сказал Оливер. – Вот что самое главное.

Но она была вне себя, и ее возбуждение выплеснулось как упрек.

– Ты усвоил урок? – сказала она, обращаясь к двойной макушке Олли. – Тебя это чему‑нибудь научило? В следующий раз я, может быть, не выгляну в окно…

Тут она вспомнила, что еще увидела в окно. Повернула голову, и вон она, миссис Брискоу, должно быть, простояла весь переполох как вкопанная и только теперь к ним пошла. Сюзан схватила Олли за худенькие плечи и стала трясти.

– За чем она тебя послала? Ведь это она тебя послала, да?

Он смотрел в сторону, ничего не говоря. У него зубы стучали, так она его трясла, рассвирепев из‑за его упрямой бессловесности – в точности как у отца.

– Она, да?

Она не отпускала его, и ему пришлось поднять глаза.

– Да, мэм.

– Почему? Зачем?

– Сю… – сказал Оливер.

Она точно не слышала.

– Зачем?

– Она что‑то оставила на том берегу. Страшно было идти самой.

– Этот пакет, который ты нес.

– Да. Я… Он выскользнул, мама! Когда мост зашатался, он просто выскользнул и в реку упал, я не смог удержать. Без пакета я бы легко перешел. Он выскальзывал.

– Нет, ты бы не перешел! Даже не думай, что можешь переходить. Что было в пакете?

– Сю, давай с этим позже, – сказал Оливер. – Тебе надо уйти с солнца.

– Что там было? – не отступала Сюзан. – Бутылка?

Бросив взгляд в сторону, она посмотрела на миссис Брискоу – та ковыляла к ним по гравию, загребая ногами. Под мышками ее клетчатого платья полумесяцами темнел пот, и ее лицо за сто шагов принимало уже, как она явно надеялась, выражение взволнованной заботы.

– Какая бутылка? – спросил Олли.

Он смотрел на Сюзан. Оливер тоже смотрел. Нелли отвела Бетси в сторонку.

– Бутылка виски, да?

– Не знаю, – сказал Олли. – Небольшое что‑то. Я бы легко донес, но он выскальзывал.

– Где он был? Где она тебе сказала его взять?

– На перекладине над дверью сарая.

– Ясно. – Сюзан выпрямилась. – С умыслом оставила. – Она надавила мальчику на плечи. – Ты не должен был ходить. И ты это знал. Но главный виновник не ты. Это…

Трудясь шишковатыми ступнями, миссис Брискоу приближалась с видом нетвердо приученной к дому собаки, которой показывают на лужу на полу. Сюзан недвусмысленно повернулась к ней спиной и посмотрела Оливеру в глаза.

– Вот, значит, что, – сказал он. – Как ты поняла?

– Увидела ее. У нее на этом берегу была припрятана другая бутылка. Я увидела, как она из нее пила. – Она повернула Олли к дому. – Пошли со мной. Я не хочу с ней говорить. Отвези ее обратно, Оливер.

– И с кем мы останемся?

– Лучше уж ни с кем.

– Нельзя оставаться ни с кем. Привезти тут врача – это может быть пять-шесть часов.

– Мне окажет помощь миссис Олпен.

– Долго она пробыть тут не сможет. У нее своих пятеро.

– Прошу тебя!

Подтолкнув Олли вперед, она двинулась к дому. Солнце громом обрушивалось ей на голову. Волосы, когда она до них дотронулась, показалось, вот-вот начнут дымиться.

Оливер взял ее под локоть.

– Нелли, – сказал он, – могу я вас попросить… Нет, я сам ей скажу, когда мы уложим миссис Уорд в постель.

– Не медли ни минуты, – сказала Сюзан. – Хочу, чтобы ты очистил каньон от ее присутствия.

Она сжала губы, замкнулась внутри себя. Все время, пока поднималась по склону, думала о разнице между этими грядущими родами и первыми, в Нью-Альмадене, в уютном доме, где Лиззи, Мэриан Праус и Оливер были для нее живой защитной подушкой, где привезти врача от шахты Гуадалупе – это заняло всего-навсего час; и вторыми, в Милтоне, в ее старой комнате, где ей слышны были шаги Бесси в коридоре, где мамино лицо появлялось в двери, стоило ей вздохнуть или кашлянуть. В тот раз Оливера не было – он уже гнался за своей мечтой. С каждым разом безопасности в их жизни все меньше. Сейчас ей рожать в каньоне, без всякой помощи или с помощью жены переселенца, в ее загрубелые руки. А дети тем временем каждый день подвергаются опасностям, от которых она холодеет даже на этом раскаленном склоне, и только их с Нелли постоянные усилия оберегают их от того, чтобы сделаться грубыми под стать окружению.

Прежде чем лечь, она заставила Олли войти в дом и засесть за пропущенное чтение. Как иначе, спросила она его, он думает попасть в хорошую школу на Востоке?

Через час после того, как услышала коляску, которая, скрежеща, поднималась по склону, чтобы отвезти миссис Брискоу в Бойсе кружной дорогой, она почувствовала первую схватку.

Я не намерен рассказывать тут про женщину из числа пионеров, получившую утонченное воспитание, которая рожает в каньоне с помощью одной лишь девы-гувернантки. Я не собираюсь греть все эти ведра воды, прислушиваться к первому слабенькому писку в спальне. И не собираюсь позволять Сюзан подняться назавтра после родов, чтобы сбивать масло, или развешивать белье, или дописывать очерк. Это не история тягот фронтира, хотя мои бабушка и дедушка кое‑какие из них испытали; и не история о смелости пионеров, хотя им обоим она была свойственна. Нет – всего-навсего я, Лайман Уорд, профессор от фонда Коу, пенсионер, проживаю день из жизни бабушки и дедушки, чтобы отвлечься от своей собственной жизни.

Ей, родившей двоих и перенесшей выкидыш, предстоящее было не в новинку, и она не паниковала. Несколько часов, соображала она, у нее есть. Смотря по тому, какой дорогой Оливер поедет назад – длинной, по откосам, или короткой, вдоль каньона, – он вернется либо через четыре, либо через три часа. Когда вернется, съездит на ранчо к Олпенам, пошлет к ней миссис Олпен, а сам обратно в Бойсе за врачом. Может быть, Вэн возвратится сегодня пораньше, или придет из своей хижины Джон – тогда можно будет послать кого‑нибудь из них. Она лежала в своей затемненной комнате с мокрым полотенцем на глазах и ждала, чтобы тело сделало то, что необходимо.

Но Нелли Линтон, утонченная викторианская дева, была более взволнована. Чтобы Бетси вела себя тихо, она безоглядно дала ей волю со всем содержимым своей коробки для рукоделия; она без лишних слов освободила Олли от чтения и, позвав его наружу, стала с ним совещаться. Лестным для восьмилетнего образом спросила его, не может ли он съездить к Олпенам и позвать миссис Олпен.

– Но папа взял мулов, а лошадей на этом берегу нет.

– А пешком? Или тебе боязно?

– Не боязно, но по этому берегу долго идти в обход.

– Тогда, может быть, дойдешь до хижины Джона и попросишь его съездить за помощью?

– Но хижина Джона тоже на том берегу, а кричать через реку – он не услышит. Там быстрина.

Нелли ломала себе руки. Если бы его отец подождал всего один час!

Олли хотел знать: мама больна? Ей нужен доктор?

– Да, и какая‑нибудь хорошая женщина. От миссис Олпен была бы громадная польза, вот бы только до нее добраться.

Они оба замолчали. Солнце опустилось ниже, и тень дома лежала на голой земле четким треугольником. В любой момент теперь миссис Уорд может подать голос из спальни.

– Мисс Линтон.

– Да, Олли?

– Я могу через мост быстро. Раз – и я там, и съезжу на пони.

– О боже мой, нет!

– Но если она больна. Так самое быстрое.

– После того, как тебя спасли с этого моста? О нет. Ни в коем случае.

– Я туда легко перешел. С пакетом назад плохо вышло.

– Нет. Твоя мама от одной мысли умрет.

И тут он раздался – резкий грудной крик, которого мисс Линтон так боялась. Она увидела, как расширились глаза Олли, как от его лица отхлынула кровь.

– Подожди тут. Мне надо к ней сходить…

Но когда Нелли вернулась, не сумев помочь миссис Уорд ничем, только за руку подержав, пока не прошел спазм, – тут она сама в ужасе негромко вскрикнула. Олли уже был на середине моста, перемещаясь по‑крабьи, держась за канат обеими руками. Чем дальше, тем быстрей он двигался, и вот уже спрыгнул на твердый камень. Посмотрел назад, увидел ее, махнул ей рукой и скрылся за выступом утеса. Две секунды – и появился, стремглав бежал к корралю.

Затеняя глаза ладонью, стиснутая меж двумя страхами и надеждой, мисс Линтон увидела, как он вышел из сарая с ведром овса и приманил своего бурого пони с пастбища к ограде корраля. Высыпал овес на землю, а когда лошадка опустила к овсу голову, надел на нее узду, словно обнимая за шею, растягивая ремень обеими руками. Потом влез на жерди ограды, чтобы вздернуть ей голову, вложить в рот удила, завести за уши оголовье. Мисс Линтон между тем услышала, как Сюзан в доме сказала что‑то обычным своим тоном, не болезненным, и это значило, что к ней пришла Бетси и девочкой надо заняться. Но она медлила в дверном проеме, глядя, как Олли подтянул к себе лошадку и кое‑как вскочил на нее – плюхнулся ей на спину животом. Брыкнул, выпрямился, дернул за поводья, пятками забарабанил по ребрам. По-кавалерийски, как говорила иногда, гордясь и тревожась, его мать, промахнул маленькую площадку и устремился к горлу каньона. По-кавалерийски? Скорее, по‑индейски. Его тоненькая фигурка пригибалась к холке лошади, его светловолосая голова была опущена. Нахлестывая лошадку поводьями, он скрылся за утесом.

Мне пришлось напрячь воображение, чтобы от молчаливого отца, которого я знал, перейти к мальчику в каньоне Бойсе. Как и мой дедушка, он был малоразговорчив, и легко допустить ошибку, посчитав немногословие признаком нечувствительности. Возможно, эту ошибку делала и сама бабушка. Я слышал, как она печально, с ноткой сожаления говорила, какой он был храбрый, мужественный мальчик, но никогда не слышал, чтобы она отмечала его чуткость. Думаю, однако, что он был чуток. Но, хотя я вывожу это не откуда‑нибудь, а из ее писем, мне кажется, она никогда не понимала, какие в нем есть глубины, как не понимала его трудности с чтением.

Ей бы обратить внимание на его способность глубоко чувствовать; упустив ее из виду, она, вероятно, усилила его молчаливость.

Не столько мужество, сколько чувство отправило его через мост вопреки голосу благонравия – сочувственный ужас перед материнской болью, ощущение своей фатальной ответственности в отсутствие отца. Он ведь не был непослушным мальчиком. Он попросту перемахнул через послушание на волне эмоции, и в нем было что‑то от отца с его решительностью в критическую минуту.

Вижу, как он гонит свою лошадку по суровому каньону подобно тому, как его отец всегда гнал верховую лошадь. Он был страшно взвинчен, был как тугой мяч из сыромятной кожи. Последние две-три сотни ярдов перед хижиной Джона тропу покрывал сухой мучнистый ил, и он, торопя лошадку, так ее хлестал, что едва смог остановить перед дверью. Она танцевала и давала кругаля, а он вопил, борясь удилами с ее непослушным ртом. Из хижины никто не выходил. Он позволил лошадке на прямых ногах зайти за угол, откуда виден корраль Джона. Пусто. Недолго думая, поскакал вдоль линии канала, которая огибала подножия холмов, поросших полынью.

Он увидел Джона сидящим в тени тополя на своей волокуше для камней – он давал передышку себе и мулам. Он расчищал предполагаемое русло, ведя необходимые минимальные работы на участке. Не успел Олли, задыхаясь, выпалить три фразы, как Джон уже был на ногах – сдернул с мулицы упряжь и уронил в тополиный пух, устилавший землю, как легкий снежок. Привязал другого мула, накинул мулице на морду узду и взгромоздился ей на спину. Он был большой, тяжеловесный, невозмутимый швед. Говорил, растягивая слова, и вместо “у” у него частенько выходило “ю”.

– Ты-ы езжай домой, – сказал он. – Если твоего па-а не встречю, сам за доктором тогда.

– Мне надо позвать миссис Олпен.

Лошадка подалась в сторону, потянув Олли за поводья. Сидя на мулице, Джон смерил его долгим косым оценивающим взглядом – взглядом взрослого, которого ты попросил позволить тебе что‑то сомнительное.

– Йа-а, – сказал он наконец. – Хорошо-о. Верно. Но берегись, как поедешь.

Он повернул мулицу и, поддавая каблуками, заставил ее пойти рысью вдоль частично прорытого канала. Он сидел на ней тяжело и свободно, сапоги висели носами наружу. Из-за его расслабленной тяжести бег мулицы выглядел гладким. Он не оборачивался. Олли смотрел на него, ощущая пустоту и облегчение: часть ноши с него сняли. Но потом подумал, как много времени пройдет, прежде чем Джон, или папа, или доктор, или еще кто доберется из города, и ему вспомнился животный звук материнской боли. Секунду спустя он уже скакал обратно вдоль линии канала к речной тропе.

Ранчо Олпенов стало видно ему издали: рубленый дом, конюшня, крытый соломой сарай, коррали с оградами из жердей, погрызенный и потрепанный стог сена, высокие тополя. Приблизившись, он увидел, как миссис Олпен выходит во двор, как бегут во все стороны, вытянув шеи и разбрасывая тополиный пух, куры. Подъехал рысью, закрывая от пыли лицо локтем. Когда опять смог смотреть, миссис Олпен, высокая, кожистая, плоскобокая, стояла перед колодой и в одной руке держала за ноги курицу плимутрок, в другой – топорик. Из-под юбки торчали грубые мужские сапоги. Убрав рукояткой топорика прядь волос, она подняла на него глаза.

– Началось у нее, что ль? Зовет меня?

– Да, она заболела, плачет. Мисс Линтон сказала…

– Погоди секунду.

Она положила боком курицу на колоду – круглый глаз, кожистое веко, клюв разинут – и одним коротким ударом отхватила ей голову. Топор остался торчать в колоде рядом с маленькой, аккуратной, очень мертвой головой; безголовая курица хлопала крыльями и скакала вокруг них, разбрызгивая кровь и взметая тополиный пух. Олли изо всех сил держал тугоуздую лошадку. Миссис Олпен вытерла руки о фартук и, заведя их назад, дернула завязку.

– Салли! – проорала она. – Слышь, Сал!

Разгребая сапогами пыль, перья и тополиный пух, она пошла к ограде корраля, там повесила фартук на столб и, поддернув юбку, пролезла между жердями. Олли, поглядев на лошадь в коррале, впал в отчаяние. Это была горбоносая пахотная лошадь из тех, каких его мать всегда называла похоронными процессиями.

Он порывисто спешился, перекинул поводья через уши лошадки.

– Вы мою возьмите! Я пешком пойду.

Но миссис Олпен взглянула раз на взмокшую скользкую спину лошадки и мотнула головой однократно – туда и назад. Пахотная лошадь не хотела брать удила, и у нее была треснутая морда. Олли, держа поводья, чувствовал, как ветер холодит между ногами, где штаны намокли от пота. Внизу, на речном берегу, двое младших Олпенов вышли из ивняка с удочками, солнце блеснуло на серебристом боку рыбины, которую они несли.

– Сал! – завопила миссис Олпен, пропихивая уши пахотной лошади в оголовье.

Из дома донесся чей‑то громкий зевок. Олли обернулся и увидел в дверях Салли Олпен, она потягивалась с разинутым ртом. Потом неспешно двинулась через двор, остановилась, брезгливо вытерла босую ступню о землю и пошла дальше. На ее щеке отпечатался рисунок наволочки или подложенной салфетки. Она блеснула темными глазами, покосившись на Олли, и прислонилась к ограде корраля, подавляя зевоту, передергиваясь и мотая головой.

– Ощипай и выпотроши эту куру, – сказала ее мать. – Ежели не вернусь сегодня, ты и Герм поможете отцу доить, слышишь? И ужин сготовь. Ты за хозяйку.

– А что случилось‑то? Ты куда?

Миссис Олпен, не отвечая, накрыла пахотную лошадь попоной, задубелой от пота и шерсти. Олли никогда еще не видел, чтоб человек двигался так медленно. Ему не нравился заносчивый взгляд, который косила на него Салли Олпен, но, чтобы ускорить дело, он сказал ей:

– Моя мама заболела.

– А, знаю, как же, – сказала Салли. – Ребенка рожает.

– Да не рожает она! – Он был в ярости. Что она может знать, эта непричесанная, с мятым лицом и грязными ногами? Он приплясывал от нетерпения. – Поскорей, миссис Олпен!

Миссис Олпен стащила с верхней жерди седло с одним ломаным стременем и сухой покоробленной юбкой, перекинула через горбоносую и подергала за рожок, чтобы село плотнее.

– Иди, займись курой, – сказала она Сал. – На солнце чтоб не валялась. И не кидай под дверь перья и потроха, а то они по всему по двору потом.

Сал улыбнулась Олли непонятной улыбкой, взяла курицу за ноги и стала задумчиво смотреть, как у нее капает из шеи. Миссис Олпен крякнула, затягивая подпругу, и дала старой горбоносой хорошего пинка под брюхо, чтоб дышала как следует. Так все медленно! Двое мальчишек побежали по речной тропе к дому. Олли взобрался на жердь корраля и сел на свою лошадку, чтобы быть выше них, когда они явятся. Мама никогда не поощряла его к дружбе с Олпенами. Они были чужого племени, потенциальные недруги. Но вдруг с высоты он увидел пыль от быстро едущей к ним по речной дороге коляски и узнал мулов, вороного и рыжего, и высокого мужчину на сиденье.

– Все в порядке! – закричал он. – Не волнуйтесь, миссис Олпен. Вон мой папа! Все в порядке уже!

И перед ними всеми – перед миссис Олпен с ее кожистым лицом, перед девицей с окровавленной курицей в руке, перед пыхтящими мальчишками с болтающейся на раздвоенной палке и пыльной уже рыбиной, которых распирало от вопросов, – он заплакал. Вслепую рванул поводья и, хлеща лошадку и колотя ее каблуками, погнал со двора навстречу коляске.

Его отец до этого встретил на дороге Джона и все уже знал. Он не позволил миссис Олпен даже расседлать пахотную лошадь – сразу посадил женщину в коляску, едва колеса перестали крутиться. Сына, кусавшего губы и гримасами старавшегося размять сохнущие щеки, он спросил:

– Сядешь к нам, Олли? Пони твоего мы можем в поводу.

Олли покрутил головой. Несколько секунд отец, не улыбаясь, всматривался в него. Потом повернулся, сказал что‑то миссис Олпен и хлестнул мулов. Они рванули с места, оставив Олли позади, и он исступленно ринулся следом, не только чтоб догнать, но и чтоб у Олпенов осталась картина его бесшабашной езды.

В горах шел дождь. Вершины затянуло черными тучами, а над ними громоздились, высоко уходя в голубое пока еще небо, белые ливневые облака с яркими серебристыми краями. Молнии шарили по грозовому фронту, гром прокатывался по каньону, как будто свергался каменный оползень. Там, где тропа входила в горло каньона, Олли обернулся и увидел, что широкая, поросшая полынью котловина позади него все еще залита мутноватым от пыли солнечным светом. Каньон обдал внезапной прохладой, потная кожа Олли стянулась, рубашка студила спину. Он обмотал ладонь гривой лошадки и держался, терпел, пока она рывками одолевала крутизну.

Впереди скрежетала по камням коляска. Его отец поглядывал назад, но никаких знаков не делал. Миссис Олпен ехала, глядя прямо перед собой сквозь раструб солнечного чепца. Между их головами Олли видел угол утеса, дальше каньон расширялся, образуя их маленькую площадку с корралем и стогом, правее которой, по ту сторону шаткого моста, глядел на реку каменный домишко, едва отличимый от скалистого выступа. Олли не знал, плачет ли там до сих пор от боли мама, которую он обожал и которой считал себя недостойным.

Коляска вкатилась в ворота пастбища, и Олли соскользнул с лошадки, чтобы накинуть на столб проволочную петлю. Бегом, хотя лошадка артачилась, он потащил ее к корралю, где его отец и миссис Олпен уже сошли с коляски. На холме по ту сторону каньона Нелли Линтон, стоя в дверях, махала кухонным полотенцем то ли радостно, то ли тревожно.

– Займись лошадьми, Олли, – сказал его отец. – Я за тобой вернусь.

– Да, сэр.

Взрослые торопливо пошли по тропинке к невидимому от корраля началу моста. Олли потянул за уздечку и освободил лошадку, отцепил постромки мулов от вальков, распряг их, отволок сбрую по пыли в сарай и, что мог, повесил на штыри. Когда вышел, его отец и Нелли как раз входили в дом. Миссис Олпен отдыхала на середине склона, опустив голову и опершись рукой о колено. Олли взял ведро и насыпал на землю овес тремя равными кучками. Мулы и лошадка потянулись к овсу, отталкивая Олли головами. Он смотрел, как миссис Олпен одолела подъем и вошла в дверь. Молния зубчато прорезала тучи выше по реке, и через несколько секунд загрохотал гром. Ветер, скатившись с крутого противоположного берега, взбудоражил гладкую воду омута.

Ему было боязно, одиноко, он почувствовал себя маленьким. Хотелось перейти через мост, пока не началась гроза. Что если папа забудет и не придет? Что если мама так больна, что он не сможет отлучиться? Или умирает? Оставленный по ту сторону реки, он не мог перейти, потому что два раза уже нарушил запрет и знал, что должен быть наказан.

Он долго просидел у моста, прежде чем увидел, как отец спускается по тропинке и, не касаясь каната, топает по качающимся доскам, будто по незыблемому камню. Олли встал.

– Ей не плохо?

Отец поспешно взял его за руку.

– Думаю, не плохо. Надеюсь.

– Она плачет?

Теперь отец посмотрел на него внимательно, и спешка у него пропала. Он отпустил руку Олли, прислонился к утесу и набил трубку.

– Ей придется еще поплакать, пока все не кончится. Но она скоро поправится, если только врач сюда доберется.

В воздухе взбухал запах дождя, к нему примешивался сладкий аромат табака, затем сернистый дух спички, затем дым.

– Миссис Олпен грязная, – сказал Олли.

– Гораздо лучше она, чем никого. По крайней мере она добрая.

Они стояли молча, Олли так близко к отцу, как только можно было встать, не наталкиваясь на него. Север ярко мигнул, мигнул еще раз, когда из глаз Олли еще не ушла первая вспышка. Громко, а затем еще громче, треснул гром, и пошли раскаты. Весь наполненный чувствами, в том числе и ощущением греха, Олли стоял в струйке трубочного дыма и вместо того, чтобы смотреть на отца, смотрел на реку, которую испещряли ямками тяжелые капли, не мочившие их под стеной утеса.

Отцовская рука тяжело легла ему на плечо. Он замер. Вот оно настало. Он принимал это, знал, что заслужил. Пальцы жестко надавили на кости плеча. Отец сказал:

– Олли, ты сделал кое‑что.

– Да, сэр.

– Ты сделал кое‑что очень взрослое. Лучше никто не смог бы поступить.

Глаза Олли взметнулись к отцовскому лицу. Отец смотрел на него очень серьезно. Рука так давила на плечо, что Олли пришлось напрячься, чтобы не осесть под ней. Словно проверяя сопротивление, рука ушла с плеча и взяла Олли за загривок. Пальцы сомкнулись под подбородком.

– Ты молодец, дружище, – сказал его отец. – Знаешь ты это?

Сказал и отпустил словно в нетерпении, хотя Олли весь вечер бы тут простоял с этой рукой.

– Пошли домой, пока не вымокли.

Олли неуверенно протянул руку, чтобы отец его повел, но тот прищурил глаза:

– Ты ведь сам перешел, когда отправился за Джоном и миссис Олпен, верно?

Настало все‑таки, да? Сначала похвала, а за ней наказание?

– Да, сэр.

– Трудно было?

– Нет, сэр.

– Боялся после того, что днем было?

– Нет, сэр. Немножко.

– Думал про то, что днем было? Думал, что могут наказать?

– Да, сэр.

– Если бы ты сделал это не для того, чтобы помочь маме, мне бы пришлось тебя наказать. Ты это понимаешь, да?

– Да, сэр.

– Хорошо. Мама не знает, и мы не будем ей говорить. Это бы только ее взволновало, а ей нельзя сейчас волноваться. Сам перейдешь назад?

Взгляд, которым они обменялись, был сродни обещанию.

– Да, сэр.

Отец жестом позвал его на мост, пропустил вперед, дал пройти по доскам несколько шагов и только потом двинулся следом. Всю дорогу он держался на этом расстоянии.

Врач явился перед самым закатом. Олли и его отец, которых не пускали в дом, сыграли три партии в подковки, а потом дождь загнал их в хижину. Но дождь как начался, так и кончился. Выглянув наружу, Олли увидел, что дворовая пыль всего лишь слегка прибита, усеяна высохшими кратерами от отдельных капель, хотя молнии еще посверкивали. Поверх голоса Нелли Линтон, читавшей Бетси книжку в чертежной, почти беспрерывно ворчал гром.

Его отец нетерпеливо выбил трубку о дверной косяк. “Ну и вечерок выдался, в самый раз родиться”, – сказал он. Вдвоем они стояли в двери, выходившей на юг, и смотрели поверх каньона и крутых гор туда, где небо над долиной розовело, отражая закатный свет. Выше, над розоватой дымкой долинной пыли, оно все еще было голубым.

Дверной проем рядом с Олли опустел – его отец торопливо пошел вдоль хижины, как будто вдруг вспомнил о чем‑то, что давно должен был сделать. Но, дойдя до угла, остановился.

– Боже ты мой, – сказал он. – Посмотри, что там.

Олли подошел к углу. На северо-западе солнце пробилось наружу над нижним склоном Летней горы и подмигивало поверх хребта Сотус массивной черной дождевой туче прощальным долгим подмигиванием. А над самым их каменным домом изогнулись, точно мосты между горами и приречными откосами, две радуги, одна над другой, и даже верхняя была яркая, как цветное стекло, с четкими краями, безупречная от горизонта до горизонта.

– Вот те на, твоя мама должна это видеть. Добрый знак, не иначе.

Они побежали мимо кухонной палатки, к подошвам липла влажная пыль. Отец Олли постучал, прислушался, открыл входную дверь. Олли из‑за его спины была видна закрытая дверь спальни. Он ждал – отец прошел через комнату и постучал одними ногтями.

– Сю? Сю, если можешь, выгляни наружу. Это прямо‑таки знак, самая образцовая двойная радуга на свете.

Дверь спальни открылась, в ней стоял врач, широкий, в одной рубашке, его ладони с растопыренными пальцами были подняты. Позади него горели, казалось, все лампы, какие были в доме; его тень протянулась до самой входной двери. Олли с ужасом увидел, что его воздетые негнущиеся пальцы блестят, вымазанные кровью.

– Вашей жене сейчас не до радуг, – сказал врач. – Три минуты назад она разродилась дочкой.

5

Пускай пролетят два года – они и правда пролетели птицами, каких видишь, сидя у окна. Семьсот тридцать восходов солнца, семьсот тридцать закатов. Двадцать четыре полнолуния, двадцать четыре новолуния. У женщины – шесть рассказов, один роман в трех частях, пятьдесят восемь рисунков. У мужчины – автоматический водослив и ящик для измерения водного потока, оба изобретения описаны в технических журналах, ни одно не запатентовано. У обоих – у всех – три прилива надежд и три разочарования, последний раз из трех – когда Генри Виллард безуспешно попытался расширить свою империю.

И вот новое лето, 1887 года.

На этой широте летние дни долгие, летние ночи – всего лишь краткие промежутки темноты между протяженными сумерками, когда для звезд еще рано, и вбирающей звезды зеленоватой ясностью восхода. По всей земной поверхности солнце волочило ноги, но, едва спрятавшись за Летней горой, оно, как ребенок в игре, тут же пускалось там стремглав и вдруг выскакивало на востоке, когда, казалось, только-только скрылось на западе. Каждую четвертую неделю лета, когда светила полная луна, ночей как таковых и вовсе, считай, не было.

Чем этот поздний час ни считай, она пребывала в нем одна. Оливер был в городе, пытался спасти хоть что‑то из виллардовского фиаско, добыть немножко денег за счет продажи части своих собственных акций. Если, думал он, те, кто может вложить средства в проект, увидят пусть даже одну милю готового канала, они в него поверят, и он пророет эту милю за свой счет, если будут деньги.

Было почти одиннадцать вечера; его задержка могла быть и добрым знаком, и недобрым. Дети давно спали, Джон, поужинав, сразу отправился в свою хижину, Вэн, прихлопнув последних мух и ночных бабочек, слетевшихся на свет, ушел к себе в палатку, Нелли час назад закрыла книгу, пожелала Сюзан спокойной ночи и удалилась в свою комнату. С усталостью в глазах после дня рисования, изнуренная дневным зноем, Сюзан Берлинг-Уорд сидела одна и, хватаясь, как утопающая, за спасательный круг культуры, литературы, цивилизации, пыталась читать “Войну и мир”.

Но слишком воспалены были глаза. Когда закрыла их и прижала пальцы к векам, выступили густые слезы. Сидя так, вглядываясь в красноватую темноту опущенных век, она слышала полнейшую тишь. Ни звука в доме-землянке, напоминавшем пещеру, ни вздоха из комнаты за печкой, где спали Бетси и Агнес. Ни мухи вокруг стекла лампы, ни мотылька. Она открыла глаза. Неровный огонек фитиля подрагивал бесшумно.

А за стенами безмолвного дома – безмолвные, выбеленные луной горы, беззвездное, опустошенное луной небо. Не крикнет птица или животное, не простучат по камням подковы, ничто не движется, кроме призрачных отсветов на поверхности реки, и ни малейшего шума, кроме еле слышного, как ход мысли, журчания воды. В голове у нее еще бурлило толстовское море, и контраст между тем переполненным человеческим миром и ее лунным безлюдьем был так велик, что она сказала вслух: “О, это все равно что пытаться подать знак с того света!”

1970 год ничего не знает ни об изоляции, ни о безмолвии. В самый наш тихий и одинокий час автоматический генератор льда в холодильнике вдруг щелкнет и уронит кубик, автоматическая посудомойка вздохнет, меняя режим, пророкочет в небе самолет, провибрирует воздух от чего‑то движущегося по автомагистрали. Проскользят по небу красные и белые огни, пробегут по шоссе, отражаясь от окон, фары. Всегда есть радио с круглосуточными станциями, есть телевидение, чтобы претворить искусственный лунный свет в мерцающие картинки поздней передачи. Можно положить на вращающийся диск любое утешение, какое на нас действует, – хоть Моцарта, хоть Копленда, хоть группу “Грейтфул дэд”.

Но, когда жила в своем каньоне Сюзан Уорд, не было ни холодильников, ни посудомоек, ни самолетов, ни автомобилей, ни электрического освещения, ни радио, ни телевидения, ни проигрывателей. Глаза, уставшие от чтения, переключить было не на что, уши, тосковавшие по музыке или голосам, могли тосковать сколько угодно – или просить сестринской помощи у губ, способных насвистывать и вести одинокую беседу.

Она беспокойно встала, дождалась, чтобы в раздраженных глазах прояснилось, и пошла к двери. Снаружи – размытая бледность лунного света и потайное журчание реки внизу. Почти круглая луна висела с южной стороны прямо над головой. Она была не плоская, как иные луны, а зримо шарообразная; прямо‑таки видно было, как она катится в пространстве. Ее свет опускался на голый пригорок и кухонную палатку, словно бледная пыль, и покрывал, как слоями снега, плоскости крыши над хижиной. Пейзаж можно было бы принять за зимний, если бы не тени: они были не синеватые и не светоносные, а черные, бархатные.

Ниже, по правую руку, каньон был непроницаем для взгляда, на воде ни проблеска; но маленькая площадка за рекой со стогом сена, сараем и корралем была рисунком, выполненным углем и китайскими белилами, точной, отчетливо сфокусированной миниатюрой в полосе лунного света из‑за плеча скалы Эрроурок. Над плоскими тенями стога и сарая жерди корраля и стволы тополей магически круглились, подобно луне. Когда Сюзан зачарованно смотрела туда, деревья внизу, должно быть, тронул ветер, подувший вдоль каньона, и листва перед ее глазами отозвалась мимолетными, тут же погасшими бликами. Но звука от дуновения не было, и там, где она стояла, воздух оставался совсем неподвижен. Беззвучные блики словно бы от крохотной картинки, высвеченной из темноты, казались дрожью земли самой.

Но где Оливер? Он никогда так поздно не возвращался из своих бестолковых, малопродуктивных поездок в город. Мгновенный страх, что его, может быть, сбросила лошадь, что он повредил себе что‑нибудь по дороге, она прогнала. Он был не из тех, с кем такое случается. Беспокойства подобного рода она никогда за него не испытывала, даже в Ледвилле после того, как избили Прайси, когда Оливер ездил на работу вооруженный, ездил мимо врагов, которые не смели напасть на него из засады, хотя были не прочь.

Какая‑то задержка, кого‑то пришлось долго прождать. Может быть, даже некий успех. Оливер его более чем заслужил. Он отказался от четырех предложений, включая должность в администрации губернатора, оставаясь верным своему грандиозному плану, и она поддерживала его, разве не так? Поощряла его, подбадривала, верила в него, мирилась со всем, чего ей эта поддержка стоила.

Словно чтобы собрать в ладони воду с небес, она развела руки в стороны. Вновь подняла лицо к луне.

В окне сияла полная луна, —

И сверху падал отблеск багрянистый, —

Когда молиться начала она.

Он длани превращал в рубин лучистый,

Вправлял в нагрудный крестик аметисты,

И вкруг чела, как некоей святой,

Соткал ей нимб…[148]

От своего облика перед мысленным взором у нее перехватило дух. Она понимала, как выглядела бы со стороны… в чьих глазах – Оливера? Нет, он такого не замечает. Фрэнка? Возможно. Самое лучшее – в глазах Огасты. Стоя под луной, подставляя ладони мягко падающему свету, который придавал им эфирную бледность, она вглядывалась в эту бледность и думала мыслями Огасты: Не изменилась. Все та же Сюзан.

Верхняя половина тропинки к реке была обманчива, лунный свет, наплывая, скрадывал глубину; но, когда она вошла в тень Эрроурока, чернота обострила ей зрение и вселила осторожность в ее шаги. Спускаясь ощупью, преодолела скрипучий береговой гравий. Когда приостанавливалась, из расщелины в скале доносился плеск и бульканье реки; от воды шла прохлада. Глаза уже привыкли к темноте, и ей теперь видна была граница между матовой галькой и слабо отсвечивающей водой, отделанной там, где она перекатывалась из теснины в верхний омут, белым трепещущим кружевом. С того места, где Сюзан сейчас стояла, сарай и корраль за рекой выглядели иначе, они утратили выпуклость, растворились в бледности, лишенной глубины. Когда она запрокинула голову и посмотрела долгим взглядом на светящееся небо с тусклыми от лунного сияния звездами, зрачки снова сузились, и, опустив глаза, она поначалу не могла видеть саму себя.

Освещенный противоположный берег манил ее. Может быть, рискнуть и перейти мост в темноте, чтобы дождаться Оливера у корраля? Она подошла к мосту и стояла там во мраке, пока смутно не проступили предметы: бледные доски настила, черные утесы на фоне неба. Внизу сильно шумела река, щиколотки овевало влажной прохладой. Воду она не видела, лишь более темное перевернутое небо внизу, почти без звезд. Если судить только по тому, что сообщали глаза, мост мог покоиться на черном скальном основании, поблескивающем от слюды, – а мог быть переброшен через бездну, разверзающуюся под дном мироздания.

Она робко прошла пару шагов и встала. Под ногами было на удивление надежно. Влажное дыхание воды будоражило ее. Одной рукой она приподняла юбку, другой взялась за витой канат, размягченный дождями. Неуклонно, затаив дыхание, но без колебаний спустилась до нижней точки, потом поднялась. И уже под ногами камень. Когда вышла из темноты утеса под прохладный лунный свет, запах реки сменился запахами пыли, полыни, лошадей, сухого сена. Радостно взволнованная, чувствуя себя кем‑то размером с куклу, подошла к корралю и, обогнув его, приблизилась к сараю. Положила согнутые руки на верхнюю жердь ограды, одну ладонь поверх другой, и легла на них подбородком – белая фигура, омытая луной, высвеченная и объемная позади круглящихся белых жердей, отбрасывающая назад тень, как бы распятую на тени ограды.

Завороженно, не поворачивая ни головы, ни глаз, она смотрела разом и вверх, и вниз, и вперед, и в стороны. Перед ней, вплоть до ее ступней, лежала посеребренная, испещренная ямками пыль корраля, и противоположная сторона ограды прочерчивала эту пыль тенью, похожей на нотный стан. За рекой, на высоком берегу, ее окно светилось оранжевым светом; впереди чуть ли не до самой луны возвышался черный Эрроурок. С правой стороны была сплошная чернота утеса. Наверху открывалось небо – широкая серебристая полоса, которую прожгла и позолотила луна, словно метнувшая звезды гаснущими искрами к рубежу мироздания.

Она смотрела, расширив, как только могла, глаза, и, пока она смотрела, небосвод совершил головокружительные полоборота, так что теперь она глядела не вверх, а вниз, в каньон, наполненный свечением, где луна лежала на дне среди серебристой гальки – монетка, брошенная на счастье в некое космическое озеро Серпентайн.

– Я хочу… – сказала она, не зная, чего она хочет.

Ее шея напряглась, подбородок оторвался от рук. Она прислушалась – только что донесся какой‑то звук. Потом услышала его снова, мелодичное протяжное завывание откуда‑то ниже по течению. Звук умолк, затем подобие лая, и опять завывание.

По шее сзади пробежали иголочки. Она представляла себе, какие животные могут водиться в этих горах и пустынях, и знала, что это не пума: та жалобно хнычет, как обиженный ребенок. Звук был более глубокий и проникающий, чем тявканье и вой койота. Выходит, волк? Даже овчары, которые любили расписывать опасности своей жизни, признавали, что волков становится мало. Но кто еще? Из всех ночей, когда волку хочется задрать морду к луне и излить в завывании свою дикую душу, эта самая подходящая.

Звук пропал, рассеялся в небе, затерялся промеж стен каньона. Напрягая слух, она улавливала из воздуха лишь некий звон – нет, решила она, точно не из воздуха, а из ее собственной головы. Она опять опустила подбородок на сплетенные ладони и задумчиво вгляделась в рисунок тени на пыли корраля.

Минуту спустя звук послышался вновь, на этот раз определенно ближе. Его источник обогнул какой‑то приглушающий угол; он двигался в ее сторону. В приливе боязни она отступила назад, оценивая взглядом расстояние до невидимого начала моста. Но потом замерла и повернула голову боком, чтобы послушать еще раз.

Что‑то не совсем волчье было в этом волке, слишком человеческое. Он завывал слишком уж музыкально, в лае угадывалось что‑то похожее на слова. С двойным облегчением она рассмеялась в голос. Это Оливер, едет домой в полночной тишине, перебирается из тени в лунный свет и опять в тень, шляпу, может быть, снял, рубашка распахнута навстречу мягкому воздуху летней ночи, распевает, как мальчишка на возу сена.

Осознание и вывод пришли почти рука об руку. Раз он возвращается домой с песней, долгий день, должно быть, дал результаты. Кто‑то, должно быть, готов предоставить несколько тысяч долларов, необходимых ему, чтобы прорыть свою милю канала “Сюзан”. Любые возможные вкладчики средств, каких генерал Томпкинс пришлет следующей весной, смогут увидеть, как вода бежит по проложенному руслу от устья каньона и как растет пшеница на полынном уступе над Олпенами.

Еще один угол обогнут; звук внезапно сделался громче, усиленный эхом.

Будет весело всем вме-е-е-есте

Вечерком сиде-е-е-еть и слушать

Эти пе-е-е-есни по‑о-о-од луно-о-о-ою…

Один, довольный собой и мирозданием, он голосил так, что она не могла сдержать улыбку. Пропев мелодию, он тут же начал то же самое в басовом регистре, словно пытаясь гармонически подстроиться к самому себе, и ей пришли на ум гиды, о которых рассказывала Огаста: пропев последовательно две ноты в потолок баптистерия в Пизе, они добиваются того, что купол сливает одну с другой в полнозвучный аккорд.

Он так же ошалел от луны, как она. Ей уже слышно было, как звякают по камням подковы. Еще чуть‑чуть, и он появится на площадке, где все видно. Импульсивно она шмыгнула в тень сарая, прижалась спиной к округлым бревнам и стала ждать, решив его удивить.

Копыта уже не по камням, а по пыли, ближе, ближе – остановились. “Фух, приехали”, – сказал Оливер. Скрипнуло седло. Она выглянула из‑за угла сарая и увидела, как его длинная нога перемахнула через заднюю луку, как он, повернутый к ней спиной, согнулся и лег животом на седло, спешиваясь. И вдруг жесткий, сердитый возглас, и он повалился на спину в пыль.

Она вскрикнула и метнулась из своего укрытия на помощь. Мул шарахнулся в сторону, таща Оливера за ногу, которая все еще была в стремени. “Тпру, тпру!” – говорил он, судорожно садясь и ловя рукой то ли стремя, то ли свою ступню. Мул протащил его еще немного, потом они разъединились. Мул отбежал к дальнему забору и встал там под луной, кося глазом. Оливер сидел неподвижно.

– Боже мой! – воскликнула Сюзан.

– Господи, я бы убиться мог, ты что?

– Ох, ты упал, и я безотчетно… Ты не поранился? Не ушибся?

Он встал и принялся выбивать из штанов пыль, которая в лунном свете обволакивала его дымкой.

– Нет, – сказал он голосом, густым от отвращения. Пошел к мулу, подобрал упавшие поводья, обмотал их однократно вокруг жерди корраля, зацепил ближнее стремя за рожок и стал шарить по темному боку животного, нащупывая подпругу. – Ты‑то что здесь делаешь так поздно? Зачем ты сюда пришла?

– Просто поглядеть на луну. – Она подошла близко и встала за ним, но он продолжал расстегивать подпругу и не оборачивался. – Я услышала, как ты поёшь. Подумала, значит, произошло что‑то хорошее. Решила сделать тебе сюрприз. Прости меня, зря я так выскочила, когда ты упал.

– Ф-фу, наконец, – сказал Оливер.

Подпруга под брюхом мула расстегнулась, седло отправилось висеть на ограде.

– Что было в городе? Они согласились, да? Кто‑то согласился, ты получил поддержку.

Теперь он повернулся, но не полностью. Его лицо было затенено шляпой, он смотрел куда‑то вдоль каньона.

– Нет, – сказал он. – Не согласились они. Ничего не произошло. Никакой поддержки.

– Ох, Оливер!

– Для них канал мертв. Я славный малый, они ко мне всей душой, но они все прогорели. Хотели мне какие‑то акции продать.

Он говорил как мальчик, от которого чего‑то ждали, а он разочаровал и себя, и всех. Она двинулась было, чтобы положить на него руку, утешить, но он отвернулся и стал стягивать с мула оголовье, пригибая ему уши. Похлопал животное по ноге и, далеко обойдя Сюзан, как будто она была бог знает сколько в диаметре, отнес уздечку в сарай и вышел с ведром овса. Когда наклонился высыпать овес на землю, она услышала его свистящий, полный отвращения выдох сквозь зубы.

– Но ты так радостно пел! – сказала она и теперь приблизилась наконец, опустила ладонь ему на плечо – и, внезапно замерев на секунду, яростно нагнулась, чтобы заглянуть ему в лицо. – Ты выпивал!

Впервые за все время он не стал отворачиваться; она поняла, что до этого он старался дышать мимо нее. Они долго смотрели друг на друга. Она увидела, что он в нерешительности, что он не знает, что сказать. “Ага”, – проговорил он в конце концов, повернулся к ведру и хотел насадить его вверх дном на столб. Но промахнулся, ведро со звоном упало, он наклонился за ним и жестко, обеими руками нахлобучил его на столб.

– Ты пьян, – сказала она. – Едва держишься на ногах. О, ну как ты мог!

Он стоял перед ней молча.

– Вернулся домой как отпетый пьяница!

Он стоял как стоял. Не отвечал.

– Тебе хоть стыдно? Ты чувствуешь себя виноватым?

Он стоял как стоял.

– Ты, может быть, объяснишь хотя бы?

Мало-помалу она перемещалась, обходила его, и, чтобы оставаться с ней лицом к лицу, ему пришлось повернуться к свету. Его лицо было пристыженным и упрямым.

– Виноватым? – спросил он. – Конечно, я виноват. Но что тут объяснять? Мы долго разговаривали, ни к чему не пришли. Я хватил немного лишнего.

– Где это было? Где вы разговаривали?

– В задней комнате “Подъемного золота”.

– В этом кабаке!

– Можно и так назвать.

Она прижала пальцы к глазам и выдавила из них его упрямый облик. Когда отняла руки, его силуэт шатался и покачивался. Его язык заплетался, он даже говорить не мог внятно, хотя проехал из города десять миль. В каком же виде он отправился сюда из Бойсе?

– Если тебе не стыдно, то мне стыдно за тебя, – сказала она. – Нет смысла разговаривать, когда ты в таком состоянии. Я иду спать.

Идя по тропинке, она чувствовала, что плачет внутри себя, тихо глотает горькие непролитые слезы. Слышно было, как он спотыкается сзади, и она ненавидела его неуклюжесть.

Перед мостом он поравнялся с ней и взял ее под руку; она остановилась, не поворачиваясь.

– Погоди, – сказал он. – Тебе нельзя переходить без руки.

Ее взгляд был сосредоточен на серых досках, которые висели сами по себе между двумя темными скалистыми массами. Холодок от воды покрывал ей кожу мурашками, от реки шли всхлипывающие звуки.

– А тебе, думаешь, можно сейчас? – спросила она. – Впору мне тебе помогать.

Оливер уронил руку. Сюзан пошла по мосту, видя только доски под ногами, ощущая только шаткую их подвижность и шершавость каната в руке. От тяжести Оливера мост два раза сильно качнулся, так что ей пришлось пережидать, держась за канат. Упал с мула! – думала она. – Такой ездок – и упал с мула!

Пока поднимались на холм, она ни разу не обернулась. Когда остановилась передохнуть, его шаги позади нее смолкли. Когда пошла дальше, они зазвучали следом. От этих его неверных шагов ее мстительность вспыхнула с новой силой.

Из тени на свет. Она повернула голову и увидела луну, выглянувшую из‑за Эрроурока. Белея, круглился пригорок, на который она взошла. Ее дом, врытый в холм, был бы почти не виден, если бы не горящее окно, но кухонная палатка и хижина, как бы плывя, бледно светились, оттененные угольной чернотой.

Когда подошли к развилке тропы между домом и хижиной, Оливер сказал:

– Я думаю, ты предпочтешь, чтобы я ночевал в хижине.

– Да, лучше так.

Он с такой готовностью повернул к хижине, что ей захотелось крикнуть ему в спину: чем ты‑то обижен? Почему ведешь себя так, будто я тебя разозлила? Она чувствовала себя пустой, как эти горы. Хотелось сказать ему вслед: прошло одиннадцать лет, и ты наконец доказываешь мне, что Огаста была права.

Она обнаружила, что безотчетно пошла за ним. Они встали перед дверью хижины. Оливер не смотрел на нее, упорно молчал. Миновала долгая безмолвная минута; он открыл дверь.

– Спокойной ночи, – сказал он.

Он вошел, дверь закрылась, она осталась одна перед хижиной, чей некрашеный фасад белел под луной, как фронтон фермерского дома в Новой Англии. Над дверью она увидела доску с цитатой из Конфуция, которую Оливер прибил пять лет назад. Нижняя часть доски отвалилась, но начало, потускневшее от времени, ясно читалось под полночными лучами:

Юй! К нему у меня нет нареканий.

Он жил в простом низеньком доме

6

Примерно в этом месте мне нужен некий “мистер Боунз”[149], чтобы спросить: “А есть в этой истории что‑нибудь, кроме неудач и ожидания? Пророет он когда‑нибудь эту свою канаву?” Тогда я бы дал краткий обобщенный ответ и миновал это мертвое время.

Потому что мне тягостно пережидать его с ними. Не хочу сопровождать дедушку в его поездках на почту, где его не ждет ничего, кроме письма бабушке от Огасты Хадсон, которое сыплет соль на его растревоженную совесть, напоминая о женином изгнании, или чека от Томаса Хадсона, болезненно заставляющего вспомнить, на какие средства они существуют. Не хочу мотаться с ним ни в территориальные учреждения, ни в “Подъемное золото”. Не хочу смотреть, как он принимает выпивку от людей, предлагающих ее отчасти из симпатии к нему, отчасти чтобы уклониться от его обращений за поддержкой.

Не хочу и трястись с ним в долгих железнодорожных поездках в Нью-Йорк, где генерал Томпкинс время от времени зажигал огонек в горстке подмокших финансовых стружек. Не хочу смотреть, как они с надеждой дуют то на один, то на другой костерок, а тот гаснет. Не хочу этих унылых возвращений домой, шесть дней в пути, каждый раз все с бóльшим грузом неудачи. Неудивительно, что он столько времени проводил в клубном вагоне.

Дома после этих вылазок он мог избывать свое разочарование, помогая Джону корчевать кусты полыни вдоль линии предполагаемого канала. Он уже разуверился в том, что эта расчищенная линия, огибающая холмы, может кого‑нибудь обмануть, заставить думать, что строительство канала продвигается; просто он был из тех, чья озабоченность выражается мускульным образом. Я же, оставшийся без мускулов, не могу разделить с ним даже это минимальное облегчение. Пытаясь вообразить его состояние, я делаюсь нервным и беспокойным, слишком много думаю, лежу без сна, теряю уверенность в том, чем сам занимаюсь, и даже порой склоняюсь к мысли – не пойти ли Родману навстречу, не предпочесть ли пустое усмиренное существование на пастбище стариков в Менло-Парке? Может быть, умнее было бы посвятить свои отшельнические годы какой‑нибудь глупенькой и спокойной теме вроде Лолы Монтес?

Тягостней всего мне видеть, как мало-помалу разъедаются привязанность и верность, соединявшие Оливера и Сюзан Уорд. Мне стыдно, что он, когда тоскливо, хватается за бутылку, мне ненавистна эта картина: бабушка сидит у себя в глубине каньона, хмурая, печальная мать семейства, и тревожится не без злобности, что он может, возвращаясь, упасть с моста или показаться детям в неприглядном виде. И испытывает при этом глубочайшую, абсолютно безнадежную жалость, хочет помочь и понятия не имеет как. Она понимала, что алкоголь – искушение почти непреодолимое, сколько бы она ни ждала от Оливера способности по‑мужски ему воспротивиться.

Все меньше и меньше подруга ему, все больше и больше зануда, она приросла к рабочему столу, охваченная отчаянным чувством, что семья полностью зависит от ее заработка; и чем больше заставляла себя работать, тем больше досадовала на разобщенность из‑за этой работы между ней и детьми, между ней и мужем. Могу себе представить, как она выходила из дома тихим ранним утром, оглядывала безотрадное запустение, в котором жила, и содрогалась из‑за произошедшего с ней; и, если ей попадалось на глаза ее собственное лицо в темном зеркале ведра с водой, она пугалась.

Если он говорил – а он, я уверен, говорил это не раз: “Давай на несколько дней отсюда выберемся, пока нас тут не похоронило, поднимемся в гору, порыбачим”, она отказывалась, ссылаясь на работу, предлагала ему отправиться вдвоем с Олли. А когда они отправлялись‑таки, ощущала себя брошенной, вынужденной трудиться, пока другие развлекаются, и все время, пока их не было, переживала из‑за уроков, которые Олли пропускает. Если он вечно на рыбалке, то никогда не научится читать как следует.

Но когда Оливеру предлагали должность – рудник в Келлогге, отдел в администрации губернатора, – она подавляла позыв повлиять на него и мирилась с его решением, принятым, думалось ей, вопреки интересам семьи. Когда он, обсудив с ней очередную альтернативу их кабале, отклонял предложение, атмосфера на время разряжалась. Но проходило несколько дней – и это решение вносило свой вклад в копившееся у нее недовольство.

Ее дети бегали босиком по тамошнему царству гремучих змей. Она поругивала их за то, что растут дикарями и легкомысленно относятся к своим урокам с Нелли. Если даже ей и хотелось где‑нибудь побывать, она не считала возможным покинуть каньон: не было одежды, которую она сочла бы приличной, а появляться в Бойсе этакой обтрепанной аристократкой было ниже ее достоинства. И всякий раз, как Оливер возвращался из города, она непременно старалась среди своих домашних дел пройти близко от него и понюхать. В детстве я обнаружил, что нюх у бабушки просто собачий. Если я два часа назад съел какую‑нибудь запретную отраву вроде лакричной конфетки, она это знала. Так что я понимаю, как могла чувствовать себя в 1888 году виноватая сторона, как дедушка мог досадовать на бабушкин безупречный детективный дар.

Оба они были несчастны, всякая их надежда подавлялась, все радостное глохло под грузом бедности и неудачи. Меня подмывает – и настоящим я поддаюсь этому побуждению – перескочить вперед, не запечатлеть ни единого несчастливого часа вплоть до ноября 1888 года. В тот день почта наконец разродилась письмом, где было зерно перемены.

Не таким письмом, какого Оливер ждал, где гарантировалось бы финансирование его проекта. Письмо было от майора Джона Уэсли Пауэлла, сменившего Кларенса Кинга на посту директора Геологической службы Соединенных Штатов. Там говорилось, что Служба, которой Конгресс недавно поручил обследовать все реки Запада, определить районы, пригодные к орошению, и наметить места для водохранилищ, могла бы привлечь его к этой работе. Капитан Кларенс Даттон, который возглавляет гидрографические изыскания, горячо рекомендовал его (отзвук одного из вечеров в Ледвилле). Насколько известно майору Пауэллу, собственный проект мистера Уорда временно приостановлен. Не пожелает ли он отвлечься от него, допустим, на два года и занять должность регионального помощника капитана Даттона, отвечающего за бассейн реки Снейк, где он уже много потрудился? Если мистер Уорд решит принять предложение, ему необходимо будет приехать в Вашингтон на неделю в январе и приступить к работе весной, как только позволит погода.

Обсуждая это письмо, Оливер и Сюзан прекрасно понимали, что уйти на два года из Горнодобывающей и ирригационной компании Айдахо значит уйти из нее насовсем. Понятно было и то, что, если Оливер поступит в Службу, их жизнь изменится кардинально. Сюзан, дети и Нелли не смогут жить в каньоне одни. Переезжать в Бойсе, который она презирала, ей не хотелось ни в какую.

– Может, тебе домой наведаться? – спросил Оливер.

Но она стояла, сложив руки на груди и хмуро глядя в пол. Ее родители оба умерли. Старый дом был выставлен на продажу. Оставалась Бесси, у которой в маленьком доме не найдется для них места, и Огаста, перед которой Сюзан было бы стыдно. Когда подняла глаза и ответила ему, ответ вылетел дешевый, схватила первое попавшееся, чего не думала на самом деле, и выставила как предлог:

– В том же платье, в каком уезжала? Восемь лет как вышло из моды, локти заштопаны.

Она увидела: он взвесил ее слова, понял и простил. Не стал даже говорить, что сейчас нет препятствий к тому, чтобы купить новое платье. Спросил только:

– Что тогда ты думаешь делать, если я соглашусь?

– Не знаю, – сказала она, – но ты должен согласиться.

– Капитулировать.

– Это не будет полная капитуляция. Все, что ты сделал, пригодится для этих государственных изысканий. А после них орошение, может быть, станут понимать лучше, ты получишь поддержку и сможешь продолжать.

– Ты в это веришь?

– Не знаю. А ты?

– Нет.

– И все равно!..

– Все равно надо соглашаться, да?

– Да, думаю, надо.

– А как ты, как дети?

– Не важно, как мы и что мы! Я буду счастлива где угодно, если буду знать, что ты трудишься и… доволен собой. Я могу содержать детей. Я уже это делаю, не так ли?

Этого лучше было не говорить. Она знала, но поневоле сказала. Его ровный, тяжелый взгляд сообщил ей, что, сказав, она ожесточила его, и, увидев его реакцию, она тут же ожесточилась сама.

– Тебе полезно будет отъехать подальше от этих людей и этого города, – сказала она. – Начнешь в горах заниматься любимым делом. Я хочу, чтобы ты взял эту работу и пообещал мне, что перестанешь пить. Если у тебя появится работа, то не останется оправдания, верно же?

– Не останется, – сказал Оливер.

Его тон возмутил ее.

– Ты что? Ты что?! Я старалась понять, я оправдывала тебя, потому что знаю, каково… Но если ты теперь опять при деле, уже нет никакого оправдания. Ты должен мне пообещать!

– Предоставь мне самому с этим разобраться, – сказал он. – У меня лучше получается, когда никто не тянет и не подталкивает.

– Ты считаешь, я тяну и подталкиваю?

Он смотрел на нее молча.

– Если так, – сказала она чуть не плача, – если, по‑твоему, мне только и надо, что командовать и распоряжаться, лучше, может быть, мне уехать куда‑нибудь с детьми навсегда.

Он был точь‑в-точь норовистый мул. Ей прямо‑таки видно было, как он уперся задними ногами и пригнул уши. Устрашенная тем, что сказала, боясь, что отчасти так и думала, она вгляделась в его нахмуренное лицо.

– Вот это я и называю “тянуть и подталкивать”, – сказал он. Отошел от нее и уселся на стол, стал смотреть в окно на мост и Эрроурок. Он обращался теперь к окну – или к ее отражению в нем. – Ты намного лучше меня, – сказал он. – Думаешь, я не знаю? – Его глаза нашли в оконном стекле ее глаза и не отпускали. – Думаешь, я не знаю, через что заставил тебя пройти? Или, по‑твоему, мне безразлично? Но пойми, Сю, я не буду справляться лучше, если кто‑нибудь, пусть даже ты, пытается меня тащить. Я и так делаю все, что могу.

Не находя слов, обхватив себя руками, не утирая слез, бежавших по щекам, она смотрела на его призрачное, повернутое углом лицо в стекле, через которое просвечивали край каньона и небо.

– Обещание мало что значит, если я не дал его себе, – сказал Оливер. – Дам себе и нарушу – тогда строже себя накажу, чем ты можешь меня. Но могу представить себе, что нарушу. Вот, положим, я один, а вы все бог знает где, канала нет, компания банкрот, все эти годы псу под хвост – ну, я же буду об этом думать и тосковать. Не припомню, честно сказать, когда был в другом настроении. Я и сейчас в этом настроении, даром что письмо от майора Пауэлла. Ну и если, когда я так настроен, какой‑нибудь попутчик вытащит из переметной сумы бутылку, я, может, и помогу ему с ней управиться. А потом, скорей всего, махну в ближайший городок и добавлю. Я ведь знаю себя маленько.

Она покачала головой, по‑прежнему не утирая слез. В стекле увидела, как он досадливо передернул плечами.

– Думаю, пойду на эту работу, – сказал он. – Как нам еще быть? Мы расчихвощены. Но ты не заставишь меня ее полюбить.

– Не понимаю, – сказала Сюзан. – Пытаюсь понять, но не могу. Тебе не стыдно быть в таком… рабстве? Тебя не унижает мысль, что ты не сумеешь воспротивиться искушению, – при том, что, например, Фрэнк на своей железной дороге среди самых грубых людей на свете даже капли в рот не берет? Почему ты не можешь как Фрэнк?

И это была самая большая ошибка.

– Потому что я не Фрэнк, – сказал Оливер, глядя ей в отраженное лицо. – Может, тебе хочется, чтоб я им был, но нет.

В тяжком смятении она отвернулась от стекла, разъединила взгляд.

– Не хочется, – проговорила она в сторону. – Я просто не понимаю, почему ты не желаешь пообещать.

В его голосе, в который она чутко вслушивалась, стараясь восполнить то, чего теперь не видела, она не нашла ни нежности, ни любви, ни сочувствия – ничего, кроме скрипучего сопротивления.

– Не подталкивай меня, – сказал он. – Нет смысла замазывать все словами. Но одно я тебе скажу. Брать с собой ничего не буду. Я не Кларенс Кинг, который нагружал мула коньяком. Я не миссис Брискоу, которая припрятывала запасец.

Это был максимум, какой она могла от него получить. На этом и кончили.

7

– Если вам все еще нужен “мистер Боунз”, – сказала вчера Шелли, когда я около пяти часов вернулся из сада, – то у меня масса вопросов к дядюшке Римусу.

Не сказать, чтобы это было уместно. Я был уставший, разгоряченный, все у меня ныло, и я не нуждался ни в каких вопросах от “мистера Боунза”. Та потребность была чисто риторической. К тому же интерес Шелли досаждает мне тем, что на самом деле это не интерес к моей бабушке. Это некий умозрительный интерес к моей персоне – отчасти просто скука и желание поговорить. Муж опять пытался до нее дозвониться; возможно, она удивляется, что я про него не спрашиваю. Или, может быть, жалеет меня, запертого, как она считает, внутри себя. Она напоминает досужего взрослого, которому хочется присесть на корточки и помочь ребенку построить замок из песка на берегу.

Зря я даю ей перепечатывать эти пленки, но делать нечего. Я так долго работал глазом, что не могу доверять уху. Пока не увижу машинописный текст, сомневаюсь, что сделал что‑либо.

– Каких вопросов, например? – спросил я.

– Ну, например: она действительно думала расстаться с ним, или это ваша догадка?

– Не догадка. Я экстраполировал.

– Ух ты, прямо на ковер! Как не стыдно.

Разводить с ней дискуссии мне не хотелось нисколько. Мои запястья сковало, они болели, в культе дергало, я изнывал весь, от подножки до подголовника. Но когда повернул кресло, чтобы выехать обратно на веранду, где, будь со мной Ада, она дала бы мне чего‑нибудь глотнуть и оставила меня в покое, Шелли сказала:

– Я знаю, он сильно закладывал, когда они тут жили, так что, получается, не сумела она его отвадить.

– Откуда вы знаете?

– От папы. Он говорит, ваш дедушка был владельцем подземного месторождения на реке Юба, и папин папа возил его туда инспектировать. Они там, папа говорит, обманывали его бессовестно. Давали ему песок, а золото прикарманивали.

– Его легко было обмануть. Бабушка из‑за этого, помимо прочего, выходила из себя.

– Но милый же человек был, да? – спросила Шелли. – Все его уважали? Папа говорит, все на руднике считали его самым справедливым, на кого им случалось работать. Каждому давал второй шанс.

– И третий, – сказал я. – Но не четвертый. Если его довести, он мог быть неумолим.

– Как папа про него рассказывает, не похож он на неумолимого. И по вашей книге так не получается. Смех берет, как послушаешь про эти его трехдневные поездки в каньон Юбы и какие он там пьянки закатывал с моим дедушкой, с водителем. Пил, пил, пока не уснет, потом проспится – и домой.

– У него была хроническая душевная засуха, – сказал я. – Время от времени надо было орошать.

– Вы когда‑нибудь видели его пьяным?

– Как я мог понять? Я был мальчишка. Он никогда не шумел, не был расхлябан, ничего такого. Никогда не пил на работе и никогда, я уверен, не пил при бабушке. Он, каким я его знал, был человеком, вселяющим покой. Казалось, держит мир в руках и обеспечивает вращение. Помню, как он брал меня с собой в шахту.

– И?

– Да нет, ничего особенного. Просто… У него была большая теплая рука. Вы знаете, как на руднике “Зодиак” рядом с главным шахтным стволом, отделенный крепью, проходит водоотливный?

– Я никогда там не была. “Зодиак” закрылся, когда я еще не родилась.

– Правда?

Я удивился. “Зодиак” для меня очень реален. А для нее это даже не воспоминание, а всего лишь разваливающиеся постройки, заколоченный вход и уйма ржавого железа и троса в сорной траве.

– Это наклонный шахтный ствол, – сказал я. – Плунжер насоса уходит в глубину почти на милю. Насосы спроектировал дедушка – это была его первая работа, когда Конрад Прагер позвал его сюда, чтобы вернуть “Зодиак” в рабочее состояние после того, как нижние уровни затопило. От одного плунжера работало двенадцать насосов. Мы спускались по наклонному пути пешим ходом, но то и дело надо было отступать в деревянную крепь, чтобы пропустить вагонетку, и тогда ты чувствовал затылком, как в темноте трудится этот громадный плунжер. Он доползал до верхней точки, задерживался там на секунду, набирался сил и тараном шел вниз. Шахта всегда была полна глотающих, всхлипывающих звуков, они шли из темной глубины, где насосы откачивали воду. Двадцать четыре часа в сутки, семь рабочих ходов в минуту – медленный, тяжеловесный пульс. Старый корнуолец, который отвечал за насосы, всегда называл их в женском роде – “она”, но я, когда стоял там между стойками крепи и держался за дедушкину руку, всякий раз каким‑то образом представлял их себе частью его самого. В них ощущалась его надежность. Как будто они трудились у него в руке.

Шелли смотрела на меня, склонив голову набок. Ее глаза, обычно скептически-прохладно-серые, потеплели почти до карих.

– Вы, вижу, очень были к нему привязаны.

– Мне кажется, больше, чем к кому‑либо. Да, был привязан, доверял ему.

– Наверно, он был очень похож на вас, – сказала она, все еще склоняя голову набок и задумчиво улыбаясь. – Он снисходил к человеческим слабостям, понимал их, да? Не осуждал людей. В нем было такое же великодушие, как ваше.

– Ох, дорогая моя Шелли, – сказал я. – Дорогая моя Шелли.

Я думаю, ею движут большей частью исповедальные мотивы. Она была бы очень рада, если бы мы с ней каждый день пускались в поиски истины. Ее, должно быть, сильно удивляет, что я, заглянув однажды в ее личную жизнь, не захотел исследовать ее дальше. Может быть, ей досадно, что я не интересуюсь ее суждениями о проблемах человеческого поведения (“поведенческих”, сказала бы она). У нее, бедняжки, своя маленькая драма, и она не прочь разыграть ее перед полным залом. И не возражала бы подставить ухо, если меня потянет на исповедь. В ее разговорах об Оливере и Сюзан Уорд есть этот сдвиг, этот “крутящий момент”, они слишком уж часто сворачивают на Лаймана Уорда.

Я мог бы сказать ей – и, возможно, придется‑таки сказать, – что если есть на свете одно, к чему я испытываю наибольшую брезгливость, то это пальцы, особенно женские, которые лезут мне в нутро. Мое нутро, как викторианский брак, дело приватное.

Поэтому я достал из седельной сумки пузырек, вытряс две таблетки аспирина, вытянул до конца свою целую ногу, слегка потер пульсирующую культю и сказал:

– Будьте добры, Шелли, принесите мне, пожалуйста, стакан воды.

Она принесла, но намек до нее не дошел. Когда я запил таблетки, взяла у меня стакан и спросила:

– Как вы поняли, что он уже тогда, в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом, был пьяницей?

– Не пьяницей. Пьющим. Не повторяйте ошибку моей бабушки.

– Хорошо, пьющим.

– Понял по некоторым бабушкиным письмам.

– Где она жалуется, что он пьет.

– И это, и еще кое‑что.

– Забавно. Я таких писем что‑то не помню, а я уже почти всё перепечатала до их переезда сюда.

– Эти письма не в папках.

– Да? Почему? А где они?

– Потому что это самое личное, что я про нее знаю, – сказал я. – Вдруг бедная викторианская леди раздета догола, и это просто ужасно. Внезапно ей приходится иметь дело с эмоциями, к которым утонченное образование ее не готовило.

– Почему? Что случилось?

– Не знаю в точности. Потому‑то мы и написали недавно в Историческое общество Айдахо, чтобы кто‑нибудь поднял для нас документы, относящиеся к Бойсе.

Шелли, нахмурив брови, изучала меня. Она сидела, подобрав под себя одну ступню, вельветовые брюки туго обтягивали ей бедра. И шевелила пальцами другой ноги в разношенной туфле-мокасине, похлопывая себя туфлей по пятке.

– Мне кажется, она невесть какие страсти развела из‑за того, что муж маленько выпивает, – сказала она.

– Я не говорил, что это всё.

Она начала наконец чувствовать холодок.

– Очень таинственно. Что же еще, интересно? У нее по‑настоящему началось с Фрэнком Сарджентом? Вы мне дадите взглянуть на эти письма?

Я не отвечал. Повернул кресло и посмотрел поверх ее головы туда, где сидела бабушка в своей позолоченной рамке, опустив глаза под боковым матовым наплывом света. Что‑то мне не хотелось, чтобы в ее нутро, как и в мое, лезли пальцами.

Почему же тогда я трачу столько сил, пытаясь разобраться в жизнях бабушки и дедушки? Зачем я все это надиктовываю и привожу в порядок? Зачем я, наняв эту девицу, поручил ей перепечатывать пленки, превращать диктовку в реальность? Зачем продвигаюсь по штрекам и штольням к потаенной залежи невзгод Сюзан Уорд? Что заставляет меня считать себя способным реконструировать эти жизни – любовь и сочувствие? Или я, Немезида в инвалидном кресле, вознамерился что‑то доказать? Что даже утонченность и порядочность – не гарантия от разъедающего действия людской слабости, людского предательства, людского разочарования, людской неспособности забыть?

В культе у меня пульсировало, я был расстроен, сердит, загнан в угол.

– Может быть, потом когда‑нибудь, – сказал я. – Мне надо еще их отыскать.

Время не на моей стороне. Меня угнетает медленный темп, с которым я двигаюсь. На дворе почти уже сентябрь. Я потратил весну и лето, чтобы довести Сюзан Уорд до сорокалетнего возраста, а умрет она в девяносто один. Если Шелли, как она вроде бы собирается, в следующем месяце отправится обратно в Беркли, то приватности у меня будет больше, а темп, скорее всего, еще замедлится.

Сверх того, мой врачишка общей практики в Невада-Сити сейчас говорит, что рискованно мне оставаться тут на зиму без нормальной сиделки. То бишь без двух сиделок, работающих посменно; притом он знает не хуже меня, что я и не хочу этого, и не могу себе позволить. Как у дедушки, у меня чуть лучше получается, когда никто не тянет и не подталкивает. Вся сиделка, какая мне нужна, это Ада. Она явится по моему зову, но не будет пытаться мной управлять. Доктор Хайнз, когда я это сказал, ответил, что у нее самой не все ладно, зимой разыгрывается артрит, большие трудности с дыханием, и на нее не всегда можно будет положиться. Что ж, буду разбираться с этой проблемой, когда она возникнет. Пока что его тревоги неубедительны. Чую тайное обстоятельство, и зовут это обстоятельство Родман Уорд. А за ним маячит еще одно обстоятельство по имени Эллен Хэммонд-Уорд. Мой сын, похоже, дал мне поиграться, сколько считал допустимым, и, все сильней убеждаясь, что надо что‑то предпринять, стал союзником своей матери, на которой я был женат двадцать шесть лет.

Как бы я объяснил, будь я предрасположен к разговорам начистоту, какие любит Шелли, – или, допустим, если бы я писал книгу не о бабушке, а о себе, – свои отношения с Эллен Уорд? Всю эту долгую историю тесной близости в магистратуре в Кеймбридже – это было что, сплошная фальшь и нечто нестоящее? Я не могу так думать. Копила ли она все эти годы обиду на то, что махнула рукой на свой диплом и свою карьеру? Я ее к этому не подталкивал. Она сама сказала, что не хочет профессиональной карьеры, а раз так, то нет смысла к ней и готовиться; и ее не интересовала роль любительницы, преподавательской жены, которой доверяют организацию чаепитий в университетском музее изящных искусств.

Те пять лет в Висконсине, когда я бился в университете за повышение, в годы Депрессии лишь ненамного более вероятное, чем мужские роды, – они что, были для нее засушливыми, бесплодными, пустыми годами? О нет. Там у нас родился Родман, там мы завели близких друзей, и денег было достаточно, чтобы, в отличие от многих наших современников, не ютиться в мансардах и не питаться сэндвичами с арахисовым маслом. Из тогдашних друзей иные умерли, кое‑кто прославился, некоторые пропали из виду, не разбогател по‑настоящему практически никто; но все были когда‑то близки друг к другу такой близостью, какую только мы с Эллен Уорд, будучи парой, почти тайно могли понять.

Все это – и последующие годы в Дартмуте и Беркли – как все это отложилось у нее в голове? Значит для нее что‑нибудь? Зря растраченная жизнь? Помнит ли она так же, как я, первые послевоенные годы, когда меня начали замечать, когда все, что накапливалось в книгах, стало приносить нам плоды? Возникает ли когда‑нибудь перед ее внутренним взором моя фигура – как я выхожу из кабинета после хорошего четырехчасового рабочего утра? Накрывает ли она мысленно железный столик в нашем дворе на Арч-стрит, где мы устраивали ланч почти каждый день, если было солнечно? Сентиментальные картинки такого рода? Вероятно, нет. Вероятно, жизнь, которую я считал здоровой, тихой и хорошей, все время была для нее слишком тихой. Должно быть, то, что у меня было множество дел, полная до краев жизнь, а у нее только домашнее хозяйство, не давало ей покоя. Ее никогда не прельщали ни клубы преподавательских жен, ни бридж, ни родительские комитеты, ни благотворительность, ни игрушечный кооперативный магазин. Любила чтение, прогулки – довольно смирная женщина. Я думал, у нас хорошая жизнь.

Я никогда этого не пойму. Может быть, ближе к концу заметил бы что‑то, не будь так озабочен своим теряющим подвижность скелетом. Что я мог бы заметить? Не знаю что – помимо того, что она просто не очень счастлива. Но она заботилась обо мне. Тревожилась, я знаю. Когда сказали, что ногу придется ампутировать, плакала ночью в подушку.

И тем не менее всего через несколько месяцев она, женщина пятидесяти лет и тихая притом, оставляет мне, лежащему в больнице после ампутации, записку на прикроватной тумбочке, где говорится, что она от меня уходит. И кого, спрашивается, выбрала? Хирурга, который только что отпилил мне ногу, человека, чье реноме было, может, чуть повыше моего, но ненамного, и далеко не юношу, как минимум ее возраста, разведенного, со взрослыми детьми. Отдаю ему должное, он проявил такт, передав меня другому врачу и уйдя в длительный отпуск. Конфузно было бы для нас обоих, если бы он, живя с моей женой, продолжал вести меня как пациента. Хотя, возможно, они могли бы договориться и посещать меня по отдельности.

Почему? Как так? Из-за какой‑то неудовлетворенной прихоти? Или из‑за долго тлевшей неприязни? Желание уцепиться за былую молодость? Попытка вообразить, будто она не прошла? Но признаков такой суетности Эллен никогда не проявляла. Запоздалое стремление кем‑то стать, что‑то значить? Но разве у жены хирурга больше свободы, чем у супруги профессора-гуманитария? Наверняка гораздо меньше домашних вечеров вдвоем. Может быть, ее испугала, выбила из колеи менопауза? Пусть тогда на моем надгробии напишут, что мне вышла боком женская телесная химия. Но все равно непонятно ее отчуждение. Ведь это преходящее расстройство, и от него есть таблетки.

Что бы ни подтолкнуло ее к этому роману, он был несчастливей некуда. А теперь мне, новоявленному Ахаву[150], размачтованному и с туннельным зрением, пялящемуся себе в затылок через кривую оптику пространства-времени, надо глядеть в оба. Вынашивается заговор. Ее отчаяние активизирует Родмана, увеличивает его способность к принятию решений. Добавочный факт для его перфокарт. Готов биться об заклад, это Родман подговорил доктора Хайнза начать запугивать меня зимними трудностями и происшествиями.

Что мне, собственно, зима? Я могу жить в доме безвылазно. Буду выхаживать на костылях свои отрезки по пустым комнатам внизу. Устрою себе тут гимнастический зал, вихревую ванну и сауну, потрачу весь капитал на армию сиделок и тренера – что угодно, прежде чем дам им уговорами или силой увезти меня с моей горы в какое‑нибудь место, где можно будет припереть меня к стенке и пытками вырвать из меня христианское прощение.

Когда Эллен имела при себе своего дружка-хирурга, что‑то не звучало предложений простить и примириться. Какое несчастье для нее, что однажды он вышел прогуляться из их домика на озере Хантингтон и не вернулся. Тревога, неизвестность – в чем‑то похоже на мои переживания. Бросил ее? Покончил с собой? Сбежал с кем‑нибудь? Сошел с ума? Решил исчезнуть, подобно тем тихим людям, что каждый год тысячами уходят от обязательств, которых не в силах исполнять? Думаю, она была в исступлении. С некоторым интересом я следил за поисками по газетам. Две недели местность прочесывали поисковые отряды, бойскауты, лесники, вертолеты, пока первый снегопад не заставил их прекратить, навалив на Сьерра-Неваду два фута снега. Только следующим летом какой‑то рыбак обнаружил в ущелье его труп. К тому времени я был в реабилитационном центре – единственный там, кто был нацелен на реабилитацию.

И вот, кое‑как пережив это свое горе, Эллен возвращается и кажет осунувшееся лицо, снимает квартиру в Уолнат-Крике, возобновляет знакомство с сыном, которому, вероятно, не писала два года. (Или писала‑таки? Понятия не имею. Мы никогда с ним о ней не говорили, кроме одного раза, когда он был у меня тут.) Возможно, она дает ему понять – при том, что он не шибко верит в брак в ортодоксальном смысле, – что хочет, со своей стороны, что‑то простить и забыть, хочет проявить естественную заботу о бедном старом папе, если только он сделает встречную попытку понять и оставить прошлое позади.

Эти две несчастные старые развалины нужны друг другу, говорит, вероятно, Родман Лии и самому себе. Им лучше будет вдвоем. Почему нет? Самое разумное решение для них и для всех нас.

Я думал на эту тему. Что я тут могу? Я рассматривал возможность прощения, хотя, как мои отец и дед, я больше за справедливость, чем за милосердие. Не оставляет чувство, что если справедливость соблюдена, то никакого милосердия и не нужно. Я не хочу, чтобы она была наказана, мне не нужно око за око, надеюсь, я не злорадствую из‑за ее несчастья. Просто я не могу чувствовать к ней то, что чувствовал. Что‑то она разрушила. Я не вижу возможности пренебречь тем, что если берешь нечто желаемое и плевать на последствия, то будь, пожалуйста, готов эти последствия принять. И помню, на каких условиях заключается союз: в болезни и здоровье, в богатстве и бедности, пока смерть нас не разлучит.

А смерть – она ведь, я слышал, не подчиняется нашим прихотям, нашему выбору. Возможно, Эллен смекнула тогда, что я навеки инвалид, и решила подыскать альтернативу. (Как ни стараюсь, не могу в это поверить, хотя могу поверить, что ее врач-консультант дал ей соответствующий прогноз.) В моей семье жили долго; может быть, представила себе тридцать лет увядания в роли сиделки при безнадежном больном. Или, может быть, попросту пала жертвой неподобающего постменопаузного зуда. Думаю, скорее это, чем расчет.

Возможно даже, она не могла вынести моего вида день за днем – этой горгульи, которая раньше была мужчиной. Бывает ли так, что женщина уходит от мужчины из‑за невыносимой жалости? Или из страха перед тем, чтó жалость может сотворить и с ней, и с ним?

Если бы она ушла от меня, когда я еще был мужчиной, стоящим на двух ногах, с головой, способной отвернуться пристыженно или печально, я бы стал перебирать свои поступки и личные качества в поисках оправданий для нее – и нашел бы. Я принимал ее как должное, я пренебрегал ею ради своих исторических штудий, я гнул ее жизнь, чтобы вписывалась в мою траекторию, у нас была своя порция ссор. Но она не после ссоры меня бросила. Она бросила меня, когда я был беспомощен, и знала, как позорно выглядит, не посмела даже в лицо мне сказать, только записку положила, когда я спал после двух таблеток нембутала. Никаких обвинений в мой адрес, и приходится заключить, что ее в итоге отвратили от меня мои несчастья – ампутированная нога, негнущаяся шея, цепенеющий скелет.

Пусть катится к чертям. Она заработала мое презрение, а презрение не лечится ни социальными антибиотиками Родмана, ни детским правилом “чур, все было понарошку”.

Бабушка, хочу я сказать Сюзан Уорд, лелеющей свое недовольство зимой 1887‑го и весной 1888 года и в конце концов решающей уехать с Нелли и детьми в Канаду, на остров Ванкувер, в то время как Оливер во главе своей команды направляется в долину Джексон-Хоул, – бабушка, полегче. Не веди себя как оскорбленная викторианка строгих правил. Не теряй чувство пропорции. Спроси себя, сильно ли вредит его несчастливое питье тебе, вашим детям, ему. Не раздражайся из‑за мужниного невезения. Ты слишком многим рискуешь.

Разумеется, бабушка не услышала моих предостережений, которые летят вспять из тумана последствий, составивших ее будущее и мое прошлое. Она была не из тех, кто постоянно погружен в мрачные раздумья, но у нее были свои разочарования, обиды и тревоги, и она верила в высокие стремления, в утонченность, в элегантность. Она видела угасание своих надежд, ее гордость была уязвлена. Ее планам на будущее детей, казалось, не суждено было осуществиться. Та жизнь, от которой она отказалась, была и далекой, и давней, неправдоподобной, как мираж. Она заработала себе репутацию и некоторую известность, но все это было по почте, издалека – или в дамском кругу Бойсе, который она невысоко ставила.

К тому времени ее родителей не было на свете; одним из горчайших последствий их с Оливером бедности стало то, что она ни в тот, ни в другой раз не смогла приехать, чтобы вместе с Бесси опустить отца и мать в родную милтонскую землю. Если она мечтала вернуться, чтобы возобновить, пусть ненадолго, тесное общение с Огастой и Томасом, то ей приходилось напоминать себе, что ее друзья теперь забрались очень-очень высоко. Стэнфорд Уайт недавно построил им роскошный дом на Статен-Айленде. Их обычными гостями были члены кабинета министров, политические лидеры, послы, миллионеры и знаменитые во всем мире художники. Их ближайшими друзьями, с которыми они проводили тихие уикенды в их коттедже на побережье в Нью-Джерси, были президент Гровер Кливленд и его жена.

Вообразите бабушкины чувства. Ее место в сердце подруги, место, которое она могла бы и сейчас занимать, не получи она в придачу к замужеству изгнание и невезение, захватила первая леди. Если сознание того, что дорогие ей люди ценятся на таких вершинах, наполняло ее печальной гордостью, то оно же делало еще более невыносимым ее беспокойство, когда Оливер в дурном расположении духа отправлялся в город.

В своих воспоминаниях она говорит об их расставании не вполне откровенно, низводя сложные личные обстоятельства к заурядным экономическим. “Поскольку я не могла шагать в ногу со своим разбитым наголову мужем, – пишет она, – то предпочла шагать одна где‑то поближе к уровню моря, побыть некоторое время с детьми и получше узнать своего молчаливого одиннадцатилетнего сына, которому предстояло, если мне удастся это устроить, осенью поехать учиться на Восток”.

Сворачивать лагерь в каньоне было все равно что заколачивать дом после чьей‑то смерти. (“Легче умереть, чем переехать, – писала она однажды Огасте, – по крайней мере сундуки на тот свет брать не надо”.) Сквозь долгие сборы прошла с напряженным лицом, с комком под ложечкой и с ощущением беды. Китаец Вэн молча избывал свое огорчение тем, что всё – одеяла, постельное белье, посуду, одежду – стирал и мыл прежде, чем это паковалось. Все, что он вешал сушить, все, что она клала в сундуки или выбрасывала, все, на что падал ее взгляд, все, что они ели за столом на козлах, который помощники Оливера когда‑то сколотили и поставили под навесом у кухонной палатки, ранило ее чувства, говоря о несчастье и крушении надежд.

На второй день сборов, когда они в полдень подкреплялись супом и сэндвичами, она не выдержала:

– О, ну зачем нам все упаковывать? Разве нельзя просто запереть это здесь и уехать?

В том, как задумчиво, наклонив голову, Оливер жевал, она увидела осторожность; казалось, он перебирает возможные ответы. Наконец он сказал:

– Для этого надо предполагать вернуться.

– А ты не предполагаешь?

Тяжелый взгляд, каким подчиненный может посмотреть на начальника, взгляд, где есть уступка, но нет согласия.

– Я – да, – сказал он, – но я думал, что ты – нет.

Она, в свой черед, считала, что по ее лицу ему все должно быть ясно как день. Да, если.

Он смотрел на нее поверх сэндвича, держа его обеими руками.

– Тебе, в сущности, вовсе не обязательно уезжать, – сказал он. – Джон может перебраться в хижину и присматривать за тобой. Я могу летом наведаться раз или два. Зимой можно будет сдать помещение Службе под контору и жить тут вместе.

Сюзан задумалась. Если она останется, что это будет значить? Для чего она останется? Как долго могут ее дети жить в уединенном каньоне, не рискуя вырасти чудаками или варварами? Как долго может она сама быть отлучена от всей культуры, не рискуя потерять себя? И, так или иначе, их удерживала тут надежда, а теперь ее не было. И она дала простой ответ на сложный вопрос:

– Нет. Не получится.

– Тогда надо все забирать. Если просто запереть и оставить, первый же овчар, который тут окажется, будет спать в твоей постели и растапливать печь твоими книгами.

– Скорее всего, – сказала она. – Но как с книгами быть? Как быть с книгами Фрэнка и Уайли?

– Я написал им на той неделе, где будут их вещи.

– Ведь тут десятки, – сказала она. – И все эти кожаные обложки, над которыми они так трудились. Им вряд ли будет приятно, если они пропадут.

Немного погодя Оливер и Олли поехали в город с грузом вещей, оставляемых на хранение. Бетси помогала Нелли освобождать ее комнату. Агнес, у которой было расстройство желудка и какое‑то частое у нее бронхиальное недомогание, лежала у окна, пока ее мама убирала книги в ящик. Бледная, большеглазая, томная девочка. Нелли, проходя мимо, улыбнулась ей, покачала головой и промолвила со своим северобританским выговором:

– Милое печальное личико!

– Здешний климат для нее не годится, – сказала Сюзан. – Надеюсь, морской воздух ей поможет. А тут все время нездорова.

Нелли вернулась в свою комнату, а Агнес лежала и глядела на мать, которая укладывала в ящик книги – сборник “поэтов домашнего очага”, одетый взамен истершейся обложки в телячью кожу, и “Войну и мир”, и “Отцов и детей”, и томики Диккенса, Теккерея, Хауэллса, Джеймса, и кое‑что Констанс Фенимор Вулсон, и кое‑что Кейт Шопен, и кое‑что Кейбла. Ей непременно хотелось подержать каждую книгу в руках, похлопать, пригладить, прежде чем убрать.

А вот томик в мягкой коже с золотым тиснением: Теннисон, “Королевские идиллии”, книгу переплел и подарил ей на тридцать восьмой день рождения Фрэнк Сарджент. Она позволила книге открыться, и на чем, спрашивается, она открылась? “Порядок прежний кончился, на смену ему идет порядок новый”[151]. Ну, еще бы. Она открыла титульный лист и прочла надпись: “Сюзан Уорд, в день ее рождения”. Но она знала, что это любовное приношение. По словам Нелли, он трудился целый месяц и испортил две книги, прежде чем вышло то, что он готов был вручить.

Она провела ладонью по шероховатой бахтарме обложки, думая об этом преданном молодом человеке. Молодом? Ему было тридцать два; ей – сорок один. В рассказе, который написала весной, отчаянно нуждаясь в деньгах и давая в своем каньоне выход безгласному апрельскому томлению, она вывела его этаким рыцарем Лохинваром – он приехал верхом на уединенное ранчо и забрал с собой дочь желчного одиночки, в прошлом джентльмена, спасая ее для общества, мира, самоосуществления. Но девице в рассказе было двадцать.

Потерянно изумляясь сама себе, она засмеялась вслух таким резким смехом, что Агнес посмотрела на нее с любопытством и протянула руку за книгой, чтобы тоже погладить ее по‑хозяйски. И правда печальное личико, уж скорее ее нужно спасать, чем любую вымышленную девицу, предназначенную для “Сенчури”. Сюзан дала дочке книгу и приложила руку к ее лбу, проверяя, нет ли жара или холодного пота слабости. И при этом посмотрела в окно, бросила взгляд поперек холма и реки с ее параболой моста – и по одному из совпадений, которые в викторианских романах случаются постоянно, но и в жизни иногда бывают, увидела Фрэнка Сарджента, расседлывающего у корраля свою рыжую лошадь по кличке Дэн.

Как будто она материализовала его мыслью самой – как будто у нее внутри была склянка, где она смешала столько‑то томления, столько‑то недовольства, столько‑то усталости, немножко горечи – и готово, вот он. Радость и чувство вины ударили по ней разом, как волны, сходящиеся к берегу под углом. На мгновение она замерла, отчасти испытывая побуждение выскользнуть через заднюю дверь и не встречаться с ним сразу, когда он поднимется по склону. Но только на мгновение. И вот она уже в дверях, машет и кричит ему с верхней ступеньки. Слышать ее из‑за шума реки он не мог, но, должно быть, расседлывая лошадь, поглядывал на дом. Она увидела, как блеснули зубы в овале смуглого лица; он рьяно замахал длинной рукой, шлепками загнал лошадь в корраль, толкнул, закрывая его, жерди ворот и побежал. Мост замедлил его движение не больше, чем твердый тротуар; длинноногий, он взбежал на холм огромными прыжками. Она протянула обе руки ему навстречу.

– Фрэнк, Фрэнк! О, как чудесно! Что вы тут делаете? Вы чуть не опоздали – мы уезжаем.

Он крепко взял ее руки в свои смуглые, с длинными пальцами, с бирюзовым аризонским кольцом на левом безымянном. Он переводил после стремительного подъема дыхание, смеялся, говорил и улыбался разом. Она сказала ему однажды, что не знает другого человека, способного говорить и улыбаться одновременно.

– Оливер… написал мне. Я приехал забрать вещи.

– А… И только?

– Нет. Прежде всего увидеть вас. Как вы? Дайте на вас посмотреть.

Всё не отпуская ее рук, он повернул ее к яркому солнцу, и она слегка сжалась, вспомнив, как он в прошлый раз в нее вглядывался. Ей пришло на ум, что сейчас перед ним нечто блеклое, изнуренное и мятежное, и благоразумие говорило ей, что в сорок один на женщину не должен так смотреть никто из мужчин, кроме мужа, и она не должна принимать подобный взгляд так охотно.

Потом его взгляд сместился, и он увидел в дверях Агнес – круглые глаза, неприязненное личико.

– А это…

– Агнес.

Плод моего тела. То, на что в нашу последнюю встречу ты смотрел как на уродливый бугор, как на уродливое напоминание о брачных тайнах. Еще не родившись, эта девочка уже стояла тебе поперек горла. Мое бедное нежеланное дитя, мой бедный отлученный воздыхатель!

– Я вас не люблю, – сказала Агнес.

– Агнес, деточка! Что ты говоришь такое?

Улыбка Фрэнка пригасла, но не совсем исчезла. Его руки, свисая, держали руки Сюзан. Его блестящие карие глаза долго, тихо смотрели на Агнес; он не пытался ее завоевать, только смотрел.

– Она как вы, – сказал он, не сводя глаз с сердитого лица девочки. – Должно быть, вы такая же были в детстве.

– Боже мой, надеюсь, нет – такое лицо!

Но на нее вдруг нахлынула какая‑то радость; одним замечанием он стер всю горечь, какая была при их расставании. Приняв плод ее утробы – пусть этот плод и глядел на него с подозрением, – он стал в каком‑то смысле к ней ближе, неловкость ее покинула, с нее, как с клетки попугая, словно сдернули ткань, высвобождая подавленную говорливость. Запоздало, со смешком наполовину смущенным, наполовину кокетливым, она опустила взгляд на свои плененные руки и смотрела, пока он их не выпустил.

Что могли сказать друг другу Сюзан Уорд и Фрэнк Сарджент за два часа перед тем, как Оливер и Олли вернулись из города? Сведя ее с ним, я затрудняюсь в подборе слов, какие вложить им в уста. Их слова, как и их действия, сковывались множеством ограничений. В ней неисправимо сидела леди, он был подчеркнуто благороден. Романы того времени, к которым они оба питали страсть, были полны безнадежной и верной любви, слишком возвышенной для предательских мыслей и поступков. Воспитание, требуя от них самоконтроля, отнюдь не побуждало их к “естественности” и “самовыражению”. Сверстники Шелли – похотливые, как кобели, молодые люди и чумовые девицы, сдергивающие с себя блузки и пляшущие вокруг майских шестов в Народном парке или серийно совокупляющиеся на ковре в чьей‑то гостиной, – найдут Сюзан и Фрэнка такими же забавными чудаками, как все викторианцы. Что за комплексы из‑за оголенной кожи! Что за лицемерие – не признавать животные жизненные начала! Эти викторианцы были племенем, лишенным биологии.

Чушь собачья. Бабушка выросла на ферме и прожила немалую часть жизни в суровых условиях фронтира. Она как мало кто из нас была знакома с животными жизненными началами. Без смущения воспринимала животные функции, скажем, упряжных лошадей – то, на что нынешняя эмансипированная молодежь откликнулась бы хихиканьем и криками “ура”. До 1906 года, когда они с дедушкой построили Зодиак-коттедж, она привычно использовала отхожее место, самое обычное, не усовершенствованное по программе Управления промышленно-строительными работами. Она так же спокойно, как ее соседка миссис Олпен, могла убить курицу, выпотрошить ее и съесть, на что мы в большинстве своем не способны. Мы приучены думать, что куры – это аккуратные целлофановые пакеты с грудками, крылышками, ножками, окорочками и шейками без потрохов и грязи, без смерти. Для бабушки смерть и жизнь были повседневностью. Случки лошадей, мулов, рогатого скота, собачьи роды, самодовольное распутство петухов – все это само собой разумелось. Когда животное издыхало, семья должна была избавиться от трупа; когда умирал человек, женская часть семьи обряжала его и укладывала в гроб. В 1880‑е годы женщина испытывала животную боль, мало кому знакомую из нынешних. Детей рожали, как правило, без анестезии.

Мы всего лишь обменялись с ними запретами и лицемерием. Мы отгораживаемся от боли и смерти, они – от наготы и человеческого секса, вернее, от разговоров о нем. Они порицали супружеские измены, верили в ответственность, налагаемую унитарной семьей, и считали добрачную непорочность девиц если не залогом этой ответственности, то хотя бы должным началом. Но на беспутство юношей и молодых холостяков смотрели сквозь пальцы, потому что “им надо”, ветреных мужей и неверных жен, в общем, понимали, и девиц, “попавших в беду”, жалели в такой же мере, в какой осуждали. Они могли отличить хорошую женщину от нехорошей, на что я сейчас уже не способен. И они могли быть многодетны в эпоху, когда многодетность была неразрывно сопряжена с горем, когда женщина рожала шестерых или восьмерых, чтобы вырастить троих-четверых.

Так что же случалось, когда низменные желания и недостойные страсти тревожили плоть мужчин и женщин, отрицающих беспорядочные связи, адюльтер и развод, которые так прибавляют нам здоровья? Могла случиться платоническая дружба, и мог случиться надлом. Первое всегда таило в себе опасность второго.

Фрэнк Сарджент был влюблен по уши. Иначе он не крутился бы рядом все эти восемь или девять лет. Воспользоваться дружбой с ней или злоупотребить доверием Оливера он счел бы скотством, но за эти девять лет он, вероятно, понял, что не может полагаться на свое самообладание. Именно то, чем он больше всего гордился – безнадежная верность, – было для него источником наибольшего риска. Что же до Сюзан – она понимала этот риск, но испытала разочарование в муже и крушение надежд, была задета в своих домашних чувствах, удручена неизвестностью и сознанием того, сколько уже потеряла и сколько еще может потерять. Фрэнк всегда был для нее хорошим компаньоном. Он любил книги, любил беседу, и вообще в нем было больше готовности, романтики и энтузиазма, чем в том, за кого она вышла замуж.

Что могло произойти? После трех лет без малого им, догадываюсь, было о чем поговорить. Предполагаю, Фрэнку не понадобилось много времени, чтобы понять, что предмет его безнадежного обожания – Я не твоя, я Цезарева лань[152] – серьезно разочарован в Цезаре. Предполагаю, что, поздоровавшись с Нелли, поцеловав Бетси и пожав руку Вэну, он оглядел холм, усеянный весенними цветами, вдохнул ветер, дувший вдоль каньона, прислушался к сильному, неумолчному шуму по‑весеннему полноводной реки и предложил прогуляться по откосам.

И теперь я не могу больше откладывать, я должен вложить слова им в уста. Не очень личные слова поначалу. Вопросы, ответы. Зондирование почвы. Что‑то малозначащее, чтобы заполнить время.

Они поднимались по усыпанной камнями дороге, которая шла по боковому ущелью. Он помогал ей, взяв за руку. Когда стало более полого, он сказал:

– Похоже, канал – это лодка, крепко севшая на мель.

– Где вы это услышали? В городе?

– Да.

– Презираю эту публику! – воскликнула она. – Им просто не терпится написать наш некролог.

– Разве они неправы?

– Правы, в том‑то и беда. Но если бы у одного, двоих, троих из них нашлось в нужное время достаточно веры, мы бы…

Он вспрыгнул на валун, вокруг которого тропа раздваивалась, и, протянув руку, помог подняться и ей.

– Оливеру тяжко, должно быть, – сказал он.

– Ужасно.

– И вам тоже.

Пожатие плеч.

– Всем нам.

Они постояли, переводя дух. Он сказал:

– Очень хочется увидеть Олли. Совсем большой, наверно, уже.

– Большой и молчаливый. Не было ему полезно расти в каньоне. Он почти не видел сверстников и сверстниц.

– Мне всегда казалось, что ему тут нравится.

– Нравится, но полезно не было. Ему следовало бы поехать учиться на Восток.

– А вы разве не намерены его отправить?

– На что? На какие деньги?

Они пошли дальше по ущелью, которое делалось все менее глубоким, и наконец выбрались на поросшее полынью плато. Ветер, дувший, вопреки обычному, с запада, шевелил полынь и охлаждал их разгоряченную кожу. Ее прорвало:

– А ему просто необходимо иметь дело с культурными людьми, необходимо ходить на спектакли, в оперу, в картинные галереи, слушать хорошие и умные разговоры! Он не должен расти таким же молчуном, как его отец!

Короткий и вопросительный, его взгляд коснулся ее и ушел далеко поверх долины к южным горам, очень высоким отсюда на вид, с дымчато-нефритовыми склонами и дымчато-лавандовыми вершинами, увенчанными дымчатой белизной. Он сказал:

– Его отец – лучший из мужчин Айдахо, с самыми большими идеями.

– Которые все как одна не осуществились.

– Ох, боже мой, Сюзан, где ваша вера?

– Ушла. Исчахла. Засохла.

– Не может быть. – Взгляд, который он, снова взяв ее за руки, на нее опустил, был озадаченным, нахмуренным, испытующим. Ей показалось, она пытается удержать на ветру разлетающиеся бумаги: сплошное смятение и хаос. – Так не годится, – сказал Фрэнк. – Вы не должны терять веру в Командира и его канал.

Она не поднимала на него глаз. Смотрела на мятущуюся под ветром полынь позади него. Почувствовала, что губы горько кривятся.

– В канал я еще могу поверить, даже сейчас, – сказала она.

Он долго стоял перед ней, держа ее за руки и не отвечая; она, ужаснувшись тому, что сказала, метнула мгновенный взгляд наверх. Фрэнк выглядел задумчивым и замкнутым. Наконец сказал: “Я хорошо вас понимаю” – и побудил ее двинуться дальше по тропе. Но одну руку так и не отпустил.

Позже они сели на выступ лавы, где он в прошлом не раз сидел, позируя ей. Сложив, подстелил ей, чтобы сберечь ее платье, свой вельветовый норфолкский пиджак. Перед ними был распахнут воздушный океан, где плыли ласточки. Внизу река деловито зарывалась все глубже в лаву. Им видно было, как лава покрывала собой предгорья – можно сказать, сотворила их – и как река, стекая из обширной горной долины, пробилась сквозь каменную осыпь. (Эта большая долина, заверяли Сюзан ее инженеры, в один прекрасный день вся окажется под водой.) Им видна была верхняя часть проделанной рекой щели (возможное место для плотины, но не такое хорошее, как пониже, у Эрроурока), но первый их взгляд на реку был туда, где она, белея и пенясь, точно кружевной воротник, втекала в их тихий омут. На пригорке над боковым ущельем выстиранное Вэном белье колыхалось на двух веревках, словно двойная вереница тибетских молитвенных флагов.

Она сидела так близко к Фрэнку, что при каждом движении их локти соприкасались, и она остро чувствовала эти касания, даже малейшие. Глядя вниз, вдоль крутой перспективы, на маленький рисуночек внизу, она сказала все тем же горьким тоном:

– Вон они лежат, самые тщетные годы нашей жизни.

Фрэнк, опершись сзади на дальнюю от нее руку, не отвечал. Маленькая картина, на которой сосредоточился ее взгляд, была видна с четкостью миниатюры, вплавленной в линзу. Тополя в их выемке за рекой мерцали яркой листвой, их боковое ущелье было тоненько омыто зеленью. Западный ветер налетал порывами, ласточки, кренясь, носились туда-сюда. Под ее свисающими ступнями они строили гнезда и кормили птенцов в каменных расщелинах. Ей слышен был ровный шум – река ли, ветер, или то и другое; а теперь, в коротком затишье, протяжное, печальное уиу-у-у-у горлицы.

– Да, горлица, – сказала она. – Плачь!

Фрэнк шевельнулся, задев ее плечо. Пробормотал извинение – она не ответила и не посмотрела на него. Она не сводила глаз с ужавшегося образа их совместной жизни, голос птицы отзывался в ее сердце болью.

– Сю, – сказал Фрэнк.

Ее горестная задумчивость была и навязчивой, и слегка театральной, отчасти наигранной, ибо сквозь нее она чутко уловила, как он ее назвал. Она всегда была для него Сюзан; перед посторонними – миссис Уорд. Но она не повернулась.

– Сю, не мне вам это говорить, но он пережил шесть лет сплошных разочарований.

– И все мы тоже, – сказала она ветру. – И вы. Но вы же не начали пить.

– Я не поставил, как он, всю жизнь свою на этот канал, будто на карту.

Теперь она повернулась к нему.

– Не поставили? Я думала, вы вложили немалую ее часть.

– Вы знаете, на какую карту я поставил свою жизнь. И много ли выиграл.

Он шевельнулся, выпрямился, достал из‑за спины руку, на которую опирался, смахнул с нее камешки и со смешком, как бы объясняя внезапность своего движения, показал ей ладонь с синяками и вмятинами. Вид его пострадавшей руки почему‑то совсем ее подкосил. Она сказала, обращаясь к своим коленям, бугрившимся под длинным белым платьем:

– Фрэнк, как же мне быть? Как я могу доверить ему будущее детей? У него будут попытка за попыткой, неудача за неудачей, и чем больше неудач, тем его… слабость… крепче будет им владеть. Дети будут расти как у Уиллы Олпен, дикарями! Я старалась – вы знаете, как я старалась.

– Да.

– И что же нам делать?

– Не знаю.

Не опираясь теперь на руку, он неловко клонился вперед и в дальнюю сторону. Он выпрямился обратно, напрягся на ветру в неудобном положении, и их глаза встретились. Она едва сдерживала слезы. Прикусила дрожавшую губу. Чтобы сидеть ровно, он завел левую руку ей за спину, опустил на камень. И тут же с коротким восклицанием обвил ею Сюзан, притянул к себе.

Слезы, поцелуи, страстные и отчаянные слова. Ладони, пальцы? Может быть. Мне нелегко вообразить себе эту сцену с участием бабушки, и трудно судить по ее фотографиям того времени, там на ней страшно много одежды. И тем не менее. Она долго пробыла закупорена.

Но в конце концов высвободилась из сладких и роковых объятий, поднялась, прижав руки к глазам, откуда лило, а потом отбросила мокрые ладони вниз, к земле, жестом предельного горя, жестом Евы у Мазаччо, с которой я уже ее сравнивал, и отошла от него, встала, пытаясь справиться с собой, спиной к нему на тропе.

Какое‑то время он сидел, где она его оставила. Потом поднялся и приблизился, тронул ее за плечо. Она не оборачивалась.

– Не надо, – сказала она.

– Прости меня.

– Ничего.

Ветер подталкивал их, лепил к его спине рубашку, обрисовывал ее ноги под платьем и нижней юбкой. От того места, где она стояла, к зарослям полыни тянулась полоса диких розовых флоксов.

– Я не знаю, что нам делать, – сказала она в сторону от него, пустила по ветру. – Но знаю одно, чего мы не должны делать.

Он ждал.

– Никогда больше.

Фрэнк молчал.

– Никогда больше! – повторила она яростно и повернулась к нему. Ее щеки были мокры, глаза красны, но она стала спокойнее. Вгляделась в его глаза, дотронулась любовно, жалостно до его руки. – Я должна взять детей и уехать как можно скорее. Завтра. Послезавтра самое позднее.

– А мне… – промолвил Фрэнк.

Она наклонила голову и крепко прикусила трепещущую губу; отвернулась и стала смотреть на колеблющуюся полынь.

Когда они возвращались по тропе к дороге, спускавшейся в ущелье, то всякому, кто глядел бы с высокого места, должны были бы показаться очень маленькими. Судя по фотографиям в ее старом альбоме, на ней, вероятно, было одно из тех платьев с небольшим турнюром, несколько лет как вышедших из моды; но чтобы узнать наверняка, мне пришлось бы приложить больше усилий, чем это заслуживает. Я знаю, что подолом платья она мела пыль, что ее шею теснил высокий воротник, что ее руки были покрыты рукавами-буфами, доходившими до запястья. Оголены были только скорбное лицо и кисти рук. Она смотрела прямо перед собой. Одна ладонь, стиснутая в кулак, висела у ее бедра. Другая была крепко – ох, крепко, с судорожными, чувственными пожатиями и конвульсиями – вплетена в ладонь Фрэнка Сарджента.

Так и шли, пока не приблизились к ущелью, перед которым вдруг – ветер заглушал звуки – увидели Оливера и Олли в коляске, они как раз сворачивали с горной дороги.

Выдернула руку, вильнула в сторону, чтобы создать расстояние между ним и собой. Почти без колебаний помахала мужу и сыну и услышала, как прошуршал пиджак Фрэнка, который он перекинул через голову. Оливер придержал мулов, стал ждать. Сюзан шла к нему по тропе под возгласы: Ну надо же, кто к нам пожаловал! Здорово, старина! Привет, Олли! Что за идея – бросить старое ранчо? Мы тут решили глянуть на него напоследок с высоты.

Рукопожатия, хлопки по плечу, бурные изъявления дружбы, радость встречи. Все внешние признаки теплоты. Но Сюзан, забравшись на сиденье коляски, в которую Олли и Фрэнк втиснулись сзади, тряслась на спуске в каньон молча, думая про себя, заметны ли на щеках следы слез, видели ли они, как она выкрутила руку из руки Фрэнка, не наиграна ли приветливость Оливера и обманчиво или нет лицо Олли: свои ли виноватые переживания она в него вкладывает – или лицо показывает то, что он почувствовал, что заподозрил, когда поднял глаза и увидел, как мама и Фрэнк Сарджент идут по тропе вплотную, сплетя пальцы, всем своим видом выражая страдальческую вину.

Часть VIII

Нагорье

1

Если верить бабушке, ей пришлось смириться с необходимостью расставания; но думаю, оно было делом ее рук. Основываться могу только на ее письмах к Огасте, а в них она аккуратна. Оливера упоминает только самым прозаическим образом, Фрэнка Сарджента не упоминает вовсе. Как вдова, занятая починкой порванной жизни, она была поглощена детьми и собой.

…поражает, как часто за последние двенадцать лет у меня было это чувство подвешенности и нереальности. С каждым переездом во мне все меньше остается меня самой. Даже в диком каньоне можно постепенно обрести ощущение безопасности, а вне его испытывать неловкость и страх. Тут, в тихом месте, где все очень респектабельно, очень по‑английски, я никакая не Сюзан Уорд – или, в лучшем случае, я озадаченная Сюзан Уорд с туманом в голове, как после приступа малярии.

Место, однако, очаровательное, и люди тут добры. Мы сняли домик около пролива, в районе, который называется Залив Джеймс, на улочке под названием Аллея Птичьей Клетки. После нашего опаленного солнцем ущелья погода тут чудесная, мягкая. Я наняла девушку, которая днем приходит мне помогать, и Нелли, как всегда, безупречна – ее жизнь, повешенная на стенку, выглядела бы столь же красиво, как акварели ее отца. Она в большей степени мама моим детям, чем я могу позволить себе быть сама, потому что должна очень много работать и только вечером могу поднять голову ради короткой прогулки. Каждое воскресенье на религиозный манер возрождаюсь, устраивая с детьми пикник на берегу.

Они такие славные дети! Просто Божий дар. Олли обретает мужские качества, растет тихим и надежным, он не так красив, как, судя по фотографиям, красив Родман, но он мой хороший родной мальчик и опора мне. Он больше, чем я предполагала, скучает по своему пони и по каньону, но по мере того, как он будет заводить тут новые знакомства и привыкать к этому месту, ему, я думаю, будет становиться тут так же хорошо, как всем нам. Ему полезно слышать более культурную речь, нежели в Айдахо, где говорят про “эригацию”, где кладовку называют “каморой”, где не отжимают, а “жмут” выполосканные “портки”.

Бетси в свои семь лет маленькая мама и маленькая хозяйка, влюбленная в метлы, столовые приборы и мытье посуды. Трогательно смотреть, как ревностно они с Олли заботятся о своей сестренке, которая очень сильно от них отличается.

Она очаровывает нас, смешит, внушает благоговение и чуть ли не страх. Я никогда не пойму, как вышло, что она явилась к нам, в наше грубое пограничье. Это всё двойная радуга, под которой она родилась. Она из лучшего мира, чем наш, и у нее бывают минуты, когда она вспоминает его. Она разговаривает с феями. Бывает, я сижу и смотрю, как она тихо играет в моей рабочей комнате, когда у старших уроки, и я вижу, как по ее милому личику проходят отсветы какой‑то чистой жизни, которой она живет внутри себя. Она ведет беседы с невидимыми товарищами по играм, поет песни собственного сочинения, рисует до того уверенно и с такой фантазией, что ее мама считает это по меньшей мере совершенно замечательным для трехлетней. Не приходится сомневаться, кто из моих детей будет в семье художником. Когда она поднимает на меня глаза и смеется, кажется, что кто‑то распахнул окна душного дома и впустил чистый морской воздух. А от здешнего морского воздуха она расцветает. Ее щеки порозовели, и прошли бронхиальные недомогания, которые вызывались пылью и ветрами Айдахо.

Мне стыдно, зная, как ты занята, докучать тебе просьбами, но я страшно далека от всего на свете и не могу придумать другого способа. Не могла бы ты раздобыть для меня адреса нескольких лучших школ – святого Павла, Кентской, Филлипса в Эксетере, Дирфилдской – может быть, есть еще какие‑нибудь? – и имена и фамилии директоров, если возможно? Я хочу туда написать и посмотреть, что можно сделать для Олли. Он не блестящий мальчик, и его трудности с чтением, боюсь, будут ему мешать, хотя Нелли работает с ним постоянно. Но он очень упорный и большинством дисциплин владеет основательно. Пройдет немного времени, и он получит все, что способна дать ему Нелли, и я решительно настроена предоставить ему шанс.

Ни малейшего намека в этих письмах из Виктории о ее супружеских трудностях. Все время подразумевается, что, как только Оливер завершит полевую часть своих изысканий, они вновь соединятся. Однако она прожила там лето и осень 1888 года, когда Оливер определял возможные места плотин на Снейк и ее притоках, и зиму, когда он, живя в Бойсе в гостинице, работал над классификацией пригодных для орошения земель в долине этой реки, и весну 1889 года, когда он опять отправился в горы. Олли ни в какую восточную школу не поехал. Она не смогла выхлопотать ему стипендию, а у самой денег не хватало.

По-вдовьи сумрачно и усердно она трудилась, добывая содержание своему потомству. По тону писем не чувствуется, что она несчастна, хотя в двух из них Сюзан говорит, что ей “больше всего хочется быть одной”. Она написала и проиллюстрировала на острове Ванкувер путевой очерк такого же сорта, как в Нью-Альмадене, в Санта-Крузе, в Мексике и в каньоне, но, как и в ее беллетристике, ее жизнь там непосредственно не отражается, преобладает безличная география. Утонченно-благовоспитанной литературе исповедальность была так же чужеродна, как утонченно-благовоспитанной жизни.

В числе написанного тогда был вариант ее прежней истории о честном инженере, разрывающемся между любовью к молодой особе и враждой с ее зловредным отцом; была история о беспутном, но обаятельном кавалеристе, который плохо кончает; и история о романе, вспыхнувшем в те два дня, что трансконтинентальный поезд стоял в Вайоминге из‑за снежных заносов. Лишь одно из написанного в Виктории кажется мне знаменательным в такой же степени, как была знаменательна история о Лохинваре-Фрэнке. Тут речь идет о молодой и многообещающей певице, вышедшей замуж за инженера на Западе, которая обнаруживает, что в суровом западном климате ее голос испортился, стал надтреснутым, так что ей приходится благородно поставить крест на своих чаяниях.

Бабушка была фабрикой – одинокой, удрученной, храбро деятельной, мучимой бессонницей и заботами фабрикой, возможно, слегка отравленной жалостью к себе. Но она держалась в стороне. Не поехала проведать Бесси и Хадсонов (деньги? гордость?) и не вернулась сразу, когда пришла телеграмма от Оливера. У меня нет этой телеграммы, есть только письмо, где Сюзан сообщает о ней Огасте.

Виктория, 14 мая 1889 года

Моя драгоценная Огаста!

Чудо из чудес – проект орошения, оказывается, не умер! Я получила телеграмму от Оливера, он только-только начал свою летнюю работу в Горах реки Салмон, как пришло известие, что генералу Томпкинсу наконец удалось найти новые источники средств. Канал стал называться каналом “Лондон и Айдахо”, поскольку средства пришли из Англии. Представитель синдиката, некий мистер Харви, приезжал полтора с лишним года назад, но вел себя так тихо и, казалось, был так мало воодушевлен увиденным, что мы почти сразу списали его со счета. А теперь выясняется, что он был под громадным впечатлением, нашел изыскания и планы Оливера великолепными, ему полюбилась местность, понравились перспективы – короче, все ему в нас понравилось.

И, разумеется, синдикат, который так долго медлил в нерешительности, теперь хочет, чтобы вода потекла за считаные недели и чтобы осенью заколосилась пшеница. Оливер, однако, не видит возможности покинуть Службу, пока он не окончил полевые работы и не написал отчет, на что уйдет все время до конца года, а может быть, и больше. До чего же обидно, что, так долго прождав в полной готовности, он не может сейчас отдаться своему желанному каналу! Но он выхлопотал себе короткую отлучку, чтобы поехать в Денвер и организовать контракты на работы, и привез из Колорадо Уайли, которому поручил возглавить прокопку канала “Сюзан” – первого в грядущей сети каналов. Сам он по‑прежнему будет Командиром, хотя остается пока что в Службе.

Ох, Огаста, как я плакала, когда прочла эту телеграмму, полную мгновенно возродившегося энтузиазма и полную надежды, целой и невредимой, как если бы мы не потратили эти шесть лет – почти семь – в погоне за тем, что ускользало! Я плакала от радости, что надежда Оливера ожила, и от горечи, что она так долго была обманута, и от сокрушения из‑за неудачных лет, оставивших шрамы, которых мы, может быть, никогда не забудем. Понимаешь меня? Надеюсь, что да – что понимаешь полностью. Мне не хочется быть понятой всего лишь частично – так, как я понимаю себя сама. Я плакала и от страха тоже – от страха, что надежда будет разбита, как она разбивалась много раз.

Эти разноречивые чувства заставили меня отложить на некоторое время возвращение, хотя первым побуждением было сесть на ближайший поезд. Оливер будет бесконечно занят, как он любит, и по большей части в отлучке. Прочного места, чтобы жить, у нас не будет, потому что постройки в каньоне уже превращены в главную инженерную контору с великолепно грязными окнами, где все полы истыканы шляпками сапожных гвоздей. Бойсе как таковой меня не привлекает, тем более если жить там предстоит почти все время без Оливера. Так что пока по‑прежнему Виктория.

Убедительно прошу тебя – да, это очень смешно, но ничто не сделало бы меня такой счастливой, как твое согласие, – если ты хочешь подать заявку на участок земли в долине Бойсе, уполномочить Оливера, чтобы подал от твоего имени предварительную заявку немедленно. Я напишу ему, чтобы он это сделал; дай мне знать потом, если пожелаешь, чтобы он дал этой заявке ход. Общественные земли пока перестали передавать в частные руки, ждут, чтобы завершилась их классификация на пригодные и непригодные для орошения, и земельные конторы полны рассерженных дельцов, ругающих на чем свет стоит майора Пауэлла, капитана Даттона и моего бедного мужа. Но все земли ниже наших каналов уже одобрены и ждут только указа президента, чтобы началась их передача. (И как мне жаль, что твой дорогой друг мистер Кливленд уже оставил должность и не он выпустит этот указ, завершающий великую земельную реформу, которая началась при нем!) При том, что летом в Бойсе должен собраться конституционный конвент, а Уайли прокапывает канал “Сюзан” так быстро, как только может, впереди такой земельный бум, какого еще не видели в Айдахо и, может быть, на всем Западе.

Видишь, как на меня подействовала первая хорошая новость за годы? Я уже заражена оптимизмом, и мне почти уже хочется вновь подвергнуть себя и детей превратностям жизни в долине Бойсе и другим превратностям, которых я страшусь.

Превратностям, касающимся дедушки – или ее предательского чувства к Фрэнку Сардженту? Поскольку Фрэнк поехал в Келлогг на золотые рудники, предполагаю, что источником ее сомнений был дедушка. Допускаю, что в письмах она могла предложить ему сейчас, когда с каналом дело пошло и его тревоги устранены, пообещать ей никогда больше не поддаваться своей слабости. Вряд ли он внял такому предложению. Любить ее, восхищаться ею, уважать ее – это одно; позволять ей управлять собой – совсем другое. Он был упрям, как пень, и по‑своему так же бессловесен, как мой отец-дислексик.

Так что, предполагаю, он не снизошел до того, чтобы упрашивать ее приехать, и не дал никаких обещаний. И, понимая ситуацию с Фрэнком Сарджентом, он вряд ли просил ее что‑либо пообещать. Скорее всего, извещал ее о ходе работ и умалчивал о своих чувствах, ожидая, чтобы ее подлинные чувства проявили себя. И наконец в августе 1889 года, после пятнадцати месяцев отсутствия, она приехала.

Вновь они встретились у вагона трансконтинентального поезда. Оба были зорки и сдержанны; в присутствии Нелли и детей их воссоединение не могло выглядеть слишком уж личным; вся неуверенность его первых слов, обращенных к ней, была затушевана избытком чувств к детям. Затем они подхватили свою подвешенную, приостановленную жизнь и в очередной раз погрузили ее в коляску.

Оливер правил, толком поговорить возможности не было. Критически оглядывая улицы Бойсе, она видела, что они так же запружены, как улицы Ледвилла, но далеко не так живописны. Им приходилось петлять, продираться, проталкиваться сквозь утреннюю мешанину колясок, фургонов, телег. Дощатые тротуары были забиты мужчинами, женщинами, детьми, военными, переселенцами в рабочей одежде, депутатами в котелках. Двое в сюртуках из той политической компании, что подначивала Оливера унижать свое достоинство в питейных заведениях, приподняли, завидев ее, шляпы с нагловатыми улыбками. Она улыбнулась в ответ так же неискренне, как они, но намного прохладней. Оливер поздоровался с ними небрежно, глядя мимо. Для Сюзан это было как пройти через комнату, где ее только что унизили.

– Из-за конвента город лопнул по швам, – сказал Оливер. – Конвент, да еще возобновление раздачи общественных земель.

– И канал. Вероятно, они все сейчас на твоей стороне.

Он поглядел на нее удивленно, вопросительно.

– Разве они были когда‑нибудь против меня?

Сюзан не ответила. Нелли с трудом унимала детей на заднем сиденье. Олли то и дело вскакивал, показывая сестрам то и это; похоже, он ничего здесь не забыл. В конце концов отец повернулся к нему лицом, приставил нос прямо к носу мальчика и, нахмурясь, сказал:

– Посиди‑ка спокойно, друг.

Но Олли не присмирел. Вид у него был такой, словно его соединял с отцом тайный сговор. Он так взволнован, подумала Сюзан, словно возвращение в Бойсе – величайшее событие в его жизни.

– А я могу править? – спросил он.

– Можно ли мне править, – сказала ему Сюзан.

– Попозже, – сказал Оливер.

Они свернули с главной улицы и, проехав квартал, стали выезжать из города по дороге, которой Сюзан не помнила, проложенной по террасе.

– Этой дороги не было, – сказала она.

– Не было, – сказал Оливер.

Слева высились знакомые горы, памятная ей полынная равнина спускалась террасами, с южной стороны горизонт кишел раскаленными вершинами. Ее дорожное платье было слишком теплое.

– Мы в каньон? Я думала, там Уайли и его люди.

– Да, они там.

Она ждала, но продолжения не последовало. Старая досада на его бессловесность свела ей губы. Не будет она его больше ни о чем спрашивать – куда он их везет, где они будут жить. Не виделись больше года, полчаса как встретились – а она уже казалась себе заточенной в его жизни, казалась себе влекомой покореженными колесами его коляски.

Ветер, дувший в спину, окутывал их поднятой ими пылью, пыль висела в воздухе до самого входа в каньон. После нежной зелени лужаек и мягкого морского воздуха Виктории край ее изгнания, засушливый и голый, внушал ей отвращение. От сухого ветра запекались губы и горели ноздри. Когда Оливер хлестнул лошадей, чтобы опередить пыль, ее грубо тряхнуло.

Потом поехали медленней. Олли снова вскочил, взялся за отцовское плечо.

– А теперь я могу?

Отец протянул руку и перетащил его на переднее сиденье. Колени и ботинки Олли, когда он перелезал, проехались по Сюзан. Скрипя, коляска тащилась по дороге, где полынь была примята, а земля искрошена фургонами. После примерно полумили от дороги ответвлялась на юг другая, менее наезженная. Оливер тронул правую вожжу, давая Олли понять, что надо повернуть туда. Сюзан сидела молча, глядя, как плывет мимо полынь, ее нос был забит пылью, глаза полны бесприютной местностью, голова полна бесприютных мыслей.

С левой стороны возникла узенькая дорожка, прокорчеванная среди сплошной полыни, а в ее конце, в полумиле или около того, она увидела одно из унылых ранчо, которые, она предполагала, будут сейчас тут возникать в ожидании воды, придавая террасам вид еще более сиротливый, чем когда по ним лишь гулял ветер. Дом цвета земли, ветряк – наверняка какие‑нибудь Олпены: неряха жена, муж, жующий табак, выводок невоспитанных и диких, словно койоты, детишек, запущенность грязных корралей, загаженный курами двор. Она все это прямо‑таки видела, это горело у нее в мозгу, как невоплощенный рисунок.

Оливер вновь тронул руку Олли с вожжой, на сей раз левую, и они свернули на дорожку.

Голова Сюзан крутанулась вбок, она уставилась на Оливера с жутким вопросом в глазах, но он ехал ссутулившись, глядя вперед поверх кепчонки Олли. Пытаясь сориентироваться, она привстала. Запах давленой полыни бил ей в ноздри, как нюхательная соль. Выкорчеванные кусты были сложены рядами по сторонам дорожки, а между рядами серой полыни она увидела маленькие подвязанные к кольям деревца, высаженные по обе стороны в круги рыхлой земли, влажной, политой не далее как сегодня. Держась за спинку сиденья, она посмотрела вперед, на дом и ветряк. В том, как они стояли в конце дорожки, ощущалась некая уверенность – казалось, поставил их тут кто‑то не лишенный воображения. Дом, увидела она теперь, был большой, намного больше, чем хижина переселенца. По всей передней стене тянулась веранда, похожая на колоннаду.

– Оливер Уорд, – сказала она, – куда ты нас везешь? Это наша земля? Это наше?

– Ранчо “Нагорье”, – ответил Оливер. – Образцовая ферма. Подумал, может, тебе захочется взглянуть.

Ей показалось, его глаза попросили ее о чем‑то, предупредили, сказали: “Подожди”. Но она не в силах была ждать, слишком многое открывалось ей разом.

– Когда ты это построил? Ты даже высадил полмили пирамидальных тополей!

Его глаза потеплели навстречу ее глазам, сузились – их выражение она не смогла до конца прочесть. Настойчивый, знающий взгляд, граничащий при этом с шутливым.

– Что сумел, то сумел, – сказал он. – Для полива здесь пока только скважина, так что я не смог разбить лужайку, высадить сад, засеять пшеничное поле и поле люцерны. С этим придется подождать, пока пойдет вода из Большого канала.

– Оливер…

– Я обязан был посадить деревья, – сказал он, глядя на нее. – Четыреста пятьдесят только вдоль дорожки. Сто робиний и кленов вокруг дома. Не хотел, чтобы ты ждала твою рощу дольше, чем уже ждешь.

– Осуществил свой план.

– Наш план.

Она отметила про себя поправку.

– Розарий затевать было поздно. С этим до следующей весны. Но я пересадил желтую плетистую из каньона. Даже обрезать не стал. Она цветет прямо сейчас, еще не отцвела.

Пока Олли, скашивая на родителей глаза и чутко прислушиваясь к разговору, правил к некрашеному дому, посаженному на плоский уступ, Сюзан смотрела вперед. Она увидела, что веранда глубокая, ее низкую широкую крышу поддерживали квадратные столбы, отстоявшие друг от друга футов на десять. Розы не было видно – где он там ее посадил? Не видно было и его рощи из сотни деревьев – хотя нет, приметила несколько подвязанных к кольям худосочных саженцев лишь немногим выше кустов полыни. Испытывая что‑то вроде отчаяния, она воскликнула:

– Да когда же ты все это сделал?!

Впервые после встречи на вокзале она увидела сейчас своего прежнего Оливера, развернувшего плечи, шутливо оправдывающегося.

– Да я тут мало что сделал сам. Через неделю после того, как у нас все завертелось с каналом, тут начали работать артели. Это будет показательная ферма. Губернатор дал мне на время казенное оборудование для бурения скважин, а ребята, занятые на канале, проложили дорогу.

Она закрыла воспаленные глаза, болезненно их зажмурила, вновь открыла.

– Господь не терпит тех, кто в каждой бочке затычка, и не терпит хлопотунов, – заметила она. Потом выпалила: – Но деньги! Как мы за это расплатимся?

Девочки на заднем сиденье подняли шум: “Это наше? Это наш дом?”, а Олли, перекрутившись, чтобы посмотреть отцу в лицо, спрашивал: “Мы что, не в каньоне будем жить?” Но Сюзан и Оливер не обращали на них внимания. Он сказал через голову Олли, не отпуская ее глаз:

– Для начала я пустил в ход деньги, которые компания заплатила тебе за дом в каньоне. Это был первый чек, что я подписал.

– Ты продал дом!

– За двойную цену. Ведь такой у нас был уговор. Я рискнул предположить, что ты согласишься с таким употреблением этих денег.

– Папа, каньон теперь что, не наш?

– Да, не то чтобы совсем наш. Но ты можешь там бывать, сколько хочешь.

– Даже двойной цены за дом в каньоне не могло на все это хватить, – сказала Сюзан.

– Я продал часть наших акций канала Джону и Бесси.

– Ох, Оливер, ну зачем ты их в это втянул! – ужаснулась она. – Ты не должен был их сажать в нашу лодку, привязывать их к каналу!

– Они сами захотели, – сказал Оливер. – У них были деньги от продажи вашего семейного дома. Я подал от их имени заявку на облесяемый участок и пустынный участок под каналом “Сюзан”. – Его взгляд был ровным, спокойным. – Разве тебе не хочется, чтобы Бесси тут обосновалась?

– Ох… – Она была в смятении. – Они не должны были рисковать своими скудными деньгами! А ты молчал. И Бесси тоже. Почему?

– Это я ее попросил не сообщать тебе, – сказал он со своей боковой, двойственной, испытующей улыбкой. – Хотел огорошить тебя новостью, что они сюда переедут. Заодно с этим домом, понимаешь? Букет сюрпризов.

– Да, конечно, это чудесно будет… но…

– Так что сейчас тебе надо решать, где ты хочешь поселиться: тут, на земле, в походных условиях, – или в пансионе в городе. Потому что я не успел все доделать к вашему приезду.

Под колесами скрипел песок, над коляской висела пыль, и она увидела, как сгусток крутящейся пыли, подхлестнутый ветром, вылетел из‑за нагого угла дома и, превратившись в недооформленный вихрь, двинулся на восток мимо штабеля древесины и примитивного отхожего места.

– Тут, я думаю, – сумела она выговорить. – Нет смысла тратиться на пансион, когда есть свое жилище.

– Довольно спартанское пока еще.

– В этом есть что‑нибудь новое для нас?

Прозвучало резче, чем ей хотелось. Он ничего не ответил – только пытливо поглядел на нее еще немного, а затем обернулся:

– Нелли! Как вам все это?

– Очень даже мило, – уютным, успокаивающим тоном сказала Нелли. – Мы все возьмемся помогать и быстро устроимся как следует.

– А Заплатка здесь? – спросил Олли, и тут же Бесси, забарабанив по отцовскому плечу, подхватила: – Можно мне тоже пони, папа? Мне почти восемь! – и тут же Агнес, которую придерживала Нелли, вскочила с криком: – И мне! Мне уже четыре!

– У вас у всех будут пони, – сказал Оливер и, взяв вожжи из рук Олли, остановил коляску в голом дворе.

Сюзан сидела, держа напряженные руки на коленях и зная, что надо проявить толику энтузиазма, каким бы притворным он ни был. Пока она жила в Виктории без мужа, он каждый свободный час тратил на то, чтобы готовить для нее это пристанище, которое они вместе в каньоне десятки раз в затворнические вечера вычерчивали, стирали и перерисовывали. Она с абсолютной точностью, до десятых долей, знала, чтó он надеялся тут устроить, и у нее наворачивались слезы из‑за незрелых саженцев и желтой пересаженной розы, которая впервые расцвела в то лето, когда родилась Агнес. Но при виде оголенного двора, лежащего проплешиной на полынном нагорье, ей хотелось плакать на иной лад. Когда накатывала тоска по дому, она мечтала о мягком сухом ветре этой долины, но в мечтах все было чисто, без этих пыльных вихрей, гуляющих по ободранной земле, и без висящей в воздухе пыли – видимо, от строительства канала вдоль подножия горы. Она мечтала о чистой и дикой долине, не обезображенной такими грубыми вторжениями. Сколько же лет должно пройти, прежде чем тут возникнет что‑то красивое или цивилизованное, сколько еще от их жизни уйдет на суровую подготовку к тому, чтобы жить? Дом в каньоне – это одно, временный лагерь. Но в этом доме ей предстояло обитать до конца дней.

Оливер соскочил на землю. Поверх колеса, немного сумрачно, проговорил:

– Учти худшее: в засуху тут будет пыль, а в дожди – грязь, и тут нет заслона от ветра. Но обрати внимание на панораму.

Она, однако, смотрела не на панораму, а ему в глаза.

– Да, – сказала она почти шепотом. Дети, чувствовала она, сидели в неуверенности – казалось, не очень‑то хотели выходить из коляски в этом совершенно незнакомом месте.

Виляя хвостом, из надворной постройки вышла собака, за ней – четверо упитанных щенков. Дети тут же попрыгали на землю, отправились к ней и присели на корточки; она жалась перед ними, виляла хвостом в пыли. Щенки атаковали их пальцы и катались на спине, подставляя для щекотки голые брюшка.

Агнес нерешительно протянула руку одному из щенков. Он схватил ее пальцы ртом, и она, хмурясь, отдернула руку. Щенок уцепился за пряжку ее туфельки и попробовал тащить, пятясь и яростно рыча. Агнес позволила ему это, по лицу ее пробегали улыбки, и вдруг, блаженно зажмурившись, всплеснув руками, она крутанулась и побежала, вскидывая юбку проворными ножками в черных чулках. Щенок пустился догонять, жирный и неистовый, тоже в полном блаженстве. Ее матросская шапчонка слетела с головы и болталась сзади на резинке. Она понеслась через двор, вокруг штабеля древесины, вокруг сарая, крутясь, как маленький пыльный вихрь, и радуясь чему‑то своему, такому же особенному, как ее серебристые волосы. Подслеповатый щенок потерял ее и остановился, стал озираться и поводить носом, и она, вращаясь, бросилась к нему обратно, но, приблизившись, заплела ноги и упала в пыль. Щенок метнулся к ее оголенным ушам, и она вскрикнула, прикрывая их. Пыль поднялась облачком.

– Боже мой, – сказала Сюзан. – Она вся извозится!

Олли и Бетси кинулись спасать Агнес и отгонять щенка. Оливер стоял у колеса и смеялся. Многие годы под летним солнцем и ветром изрезали морщинками, огрубили его кожу. Подбородок, казалось, потяжелел, усы прикрывали рот. На взгляд Сюзан, он был непроницаем, как скала, и старше своих тридцати девяти лет.

– Она, кажется, отлично себя чувствует, – сказал он.

– Да. Все они.

Нелли спустилась с коляски и пошла отряхивать Агнес. На какое‑то время они с Оливером остались вдвоем, ничто им не мешало смотреть друг на друга в упор. Она искала в его лице знаки попоек – как он жил без нее, когда некому было спасать его от его слабости? – но находила только загрубелую силу, какой набираются под открытым небом. У него, подумалось ей, такое же лицо, как у Джона. Посели его на ранчо на фронтире – и его нельзя будет отличить от ковбоев. И все же ей казалось – она имеет право на некую гарантию, что былая ссора не возобновится.

– Оливер…

Его взгляд, ярко-голубой, прямой, все сполна понимающий, предостерегал ее. Нет, он отказывается становиться в положение, когда надо защищаться, оправдываться, давать зароки. Его взгляд говорил: все, что делаю, я делаю в полную меру своих возможностей. Оливер был собой – к добру или к худу. Он не готов был предоставить ей контроль над своими привычками. “Ты вышла за меня, – говорил его взгляд. – Может быть, это была и ошибка. Но ты вышла не за то, во что могла бы меня превратить. От меня переделанного было бы мало проку”.

Что‑то в ней, что, подрагивая, хотело открыться, вновь закрылось.

– Ты спускаешься? – спросил он, протягивая руку.

– Да.

Его большая мозолистая ладонь вобрала в себя ее руку, и Сюзан сошла с подножки на землю. Кивнув, он сказал:

– Чтобы солнце не било в глаза, пока деревья не выросли, я пустил веранду вдоль всей западной стены.

– Ты заботливо поступил, – сказала она. – Терпеть не могу, когда комнату заливает яркое солнце.

Открылась задняя дверь дома – и в ней показался Вэн, вовсю размахивая кухонным полотенцем. Она помахала ему в ответ, встав на цыпочки.

– О, Вэн, здравствуйте, здравствуйте! Я и не знала, что вы здесь! Чудесно! Погодите минутку…

Бетси и Олли оставили щенков и бросились здороваться с ним. Агнес, отряхнутая от пыли, осталась поодаль, не вполне уверенная, что знает, кто это.

– Она не помнит его, – сказала Сюзан. – Но как чудесно, что он снова у нас. У меня сердце разрывалось, когда мы прощались. Будет почти как в те времена: Уайли, Вэн и все мы. А Джон? Он здесь, с нами?

– Он у водокачки, наполняет передвижную цистерну. Я видел его, когда мы подъезжали.

– О, ну правда как в те времена!

Было еще одно имя – оно висело между ними, не произнесенное. Она видела его в глазах Оливера так же ясно, как если бы оно было написано там буквами. Не улыбаясь, с сухим, нарочито невыразительным видом, он стоял перед ней в пыльном дворе. Потом шевельнул головой, показывая на что‑то с северной стороны, где был каньон.

– Вся компания, – сказал он. – И Фрэнк, кажется, направляется сюда поздороваться.

Она повернулась и посмотреть, и спрятать лицо – и увидела на полпути между собой и дымчатым склоном горы маленькое движущееся пятно пыли. Подходящие слова, подходящие чувства спутались клубками в горле и груди. Что‑либо меньшее, чем радость, – и это будет замечено, слишком большая радость – бросится в глаза. Да она и не знала, чтó почувствовала, услышав это имя, чтó заставило ее сердце прыгнуть: радость или паника.

Голосом, на ее собственный слух надтреснутым и фальшивым, она сказала:

– Фрэнк? И он тоже? Как хорошо. Я не знала, что он вернулся.

Она продолжала смотреть на движущуюся пыль, потому что это позволяло ей не смотреть на Оливера.

– Он же три года вбухал в этот канал, – сказал Оливер. – Я первым делом вытащил его сюда. Он начальствует над отводной дамбой и Большим каналом, а Уайли – над каналом “Сюзан”. – Он взял ее под руку. – Пошли, разве тебе не хочется взглянуть на свой дом?

Она пошла с ним, ощущая смутный упрек. Вся компания старых друзей ее встречает, все как было, вся большая каньонная семья восстановлена. Из дома доносились крики детей, они все там рассматривали, и она обеими руками, с неистовым, преувеличенным энтузиазмом потрясла руку Вэна. Она улыбалась до боли в щеках, она обследовала комнаты с дотошностью хозяйки.

И все же ум прокручивал и прокручивал нечто другое, как темная вода, пузырясь, течет подо льдом, освещенным солнцем. Только что она искала в лице Оливера следы питья, пытаясь дознаться, не ошибкой ли было ее возвращение, чуть ли не спрашивая его напрямик, чем он занимался и чем намерен заниматься. А он, когда упомянул Фрэнка, не искал ли в ее лице ответ на свой собственный вопрос? Увидел ли что‑нибудь? Потому что ее сердце подскочило при звуке этого имени, радость пришла прежде страха и прежде тайного, настороженного, опасливого чувства, побуждающего к скрытности. Увидел ли он это?

Ей почти хотелось, чтобы он спросил, чтобы у них все стало начистоту, чтобы она смогла пообещать, а значит, и с него потребовать обещания: ей представлялась некая сделка, обмен, при котором каждый должен от чего‑то отказаться. Она была поколеблена, она ощущала опасность; но была и твердо настроена быть Оливеру верной женой.

Проходя по неотделанным комнатам, произнося что‑то одобрительное или критическое, она досадовала на бессловесность мужа, в ней тлела горечь из‑за того, что его не вытянешь на разговор об их трудностях. Слов от него добиться не легче, чем добыть золото из камня. Он терзал ее своим молчанием. Вновь привлекая Фрэнка к работам, что он хотел этим сказать? Проверяет ее? Нарочно соблазняет? Или он так бесчувствен, что не ощущает подводных течений у себя дома?

“Почему, ну почему ты об этом молчишь? – в сердцах хотела она спросить. – Ведь я уверена, думаешь, что тут есть что‑то. Так скажи – чтобы я смогла тебе сказать, что ничего нет”.

2

Мой вопрос к самому себе мало чем отличается от вопроса, который бабушка хотела задать дедушке. Что означает для моего будущего, какое оно ни есть, то, что я сижу за своим рабочим столом в десять тридцать утра с выпитым до половины стаканом разбавленного водой бурбона у локтя? Уже довольно давно мне все проще унимать старые ноющие кости маленьким путешествием в кресле к шкафчику со спиртным. Что можно вывести из того факта, что каждый день последние две недели я еще до ланча под хорошим градусом?

Я прекрасно знаю, что можно отсюда вывести. Я подошел к черте – а может, уже и перемахнул за. Боль, в ней все дело? Я жалкое сломленное создание, которое начинает, как выражается Шелли, сильно закладывать, чтобы притупить свои муки? Нет, слишком уж драматично. У меня не такая боль, чтобы орать, всего лишь такая, чтобы скрипеть зубами.

Мне что, пошли дивиденды на вклад в собственную изоляцию? Схожу с ума от пребывания на одном месте? Родман может так думать. Засел на этой своей горе, только и занят, что чтением бабушкиных писем, тут кто угодно начнет пить.

Или я ощущаю угрозу своей отгороженности? И мне чудится, что Родман, Эллен и этот врач, их шестерка, стакнулись, чтобы пробраться и похитить меня? Я какой‑то персонаж из Кафки, исходящий пóтом в своей норе?

Может быть, все эти причины, может быть – ни одна. Очень общительным я никогда не был; возраст и инвалидность лишь подтверждают то, к чему тяготели молодость и здоровье. Много лет я проводил каждое утро за рабочим столом – ровно так, как сейчас. Выбирался, конечно, – были занятия со студентами, собрания, экзамены, встречи с гостями, походы в библиотеку и много всего еще. Мои послеполуденные часы, как правило, заключали в себе больше, чем восемь отрезков на костылях и недолгий разговор с Шелли или ее матерью. Вечера, как и теперь, я обычно тратил на чтение, но очень часто это были ужины, друзья, концерты, кино. Я всегда думал, что живу хорошей старомодной академической жизнью. Чего у меня сейчас нет из тогдашнего – это друзья. Одни отвалились, потому что им сделалось неуютно, когда ушла Эллен, а я превратился в горгулью; другим до меня, когда я переехал сюда, стало попросту далековато. Не думаю, однако, что этот стакан можно объяснить одним лишь их отсутствием.

Меня всегда легко было уломать. Я всегда и чувствовал себя лучше, и лучше вел беседу, когда был слегка подогрет. Мой дедушка во мне? А что, почему бы и нет. И что начинается как разрядка и как жест в сторону компанейской непринужденности, переходит в привычку. Я не удивлюсь, если окажется, что у меня уже развилась физиологическая потребность, не имеющая ничего общего с болью, скукой, замкнутостью, напряжением, нехваткой друзей и всем прочим.

Рискованно, однако. Если позволю себе пойти этой дорогой, то дам им предлог, рычаг – и все потеряю. Больно – ну и что? Я могу с этим жить; или опять сяду на кортизон, а если от него меня раздует отеками и я перестану спать – что ж, значит, заимел, что хотел, и заплатил за это. Пусть лучше бессонница, пусть лучше я стану еще более устрашающей Горгоной, чем превратиться в беспомощного старого забулдыгу, которым Родман сможет вертеть как захочет.

Так что ради независимости – прощай, радость. С этой минуты я в завязке.

А как быть с недопитым стаканом? Выплеснуть в раковину? Почему? Мой хребет и без того тверже некуда, нет нужды укреплять его символическими жестами. Значит, поехали. Разом в рот всю гладкую коричневатую жидкость, омыть там все, охладить десны – и вниз. Ну и кончено.

Полегчало теперь? Думай. Постарайся быть точным.

Нет, не полегчало. Я обижен, ущемлен, затравлен. Я хочу знать, почему побитый жизнью старый профессор не может спокойно глотнуть, чего ему хочется. Я хочу знать, почему меня должно тревожить неясное будущее. Чье будущее? Не Лаймана Уорда. Он вернулся к керосиновому освещению и живет жизнью бабушки и дедушки. Его собственное будущее не должно волновать ни его, ни кого бы то ни было. Дедушкин кавалерийский пистолет в трех футах ото лба говорит ему, что если станет невыносимо, то выход есть всегда. То, что его не тянет, доказывает, что невыносимо пока не стало. Но без Старого Деда на этикетке бурбона будет куда менее приятно.

Так что – не дрейфь, как говорят активисты. Не дрейфь, Лайман. Еще пятьдесят лет бабушкиной жизни впереди. Пусть они длятся.

Невозможно, разумеется. Я никогда не кончу. Уже, считай, осень, Шелли получила почти всю дозу сельского покоя, какую ее физиология способна вынести, и скоро уезжает. У Ады нехорошо с дыханием. Слишком много курит, вечно во рту сигарета, пепел сыплется на грудь, на глажку, на посуду, которую она моет, и, застилая мою постель, она сипит, будто дряхлая псина. Эмфизема, скорее всего, дыхательная система растянулась, как старая резинка. Одышка, боли в груди и левой руке, может, и сердце затронуто. Господи Иисусе, вот рухнет она – и что мне делать?

Сама эта мысль вносит в мои мечтания о независимости отчаянный элемент. Не буду обольщаться: спокойный режим и сельский воздух этого лета не улучшили мое состояние. С утра уже шесть таблеток аспирина и бурбон, а мне все равно больно.

Да какого черта! Мой правый фланг отступает, мой центр просел, мой левый трещит по швам[153], и я только что послал бутылочное подкрепление в тыловые части. Иду в атаку. Продолжаю писать личную историю моей бабушки, следуя совету Банкрофта: подавай свой предмет в его выражениях, суди о нем в своих.

От суждений, честно говоря, я бы отказался полностью. Я вообще не из тех, кто легко судит о людях. И, пожалуй, позволю ей самой себя подать: ее письма с Нагорья – из самых длинных и полных за всю полувековую переписку.

3

Нагорье

16 августа 1889 года

Моя милая Огаста!

В нашем доме, окруженном полынным кустарником, мы проспали пятую ночь. Дом, как все здешнее, большой и голый. Он на будущее, он жертвует ради будущего настоящим. Когда‑нибудь он может стать очаровательным, но сейчас он выглядит безнадежно. Нам нужно все: навесы над окнами, больше стульев, дощатые дорожки по участку, лужайка, кусты, цветы, деревья, тень. Солнце лупит по нам от рассвета до заката. Мы словно на пляже, только пыль вместо песка. На пьяццу нанесло пыли в два дюйма толщиной, пыль летит нам в лица, если мы садимся там читать или работать, пыль вьется по двору, пыль вносится в дом на каждой паре обуви, пыль висит над входом в каньон и заволакивает всю долину, особенно на закате.

Я писала тебе из Альмадена, как странно преображаются облака пыли после захода солнца. Здесь то же самое. В некоторых отношениях нагорье – это возврат. Как в Альмадене, перед нами расстилается обширная долина, луна светит сзади. Ни деревца, сколько хватает глаз, ни на юге, ни на востоке, ни на западе. На севере протянулась орошаемая низина вдоль реки. Благородная по очертаниям местность лежит под небом оголенная, словно едва сотворена, и готова порождать деревья и урожаи.

Оливер поглощен этим видением. Он преследует его, как в пустыне люди, пыхтя, гонятся за миражами, и работает, работает, работает. Он ведет свои изыскания, он руководит постройкой канала, он совещается с политиками, подрядчиками и акционерами, он принимает представителей синдиката, приезжающих для надзора за работами, – пока я тут, их у нас уже побывало двое, – и в сумерках, а то и в темноте они с Джоном что‑то делают с нашим участком, строениями и скважиной. Он полон энтузиазма и энергии. Но мое сердце шепчет мне, что до всего, о чем он мечтает, еще годы и годы, а между тем мы стареем, умаляемся, теряем связь со всем, что делало жизнь богатой и чудесной. Я только что считала на пальцах, сколько времени мы не виделись. Семь лет с лишним.

Но я начала про наш дом – начала, а потом пыль и годы затянули его пеленой. Стены, как в каньоне, у нас глинобитные. Материал не такой прочный, как в каньоне, но цвет лучше: зеленовато-желто-серый, как у берегового песка. Мы хотим в одной из комнат покрасить стенные панели, дверь и все деревянное в цвет старой слоновой кости – я думаю, это подчеркнет цвет самих стен. Даже одна отделанная комната подбодрит меня. Я должна думать именно в таких выражениях: одна комната, затем другая, затем еще одна, пока все не будут готовы, а затем трава вокруг дома вместо пыли и гамаки на веранде, чтобы любоваться закатами.

Затем, если бы ты только смогла приехать, мы бы предоставили тебе тихие, просторные спальные покои в доме, где твоя безмятежная красота чувствовала бы себя привольно. До чего же безлюдной и странной покажется тебе эта широко раскинувшаяся местность! Но я могу вообразить, что тебе понравится лежать на склоне холма подле кустов полыни и, опустив взгляд, смотреть поверх долины вглубь горного хребта напротив – почти так же, как мы лежали на Орчард-Хилле и смотрели на фермы округа Датчесс.

Уайли прокопал более восьми миль канала “Сюзан”. Когда будет двадцать, в него пустят воду для орошения участков, лежащих ниже нашего. Это – следующим летом. Между тем “Большой канал” весь в упряжках и скреперах, и каньон оглашают звуки взрывов. Меня охватывает трепет от грандиозности этого плана. Все годы, пока я думала, что вношу вклад в эту мечту, мне не хватало воображения понять, о чем я мечтаю. Большой канал будет колоссальным, это будет рукотворная река, в итоге он оросит почти триста тысяч акров – почти пятьсот квадратных миль. На свете есть страны, меньшие по площади. Нужно будет построить несколько водоудержательных плотин – но это позже. Даже без плотин это будет из самого грандиозного, что есть на Западе.

Готовый отрезок канала, пока еще немногим больше полумили, огибает склон горы огромной дугой, ширина русла – восемьдесят футов сверху, пятьдесят у дна. Двенадцатифутовые берега идут под “углом покоя” – это угол, при котором земля и мелкие камни не сползают. По дну канала пятнадцать всадников могут ехать грудь в грудь, не теснясь. Я рада была на днях все это увидеть, находясь в обществе представителей лондонского синдиката, и рада была напомнить себе, что все это осуществляется благодаря воображению моего паренька и его отказу мириться с неудачей.

Он работает слишком, слишком усердно; это всегда в нем было. Я порой ставила ему это в упрек – что работа у него сначала, а семья потом. Сейчас ему надо отправиться в последнюю поездку в горы, чтобы закончить для Геологической службы какую‑то полевую работу, касающуюся орошения, и это значит, что Олли придется поехать на Восток, не повидавшись больше с отцом. И это огромная жалость, потому что они очень близки. Но что я могу поделать? Непозволительно, чтобы Олли упустил шанс, который ему дала Школа святого Павла. Да, ему будет там одиноко, он будет скучать по своему пони и по азарту работ на канале, где он пропадает весь день – объезжает стройку с Уайли или с отцом. Он живет на своем пони.

Все время, пока мы жили в Виктории, он так говорил о каньоне, словно это был Рай, из которого нас изгнали, и, когда мы вернулись, его тянуло туда с первой же минуты. Вчера я махнула рукой на все, что здесь необходимо сделать, и отправилась с ним в каньон. Там был Уайли, и он показал нам, что изменилось. Они с Фрэнком делят нашу старую спальню, в других комнатах живут два чертежника, хижина битком набита людьми. Совсем другое место, нежели тихий каньон, где мы обитали, питаясь надеждой. Но меня обрадовало, что посаженные нами деревья растут исправно и что маки распространились самосевом вокруг пригорка и цветут без людского участия.

Странным было это возвращение в Эдем. Внизу протекала река, вверху пробегали облака – все как прежде. Солнце палило так, как я помнила, – меня, бывало, посещал запах раскаленного гравия, которым усыпано это ущелье! Все было таким, каким мы его оставили, – и не таким. Наше сонное затворничество сменилось жаркой деятельностью, и из дверей, где я привыкла видеть только лики святых из нашего местного сообщества, то и дело выглядывали незнакомые лица. От этого мне сделалось довольно‑таки грустно, и я уверена, что Олли тоже стало не по себе: по его воспоминаниям был нанесен удар. Но побудить его к разговору об этом я, конечно, не могла. Он прячет всё в себя, и думает об этом, и не дает этому выхода, чем заставляет меня опасаться за его будущее. Он ранимый мальчик.

Обратно мы ехали мимо старой лачуги Джона, и мы увидели, что маленькая площадка, на которой она стоит, превратилась в огромный строительный лагерь: восемьдесят мужчин и двести лошадей. Фрэнк там начальствует над срытием целого холма для отводной дамбы, которая заставит реку течь в канал “Сюзан”, а позднее в Большой канал. Фрэнк, боюсь, утратил часть своей свежести и экспансивности, стал чуть ли не сумрачным. Подобно Оливеру, он так безжалостно загоняет себя в работу, что я опасаюсь, как бы он не сломался.

Ах, Огаста, ты знаешь мои упования! И ты знаешь, чтó меня тревожит, хотя тебе, идеальному созданию и жене идеального мужчины, который дополняет собой и поддерживает тебя, непонятны низменные противоречия в душе не столь уверенной в себе особы. Ты, конечно, права была тогда, столько лет назад, относительно Фрэнка и его чувств. Но он истый джентльмен, он все понимает. Меня не беспокоит поэтому, что Оливера две недели не будет. Я в полной безопасности и на этом нагорье, и в себе самой и нахожу такое же удовлетворение в работе, какое, по всему видно, находят Оливер и Фрэнк. Сегодня утром, среди всего хаоса, я сдула пыль со своего стола и писала два часа. Завтра хочу отправиться на Большой канал и зарисовать конские упряжки, волокущие скреперами землю вверх по наклонным берегам. Мой цикл “Жизнь на Дальнем Западе” должен включать в себя приготовления к грядущему, ведь именно этому жизнь на Дальнем Западе и посвящена.

Нагорье

30 августа 1889 года

Моя милая Огаста!

Сегодня утром я отправила своего мальчика на Восток, и я знаю, что его сердце, как мое, разбито. Мы с Нелли пытались вселить в него отвагу и решимость историями о чудесах, которые он увидит, разговорами обо всем прекрасном, чему он научится, о том, какие прекрасные у него будут учителя и с какими прекрасными ребятами он сведет дружбу. Но сегодня утром после завтрака я послала Олли в его комнату одеваться и готовиться – поезд отправлялся в десять тридцать, – а потом вошла, потому что он долго не выходил, и увидела его полностью одетым в свое новое, школьное, и просто сидящим на кровати, глаза большие, темные, а лицо очень бледное, как будто никакое солнце Айдахо не жгло его три недели. “Олли, ты что, – спросила я, – в чем дело?”, а он посмотрел на меня, чуть не плача: “Мама, мне обязательно ехать?”

Я едва удержалась от того, чтобы прижать его к сердцу и утопить в слезах. Всего двенадцать! Только представь: проделать в одиночку в этом возрасте весь путь от Айдахо до Нью-Гэмпшира, направляясь к чему‑то новому и чужому, туда, где ты не знаешь ни души, и боясь, что будешь там гадким утенком с Запада, невежественным и не способным учиться! Я знаю, что он так настроен, он говорил Нелли, хотя мне бы ни за что не признался.

Пожалуй, к лучшему, что Оливер сейчас в отъезде. Он никогда не разделял мою уверенность, что Олли надо отправить на Восток. “Зачем его отсылать? – сказал он мне не далее как на прошлой неделе. – Я только-только начинаю с ним заново знакомиться. Почему бы не отдать его в школу в Бойсе?”

Нет, так, конечно, поступать не следовало. В Бойсе он почти так же, в сущности, никого не знает, как в Школе святого Павла; и из здешней школы он вышел бы варваром, ни к чему не приготовленным и не тронутым культурой, верящим в красоты цивилизации Айдахо! Мне пришлось окаменеть сердцем, и в конце концов он совладал со своей паникой. Но когда поезд тронулся и я увидела его юное испуганное лицо, прижатое к стеклу, увидела, как он, пересиливая себя, вяло и безотрадно машет рукой Нелли, сестрам, Фрэнку и мне, я совсем расклеилась и до вечера то и дело принималась плакать.

Невыносимо думать, как он, сейчас уже где‑то в Вайоминге, сидит съежившись на своем сиденье, смотрит, как тянется за окном местность, и думает – о чем? О том, что мама отослала его от себя. Перед каким выбором ставит тебя жизнь, когда ты живешь в Айдахо! И все же со временем он должен будет признать, что ради возможности учиться, расти и развить в себе подлинно хорошие, а может быть, даже и благородные качества стоит пострадать и побыть несчастным. Должна сознаться, есть на свете нечто из самого мне дорогого, в чем я сердечно завидую моему бедному мальчику: возможность повидаться с тобой и Томасом. Он всю жизнь слушал мои рассказы про вас, но, конечно, он вас не помнит. Сейчас он наконец сможет увидеть, о чем я говорила. Но если принять его в День благодарения будет для вас хоть чуточку затруднительно, если это стало бы помехой чему‑то важному и крупному, чем наполнена сейчас ваша жизнь, сообщи ему без колебаний, что приезжать не надо. Пусть лучше немного побудет одиноким и несчастным, чем обузой, возложенной вами на себя из чувства долга.

Его сестры и Нелли будут скучать по нему не меньше моего. Девочки зависели от старшего брата во многом – он чинил им игрушки, седлал пони. Нелли, бедняжка, плакала так, словно отправляла в дорогу собственного сына.

Нагорье

10 ноября 1889 года

Моя драгоценная Огаста!

После такого жаркого, пыльного и ветреного лета можешь себе представить, как я рада зиме, когда хотя бы довольно чисто, и как страстно я тоскую по весне. Всю осень у меня шли работы, работы, работы, и, поскольку мы в двух с лишним милях от города, рабочих пришлось поселить у себя. Вэн стряпал для семьи, для многих посетителей и вдобавок в среднем еще для семерых мужчин – впрочем, теперь уже будет меньше.

С помощью краски, ковров и занавесок мы сделали дом несколько более пригодным для жилья; кроме того, нам построили ледник, мастерскую, кузнечный сарай и контору – всё под одной крышей, весьма живописное строеньице с наружной лестницей, ведущей на чердак и сеновал.

Большой канал, где некоторое время дело шло бодро, столкнулся с досаднейшими задержками, и пройдет, видимо, еще год, прежде чем он до нас дотянется. Нам придется еще один сезон довольствоваться скважиной, а ее сорока баррелей в день на все, что мы хотели бы поливать, не хватит. Канал “Сюзан” сейчас составляет в длину почти двенадцать миль. К лету вода из него будет орошать многие сотни акров, и завершится первый этап демонстрации исходного плана, разработанного Оливером.

Два участка пониже нас были “перехвачены” – это значит, что кто‑то обнаружил некие изъяны в заявках или доказал, что необходимая “мелиорация” не проведена сполна; тогда земля переходит из рук в руки. В обоих случаях первоначальные претенденты пытались обойти букву закона, но люди они бедные, работали усердно, и нам их жаль. Они постоянно советовались с Оливером и рассчитывали на канал “Сюзан”, и в каком‑то смысле он ощущает себя ответственным. Но сделать мы ничего не можем. Один из них потерял участок, потому что его жена не захотела приехать и жить тут шесть месяцев, но когда я думаю о моих месяцах здесь – три всего лишь, и для моего удобства делалось все возможное – и смотрю на лачугу, где ей предлагалось обитать, я не очень‑то удивляюсь, что она отказалась. Почти все участки вокруг нас сейчас перехвачены, кроме участков Джона и Бесси. На пустынных и облесяемых землях, как у них, проживание не требуется, только “мелиорация”, которой они займутся, когда приедут.

У нашей скважины расположилась лагерем бедная белая семья с Юга. Муж подрядился вспахать сто акров нашей пустыни, получая столько‑то за акр, и делать всякую другую работу, чтобы превратить ранчо “Нагорье” в главную достопримечательность округи. Следующая задача Оливера – построить им хижину около ветряка, где сейчас они живут в двух фургонах для овчаров – отец, мать, дочь, зять и двое детишек.

Все они смуглые, как цыгане. У старших еще двое сыновей – “в Камас[154] подалися скот пасти” – и чистокровный щенок бульдога, который дороже стоит, чем любая из их двух упряжек. Каждое утро, пока погода держится, лошадей выгоняют в поле, все четверо тянут плуг с колесами и сиденьем. Двойные лемехи выворачивают землю громадными пластами вместе со всеми кустами полыни, оставляя за собой хаос вспоротой почвы, торчащих корней и веток. Кажется, будто земля вспахана, чтобы посеять драконьи зубы, а не первую мирную пшеницу. Я хочу до снега попробовать зарисовать этот пейзаж: грубая уродливая мощь, из которой (мы надеемся) поднимется эта новая цивилизация.

На днях после того, как я ходила зарисовывать позднюю тыкву, женщины из лагеря пахарей пришли ко мне с визитом. “Как вы уютно выглядите, сразу видать, что не на ветру”, – сказали они входя. Занятное посещение в своем роде. Эти южанки так же замечательно изъясняются, как героини мисс Мерфри[155], и невозмутимы, словно герцогини. Пусть я и не на ветру, я уверена, что они бы со мной не поменялись. С этим необжитым местом они одно целое. А я живу тут скрепя сердце, вечная изгнанница, дожидаясь дня, когда усилиями Оливера в этой долине возникнет цивилизация, где будет чувствовать себя дома любая женщина, а не только такая, как эти Маллеты, жены пахарей.

Я не могу принудить себя внять настояниям Оливера: чаще бывать в Бойсе, делать визиты, дружить с дамами, посещать местные “торжества”. Во-первых, мы вложили в это ранчо все, что имеем, и все, что смогли взять взаймы, и мне не хочется прослыть женой инженера, которая ходит с заштопанными локтями. Во-вторых… как мне это определить? Я не из Бойсе и не хочу к нему принадлежать.

Так что моя жизнь – жизнь промежуточная, подготовительная. Оливер твердо настроен превратить эту нашу тысячу акров в нечто такое, что каждый сможет увидеть и чем сможет вдохновиться, в пример того, на что способна здешняя земля, когда она получает воду. Его цель, сказал он мне на днях, – устроить что‑то, насколько возможно, близкое к Керендаро, к одной из тех величественных мексиканских estancias, где мы останавливались на обратном пути из Морелии. Он обнесет нашу тысячу акров забором и дотянет свои мелиоративные новшества до самого забора: пшеница, люцерна, тимофеевка, дикое пастбище, фруктовые сады, ягодники, огороды. Он клянется, что разобьет розовый сад, который заставит меня позабыть Милтон. Розарий моего отца покажется жалкой клумбочкой! Он пугает меня своим желанием поставить на эту карту все, что у нас есть. Но когда я принимаюсь возражать, он говорит, что я не вижу дальше своего носа.

Верь! Верь! – твердит он мне. Вера способна орошать пустыни и двигать горы. Когда им овладевает этот энтузиазм пионера, он совсем уже не мой бессловесный муж. Несколько дней назад, на исходе бабьего лета, мы объехали всю территорию, чтобы он смог показать мне, как хочет поступить с каждой ее частью. Огромными усилиями, благодаря ветряку и тележке со шлангом, мы сумели сохранить большую часть нашей аллеи тополей, но “роща” уцелела не вся. Пока к нам не пошла вода из Большого канала, мы должны, говорит Оливер, рассчитывать на результаты главным образом от местных, стойких растений. Склон нашего нагорья будет у нас диким садом, мы засадим его дикой сиренью, клематисом и разновидностью полыни с желтыми цветками – они, признаёт Нелли, почти так же красивы, как утесник. Когда‑нибудь в будущем, ради которого мы живем, всем этим будет покрыт “подступенок” нашего огромного уступа. “Проступь” зарастет травой.

Я почти впала в истерику, сидя на своей лошади на вершине Фасги и оглядывая Землю обетованную[156], которая состояла из полынной пустоши, нашего голого дома и – точками – трех дальних лачуг переселенцев, да еще, по правую руку, из запустения, сотворенного плугом Хая Маллета. “Помнишь Керендаро? – убеждал меня Оливер. – Ты не забыла, как красиво и романтично было в Тепетонго? Так взгляни просто на все это глазами веры. Тут может стать не хуже”.

Сказать по правде, он отчасти меня убедил. Если только проект орошения удастся осуществить, все может быть великолепно; возможностям буквально нет предела. Я ехала домой в приподнятом настроении, и с тех пор я очень даже бодра. Может быть, может быть. Я держусь за эту перспективу, как ребенок сжимает на берегу обкатанное морем волшебное стеклышко.

Как видишь, у меня один из оптимистических дней, и все благодаря этому взгляду на то, что воспламеняет ум Оливера, даже когда он молчалив и скуп на слова. Все благодаря тому, что ветряк, качая воду, дал нам прожить сухой сезон лишь с умеренными потерями. Все благодаря тому, что прошел дождь и прибил летнюю пыль, стоявшую облаком. Оливер клянется и божится, что весной у нас будет лужайка вдоль всего фасада, она не пустит в дом всю эту пыль Айдахо, которая хочет в него влететь.

Тебе, должно быть, удивительно это читать у себя на Статен-Айленде.

Нагорье

10 января 1890 года

Моя драгоценная Огаста!

Так прекрасно с твоей стороны, что ты приняла у себя Олли на Рождество. О том, чтобы он приехал домой, не могло быть и речи, нам нечем было бы оплатить проезд. Если бы не ты, ему пришлось бы поехать в Милтон, где сейчас, когда моих родителей уже нет и старый дом продан, все печально и стесненно, или остаться в школе с двумя-тремя такими же неприкаянными. Доктор Райнлендер и его жена – сама доброта, но это не было бы Рождество.

Он написал мне, когда вернулся, – одно из характерных для него посланий, два десятка слов; он пишет, что ему “было весело с Родманом” и что “миссис Хадсон была очень добра и задала массу вопросов”. Надеюсь, он не забыл о вежливости и написал тебе тоже.

Сегодня я получила весточку от Оливера, который повез на Восток свой отчет об орошении для Геологической службы (майор Пауэлл в контрах с какой‑то кликой сенаторов и хочет заручиться для нынешней сессии Конгресса всеми возможными доводами). Перед Вашингтоном Оливер нашел время заехать в Конкорд. Там не все так, как я надеялась. Олли учится с трудом, кое‑как держится на плаву – и только. Оливер пишет, он изрядно одинок и оторван от остальных. Он ощущает свое отличие и обижается на учеников, когда они на это отличие намекают. Осенью, вскоре после приезда, он, похоже, подрался по‑настоящему, на кулаках, с одним мальчиком, который стал высмеивать место, откуда он приехал. “Я из Айдахо!” – заявил он доктору Райнлендеру, как будто это все оправдывает. И он носит в петлице веточку полыни, как шотландская девчушка могла бы носить вереск!

Меня угнетает мысль о его тоске по дому и о потасовке – вообще‑то он не грубый мальчик и не драчун. И я начинаю сомневаться в разумности своих планов на его счет. Но все же он познакомился с тобой, с Томасом и с вашими детьми, он ездил в одиночку, как взрослый, он учится у лучших педагогов с лучшими восточными мальчиками. Я знаю – он поблагодарит меня в итоге за то, что я принудила его к этому.

В письме он просит фотографию сестер, чтобы поставить у себя в комнате, и фотографию его пони. Судя по всему, то, что у него есть пони, повысило его престиж среди товарищей, и он всегда по‑мужски опекал и оберегал сестер, особенно Агнес. Я попросила Уайли, у которого есть аппарат, привезти его в следующий раз, когда он сюда заедет, чтобы мы смогли исполнить желание Олли.

От одного места в письме Оливера я испытала странное смешанное чувство, и подступили слезы. Поговорив с доктором Райнлендером и попрощавшись с Олли, Оливер проскользнул на галерею школьной церкви и постоял там незамеченный во время службы – он пишет, она была впечатляющая, и мальчики вели себя хорошо. О, я бы все отдала за такую возможность – хоть десять минут побыть там скрытно, глядя вниз, в строгий ученый сумрак, где звучат благородные торжественные слова, и видеть среди других голов русую голову моего мальчика, впитывающего эти слова, набирающегося мудрости и понимания того, что значит быть цивилизованным!

Вместо этого я гляжу в свое окно и вижу неглубокий, как бы подернутый рябью снежок и жесткие кусты полыни, которые нехотя гнутся под резким северо-западным ветром. Наша надежда на возрождение здесь нашего былого “сообщества святых” сбылась не вполне. Мужчины были безумно заняты, Фрэнк и Уайли большую часть времени проводили в каньоне. Сейчас Оливера нет, Фрэнк собирается на Восток проведать родителей впервые за пять лет. Я дам ему письмо для тебя, потому что хочу, чтобы вы познакомились. Если он пожелает излить тебе душу, пожалуйста, выслушай и не суди слишком строго ни его, ни меня. Это будет наилучшая альтернатива тому, чтобы самой с тобой поговорить. У нас все в порядке – жизнь продолжается, былые узы крепки, – и если есть известная доля несчастья, подлинного сожаления – ну что ж, для этого мы рождены, и мужчины, и, тем более, женщины. Повторяю, у меня все в порядке.

Нагорье

1 марта 1890 года

Моя милая Огаста!

Последние два-три дня ты незримо была со мной. Одним из вечеров я перечитывала “Освежающий день” – первый стихотворный сборник Томаса и твой свадебный подарок нам с датой моего бракосочетания четырнадцать лет назад. Помнишь, ты изобразила на подклеенном шелком форзаце розовый букет, а в конце – маргаритки? Два сонета Томас написал в Милтоне в один из тех летних выходных дней, что кажутся тем чудеснее, чем больше проходит времени, которое пытается их изгладить. Странное, когда я читала, было чувство: чудесной сохранности – и такой, увы! печальной меланхолии! Книга жизни у меня в руках открылась на давней странице девичества и надежд.

Кто мог предугадать для той невесты сегодняшнюю и вчерашнюю картину ее дней? Завтрашняя еще не раскрыта. От мыслей о будущем сердце иногда почти так же холодеет, как оно теплеет от мыслей о прошлом. Я уверена, что вижу свою грядущую жизнь в гораздо лучшем свете, чем могла бы, и чувствую, что у меня есть силы ее вынести, как бы она ни обернулась. И все же – вынести! Будущее никак не мыслится без того, чтобы его надо было вынести!

Это сумасшествие своего рода – не быть счастливой, когда со здоровьем у тебя неплохо, когда у тебя хорошие дети и верный энергичный муж, занятый необычайным делом: выводящий абрис цивилизации на чистой странице пустыни. Я говорю себе, что оставаться подругой самой благословенной из женщин – подлинное счастье. И все же не могу похвастаться, что очень счастлива, и даже не могу обнадежить тебя, сказав, что когда‑нибудь это может измениться. Я чувствую себя такой же жесткой, мерзлой и несуразной, как полынь на здешнем ветру. Но полагаю, что, как полынь, я хотя бы выживу – если только не явится какой‑нибудь Хай Маллет с плугом и не выворотит меня с корнем.

Вот на какой примерно лад ты, не желая того, настроила меня своим рассказом о встрече с Фрэнком. Я знала, что он сразу тебе понравится. Он подлинно благородный человек с самыми возвышенными идеями, чрезвычайно чуткий и понимающий. Я знаю – он, должно быть, испытал облегчение от возможности побеседовать с тобой, потому что здесь, среди нас, в нашем запутанном и затруднительном положении, не представляется случая поговорить начистоту. И все же как ты меня потрясла, передав его слова про “неисцелимую болезнь”! Какая беда, какая беда для него, для меня, для Оливера, для всех нас, что такой чистый и замечательный молодой человек разрывается между верностью другу, которого он ценит превыше всего на свете, и этой неисцелимой болезнью! И все‑таки его дилемма и его мучения не могут быть тяжелее моих.

Я должна на этом остановиться. Умоляю тебя, не думай об этом больше.

Оливеру пришлось, едва вернувшись из Нью-Йорка, поехать туда снова, чтобы переговорить с генералом Томпкинсом и двумя участниками лондонского синдиката, которые только-только прибыли. Кажется, есть недовольство тем, как продвигается канал “Сюзан”, который, по мнению этих господ, следовало осенью прорыть на все двадцать миль, чтобы весной он был готов к использованию; и кто‑то, кажется, поднял вопрос, не напрасно ли Оливер в то же самое время так усердствовал с Большим каналом. Я выхожу из себя от злости при мысли о том, что люди, имеющие о проекте самое смутное представление, сомневаются в человеке, который его разработал и добивался его осуществления вопреки всему. Для него “Сюзан” – только подачка скептикам. Этот второстепенный канал мало что значит по сравнению с грандиозным Большим каналом, и даже если бы он был готов сейчас, от него лишь небольшая площадь получила бы орошение.

И все же ему пришлось поехать, чтобы доказать свою правоту. Он терпеть этого не может. Опять убеждать да уламывать. Правда, можно будет, сказал он мне, уезжая, хотя бы привезти оттуда много роз с открытыми корнями. Здесь доступны лишь довольно заурядные сорта. Я знаю, он помешан на розарии для меня. Надеется, что это поможет возместить мне всю летнюю пыль и неуют и убедить меня, что ожидание окупается, что жизнь в долине Бойсе можно наделить изяществом и красотой, что нам не надо ждать, пока Агнес станет взрослой женщиной, чтобы наш антураж стал пригоден для цивилизованной жизни.

Он такой хороший человек, что хочется плакать, и больше всего хочется плакать от неспособности поверить в него. Ничего не могу с этим поделать. Хотя того неприятного, о чем ты знаешь, после моего возвращения, к счастью, не было, я видела в нем в прошлом эту слабость среди всех его сильных сторон, и я не могу о ней забыть. Меня страшит неопределенность, рождающая напряжение, и я боюсь этих долгих утомительных поездок и влияния разных людей, с какими они его сводят. Я наблюдаю за ним; не знаю, наблюдает ли он за мной. Мы вежливы друг с другом.

Ни о чем из этого мы с ним не говорим. Обсуждать такие личные темы Оливер не в состоянии, он в подобных случаях немеет. Избегая разговора, мы делаем вид, что ничего нет. Но это не тот брак, о каком я мечтала, и не тот, каким он был. Это израненное и осторожное перемирие; мы ходим забинтованные и бережем от ушибов наши болячки. Спустя четырнадцать лет та невеста, чей выбор ты поставила под вопрос, не способна вполне доверять ни тому, за кого вышла, ни себе самой. Не будь тебя и Томаса, негасимо сияющих на своей незыблемой скале, эта тьма была бы кромешной.

Нагорье

17 июня 1890 года

Моя драгоценная Огаста!

Вчера первые пятнадцать миль канала “Сюзан” получили воду. Хотя бы это – после восьми лет. Оливер и его помощники рады только наполовину: из‑за отвлечения сил Большой канал застопорился, и, поскольку даже “Сюзан” начал работать, когда он не вполне готов, расходы синдиката будут возмещены лишь в малой степени. И все же из‑за того, что 4 июля Айдахо станет штатом и все здесь убеждены, что на них обращены взоры целой страны и целого мира, Оливер посчитал нужным пустить воду в торжественной обстановке. Губернатор, его жена и многие важные персоны (которые нигде, кроме Айдахо, важными бы не были) собрались на нашем нагорье посмотреть, как потечет первая вода. Фрэнк и Уайли были разочарованы, что мне не предложили разбить обо что‑нибудь – например, о куст полыни – бутылку шампанского, ибо канал назван в мою честь, но я рассудила, что в центре внимания должен быть губернатор, который этого внимания жаждет, и ему, с лопатой вместо бутылки, была отведена главная роль.

Фрэнк и Уайли, чтобы в нужный момент открыть затвор, были поставлены у отводной дамбы, где река выходит из каньона. Как только они его открыли, Олли, который, не пробыв дома после школы и трех дней, выпросил разрешение жить в каньоне с инженерами, помчался к нам вдоль канала на своем пони. Он так спешил, что опередил воду на несколько минут. От страшной жары не было никакой защиты. Важные персоны сняли пиджаки, дамы, ожидая у прорытого русла, плавились под зонтиками и тентами экипажей.

И вот она показалась, покатилась к нам по изящно изогнутой линии канала – невысокая, мутная от земли волна, которая прямо‑таки взметала перед собою пыль, прокатывалась по ней и вбирала ее в свою густую толщу. На поверхности она несла ветки, траву и грязную пену. Толпа разразилась приветственными возгласами, это и впрямь было волнующе – увидеть результат всей нашей работы, зримо наплывающий на иссохшую землю. Губернатор вырыл на берегу канала яму, и один из его помощников посадил в нее пирамидальный тополь, а другой помощник затем полил деревце из ведра жижей, зачерпнутой из канала. Впоследствии (все это входит в состав мечты Оливера) ивы и тополя будут расти вдоль всего русла от каньона до нижнего конца, укрепляя корнями берега и роняя в поток листья, которые будут кружиться в его медленных водоворотах, цепляться за траву и корни и давать возможность передохнуть стрекозам. Живая зелень вдоль берегов канала будет, он говорит, неоспоримым свидетельством плодородия пустыни и маяком надежды для переселенцев и их семей. Все это – в том грядущем, когда наша роща вокруг дома станет высокой и дающей прохладу, и тогда мы будем покидать эту прохладу на время ради другой прохлады на берегах Большого канала, под его чередой тенистых деревьев, и смотреть на закаты, отраженные в нашей рукотворной реке в шестьдесят футов шириной.

За несколько минут первую грязь и мусор пронесло мимо, и пошла более чистая вода, она наполнила канал, дойдя до уровня на восемнадцать дюймов ниже верхнего края. Была уйма смеха и поздравлений, и губернатор произнес речь, где особо восхвалил Оливера и развернул картины будущего, куда более грандиозного (и основанного на куда меньшем знании ограничивающих обстоятельств), чем то, которое рисуют себе мои инженеры, гордящиеся тем, что они реалисты с воображением.

Затем компания подалась на наше Нагорье, где ее ждали пирожные и шампанское, и некоторые джентльмены, играя на свой лад в воображаемое будущее, изобразили со своими дамами прогулку в роще. Солнце вскоре вынудило их прекратить представление, ибо деревца тут не выше дамской шляпки. Но Нагорье исполнило свою задачу как показательный участок и вызвало немалое восхищение, особенно наша новая лужайка с западной стороны, зеленеющая благодаря нашей тележке со шлангом, и розарий, который как раз начинает цвести. Какая радость эти розы, тут более двух дюжин сортов – всё на свете, от таких экзотических гибридов, как безукоризненно белая “блан дубль де Кубер” и кармазинно-черная “дёй де Поль Фонтен”, до таких старых и любимых, как “женераль Жакмино”, которую ты помнишь по Милтону, и “марешаль Ньель”. А по столбу пьяццы вьется наша старая “желтая Гаррисона” из каньона, самая что ни на есть закаленная пионерка, мы видели ее во всех поселках при рудниках Запада.

Этот прием мог бы стать приятным событием, ибо все были в приподнятом настроении, и это был триумф Оливера и подобающая прелюдия к скорому празднеству по случаю обретения статуса штата. Но для меня день был омрачен несчастьем моей служанки, бельгийки Сидони, она у меня с весны из‑за наплыва людей, которых надо кормить и принимать. Этим летом предполагалась ее свадьба с юристом по имени Брэдфорд Бернс. Он связан с компанией, занимающейся строительством канала, как “промежуточное звено” между ней и земельной конторой, он был делегатом на конвенте штата, и его назначили главным землемером нашего округа. Он значительно выше нее по образованию и положению.

И вот две недели назад она отправилась в город для последних приготовлений и случайно встретила Бернса на улице. Они пошли к дому некоего друга, его там не было, и на пьяцце Бернс сказал ей, что передумал, что она не годится ему в жены. Вообрази – бедняжка возвращается сюда с этим, и ни от кого не скроешь! Я уже договорилась насчет еще одного китайца, приятеля Вэна, но Сидони была так раздавлена, что я не могла ее отпустить. Она заявляет, что будет работать у меня всю жизнь, но мне, пожалуй, хочется, чтобы эта чаша меня миновала, ибо, хоть она девушка хорошая и благонравная, служанка из нее так себе.

И представь, что в день празднования Сидони в белом переднике раздает всем на пьяцце и в комнатах пирожные, а среди гостей – этот самый Бернс. Бедная Сидони не могла заставить себя к нему приблизиться, и, надеюсь, он остался без пирожных. Но исключить его не было никакой возможности, разве только он сам осознал бы неловкость ее положения, – ведь он из местной политической компании и человек, “идущий в гору”. Он, конечно, держался нагло, болтал и смеялся как ни в чем не бывало, а между тем бедная неуклюжая девица, которая могла бы присутствовать здесь как его жена, ходила среди гостей красная и оцепеневшая с подносом пирожных!

О, ты непременно должна приехать в Айдахо! Я не знаю другого места, где у твоей прислуги и твоих гостей общие проблемы. Впрочем, тут, потому что это Айдахо, можно рассчитывать, что мне на выручку придет какой‑нибудь другой молодой человек – ведь Сидони миловидное создание, хоть и неумелое.

Моим малышкам, для которых это были первые “большие гости”, я позволила надеть лучшие платьица, и побыть некоторое время со взрослыми, и помочь их угощать. Они съели слишком много пирожных и были в восторге. Как водится, все джентльмены влюбились в Агнес, которая беззастенчиво флиртовала и была неотразима. Но я довольна, что дамы увидели в Бетси то, что вижу в ней я. Я все больше и больше радуюсь, что мы так ее назвали. Она новая Бесси, похожая на нее если не красотой, то добротой и мягкостью, – а кто знает, как девятилетняя расцветет к девятнадцати годам?

Теперь, когда канал “Сюзан” заработал и их участки получили воду, Бесси и Джон намерены распорядиться о необходимой “мелиорации”, и осенью они продадут последнее из старых владений в Милтоне и переедут сюда. Мне ненавистна мысль, что Милтон будет потерян полностью, и, когда я узнала, что они поставили свои небольшие сбережения на карту канала, у меня, признаться, возникли мрачнейшие предчувствия. Я ощутила себя козлом, ведущим овец на убой. Но сейчас я думаю, что величайшим счастьем моим будет то, что Бесси поселится всего в двух милях с небольшим. Джона всегда сильно тянуло на Запад, а Бесси – самая преданная из жен. До чего же радостно будет (но как мне надоело писать про то, что будет, а не про то, что есть!) видеть ее у себя ближе к концу дня, когда ее труды окончены, и просиживать с ней здесь весь вечер, и беседовать с ней, и читать с ней, и вспоминать с ней, и давать ей и брать у нее нужное по хозяйству! В доме, где я живу, кипит жизнь, но он стоит уединенно. После тебя Бесси единственная, кто может это поправить ради меня, и райским блаженством будет – будет! – увидеть, как ее восточные дети вместе с моими западными гарцуют на своих пони.

Между тем с Большим каналом дело не движется: синдикат медлит с выделением денег на летние работы, и вперед никому не платят. Инженеры заняты тем, что облицовывают и совершенствуют отводную дамбу и ездят вдоль канала “Сюзан”, выискивая и заделывая течи.

Нагорье

2 июля 1890 года

Моя милая Огаста!

Я с трудом могу заставить себя взяться за это письмо и не стала бы писать вовсе, если бы оно могло прийти так, чтобы испортить тебе удовольствие от медали, которую благодарный город вручит Томасу послезавтра. Поверь мне – я бы не думала ни о чем, кроме его заслуженной чести, и только бы и делала, что читала и запоминала присланное тобой великолепное стихотворение, которое он сочинил по этому случаю, если бы нас не постигло столько бед, заслуженных и незаслуженных, что ум мой расстроен и вся моя защита сметена. Выслушай, прошу тебя, и дай мне твое молчаливое сочувствие. Я не могу написать Бесси – не могу, пока теплится надежда, которая, боюсь, погаснет.

Во-первых, Большой канал снова мертв. Участники синдиката ссорятся между собой и обвиняют генерала Томпкинса и Оливера бог знает в каких грехах. Мистер Харви, наш друг и источник поддержки, трагически погиб из‑за жестокой непредвиденной случайности. Рассеянный, увлекающийся человек, в чем‑то большой ребенок, он шел однажды утром, читая лондонскую “Таймс”, и попал под поезд. Будь он жив, у меня было бы больше надежды. Сейчас средства урезаны, подрядчики не получают денег и злятся, Оливер и его помощники не получают денег и чуют недоброе, канал застрял на трех милях – канал, который должен протянуться на семьдесят пять. Потеряны все шансы на мощный рывок этим летом, на который Оливер надеялся. Нам предстоит либо болезненная реорганизация, при которой инициатор всего дела, возможно, будет выдавлен вон и его полномочия перейдут к людям, находящимся отсюда в восьми или десяти тысячах миль, либо полный крах всего.

И это только начало.

Я, по‑моему, писала тебе о заявках, которые Оливер примерно год назад подал от имени Бесси и Джона. Джон, которому очень хочется на Запад, кроме того, вложил существенную сумму в акции канала. Месяц назад он мог купить их целую кучу очень задешево, но к тому времени, как он решился, разошлась новость о преобразованном синдикате, и продавали только по очень раздутым ценам. Поэтому Оливер, думая, что делает Джону одолжение, и нуждаясь в деньгах на этот дом, продал ему часть наших – за две тысячи долларов, и тогда это было недорого.

Сейчас эти акции, вероятно, ничего не стоят. Когда я думаю о том, чтó такая сумма значит для Джона и Бесси, когда я думаю, что за ней стоят жизни моих родителей, и жизни дедушек и бабушек, и жизни прадедушек и прабабушек, весь любовный труд, потраченный на поля и сады Милтона, что все это сейчас ушло в пыльную канаву в Айдахо… Плохо, что наши деньги так выброшены, но их!

И это еще не самое худшее.

Самое худшее – это делишки нашего скользкого знакомца Брэдфорда Бернса, того самого, кто так жестоко обманул бедняжку Сидони. Он из тех, что приехали на Запад в поисках выгодного шанса, юрист, согласный на любую мелкую работу, и особенно рьяно он занимался земельными заявками. Он всегда был энтузиастом орошения, и компания использовала его как своего представителя; и Оливер, когда был безумно занят, завершая свои изыскания об орошении для Геологической службы, и начиная строительство канала, и строя этот дом, и пробуравливая скважину, и выравнивая дорогу, и сажая деревья, многое перепоручал ему.

На днях, всего лишь назавтра после того, как от генерала Томпкинса пришла плохая новость, Оливер был в конторе у Бернса и случайно упомянул заявки Гранта.

– Заявки Гранта? – переспрашивает мистер Бернс. – Какие это?

– Те, что я оставил вам для предварительной подачи, – сказал Оливер. – Год назад.

– Что‑то я их не помню, – говорит Бернс. – Я столько подаю, что забываю. Если вы поручили мне их подать, то я их подал. Где эти участки? Покажите мне на карте.

Он достал карту, и Оливер показал ему два смежных участка по триста двадцать акров под каналом “Сюзан”.

– Но это мои участки! – восклицает этот мистер Бернс. – Вы сказали, что ваши родственники потеряли интерес, и я подал на них заявки от себя.

– Потеряли интерес? – спросил Оливер. – Когда это я такое сказал? Я передал вам полностью составленные бумаги, чтобы вы дали им ход.

– Вы, как видно, запамятовали, – говорит Бернс. – Теперь я вспомнил. Вы положили бумаги на стол и сказали, что хотя бы об этом теперь вам не надо беспокоиться. Припоминаете?

– Нет, – сказал Оливер. – Ничего подобного не припоминаю. Я ничего подобного не говорил. Куда вы дели эти бумаги?

– Господи, – говорит Бернс, – я думаю, я, скорее всего, их выбросил. Зачем я стал бы их хранить? Вы сказали, что ваши родственники передумали подавать.

Огаста, это о ваших заявках он говорил, искренне или нет, – о тех, что я уговаривала вас подать всего лишь предположительно, в надежде, что смогу таким способом побудить тебя и Томаса побывать в Айдахо. Я написала Оливеру из Виктории – попросила его взяться за формальности. И Оливер, когда узнал, что у вас нет интереса, действительно сказал Бернсу, чтобы он ваши бумаги выбросил. Так что он не мог категорически отрицать возможность недопонимания. Он заставил Бернса перерыть все свои папки и ящики, проверил в земельной конторе – но, конечно, нигде никаких бумаг, а участки записаны на Бернса. Тут память и слово одного человека против памяти и слова другого, и Бернс, в отличие от Оливера, говорит гладко и убедительно. Если мы как‑нибудь не сумеем его пристыдить или на него надавить, чтобы он их отдал, этот человек теперь хозяин участков Бесси и Джона, ценных благодаря воде из канала “Сюзан”, и он может показать все бумаги и квитанции, а мы не можем показать ничего. Словом, он перехватил эти участки.

Оливер, который никогда не отказывает никому в доверии, если нет совсем уж неопровержимых доказательств, склонен винить себя. Он говорит, что Бернс, возможно, допустил добросовестную ошибку. Я говорю, что нет. Он имел доступ к картам и планам компании, он точно знал, где пройдет “Сюзан”, он знал, что эти участки получат воду раньше, чем все земли выше. И он не сделает никакого жеста в сторону исправления своей “ошибки”. Он говорит, что уже вложил в эту землю первые деньги, что он стеснен в средствах и не в состоянии отказаться от того, на чем покоится его будущее. В каком‑то отчаянии Оливер предложил купить у него участки, но Бернс говорит, что собирается там строиться. У него уже намечается другая партия, дочь одного из рудокопов, которые выбились в миллионеры. Казалось бы, он может быть достаточно уверен в своем будущем, чтобы пожертвовать этими акрами пустыни. Завтра я опять пошлю Оливера в город, чтобы узнать, не продаст ли Бернс хотя бы один из участков. Ответ знаю заранее. И если вдруг он скажет да, где мы возьмем деньги? Мы в долгу как в шелку.

Так что не увижу я осенью сестру, и не покататься моим детям верхом со своими двоюродными и не поучиться с ними вместе (Нелли была готова принять к себе в школу троих детей Бесси). Не сбудется мечта бедняги Джона о переезде на Запад. У нас то ли хватит, то ли не хватит денег, чтобы отправить Олли обратно в Школу святого Павла. У нас, может быть, и работы не будет, от надежды, может быть, и последней крохи не останется. Есть большой лоскут иссохшей земли – а то и его не станет, если кто‑нибудь и нашу землю перехватит, когда мы отвернемся.

Прости меня за всю эту горечь. Но я не вижу даже лучика света. Может быть, мы сумеем продать этот дом кому‑нибудь со средствами, да хоть Бернсу, а сами переберемся в хижину Маллета и примемся пасти чужих овец или пахать чужую полынь. Это выглядит логичным итогом нашей попытки освоить и цивилизовать Запад.

4

Из широкого дверного проема, где Сюзан устроилась на своей табуретке с блокнотом для рисунков на коленях, она смотрела и на пьяццу, и дальше – мимо гамака, где Бетси читала Агнес книжку, мимо массивных столбов и балюстрады, на которой стоял старый кувшин из Гвадалахары с надписью, откуда видна была только часть имени – “асита”, – поверх лужайки и полынной пустоши на дальнюю череду гор. В помещении свет был чайный, окрашенный сепией; лужайка, выбеленная солнцем, походила на передержанный негатив, полынь же бледно серела, чем дальше, тем бледнее и серее, пока не заканчивалась у подножия гор, бледных и пыльно-голубых на фоне еще более бледного и пыльного неба. Словно ты сидишь, подумала она, в прохладной пещере и смотришь из нее на аллегорическую пустынную равнину, где странник сбивается с пути и существа гибнут от жажды.

Она перевела взгляд с гамака на свой рисунок, а оттуда обратно на гамак, оценивая грацию юных тел, изогнутых в сетке, будто кошки, и оттягивающих ее вниз. Кроме сладкого дисканта Бетси, никаких звуков не раздавалось. Она читала “Рождественскую песню птиц”[157]. Девочки лежали, глядя каждая в свою сторону, их ступни соприкасались. Агнес, широко раскрыв глаза, остекленевшие от работы воображения, вытягивала на длину руки´, как бы измеряя, пряди серебристых волос.

Сюзан трудилась, плотно сжав губы и чуть сведя брови под русой челкой. Пучок на затылке был немного туговат, ей не так это шло, но сама голова была невелика и хорошей формы, шея изящна, резной профиль напоминал камею. В своем сильно приталенном платье с высоким горлом, с рукавами-буфами, с верхней юбкой и турнюром она была привлекательна на старинный лад – этакий портрет леди, опрятной и утонченной леди, которая выглядела моложе своих лет.

И все‑таки, реконструируя ее сейчас, я вижу в ее фигуре некое напряжение, определенную негибкость, говорящую о натуге или озабоченности, глубоко в нее проникшей и потому ощутимой даже когда она была погружена в работу. Она слегка хмурилась, глядя на свой рисунок, воспроизводивший в малом то, что наполняло ее взор: девочек в гамаке, тяжелые столбы, дымчатую пустошь, которая угадывалась на заднем плане. Внизу листа, словно чтобы не давать себе отвлечься от темы, она нацарапала торопливой скорописью: Жаркий день на западном ранчо.

Чуть повернула голову, прислушалась. Стук лошадиных копыт. Положила карандаш на блокнот, блокнот на стол и встала.

– Ну хорошо, дочурки. На сегодня достаточно. Спасибо, что так себя вели.

Но они подняли на нее глаза, две совсем разные девочки с одинаково протестующими лицами и с общим вопросом на губах:

– А можно еще?

– Такую грустную историю?

– Да, мама!

– Олли уже час занимается. Нелли будет удивляться, куда вы пропали.

– Только эту главу!

– Ладно. А потом бегом к ней.

От задней двери стали слышны сапоги, громко по плиткам пола, потом пропали на ковре, потом опять громко. Она повернулась с напряженным вопросом на лице – Оливер шел к ней через столовую. Лицо обветренное, загрубелое, разгоряченное. Шляпу в стиле ранчо он сдвинул на затылок, обнажив красную линию вокруг лба. Его усы закрывали губы, морщинки, расходившиеся веером от глаз, намекали на прищур улыбки, но во взгляде, которым он смотрел вперед через дверь, улыбки не было. Под легкий дискант читающей Бетси они поглядели друг на друга. Он шевельнул губами и пожал плечами.

– Э! – сердито, досадливо вскрикнула она. – Не хочет.

Еще одно деликатное пожатие плеч.

Она услышала, как за спиной у нее Бетси театрально закруглила голос, дочитывая последнюю фразу. Книжка захлопнулась. Сюзан повернулась.

– Ну, теперь на занятия.

Бетси встала, но Агнес медлила, развалясь в гамаке.

– Нам обязательно сейчас? Можно я схожу к ветряку, повидаю Халли?

– И прогуляешь занятия?

– На минуточку!

– Нет, слишком жарко, – сказала Сюзан. – И когда ты в прошлый раз сходила к ветряку, тебе пришлось потом мыть рот.

– Я не буду слушать!

– Иди, иди, голубенькая ягодка, – сказал ее отец. – Завтра можешь позвать Халли на фейерверки. Я всю переметную суму ими набил.

– Как славно! – воскликнула Бетси. – Можно я ракетой выстрелю?

– Поглядим, как ты будешь весь день себя вести.

– О, я буду очень хорошо, – сказала Бетси. – Лучше всех. Можно я не одну ракету?

– Ты же не хочешь быть жадиной.

– Еще как хочу.

Она повисла на его ладони и стала раскачиваться.

– Ты‑то нет, – сказал он. – Кто-кто, а ты – совсем даже не жадина. Так как же насчет занятий?

Она качнулась вокруг него последний разок и выбежала, но, едва она отпустила его руку, как Агнес обхватила отцовскую ногу и встала своими обеими на ступню его сапога. Он проделал с ней несколько шагов. Ее вздернутое личико было детской копией сосредоточенного лица матери.

– Я не ягодка, – сказала она.

– Надо же, для меня это новость. Как я мог знать? Ты вылитая ягодка.

– Я вылитая девочка!

– Для меня ты голубоглазая ягодка. Или глазастая голубка?

Он поднял ее, поцеловал, поставил, крутанул три раза и легким шлепком послал в учебную комнату Нелли, но она вильнула в сторону, задорно оглянулась через плечо и принялась прыгать по пьяцце с плитки на плитку на одной ножке. У каждого столба протягивала ладонь и шлепала по боковой стороне, по внутренней и по другой боковой. На каждом третьем прыжке вдоль балюстрады притрагивалась к глинобитным перилам. Левую ногу все время держала на весу, в конце веранды развернулась в три быстрых прыжка и три шлепка, поскакала обратно, все еще не опуская левую ногу, аккуратно шлепая по стене, подоконнику, стойке двери; так вернулась к нему, шлепнула его по бедру – свободна – и опять приникла к его ноге. Попыталась взобраться на его ступню, но он снял ее и поставил на пол.

– Ты ведьма, – сказал он, – но я главный колдун. Заколдовать тебя, что ли? Сделать так, что ты не сможешь смотреть фейерверки, пока не скажешь по буквам: черепитчатый? Или трапециевидный? Что выбираешь?

– Ни то, ни это!

– Тогда ступай к Нелли.

Она побежала, заливаясь смехом, а он поднял голову и увидел то же лицо, но во взрослом варианте, напряженное, ожидающее его. Он изобразил подобие улыбки и кивком показал на блокнот.

– Трудишься. Я думаю, вот если завтра конец света, ты все равно будешь торопиться что‑то доделать до трубы архангела.

– Мне приходится! – сказала она. – На что иначе нам жить? Расскажи, как ты съездил.

– Не хочет продавать.

– Даже один участок.

– Да.

– И мы ничего не можем сделать.

– Можно в суд подать. Сомневаюсь, что от этого будет польза. У меня нет доказательств.

– Твое слово должно быть веским доказательством против слова этого…

– Судиться с юристом в таком городе – безнадежное дело.

– Тогда купить еще чей‑нибудь участок!

– За любой участок с водой потребуют уйму денег. Каких у нас нет.

– А заявки поданы на всю землю?

– Под каналом “Сюзан” – на всю.

– Должен же быть какой‑нибудь выход!

Оливер хмыкнул.

– Могу глядеть в оба, и когда кто‑нибудь не справится с мелиорацией, перехвачу у него участок.

– Плохой повод для шуток.

– Я не шучу. Это, пожалуй, единственное, что я могу.

– А если выделить им землю из нашей? Зачем нам тысяча акров?

Он смотрел ровным и – подумала она – жалостливым взглядом.

– Я готов, в ту же секунду. Но какая польза от земли под Большим каналом, если в нем нет воды? Что Джон сделает на трехстах двадцати акрах полыни?

– А мы? Что сделаем мы? – Она с горечью отвернулась, не желая, чтобы он видел ее лицо. – О, я так хотела, чтобы Бесси оказалась здесь! Чтобы у детей были товарищи без деревенской грязи на языке.

– Я подумывал отпустить Маллетов. Так и так, вероятно, придется. Бесси и Джон могут занять их домик и, может быть, мою контору в придачу, пока компания не поправит свои дела и мы не доделаем Большой канал. Тогда пусть выбирают из нашей земли любой кусок.

– Доделаем Большой канал, – повторила она и, наклонив голову, уставила взгляд в красный плиточный пол.

Пальцы ее рук были зажаты под мышками, как будто они мерзли. Ноги понесли ее по пьяцце вдоль балюстрады, где только что прыгала Агнес, до конца и обратно вдоль стены. Ладони были стиснуты под мышками, голова опущена, лицо застыло и раскраснелось. Она была не из тех, кто легко бледнеет даже при тяжелейших переживаниях; не в последнюю очередь благодаря этому румянцу она выглядела на десять лет моложе своего возраста. Дойдя до стола, где лежал ее рисунок, подняла голову и посмотрела на Оливера несчастным и презрительным взглядом.

– Да, конечно, – сказала она, – когда Большой канал будет готов, тогда и акции будут в цене.

– Сю…

– О, я слышать этого не могу!

– Сю, эти акции все еще имеют шанс стоить в тридцать раз больше, чем они за них заплатили. Генерал Томпкинс не сдался. Я тоже. У нас еще есть что просаживать. “Сюзан” дает какой-никакой доход, Большой канал начат успешно. Если они в своем уме, то не поставят сейчас на всем крест. Реорганизуются, выкупят доли у желающих прекратить. Если продержатся еще чуть‑чуть, им лафа. Проект хуже не стал.

– Да, – промолвила она на вдохе. – Какой был, такой и есть.

Он сердито схватил ее за плечи.

– Сюзи, и ты?

Непреклонная, скованная в его руках, она выкрикнула ему в лицо:

– Ну что я могу поделать! Восемь лет изгнания, восемь лет жизни одной надеждой. Ради чего? До теперешнего было еще не так плохо, я мирилась, терпела, верила…

Ее голос иссяк, она не отводила взгляда от его глаз. Он отпустил ее.

– Верила ли? – спросил он.

– Что? О чем ты меня…

Очень тихо он стоял перед ней. Лицо загрубелое, как у скотника, руки с полусогнутыми из‑за мозолей пальцами висят по бокам. Он почти прошептал:

– Верила ли? Была у тебя вера? В мое дело, в меня?

Она отпрянула, словно он дал ей пощечину.

– Это нечестно!

– Разве? Иногда меня посещали сомнения. – Глядя ей в глаза, он улыбнулся безрадостной улыбкой, пожал плечами. – Не то чтобы я заслуживал огромной веры.

– Ох-х-х! – воскликнула она, мотая головой, опустив глаза в пол. – Ты всё о вере, о доверии. Насколько было бы лучше нам всем, если бы ты не доверился этому Бернсу! По крайней мере Бесси и Джон получили бы свою землю. Мы бы не утащили их вместе с собой бог знает куда.

Он рассеянно перевел взгляд на рисунок на столе. Стал рассматривать, прочел подпись: Жаркий день на западном ранчо. Поднял глаза и поглядел через дверь мимо столбов пьяццы, поверх опаленной солнцем лужайки, мимо вянущих тополей, поверх полыни – на горы. Полынь накатывалась на них со всех сторон, они смотрели на нее, как люди на плоту смотрят на море.

Его глаза вернулись обратно, он окинул ее трезвым взором. Пучки морщин от уголков глаз напряглись, как будто он улыбался. Но он не улыбался.

– Да, я виноват, – сказал он. – Надо было самому подать эти бумаги, ведь знал, какие они важные для нас для всех. Просто слишком много дел на себя взял, все хотел успеть одновременно. Я себя не оправдываю. Но насчет доверия людям вообще – не знаю. Сомневаюсь, что смогу перемениться. Я верю в доверие людям, понимаешь? Ну, пока они не докажут, что им нельзя доверять. Без этого – что была бы за жизнь?

В его словах был тяжелый, вопросительный, подчеркнутый смысл. Она смотрела на него молча, ее лицо было застывшим и твердым настолько, насколько может быть такое миловидное лицо. Ее губы, обычно аккуратно и приветливо сжатые и всегда готовые к улыбке, были перекручены. Их с Оливером глаза выдерживали встречный взгляд, могли дрогнуть на секунду, выдерживали дальше. Румянец очень медленно покидал ее лицо.

5

Четвертое июля, праздник, вечер, конец долгого знойного дня. Пьяцца еще пылала жаром, столбы и балюстрада были как нагретые печи. Потерпи, горько сказала она себе. Каких‑нибудь десять лет – и деревья вырастут настолько, чтобы затенять дом в предвечерние часы.

Но воздух тут, хоть и теплый, был свежей, чем в доме, и с лужайки, где Оливер оставил тележку со шлангом, чтобы поливать траву, на пьяццу нет-нет да залетали струйки прохлады. Недоверчиво, словно ожидая почуять некую улику, она втянула в себя составной запах горячего дня и остывающего вечера: полынь, пыль, петарды, мокрая древесина бочки для полива, пахнущая старой лодкой, и вдобавок свежесть влажной травы и облачко аромата от желтой плетистой розы на угловом столбе. Северо-запад уже не пылал расплавленным золотом, холмы чернели на его фоне. Но она смотрела на их силуэты без удовольствия, едва видела их, сосредоточенная на фигурах тягот у себя в мыслях.

Стояла такая тишина, что ей слышно было, как скрипят колеса коляски, уже далеко отъехавшей по аллее к дороге, и слышны были голоса девочек, удивительно ясные и, казалось, близкие, хотя до коляски было уже, наверно, почти полмили. Первым делом после того, как помахала им на прощание, она метнулась в душную спальню, скинула платье, корсет, туфли, все стягивающее и облачилась в пеньюар. Босиком, обмахивая тканью просторного пеньюара освобожденное тело, стояла в дверях и слушала звуки, которые доносились от удаляющегося семейства, пока они не стихли совсем. Вода из шланга, журча, что‑то шептала ей на ухо, а затем, как бы вздохнув, иссякла, и этот шепот тоже умолк. Она попыталась уловить бряцание и скрип ветряка, которые настолько же были частью их дней и ночей, как и сам ветер, но ничего не услышала. Лопасти, должно быть, застыли в полутьме огромным распустившимся цветком.

Усталая и отяжелевшая, опустилась в гамак. Между столбами пьяццы совершенно беззвучно сновали туда-сюда летучие мыши. Поначалу она видела на фоне неба их беспорядочное, стремительное мельтешение, но затем уже не была уверена, видит она их еще или только ощущает как некое движение сквозь сумрак. В доме позади нее было так же темно и пусто, как в ней самой. Ее взгляд был уставлен на картину в рамке: нагорье, черные холмы, шафранное небо. Последний огонь прошедшего дня тускло догорал на облаке, которое, пока она смотрела, стало грифельно-серым. Показалась звезда, за ней другая.

Полностью отрезанная от всего, погруженная вглубь Запада, отгороженная сухими холмами, она лежала и вспоминала другую пьяццу, запах других роз. Трудно было поверить, что всего этого уже нет – для нее нет: старый прадедовский дом продали ворчливому разбогатевшему сельскому работяге, увитая зеленью веранда теперь оберегает его вечерний отдых, кухню “поправила” его вульгарная и властная жена. Нет там больше родного дома, родители умерли, Бесси обижена и обобрана, сама она в подвешенном состоянии на безнадежном Западе, Томас и Огаста еще дальше от нее по известности и связям, чем по расстоянию. Посидеть с ними всего один вечер, такой вечер, как этот! Даже здесь с ними посидеть, на этой голой пьяцце! Она признавалась себе, что все усовершенствования в этом доме делала, имея в виду их. Думала: когда все будет готово, когда их удастся выманить, она опять, в новой обстановке, предложит им свое любящее сердце и докажет им, что годы изгнания не изменили ее нисколько.

Бесшумно, как распустившийся цветок, над холмами вспыхнула ракета. Сюзан села в гамаке, глядя на белые звезды, которые падали, описав дугу. Затем – БУМ! Весь ночной воздух между ней и городом, две с половиной мили, содрогнулся от отсроченного звука.

Тьфу! – подумала она было. – Не успеют они, дети все пропустят. Но потом вспомнила, что с нагорья им все будет видно, как с балкона. Даже лучше, чем ехать туда, чем искать себе место в толпе, пьяной от обретения статуса штата, от патриотических речей и кое от чего похуже. Мысль об этом вульгарном городишке со всеми его жуликами, беспринципными флюгерами и полными надежд простофилями, кипящем сейчас от сознания важности исторического момента, поползла по ее коже, точно паук. В ушах повторились ее слова – ответ Оливеру на молчаливый вопрос в его серьезном, ожидающем лице: “Поезжай, возьми Нелли и детей. Для меня в этом нет ничего”.

Имела она в виду – и после того, что они сказали друг другу в последние два дня, он наверняка понял ее правильно – вот что: “Все это ничего больше для меня не значит. Я удручена, пала духом, потеряла надежду. Наша жизнь утекла в эту пустыню, ушла в песок, как вода из шланга”.

“Тебе бы поехать, – сказал он в ответ. – Развеешься”.

“Я устала. Лучше побуду здесь”.

В его глазах, в молчаливом шевелении губ под усами она видела, что он ощущает вину, которую она поневоле на него возлагала. Но не могла она заставить себя улыбнуться, положить ладонь ему на руку, сказать на прощание, чтобы постарался хорошо провести время.

Долгий, зондирующий встречный взгляд.

“Нет пощады”, – сказал он.

“Не понимаю, о чем ты”.

Он не стал развивать тему.

“Я бы остался тут с тобой, но дети на это рассчитывали, их больше некому взять”.

“Поезжай, даже не думай”.

“Прости, мне жаль”.

Жаль ему. И какая от этого польза? Ему не может быть жальче, чем ей.

Еще одна ракета поплыла по небу под углом и расцвела висячими зелеными шарами. Еще одна пронеслась сквозь зеленый дождь и взорвалась красным зонтиком. Потом три вместе, все белые. Потом одна, которая жарко мигала, но не вспыхнула. бум! – ударило по смягчающему воздуху. бум! бум! бум! бум! бум!

В гамаке было жарко и душно. Она поднялась и села на теплые глинобитные перила балюстрады. Над городом после ракет тянулись полоски дыма. Снизу, из‑под разваренного буханья, долетала непрерывная трескотня больших и малых петард. Сюзан могла себе представить, как мальчишки и пьяные мужчины шныряют в толпе перед Капитолием и бросают петарды под ноги привязанным лошадям и разряженным девицам, в экипажи важных персон. Пандемониум, дурь стоимостью в тысячи долларов. До завтрашнего утра будут и сбежавшие лошади, и подпаленные платья, и подожженные строения, и оторванные пальцы, и выбитые глаза. Во много раз лучше, что семейство смотрит фейерверк с нагорья.

И все же до чего красиво издали! Над невидимым городом пеленой повис подсвеченный туман, как будто дым салюта окрасили горящие внизу огни. Да, факельное шествие. Так называемая губернаторская гвардия, куда входит мерзавец Бернс, выступает в своих мундирах. Сюзан встала, вгляделась, прислонясь к теплому столбу, и с высоты услышала слабый и далекий, подслащенный расстоянием, чудесно доносящийся по неподвижному воздуху, звук духового оркестра.

И что‑то еще: шаги вокруг дома, твердые и тяжелые на дощатой дорожке.

Одним движением, прихватив пеньюар, она пригнулась, прыгнула босиком к гамаку и легла обратно в его более глубокую темноту. Шаги стихли – то ли человек приостановился, то ли свернул на лужайку.

– Есть кто‑нибудь дома? – спросил голос.

Напряжение, пройдя по ее рукам сверху вниз, сбежало с запястий. Она вдохнула один раз, глубоко.

– О, Фрэнк! Входите, я на пьяцце.

Он вырос над ней, тревожащая тень.

– Я думал, все поехали на праздник.

– Все, кроме меня. Вэн, Сидони и Джон отправились сразу после завтрака. Оливер в честь Четвертого июля занимался поливом вместо Джона, а я готовила обед и ужин.

Он принюхался.

– Пахнет петардами.

– Все еще чувствуется? У меня отшибло обоняние из‑за этого пороха. Мы весь день тушили тлеющую одежду и мазали салом обожженные пальцы. Дети были похожи на детей угольщика.

– Мы с Уайли думали к вам заглянуть, но его кобыла порезалась колючей проволокой, и пришлось ее лечить.

– Вы ничего не потеряли, кроме хлопков и головной боли. Но дети были в восторге, и послушные такие.

– Ну еще бы.

– Конечно.

– А теперь все отправились смотреть эту пиротехнику.

– Поехали только двадцать минут назад, им не успеть было. Думаю, смотрят с дороги.

Его высокий силуэт медлил в проеме, а позади него небо играло фонтанами света. Она плохо видела его лицо – не видела, в сущности. Только силуэт головы и плеч. Потом он резко сдвинулся, подался к столбу, сел.

– Простите меня, я вам загораживал вид.

– Ничего. Я не настолько ребенок, чтобы мне хотелось без конца любоваться фейерверком.

– Я смотрел, пока ехал по террасе. Впечатляюще.

– Да.

Даль громыхала и трещала от канонады, огни вспыхивали, висели, гасли и снова вспыхивали.

– Вы хотели повидать Оливера? – спросила она. – Боюсь, он поздно вернется.

– Повидаю его завтра.

– Как дела в каньоне?

– Скверно.

– Тут не лучше. Слыхали про этого Бернса?

– Оливер мне сказал. Его повесить мало.

Из своей темноты она рассматривала его сидящую фигуру на фоне неба, где бушевали огни, и вспоминала свой приезд в Ледвилл, день, когда некто Оутс, перехвативший у Оливера участок, расстался с жизнью в петле перед тюрьмой. Фрэнк это видел – от возбуждения у него при их знакомстве горели глаза и речь была сбивчива. И еще ей вспомнилась история, которая с ним якобы приключилась в Тумстоуне: убитый друг, яростная погоня за убийцей, тело, качающееся на дереве где‑то в мексиканской пустыне. Фрэнк не просто это видел, он был одним из мстителей. Может быть, собственноручно накинул петлю, или хлестнул лошадь под деревом, или перерезал потом веревку. От мысли по ней пробежал холодок. И все же в нынешнем состоянии она отчасти была склонна думать, что мужской гнев – лучший ответ на подлость, чем самобичевание того, кто был слишком доверчив и теперь отказывается осуждать подлеца.

– Самое меньшее – это подать на него в суд, – сказала она. – Но Оливер не хочет. Говорит, это была его собственная оплошность.

– Все знают, что за фрукт этот Бернс. Судиться с ним – много чести. Отстегать было бы в самый раз.

– Но не будет ни суда, ни порки, – сказала Сюзан. – Ему это сойдет с рук, вот и все.

– Хотите я его проучу? Я с удовольствием.

– Ах, Фрэнк, – сказала она, – ну какой же вы верный друг. – И тут, поскольку накипело так, что никакого облегчения не могло быть, пока не прорвет, ее прорвало: – Когда я думаю про Бесси и Джона, я просто умираю! От одной мысли, что это наша вина и что это непоправимо!

Среди фонтанных струй света, которые описывали дуги и дождем свергались вниз, в воздухе сейчас горели яркие шары – зеленые, красные, желтые, голубые. Он молчал, и, стыдясь своего всплеска чувств и боясь тишины, она спросила с легким смешком, пожав плечами:

– Как они изготавливают все эти краски?

– Краски? – переспросил Фрэнк. – Соли металлов. Желтая – натрий, белая – магний. Красная – по‑моему, кальций, а зеленая – кажется, соли меди или, может быть, бария. Точно не скажу, я не знаток фейерверков.

– Вы очень много чего знаток. – У нее чуть ли не подступала рвота, приходилось все время сглатывать. – Не представляю себе, как любой женщине удалось бы прожить все эти годы в каньоне без своего личного корпуса инженеров. Это было у меня лучшее время на Западе. Любимые годы.

Он издал короткий неопределенный звук – то ли гм, то ли мм, то ли ха. Зеленый огонь от ракеты в двух с половиной милях скользнул по его лицу, на секунду сделав его призрачным. Она увидела, как этот огонь загорелся и погас в его глазах.

– Вы знаете, я не для того пришел, чтобы повидать Оливера.

Почти самой себе она сказала:

– Да, я знаю.

– Я пришел с надеждой, что никого не будет, кроме вас.

– Да, – сказала она, хотя чувствовала, что не надо.

– Я совсем больше вас не вижу.

– Но, Фрэнк, вы постоянно меня видите!

– В гуще людей. С семейством. Как хозяйку дома.

– Столько было дел у всех.

– Ну, с этим, по крайней мере, сейчас покончено.

Его отрывистый неприятный смешок прошел скребком по ее сердцу. Проклятый канал изменил его, как и всех.

За его худощавым профилем огни теперь загорались не так густо – видимо, иссякали и заряды, и энтузиазм. Громыхание и треск сходили на нет, но красноватый туман все еще висел над городом. В сторону от нее, равнодушно глядя на умирание ярких фонтанов, он проговорил:

– Я тоскую по поездкам верхом – а вы? Я тоскую по позированию для вас. Я тоскую по нашим разговорам. Я бы мог это вытерпеть, если бы мы хоть изредка бывали с вами наедине, как раньше.

– Но ведь был промежуток в целых три года, когда мы вовсе не виделись, а потом я больше года жила в Виктории.

– Да. И, как только снова вас вижу, сколько бы ни прошло времени, я пропащий человек. Помните тот день в каньоне, когда вы собирались уезжать? Я, казалось, уговорил себя до этого. Мы друзья, и только. И тут гляжу от этого корраля, вижу, как вы стоите в дверях и машете, и все, рухнул, как старая развалюха. Там было покинутое место, сплошная неудача, конец всему – и вдруг вы в белом платье, безупречная, свежая, как будто собрались куда‑то с визитом. Тонуть, так с музыкой – да, это по‑вашему. Вы, не знаю, стояли там на холме такая храбрая и непобежденная, что…

– Храбрая? – переспросила она слабым голосом. – Непобежденная? Ну нет!

– О да. Вы – единственное, чего я и правда знаток.

– Сейчас – никакой музыки уже.

– Зато в Бойсе она гремит вовсю. Гип-гип-ура. Мы стали штатом.

Она поневоле засмеялась.

– Забавно, правда? Смешной у нас вид, жалкий даже. Давным-давно, когда мы оставили вас в Ледвилле и отправились в Мексику, я влюбилась в мексиканскую цивилизацию, в то, как изящно они ведут дом, как романтично, по‑средневековому, живут…

– Я знаю. Читал в Тумстоуне ваши очерки.

– Правда? О, мне приятно. Я беседовала с вами, сама того не зная. Помните тогда эти большие усадьбы, где мы останавливались на обратном пути, – Керендаро, Тепетонго, Тепетитлан и другие? Оливер мечтал сделать тут что‑то подобное. Хотел построить мне такую усадьбу. Даже плиточные полы – это мексиканское. Дом частью каменный, частью глинобитный, и он почти смыкается вокруг дворика. А когда‑нибудь должен был сомкнуться полностью – ну, вы помните, как мы в каньоне все подробно планировали, – так что из наружных комнат у нас был бы вид на преображенную орошением пустыню, а из внутренних только на защищенный центр. Цветы, тишина, капающая вода, Вэн что‑то напевает себе под нос.

– Может быть, еще сбудется, – сказал Фрэнк.

– Нет. Никогда.

– Думаете, нет? – спросил он, а затем сказал: – Может быть, и нет, – а затем, секунду спустя: – Думаю, нет, – а затем, после долгой паузы: – Так что мне опять в путь-дорогу.

Она молчала дольше, чем он; единственный ответ, какой находила, – отрицать то, что, она знала, было правдой, сослаться на упования Оливера, которых не разделяла нисколько.

– Может быть… может быть, они сумеют реорганизоваться. Оливер думает… Наверняка он найдет возможность нам всем быть вместе.

– Как? – спросил Фрэнк. Он сидел спиной к столбу, подтянув ноги и мягко похлопывая по ладони снятыми перчатками. Его повернутый в профиль силуэт на фоне неба, беспокойного от огней, был все таким же неподвижным, близким и тревожащим. – И даже если бы нашел, – сказал он.

– Не надо, прошу вас, – сказала она его безучастному профилю. – Пожалуйста, придумайте способ остаться. Уедете – откуда мне взять покой?

– Останусь – откуда мне его взять?

Полусогбенная в гамаке, прижимая пальцы правой руки к больным надглазьям, она закрыла глаза, словно пытаясь отгородиться от боли.

– Бедный Фрэнк, – сказала она. – Простите меня. Но по‑другому быть не может.

– Не может?

Два слова прозвучали из темноты с такой горечью и вызовом, что она открыла глаза и еще сильней надавила на больные места у бровей. Ее мышцы были напряжены; приходилось держать под контролем и мышцы, и дыхание. Расслабься, вдохни, выдохни, разгладь награвированное на лбу сокрушение. Изогнутый, подпирая столб, как подпирает книги на полке резная фигурка, Фрэнк сидел неподвижно и глядел в сторону от нее с видимым безразличием, полностью расходящимся с резкостью его тона. Над горячим туманом факельного шествия в небе сейчас не было ничего, кроме его, неба, собственных убогих звезд.

– Ты знаешь, душа моя, что не может, – сказала Сюзан.

Его силуэт шевельнулся; он повернулся к ней лицом.

– Вы первый раз так ко мне обратились.

– Я часто так о тебе думаю.

– Правда?

– Почему ты сомневаешься?

– Тогда ты слишком легко отказываешься, – сказал он сквозь зубы.

Ночной ветерок завернул бродячим псом с полынного нагорья и принес к ее двери, словно кость, обрывок духовой музыки. У нее выступила гусиная кожа.

– Не легко, – выговорила она с перехваченным дыханием. – Не легко.

– Тогда поехали со мной!

– Поехать с тобой? – спросила она крохотным полузадушенным голосом. – Куда?

– Куда угодно. В Тепетитлан, если хочешь. В Мексике инженер всегда найдет работу. Я знаю людей, без дела не останусь. У тебя будет estancia со всем, что тебе положено. Ты будешь дамой, какой должна быть. В другой стране, там никто…

– Фрэнк, Фрэнк, что ты предлагаешь? Какой‑то постыдный побег?

– Постыдный? Ты так это называешь?

– Так люди назовут.

– Какое нам дело до людей? Тебе есть дело до публики в Бойсе?

– Это другое, – сказала она. – Что скажут дети?

– Олли устроен. Девочки маленькие.

Ее смех был с режущей кромкой. На ее собственный слух он прозвучал как визг.

– Такие маленькие, что не заметят перемену отца?

В его молчании было что‑то напряженное, гнетущее, взрывчатое.

– А с их отцом‑то как же? – спросила Сюзан. – Ты готов так поступить с лучшим другом?

– Ради тебя я так поступлю с кем угодно. Не потому, что мне такое нравится. А потому, что не могу с собой совладать.

– Ох-ох. – Она закрыла лицо ладонями и засмеялась сквозь пальцы. – Даже если бы я была настолько безрассудна – как люди назовут женщину, которая бросила разорившегося инициатора проекта ради его безработного помощника и прыгнула с детьми из бедности в полную неизвестность?

– Тебя что, деньги останавливают? – спросил он. Она услышала презрительную усмешку, а за ней мягкий удар снятых перчаток по ладони. – Я поеду и раздобуду. Дай мне три месяца. Вернусь за тобой или вызову тебя.

– И все это время мне жить с Оливером, планируя побег? Я и без того живу довольно лживо. Дело не в деньгах, и ты это знаешь. Я это сказала только чтобы…

– Чтобы что?

– Фрэнк…

– Сюзан.

Его тень шевельнулась, подошва сапога стукнула по плитке, он протянул длинную руку. Его пальцы сомкнулись вокруг ее голой ступни.

Прикосновение. Самый смертельный враг целомудрия, верности, моногамии и благовоспитанности со всеми их кодексами, условностями и ограничениями. Прикосновение нас и предает, и делает предателями. Скорее всего, именно оно, в каком‑нибудь кабинете, или в коридоре, или в моей собственной больничной палате, пока я храпел под обезболивающим и видел во сне всякие уродства и расчленения, предало Эллен Уорд – плечо случайно задело плечо, или одна ладонь тронула другую, или обе эти ладони хирурга легли ей на плечи якобы утешающе, но на самом деле воровски, лживо, желая взять, а не дать, возбудить, а не успокоить. Когда чья‑то плоть пребывает в ожидании, малейший контакт чреват электрическим разрядом. Может быть, чистейшая случайность, может быть, Эллен о своем ожидании и не ведала. Или все это долго происходило у меня за спиной? Насколько я знал или знаю, она до того, как я был передан ему для ампутации, всего пару раз виделась с ним на званых ужинах.

Возможно, чистейшая случайность, возможно – шанс или готовность, которую оба осознали при первом прикосновении и при полном моем неведении. Есть японский рассказ “Насекомые всякого рода”, где паук, оказавшийся между скользящими стеклами двойного окна, лежит там месяц за месяцем неподвижный и на вид безжизненный, но весной, когда служанка, моя окно, на несколько секунд поднимает стекло, прыгает раз – и был таков. Эллен Уорд – она что, жила в таком заточении? И вырвалась при первой непредвиденной возможности, да? Соблазнена, потому что ждала случая?

Сегодня это проще, чем в бабушкины дни, происходит быстрей, непосредственней. Соблазнение Эллен Уорд заняло всего лишь недели и было полным. Соблазнение Сюзан Уорд, если оно было, заняло одиннадцать лет и, возможно, осталось побуждением, не перешедшим в действие. Интимные обстоятельства мне неизвестны; я только строю догадки, зная последствия.

Когда ладонь Фрэнка обхватила ее ступню, свисавшую за тугой край гамака, ее тело, свободное и мягкое в пеньюаре, не было заковано в обычную броню. Она не рисковала обмороком, как многие благовоспитанные дамы, слишком туго затянутые для чувств, требовавших глубокого дыхания. Она ощущала ночной воздух, темноту, опасный запах роз, напряжение от настоятельной потребности и близкой возможности. Выйди в сад поскорее, Мод[158]! Будь она невестой на свидании с суженым, было бы легко: соблюдай приличия и сдерживай себя, пока брак не уберет преграду. Будь она дурной особой, было бы столь же легко: десять минут, кто узнает?

Она не была ни невестой на свидании с суженым, ни дурной особой. Она была порядочной замужней женщиной сорока двух лет – более того, дамой, разборчивой, добродетельной, умной, талантливой. Но также и романтичной, несчастной и внезапно схваченной за ступню в интимной темноте.

Что произошло на той пьяцце? Не знаю. Я даже не знаю, были ли они там, я просто сочинил эту сцену в согласии с теми фактами, что мне известны. Но призраки Тепетонго, Керендаро и Тепетитлана, призраки Каса Валькенхорст и Каса Гутьеррес – да, они посещали эту темную веранду, подчеркивая своей осуществленной красотой неудачу имитации, и, не исключено, они поманили ее сейчас некой возможностью. Вполне допускаю, что в насыщенной ароматом темноте ее голой пьяццы на нее нахлынули воспоминания о столь же ароматной темноте Морелии и что опасная, немыслимая возможность, предлагаемая Фрэнком, принесла с собой торжественный звук колоколов, изящество и упорядоченность жизни, по которой она так же тосковала, как по родному Милтону, и которая была бесконечно далека от первопроходческих тягот Айдахо. Вполне допускаю, словом, что она была соблазнена. Сбежать от неудачи, от безнадежности, оторваться от бессловесного упрямца, с которым она сочеталась браком, и от плана, с которым сочетался браком он, – да, это мог быть нешуточный соблазн. И, конечно, в 1890 году, для Сюзан Берлинг-Уорд, нечто совершенно невозможное.

Что произошло? Не знаю. Глубоко сомневаюсь, что они, по очаровательному выражению Шелли, “занимались сексом”. Да, иные, даже в эпоху благовоспитанной утонченности, насмехались над верностью, которую предполагали брачные обеты. У богатых такое бывало частенько, кое‑кого она знала; бывало, вероятно, такое и у бедных – просто из‑за грубых условий жизни. Но у среднего класса, к которому принадлежала бабушка, такого не случалось, а если что и случалось, то сопровождалось жутким сознанием греха и стыдом из‑за падения и грязи. Не представляю себе подобного срыва у моей бабушки, которая верила, что высшее призвание женщины – быть женой и матерью, у бабушки, которая считала женское тело священным сосудом, а его соитие с мужским телом – с телом единственного избранника – высшей женской радостью, осуществлением миссии.

В общем, не представляю себе. Не верю. С другой стороны, я видел такой срыв у женщины, чьего срыва уж никак не мог себе представить, пока он не случился, о чьих соблазнах и понятия не имел.

Так что – не знаю, что там было. Знаю только, что без страсти и вины в той или иной форме не обошлось. В их мире, в их время, в их обстоятельствах и при их характерах не могло быть страсти без вины, поцелуев без слез, объятий без отчаяния. Мне представляется, что они прижимались друг к другу на темной веранде в конвульсиях любви и горя, что их страсть, едва вспыхнув от прикосновения, была потушена совестью.

И я одобряю. Сколько ни пытаюсь, нахожу для этих викторианских проблем только викторианские решения. Не могу посмотреть на брак как на что‑то несерьезное, на секс как на что‑то, к чему надо относиться раскованно и с юмором. И испытываю презрение к тем, кто так к нему относится. Шелли сказала бы, что я сексуально закомплексован. Секс почти деморализует меня своей важностью; мне кажется, я и впрямь думаю, что он бывает либо праведный, либо неправедный и что брачные обеты имеют отношение к его праведности. Викторианских бунтарей и прелюбодеев я даже уважаю больше, чем нынешних раскованных прелюбодеев и трахальщиков, потому что они‑то рисковали, они понимали серьезность того, что совершают. Итак. Что бабушка ни совершила, я принимаю это всерьез, ибо знаю, что это всерьез принимала она.

Когда Фрэнк ушел, уже таясь, уже думая, как избежать встречи с другом и начальником, когда он проскользнул за дом к своей привязанной лошади, не дожидаясь скрипа коляски на аллее, она, могу себе представить, ходила босая и в расстроенных чувствах вокруг набрякшей от воды лужайки и около розария, вдыхая густой ночной аромат и изводя себя мыслью, что Оливер в поисках некоторых из этих новых гибридов объехал пол-Коннектикута и привез их за две с половиной тысячи миль, чтобы ей в изгнании было легче почувствовать себя дома. То подступал гнев из‑за его иллюзии, будто она может почувствовать себя дома в таком месте, то, порывами, жалость к нему, любовь, желание залечить и успокоить, то досада на его доверчивость и ошибки в суждениях, то отчаяние из‑за будущего, то горечь из‑за необходимости написать Бесси, то отвращение к своей собственной слабости: женщина сорока двух лет, мать троих детей – и потеряла голову, как институтка. И, вторгаясь в это сложное сплетение противоречивых чувств, приходили острые воспоминания о тугих поцелуях всего минуты назад, о ладонях, навстречу которым вздымалась и уплотнялась грудь, и тогда накатывала вина, вина, вина за эти предательские поцелуи и некий благоговейный страх из‑за того, на что она оказалась способна.

Но когда услышала скрежет и громыхание несмазанных колес на аллее, освещенной лишь звездами, то прижала ладони к щекам, провела ими снизу вверх, убирая стягивающие следы слез, побежала босиком к двери и скользнула в дом. Лежа в постели с полотенцем на глазах, означающим головную боль, услышала, как дверь спальни тихо приотворилась и, после долгой вслушивающейся паузы, так же тихо закрылась. Раздался скрипучий северобританский голос Нелли: “Спать, дети, спать, спать!”

Дом успокаивался, звуки втянулись за его толстые глинобитные стены. Через открытое окно она услышала пение колес тележки со шлангом, которую Оливер стягивал с травы: он всегда убирал ее на ночь, чтобы колеса не оставляли вмятин на новой лужайке. Потом некоторое время его шаги взад-вперед по плиткам веранды, неторопливые и ровные, – несомненно, думает безрадостную думу, глядя в будущее, где ни малейшего света. Бедный, бедный! Видеть, как все разваливается, как гибнет всякая надежда, всякое стремление. Она села было в импульсивном порыве выйти к нему, взять его под руку и ходить вместе, избывая его неудачу.

И легла обратно, думая о неудаче, которую он на нее навлек, и вглядываясь пустым взором в свой собственный провал; нижняя губа прикушена, уши чутко прислушиваются к его шагам. Когда они умолкли, в доме воцарилась напряженная, звенящая тишь. Снаружи опустилась бескрайняя западная ночь, где лишь изредка раздавались дальние хлопки петард или пушек.

Спустя долгое время он вошел – явно снял обувь, чтобы не разбудить. Разделся в темноте, матрас осел под его осторожным весом; она шевельнулась словно в беспокойном сне, чтобы дать ему как можно больше места. Он лег на спину, и она услышала или почувствовала слабый шорох и движение воздуха от его дыхания, медленного и ровного. В конце концов, не поворачивая головы, он тихо произнес в темноту:

– Спишь?

Побуждение притворяться дальше длилось всего секунду.

– Нет. Как фейерверк?

– Превосходно. Дети были довольны. Туда мы не доехали, смотрели с дороги.

– Я надеялась, что не доедете.

– А отсюда хорошо было видно?

– Очень даже неплохо.

– А Фрэнку что было нужно?

– Что? Фрэнку?

Ей показалось, что прыжок ее сердца сотряс кровать; она лежала, мелко дыша ртом.

– Он заходил, да?

– Да, – сумела она выговорить, вновь предпочтя правду. Но сердце билось в грудной клетке, как птица, залетевшая в комнату. Было нестерпимо жарко, она не могла вынести его тепла так близко и подвинулась, досадливо скинула легкое одеяло.

– Хотел, видимо, с тобой поговорить, – сказала она. – Его жизнь тоже вся в клочья. Он недолго пробыл. Мы посидели на пьяцце, посмотрели на фейерверк. Сказал, повидает тебя завтра.

– Ага, – промолвил Оливер, не двигаясь.

Полуприкрытая одеялом, она лежала на спине. Ночной воздух, которым медленно веяло от окна, стягивал ее влажную кожу. Она старалась говорить небрежным тоном и слышала, как плохо выходит, – какая яркая фальшь звучит в голосе.

– А как ты понял, что он тут был?

– Он перчатки оставил на перилах.

Он приподнялся, нагнулся и нашел губами ее щеку. Она не повернула головы, не ответила на поцелуй. Он тихо лег обратно.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Ее щека горела, как будто на губах у него была серная кислота.

6

Уже несколько недель у меня ощущение какого‑то приближающегося конца, старое, еще от школьных лет, сентябрьское чувство: каникулы, считай, позади, копятся обязательства, пахнет книгами и футболом. Но сейчас иначе. И в приготовительной школе, и в университете, и даже потом, когда преподавание привязало мою жизнь к предопределенности школьного года, были одновременно и сожаление, и предвкушение. Еще одна осень, еще одна перевернутая страница; в этом ежегодном осеннем начале было что‑то праздничное, словно лето начисто стерло прошлогодние ошибки и неудачи. Но сейчас это не конец вместе с началом, которого ждешь с надеждой, а только конец; и нынешнюю перемену в воздухе я ощущаю без радости, с неохотой, с одной лишь тяжестью в душе. Немного подтолкнуть себя – и запросто можно скатиться в тяжелую депрессию.

Отчасти это мое состояние – прямой результат того, что я проживаю бабушкину жизнь. В последние дни я изучал отксерокопированные газетные материалы, которые наконец пришли из Исторического общества Айдахо, и, хотя они проясняют для меня кое‑какие прежде непонятные обстоятельства, они вдобавок поднимают не совсем приятные вопросы. Тут некая история, которой лучше бы не было. Я сопротивляюсь своим обязанностям Немезиды.

А еще меня смутно беспокоит вероятный скорый отъезд Шелли, о последствиях которого для меня и моего рабочего распорядка я не могу думать иначе, как с тревогой. Шелли при этом дает и некое комическое облегчение. Одно из следствий того, что ты отбрасываешь все карты, которые вычертил человеческий опыт, все руководства по части поведения, какие предлагает традиция, и летишь по собственному морально-социальному наитию, состоит в том, что ты влетаешь в ситуации, где твое положение, в зависимости от снисходительности стороннего взгляда, смотрится нелепо или жалко. Моя снисходительность – величина дико изменчивая. Взять, например, сегодняшнее.

Большую часть лета Шелли работала семь дней в неделю, как я люблю работать, но в последние два уикенда брала выходные. Я предположил, что она готовится вернуться в университет, но Ада сказала, что она встречалась с Расмуссеном. “Она молчит, но я‑то знаю. Эд на той неделе видал его в Невада-Сити, лиловые эти штаны и все такое прочее. Господи, да что она в нем такое нашла, в этом… Зачем он тут ошивается? Чего хочет?”

“Может быть, у него к ней настоящее чувство”.

Но Ада в ответ только зыркнула на меня. Она не хочет, чтобы у него к Шелли было чувство.

Как бы то ни было, ни Ада, ни я не могли рассчитывать, что молодая особа в двадцать с чем‑то лет будет долго сидеть в этом тихом месте и работать семь дней в неделю на Отшельника из Зодиак-коттеджа. По причинам, лучше известным ей самой, она решила расстаться с Беркли и тамошней обстановкой и пожить тут сельской жизнью. Но тут она чужачка для всех, с кем была знакома, включая школьных товарищей. Им нечего ей предложить, ей нечего им дать, кроме повода для уймы красочных сплетен. Вероятно, она и правда была, как с досадой говорит Ада, лучшей ученицей в старшей школе в Невада-Сити. Кто‑то где‑то когда‑то научил ее ставить все под вопрос – и это могло бы пойти на пользу, если бы он вдобавок научил ее ставить под вопрос саму постановку под вопрос. Если далеко зайти, как заходит компания, с которой водится Шелли, можно уничтожить и землю у себя под ногами. Мудрый человек, мне думается, тот, кто понимает, чтó ему следует принять, и, согласно этому определению, ей до мудрости, пожалуй, еще далеко.

Так или иначе, сегодня днем, когда я сидел на веранде после ланча, она пришла и, не говоря ни слова, только взглянув каким‑то пытливым, вызывающим взглядом и собрав губы в розовый бутон, протянула мне лист бумаги. На обеих сторонах там был текст, отпечатанный на мимеографе, по полям рассыпаны фигурки людей и цветочки – так могло быть оформлено приглашение от какой‑нибудь местной ассоциации, занимающейся облагораживанием территории, на пикник и работы по случаю Дня поминовения. Этот лист сейчас передо мной. На нем вот что:

МАНИФЕСТ

эти истины представляются нам очевидными для всех, кроме генералов, промышленников, политиканов, профессоров и прочих динозавров:

1) Испражнения средств массовой информации и непотребства школьного образования суть разновидности засорения мозгов.

Мы исповедуем медитацию, дискуссию, общность, близость к природе.

2) Обладание, одержимость этого испохабленного общества всем, что “мое”, стоит между нами и подлинным, чистым, освобожденным взглядом на мир и себя самих.

Мы исповедуем общинность, совместное пользование, дарение, черпание без исчерпания. Богаче всех тот, кто ничего не имеет и ни в чем не нуждается.

3) Стяжательское общество превращает в собственность и использует женщин, как оно превращает в собственность и использует иные натуральные ресурсы, женщины становятся в нем рабынями, гражданками второго сорта, биологическими фабриками.

Мы исповедуем полное равенство мужчин и женщин. Собственничеству нет места в любви и во всем, что есть на земле хорошего.

4) Стяжательское общество начинает загрязнять и порабощать детские умы с младенчества, превращая детей в жуткие подобия родителей и тем самым увековечивая непотребство.

Мы исповедуем представление о детях как о естественных существах, близких к земле, и считаем, что они должны расти как часть дикой природы.

5) Нынешнее общество с его войнами, растратой ресурсов, ядами, уродством и ненавистью ко всему естественному и невинному должно быть упразднено или разрушено. Уход из него – первый шаг к духовному очищению.

Мы исповедуем создание свободных и добровольных сообществ веселых и щедрых людей мужского и женского пола – как садовых сообществ в сельской местности, так и садовых анклавов в городском окружении, с тем чтобы оба их типа действовали вместе: двусторонний поток, обмен опытом, людьми, деньгами, добротой, любовью и овощами собственного производства.

и вот поэтому

Мы взяли в аренду у Массачусетской горнодобывающей корпорации в Норт-Сан-Хуане, Калифорния, в четырех милях к северу от Невада-Сити на 49‑м шоссе двадцать акров земли. Мы приглашаем всех, кто верит в людей и землю, жить с нами, учиться, медитировать, процветать и отбросить комплексы испохабленной Америки. Мы приглашаем мужчин, женщин и детей прийти к нам и начать сотворение нового мира, здорового и благополучного, в скорлупе старого.

Что взять с собой: Что у вас есть.

Чем заниматься: Чем хочется.

Сколько платить: Сколько сможете.

СВОБОДА МЕДИТАЦИЯ ЛЮБОВЬ ОБЩНОСТЬ ДАРЕНИЕ ЙОГА

Адрес: Почтовый ящик 716, Невада-Сити, Калифорния

Когда я дочитал лицевую сторону и поднял глаза, Шелли смотрела на меня, задумчиво водя аптечной резинкой между передними зубами, как зубной нитью. Она молчала, и я перевернул лист. На задней стороне были три цитаты:

Оставь белый лист на столе, и книгу оставь нераскрытой!

Пусть скучают инструменты в твоей мастерской!

Пусть остаются незаработанными деньги!

Пусть стоит опустевшею школа!

Мой призыв – это тоже зов к бою, я готовлю восстанье,

И те, кто за мною пойдут, должны выбрать оружье получше,

Тому, кто со мною идет, нужно быть готовым к голоду и к нищете,

Ко встрече с жестоким врагом и к предательствам близких.

Уитмен[159]

Практика медитации, для которой ничего не нужно, кроме земли под ногами, выметает из ума горы мусора, закачанного туда средствами массовой информации и университетами, работающими по принципу супермаркетов. Вера в безмятежное и щедрое удовлетворение естественных желаний уничтожает идеологии, которые ослепляют, калечат и подавляют, – и указывает путь к такому сообществу, которое изумит “моралистов” и упразднит армии тех, кто занимается войной, потому что не может заниматься любовью.

Традиционные культуры в любом случае обречены, и вместо того чтобы безнадежно цепляться за их хорошие стороны, следует помнить: все, что есть или когда‑то было в любой из иных культур, может быть воссоздано из бессознательного посредством медитации. В сущности, мой личный взгляд на грядущую революцию состоит в том, что она замкнет кольцо и во многих отношениях свяжет нас с самыми творческими сторонами нашего архаического прошлого. Если нам улыбнется удача, мы сможем в итоге прийти к полностью интегрированной мировой культуре с матрилинейностью, со свободными формами брака, с коммунистической экономикой натурального кредита, с уменьшенным объемом индустрии, с намного меньшим населением и с гораздо большим числом национальных парков.

Гэри Снайдер[160]

Да будут воодушевлены: гностики, хиппи-марксисты, католики-тейярдисты, даосисты, биологи, ведьмы, йоги, бхикшу, квакеры, суфии, тибетцы, дзэнцы, шаманы, бушмены, американские индейцы, полинезийцы, анархисты, алхимики… Все первобытные культуры, все религиозные общины и ашрамы… Большие города в итоге будут существовать лишь как места племенных празднеств и ярмарок.

Экологический центр Беркли

Я протянул ей листок обратно.

– Оставьте себе, – сказала Шелли. – У меня есть еще. Что вы думаете?

– Мне понравилось про овощи собственного производства.

– Да бросьте шутить!

– Что вы хотите от меня услышать? Ом? Священный первослог?

– Есть в этом смысл или нет?

– У всего этого тьма исторических прецедентов.

– Какие?

– Платон, – сказал я. – На свой лад. Сэр Томас Мор, на свой манер. Кольридж, Мелвилл, Сэмюэл Батлер, Д. Г. Лоуренс – каждый по‑своему. Брук-Фарм и все прочие фурьеристские фаланстеры. “Новая гармония” и при Раппе, и при Оуэне. Икарийцы. Амана. Гомстед. Меннониты. Амиши. Гуттериты. Шейкеры. Объединенный орден Сиона. Колония Онайда. Особенно колония Онайда.

– По-вашему, в этом ничего нет, так?

– Я этого не говорил. Я сказал – масса исторических прецедентов.

– И улыбались.

– Это была гримаса, – сказал я. – Оскал историка. Прецеденты говорят, в частности, о том, что естественные племенные сообщества обычно охвачены предрассудками, подчинены ритуалам и воинственны, а утопические всегда терпят неудачу. Откуда это у вас?

– Передали.

– Кто? Ваш муж?

– Скажем так.

Она хмуро посмотрела на меня, поджав нижнюю губу.

– Вам предлагают взять с собой на это племенное празднество то, что у вас есть?

Она отпустила губу и улыбнулась с видом понимающего превосходства, как бы делая мне скидку, прощая мой каверзный скепсис.

– Я не говорила этого. – Но потом улыбка увяла, перешла в недовольную мину, и ее понесло: – Если с этим что‑то не так, скажите мне что. Я старалась сообразить, чем это может быть плохо. Это не для выгоды, а с идеей, это ради любви и доброты, это близость к природе, это никому не во вред, это добровольно. Не вижу, что с этим может быть не так.

– И я не вижу. Проблема одна: в этой коммуне и вокруг нее будут обитать представители рода человеческого.

– Звучит довольно‑таки цинично.

– Что ж, тогда не буду развращать вас своим цинизмом, – сказал я и замолчал.

Но она не отступала; она была настроена серьезно.

– Ладно, – сказал я, – объясню вам, почему я сомневаюсь. Судя по всему, в этой садово-огородной коммуне будет жить молодежь. А это значит, что половину времени они будут под кайфом – ведь на полях, помимо прочего, можно выращивать каннабис. Это вряд ли понравится соседям. Как и свободные формы брака и коммунистическая экономика натурального кредита. Туда каждую неделю будет наведываться полиция. Им повезет, если их не сожжет Американский легион[161] или не науськает на их детей, растущих как часть дикой природы, ловцов бездомных собак.

– Но ведь к ним все это не относится. Это их окружение.

– Конечно, – сказал я, – но их окружение никуда не денется. Если колонию не оставят в покое, даю ей шесть месяцев. Если на нее не будут покушаться, может продержаться год или два. К тому времени каждый второй ее покинет в поисках большего кайфа, а остальные перессорятся из‑за какой‑нибудь обобществленной женщины, или из‑за клочка земли в огороде, или из‑за того, что кто‑то съел всю сладкую кукурузу. Удовлетворение естественных желаний – дело хорошее, но оно сопряжено с соперничеством и может иметь последствия. Женщина может быть равна мужчине, но женщины, как и мужчины, не равны по привлекательности. Привязанности образуются к отдельным личностям, отсюда ревность, отсюда собственничество, отсюда недобрые чувства. Что и требовалось доказать.

– Вы судите по прошлой истории.

– Вся история – прошлая история.

– Да. Ваша правда. Но она не обязана повторяться.

– Вы так думаете?

Она сидела, беспокойно глядя на меня, вытянув губы и производя ими звуки, в которых было что‑то рыбье: п…п…п…

– Не понимаю, почему вы против, – сказала она. – Одно дело думать, что ничего не выйдет, но вы говорите так, будто, по‑вашему, это нехорошо. Вы считаете, это экстремизм какой‑то? Почему? Вы не можете думать, что общество, какое у нас есть, такое обалденное. Я знаю, что вы так не думаете. Сами разве из него по‑своему не свалили? Чем тут у вас не сельская коммуна, пусть вы хозяин и наняли семью Хоксов себе в работники?

– Вам это не по душе? – спросил я.

– Что? Нет. Нет, конечно. Я просто спрашиваю. Вот взять брак, к примеру. Это что, такая превосходная вещь? Почему не поискать новые пути? Или посмотрите на вашего дедушку. Так ли уж сильно этот манифест отличается от того, что он сочинил для рекламы Горнодобывающей и ирригационной компании Айдахо? Он взялся за то, у чего было очень мало шансов, правда же? Разница только в том, что он это затеял ради прибыли. Может быть, даже и вредная это была затея, может быть, этой пустыне, заросшей полынью, лучше было бы так и оставаться, вы не думаете? Вся эта его великая мечта была сомнительна экологически, да и жадности много, если разобраться: всего-навсего поучаствовать в том, как раздолбали ради наживы Американский континент. Но вы восхищаетесь вашим дедушкой как неизвестно кем, хотя та цивилизация, что он пытался построить, – вот эта вот хреновая, которую мы имеем. А тут компания людей хочет поставить свою жизнь на службу созданию чего‑то лучшего. Лучшей цивилизации. Зачем их осаживать?

– Послушайте, Шелли, – сказал я, – не я начал эту дискуссию. Мне более-менее безразлично, чем они занимаются. Вы спросили меня, что я думаю.

– Мне правда хочется знать.

– И только? – спросил я. – Мне показалось, вы попытались меня обратить. Безнадежное дело. Лично я не поселился бы в такой колонии даже за тысячу долларов в час. Я бы не хотел, чтобы она была по соседству. Я не в восторге, что она будет в десяти милях.

– Почему?

– Почему? Потому что меня раздражает их тупоголовость. Потому что их прекраснодушие игнорирует как историю, так и человеческую природу. Потому что они тем, что будет у них, испортят то, что есть у меня. Потому что я не вижу ни в ком из них такой мудрости, чтобы играть в Бога и творить человеческое общество. Послушайте. Я люблю уединение, мне не нравятся толпы, мне не нравится шум, мне не нравится анархия, мне даже дискуссия не так уж нравится. Я предпочитаю углубленное изучение, оно очень сильно отличается от медитации – я не говорю: лучше, просто отличается. Мне не нравится, когда дети растут как часть дикой природы. Хватит с меня хорьков, крыс и других зловредных и необузданных существ. Я хочу, чтобы было разграничение между цивилизацией и дикой природой. Я хочу жить в обществе, которое будет защищать дикую природу, не смешиваясь с ней.

– Вот теперь вы говорите по‑настоящему, – сказала Шелли. – Объясните мне получше.

– Хорошо. Я не верю в свободные формы брака. Это не брак, а промискуитет, цивилизации вряд ли стоит его поощрять. Как один из скромных аргументов могу вам привести калифорнийскую статистику венерических болезней. У меня очень большой скепсис насчет коммунистической экономики натурального кредита: как она выживет по соседству с такой мощной и безжалостной экономикой, как наша? Невозможно найти убежище в слабости – надо научиться контролировать силу. Что же касается доброты и любви, я думаю, их не так легко обрести, как сулит эта бумажка. Я думаю, за ними может стоять подчинение до того вынужденное, что даже мистер Херши и мистер Гувер найдут чему позавидовать[162]. Далее, мне не нравятся агрессивно неженственные и агрессивно женственные особы, которые непременно будут в такой коммуне. Мне не нравятся длинные волосы, мне не нравится безответственность, я никогда не любил Уитмена, я поневоле вспоминаю, что наш добрый старый дикарь Торо[163] под конец стал ручным и домашним конкордским землемером.

Это была прямо‑таки речуга. Примерно в середине она начала ухмыляться – думаю, чтобы прикрыть смущение и злость.

– Надо же, – сказала она, когда я иссяк. – Я расшевелила львов. Вот про Торо – что это означает?

Раз уж так далеко зашел, почему не идти до конца? Я сказал:

– Откуда мне знать, что это означает? Я ни о чем не ведаю, что оно означает. А говорит мне это о том, что цивилизация, которую он презирал – цивилизация людей, живущих, по его словам, в тихом отчаянии, – оказалась сильней, чем он, и, может быть, правей. Она победила его большинством голосов. Она, по сути, проглотила его и использовала то питательное, что в нем было, чтобы изменить несколько клеток в своем совокупном теле. Он обогатил ее, но она была больше него. Цивилизации растут не за счет отречений, а за счет соглашений, урегулирований и приращений. Бунтари и революционеры – только завихрения, они оживляют стоячую воду, но поток их уносит и поглощает, они второстепенны. Тихое отчаяние – другое имя для нашей человеческой доли. Если бы революционеры поняли, что они не в состоянии переобустроить общество к послезавтрашнему дню – не настолько мудры и не получат санкции, – я бы больше их уважал. Революционеров и социологов. Господи, эти мне социологи! Вечные их попытки исправить тропические джунгли с помощью лейки с гербицидом. Цивилизации растут, меняются и приходят в упадок – они не подлежат переделке.

Она смотрела на меня ровным взглядом, осторожно и снисходительно улыбаясь.

– Ваш дедушка, однако же, не мог без бутылки.

– Какое это имеет… – начал я. Потом: – Тихое отчаяние, вы об этом? Возможно, это была наилучшая доступная альтернатива.

Я уже неделю и капли в рот не беру. Ада, когда я вечером после ванны предлагаю ей выпить, но сам не пью, бывает огорчена и смущена. Ее доброта порождает в ней неловкость. А я и без ее дочери помню о силе человеческой слабости, которая, может быть, даже необходима, и о том, как тяжко цивилизованная жизнь иной раз давит на человека. К Норт-Сан-Хуану, к стране, желанной сердцу, такие вещи отношения не имеют.

Аптечная резинка, которую Шелли гоняла между зубами, лопнула и хлестнула ее по губе. Она вздрогнула, поднесла пальцы ко рту, но выражение ее лица не изменилось. Сквозь пальцы произнесла:

– Вы считаете Ларри чокнутым.

– Я с ним не знаком, – сказал я. – Судя по рассказам, он, кажется, откусывает больше, чем может прожевать.

– Он очень умный, к вашему сведению.

– В этом у меня нет ни малейшего сомнения. Как и Бронсон Олкотт.

– Кто это такой? Из коммуны Брук-Фарм?

– Нет, из Фрутлендс. Я забыл о ней упомянуть.

– А, понятно.

Вероятно, она меня не слышала. Думала о нем – о своем муже, бойфренде, партнере, кем он там ей был, – о человеке, с которым она разъезжала, – и сказала, откликаясь на свои мысли, а не на мои слова:

– Он бывает чертовски убедителен. Даже вас может убедить.

– Вот это вряд ли. Но вас, похоже, он убедил.

– Не знаю. Привел в подвешенное состояние.

Я, как обычно, сидел вполоборота, и мой взгляд упал на стопку бумаг, которые я взял с собой, спускаясь на ланч. Среди них было письмо от Редьярда Киплинга и письмо от его отца. Даты мне не были видны, но я знал, что оба письма – за июль 1890 года. Именно тогда, в дни распада и коллапса, бабушка окончила иллюстрации к чему‑то из Киплинга и получила эти теплые изъявления благодарности. Сколько же всего, за что неспокойная жизнь держится разом, даже в изгнании! Бабушка была окружена паутиной из нитей, тянувшихся из ее нутра. Скорее всего, она прочла эти киплинговские письма второпях, с мимолетным приятным удивлением, в то время как большая часть ее внимания расходилась по подрагивающим нитям в разные стороны: Большой канал, Фрэнк Сарджент, Агнес, Оливер, Олли в своей далекой школе, Бесси, Огаста, омерзительный Бернс. Я оставил ее в потревоженном, бедственном состоянии духа, и мне не терпелось вернуться, старый волк-оборотень жаждал облечься в прохладную историческую плоть и заняться невзгодами, остуженными в холодильнике. Меня довольно‑таки раздражала Шелли Расмуссен, очень загорелая от лежания на родительском заднем дворе, сидящая сейчас в старом бабушкином плетеном кресле и замусоривающая мою веранду своей дурацкой молодой жизнью. Подумалось, поделом ей будет оказаться на этой ферме для полоумных и стать общей матрилинейной мамой в коммунистической экономике натурального кредита.

– Как видно, у вас с ним все наладилось, – сказал я.

Она свободно и вместе с тем досадливо передернула плечами.

– Может быть. Если только знать, что он и дальше будет таким же, как сейчас. Он в сто раз лучше, когда загорается чем‑нибудь. Перестает тогда сидеть и выдумывать способы содрать с тебя кожу.

– Виделись с ним?

– Пару раз.

– Побывали в Сан-Хуане?

– В прошлый уикенд.

– И вам понравилось.

Ее серые глаза встретились с моими, и она намеренно их закрыла, губы вытянула розовым бутончиком.

– Ну, вы же меня знаете. Я тупоголовая, я игнорирую историю и человеческую природу. Но, между прочим, там было довольно мило. В смысле – сосновый лес, в нем расчищенное место. В стороне от всего. Часть территории – просто куча гравия, они когда‑то по всей местности там прошлись с гидромониторами, золото добывали. Но остались их старые постройки, ребята сейчас их ремонтируют. Восемь человек пока что, двое детей. Потом, когда будет больше народу, они построят геодезические купола. Что с вами такое?

Я всего-навсего перекрестился. Сколько раз в последнее время будущее совершенное облекалось в форму геодезического купола?

– У них там куры сидят на деревьях и несут яйца под крыльцом, – рассказывала Шелли. – В этих ваших научных курятниках курица за всю жизнь и на землю‑то не ступит. Непотребство – как там их держат на проволочной сетке. Чтобы сад посадить, слишком поздно заселились, но ягодные кусты сажают и собираются вспахать землю под озимую пшеницу. Сами будут молоть пшеницу и кукурузу. Представляете себе меня с метате[164] между колен?

Она засмеялась своим хриплым смехом, раскачиваясь взад-вперед. Ohne Büstenhalter. Под тонкой водолазкой у нее были очень живые груди, ее торчащие соски, когда плоть встречалась и расставалась с тканью, появлялись и исчезали, создавали выпуклости и вмятины. Время от времени на свой беззаботный и бессознательный (а может, и сознательный) манер она заставляет меня вспомнить, что мне только пятьдесят восемь, что я не так стар, как выгляжу, не так стар, чтобы, оставшись без ноги, остаться и без всего остального. Я почувствовал горячую эрекцию, горбящую брюки над увечными бедрами, и напялил на себя свитер, хотя на веранде не было холодно. Может быть, она заметила, может быть, поняла. Вытянулась в плетеном кресле, завела руки за спину, зевнула с закрытыми глазами. Вторая пара глаз бесстыдно пялилась на меня с разваленной груди.

Ее руки упали, она качнулась обратно.

– Не знаю, – сказала почти сердито. – Вот вы скептически настроены. Но там хорошее было ощущение: ни ядов тебе, ни химии, ни аппаратуры. Здоровая вроде бы жизнь. Веселая. Я, пока там была, все время думала, как жилось вашей бабушке в каньоне Бойсе, когда они все делали себе сами и создавали новое.

– Не новое, – сказал я. – Старое-престарое, с древних времен. Но было весело, не сомневаюсь.

Шелли бросила порванную резинку в корзину для мусора у стены.

– Ну и как мне быть? Попробовать там – знаю, что вы скажете, – или сказать ему: нет, не выйдет, и поехать обратно, и доучиться, получить идиотский диплом, дальше педагогическая практика, и вперед, перемалывать живую жизнь в образовательной машине?

– Есть и третий путь, – сказал я. – Продолжать делать то, что делаете сейчас. Еще тысячи писем, годы и годы переписки. Обратите внимание на завтрашний волнующий эпизод.

Ее глаза, широкие и серые, иногда затуманиваются и теплеют. Как раз такой момент настал сейчас. Она улыбнулась:

– Вы готовы меня оставить?

– Я был бы очень рад.

– Я тоже. Очень приятно было работать с вами. Но…

– Но, – сказал я. У меня все уже опало, мимолетное глупое наваждение прошло. – Понятно. Вы знаете, чего вам хочется.

– Если бы. – Она встала и начала ходить, двигать стулья, поправлять что‑то на столах. – Не знаю… думаю, мне надо отсюда выбираться. Тут нет ничего, это пауза у меня такая всего-навсего. Только и жизни, что за работой и с вами разговаривать. А знаете… – Она остановилась, посмотрела на меня, наклонив голову. – Может, мне приезжать сюда из Сан-Хуана… – Посмотрела на меня еще раз. – Нет. Вам такое не подойдет.

– Да, – сказал я, – пожалуй, не подойдет.

Она вздохнула, глядя на меня своими широкими дымчатыми серыми глазами, откуда плыло женское будоражащее тепло.

– Что вы будете делать? – спросила она.

– То же, что сейчас. Не с таким удовольствием, не так быстро.

– Справитесь?

– Конечно.

– Я вижу, вы против того, чтобы я жила с Ларри в его коммуне.

С Ларри и еще с полудюжиной ребят в этой коммуне, подмывало меня заметить. Поставить себя, так сказать, на службу сообществу. Да, я, пожалуй, против. Но вслух я произнес:

– Увольте меня, Шелли. Я только говорю, что сам бы не стал там жить. Откуда мне знать, что вам следует делать? Поступайте, как вам, по‑вашему, хочется или как вам, по‑вашему, следует. Если вам очень повезет – больше повезет, чем всем, кого я знаю, – то одно совпадет с другим.

– Ага, – неуверенно сказала она. – Наверно, так. – Вспыхнула ее улыбка, расправленная ладонь отвела нависшие волосы. – Ответьте мне на один вопрос.

– Если найдусь с ответом.

– Вот вы сказали, что в этой коммуне будет полно агрессивно неженственных и агрессивно женственных особ. Я из каких?

Я ответил уклончиво:

– Я не слышал, чтобы вы вступали в Движение за освобождение женщин.

Она зашла за мое кресло, наклонилась надо мной, обвила меня руками и прижала раскрепощенную грудь к моей неподвижной голове. Звучно поцеловала меня в макушку.

– Вы супер, мистер Уорд, – сказала она. – Вы – что надо.

Она отправилась на второй этаж работать, а я остался на веранде – смотрел на розарий, смотрел поверх обширной дедушкиной лужайки, и на душе у меня было муторно, муторно, муторно.

7

До сих пор реконструировать бабушкину жизнь я мог играючи. Из ее писем и воспоминаний я получал и событие, и интерпретацию. Но теперь я дошел до места, где она на меня не поработала и где мне уже не до игры. Я не только не хочу, чтобы эта история приключилась, мне еще и надо ее сочинить – ну, частично. Я знаю только лишь что, да и то не полностью; как и почему – сплошь догадки.

Во-первых, в бабушкиной переписке с Огастой – трехмесячный пробел. Со второго июля по конец сентября 1890 года только одна короткая записка, отправленная между поездами с чикагского вокзала. Если другие письма за этот промежуток и существовали, то они уничтожены либо Огастой, либо самой бабушкой, когда ей все вернули после смерти Огасты. Что же касается воспоминаний, то этим бедственным и скорбным месяцам в них посвящена всего одна мало что объясняющая фраза.

Я любил бабушку, и любящий внук во мне доволен, что я не вижу ее терзаний. Как ее биограф, причем биограф, не лишенный личного мотива, пытающийся проникнуть в средоточие беды, о которой я все время знал, но которой никогда не понимал, – я в тупике. Именно там, где ждал яркого света, – двусмысленный полумрак. В самой сердцевине Сюзан Уорд, за ее сдержанностью и стоицизмом, там, где я надеялся ясно ее увидеть и чему‑то от нее научиться, – всего-навсего желтоватый конверт с ксерокопиями газетных заметок, которые порождают больше вопросов, чем дают ответов. Я с боем прокладываю себе путь среди великанов и колдунов, прохожу над бездной к ее замку по лезвию меча, спускаюсь вперехват в каменный колодец, где она заточена, – и вместо награды, живой женщины, вижу там скелет с загадкой промеж ребер.

“Не рассказывайте мне слишком много, – сказал якобы Генри Джеймс, когда некая история колыхнула его паутину и посулила сюжет для прозы. – Не рассказывайте мне слишком много!” Но он не был биографом, и то, что он делал, не затрагивало его лично. Он мог изобретать, сообразуясь с логикой ситуации. Мне же приходится изобретать, сообразуясь с совокупностью удручающих фактов, которых лучше бы не было. Если бы Шелли разложила для меня эти ксерокопии в хронологическом порядке, я бы, возможно, сумел заняться ими по‑деловому, но я их Шелли не показывал. Проглядел их, когда они пришли, с жадностью вора, подсчитывающего добычу, а потом засунул обратно в конверт, не желая превращаться в детектива, смотрящего в щелку, чего они, похоже, требовали.

Но если этого не делать, то что мне делать? Прекратить? Она, эта женщина, поддерживала во мне жизнь все лето. Я был ее приватным волком-оборотнем. Я знаю, кроме того, что, не желая выставлять на свет ее беду, я не ее берегу, а себя. Какой смысл беречь женщину, которой больше тридцати лет нет на свете? Так что примусь‑ка я за это, как гадают на картах. Начну сверху этой маленькой колоды газетных заметок и пойду вниз, воспринимая то, что они мне говорят.

Прежде всего – очень короткий обведенный карандашом абзац в колонке местных новостей за 22 июля 1890 года. В нем говорится, что миссис Оливер Уорд отправляется в этот день со своим сыном Оливером-младшим и с дочерью Элизабет на Восток посетить родственников и доставить юного Оливера в школу в Нью-Гэмпшире.

То ли из‑за того, что читателям и так было хорошо известно, как обстоят дела в семье Уордов и у канала “Лондон и Айдахо”, то ли из некоего сочувствия, по доброте душевной, автор колонки этим и ограничился, умолчав о событиях, которые две недели были главными городскими новостями. И мгновенно, простым этим сообщением об отъезде Сюзан, он ставит передо мной вопрос, на который невозможно ответить, обращаясь к каким‑либо известным фактам.

Из позднейших писем я знаю, что бабушка привезла моего отца в Школу святого Павла приблизительно первого августа, за месяц с лишним до начала занятий. Бойсе они покинули 22 июля, дорога через континент – это несколько меньше недели, и, значит, она прежде, чем отправиться с ним в Конкорд, могла провести в Милтоне всего два-три дня.

Почему такая спешка? Они все были оглушены, потеряны, убиты горем. Почему бы матери не подержать остатки семьи вокруг себя? Разве не был бы ее молчаливый мужественный мальчик утешением для нее, разве она не чувствовала, что должна утешать его, находясь рядом? Предполагаю, что ей могло быть неловко отдаться на милость Бесси и Джона после ущерба и разочарования, испытанных ими из‑за них с Оливером. Но Бесси была самая сердечная, самая любящая из сестер; в тех обстоятельствах она распахнула бы перед Сюзан и ее детьми все двери и в доме своем, и в душе. И даже если Сюзан чувствовала, что не должна или не может оставаться сама, почему бы не позволить Олли побыть со своими двоюродными на ферме, в здоровой, целительной обстановке? Он был достаточно большой и рукастый, чтобы помогать Джону, и ему, безусловно, лучше было бы находиться там, чем слоняться по пустой школе наедине со своим горем. И тем не менее мать выдернула его из Милтона спустя какие‑то двое суток, повезла в Конкорд и сбагрила доктору Райнлендеру, как могла бы отделаться от непрошеного гостя.

Почему?

Всю жизнь она говорила о докторе Райнлендере с благодарностью: тем летом и два последующие лета он брал Олли к себе в семью, возил его на Мэн-Айленд, выхлопотал ему стипендию, чтобы он доучился в Школе святого Павла, а потом добыл ему стипендию в Массачусетском технологическом. Да, веские причины для благодарности. Но сопоставьте доброту доктора Райнлендера с тем обстоятельством, что мой отец не возвращался домой десять лет. До окончания школы проводил все летние каникулы у Райнлендеров; когда поступил в Массачусетский, нанимался летом на временную работу. Одна из этих работ привела его в составе изыскательской группы в горы Айдахо, где трудился в прошлом его отец. К тому времени семья уже поселилась тут, в Грасс-Вэлли, но сын не проделал остаток пути на запад, чтобы ее повидать. С отцом он раз или два в год встречался в Нью-Йорке. С матерью – никогда. Окончив Массачусетский, нашел работу в Корее – отплыл туда из Сиэтла, не побывав дома, – и оставался в Корее, пока его не выгнала оттуда Русско-японская война. Тогда, и только тогда, он принял предложение дедушки, ставшего генеральным управляющим на руднике “Зодиак”, занять там должность администратора.

Десять лет. Как мне их истолковать? Особенно если помнить о молчаливости на протяжении всей его жизни, о молчаливости, больше походившей на болезнь, чем просто на черту характера. Особенно если помнить, как бабушка тушевалась перед ним, как она боялась его безмолвия. Особенно если знать, как лихорадочно она летом 1890 года спешила от него избавиться. Мне приходится заключить, что он что‑то знал – или подозревал – или видел – или считал ее виновницей катастроф, которые за три-четыре дня разрушили его мир. Я прихожу к мысли, что ей, охваченной горестной тоской и отвращением к себе, – он не мог винить ее суровей, чем она винила себя, – нестерпимо было смотреть сыну в глаза. И, хотя я мог бы, вероятно, сочинить эпизод, подтверждающий мое подозрение, я, пожалуй, не буду. Удовольствуюсь фактом, что с того времени он питал почти неизлечимую антипатию к матери; она прочла его мысли еще до отъезда из Айдахо и не в силах была вынести того, что видела.

Вот они опять готовятся сесть на трансконтинентальный поезд, на сей раз не просто потерпев поражение, а испытав полный разгром, – угрюмый бледный подросток, испуганная девочка десяти лет без малого и их мать, натянутая как струна, поворачивающаяся с пустой белой улыбкой к людям на перроне, которые подходили или окликали ее: Бойсе был городом, где встречали проходящие поезда. Но все рассыпалось на куски, когда страшно разрыдалась Нелли, когда она схватила детей, стиснула их и окропила слезами, когда она приникла к Сюзан с плачем, который шатал и сотрясал их обеих. Они все были в слезах. С глазами, откуда текло, Нелли отступила назад, попыталась что‑то сказать, задохнулась, смотрела на всех жалостно несколько секунд, ее слабый подбородок англичанки трясся, а потом закрыла рот платком, опустила голову и убежала. Сюзан повела детей в вагон, участливый проводник нашел их места, внес вещи и оставил их одних, они вжались в плюш высоких пульмановских сидений, отчасти укрывавший от любопытных глаз. Все равно что оказаться в комнате, полной людей, когда у тебя на лице написана беда. Они слышали хруст газет. Мужчина через проход почему‑то выбрал эту минуту, чтобы собирать мусор и апельсиновые корки с сиденья и с пола вокруг себя. Они отвернулись от его бесцеремонности. Сюзан положила головку Бетси себе на колени и прислонилась в углу, гладя ее подрагивающую спину. Олли прижался лбом к стеклу и слепо, как сова днем, уставился наружу. Наконец поезд тронулся.

Пять дней такой езды – день в Айдахо, ночь в Вайоминге, день в Вайоминге и Небраске, ночь в Небраске, целое утро ожидания на перроне в Омахе. Вторая половина дня в Айове, ночь в прериях, где не видно ни зги, еще одно утро ожидания – теперь на вокзале в Чикаго. Вторая половина дня в Иллинойсе и Индиане, затем они зарылись в густую жаркую ночь. Окна были открыты, вагон был усыпан газетами и объедками, сами они были чумазые от гари, на ладонях после плюша оставалась чернота, постели, которые вечером застилались крахмальные и белые, к утру становились мятыми, влажными, перекрученными гнездами.

И ни малейшей перемены в подростке за всю дорогу. Днем он сидел, притиснув лоб к окну, безучастный и вялый. Он избегал ее взгляда – и за это она была наполовину благодарна, ибо, когда случайно встречалась с его отраженными в стекле глазами, это была такая боль, словно ее хлестнули колючками.

Она делала то, что считала себя обязанной делать, – или что могла. Обращала внимание детей на то и это, мимо чего проезжали, доставала блокнот и побуждала Бетси рисовать, спрашивала их, когда по вагону проходил служитель, хотят ли они сладостей, журналов, апельсинов. Бетси изредка хотела, Олли никогда. Когда наставало время обеда или ужина, он послушно ел, потом возвращался, проваливался в свой угол и припадал лбом к стеклу. Все пять дней просидел напротив нее, и она не могла встретиться с ним взглядами без горя и паники; вечером забирался к себе на верхнюю полку, пожелав односложно спокойной ночи, и лежал там, безмолвный и недоступный, все темные часы вагонной качки, а тем временем она внизу прижимала к себе спящую Бетси, ее пару раз приходилось будить, потому что она кричала в кошмарном сне, и успокаивать, хотя у самой было мокрое и измученное лицо.

Подросток был бессловесен, он вновь был полной копией отца, и она чувствовала, что в нем нет ни капли прощения. Ее собственное оцепенелое горе, ее несдвигаемую вину можно было держать в узде в течение дня, когда она могла сосредоточивать взгляд на чем‑то снаружи, извлекать слепые слова из книг и журналов, хвататься, будто за плоты, за бытовые подробности питания и мытья. Но по ночам лежала, слушала дыхание дочери подле себя, и думала, и вспоминала, и плакала, и кривила лицо, и зарывалась им в подушку, и обхватывала его руками, чтобы защититься от того, что наваливалось снаружи. А утром, когда выходила из‑за зеленых занавесок, для Олли уже была подставлена лесенка, и он возвращался из туалета с огромными выгоревшими глазами, где она читала все – все, что сама передумала за ночь.

Поэтому, я думаю, она уже во время поездки решила, что просто не выживет, если не расстанется с ним, что это необходимо и ему, и ей. Она была из тех, кто выживает – как иначе дожила бы до девяноста одного года? – и к тому времени, как они доехали до Покипси, у нее было почти три недели, чтобы прийти к приятию, чтобы смириться с абсолютной бедой. Да, да, она будет нести то, что должна нести, – ее жизнь разрушена, но не окончена. Будучи собой, она знала, что ее жизнь не будет окончена, пока она тем или иным образом не искупит свою слабость, вину, грех – чем бы ни было то, за что она себя кляла.

Доставив моего отца к доктору Райнлендеру, она, судя по всему, вернулась в Милтон, где ее ангельски добрая сестра Бесси опекала Бетси, свою тезку. Сюзан была намерена поехать в Нью-Йорк, снять квартиру, отдать Бетси в школу и с угрюмой непреклонностью – да, угрюмой, это верное слово – обратиться к делу, которое все эти годы пыталась совмещать с замужеством за пионером Запада.

В начале года она писала Огасте, что все отдала бы за возможность хоть десять минут посмотреть на русую голову своего мальчика среди других голов в школьной церкви, где звучат серьезные торжественные слова, напитывающие его мудростью. Такой возможности ей не представилось. В первое и последнее свое посещение Школы святого Павла она, расставаясь с сыном в кабинете директора, наклонилась к нему, обняла его неподатливое жесткое тело и, плача, наказала ему прилежно учиться, любить ее, писать ей. Он посмотрел на нее огромными выгоревшими глазами, нехотя сказал два-три слова и проводил ее взглядом.

Она была намерена поехать в Нью-Йорк, снять квартиру и взяться за писание и рисование – это явствует из некоторых ее позднейших писем. Но она так не поступила. Отправилась – забрала бедную маленькую потерянную Бетси с милтонской фермы и повезла было в эту новую скудную жизнь, – но что‑то произошло в ее уме и чувствах. Отшатнулась, передумала делать этот прыжок. Ее ждали Огаста и Томас; вся та жизнь, от которой она отказалась, выйдя замуж за Оливера Уорда, была вновь открыта ее устремлениям, и она еще не состарилась – была, если на то пошло, на пике воображения и мастерства, – но не смогла. Села на поезд, но не на тот, что направлялся в Нью-Йорк, а на другой, трансконтинентальный, который ехал на Запад. Шестого августа, назавтра, в десять утра, “поблизости от Чикаго”, второпях написала записку, помимо которой от ее корреспонденции за эти три месяца не сохранилось ничего.

Дорогая моя!

Прости меня, если сможешь. В последнюю минуту я поняла, что не в силах, мне не хватило смелости. Представила себе, что стучусь в твою дверь, жду, что появится твое лицо, – и чуть не упала в обморок от паники. Слишком много всего произошло, я слишком углубилась в другую жизнь. Это была бы не я!

Я еду обратно. За всеми этими мучениями, думаю, стоит мой отказ покориться. И я не только покорность мужу имею в виду. Я попыталась встать над жизнью, которую выбрала, и последствия таковы, что мне теперь каяться и горевать до конца дней. Я не была верна. И если есть хоть какой‑нибудь шанс починить, заштопать наши жизни, то это должно быть на Западе – там, где я потерпела провал.

Буду писать тебе, когда овладею собой. Всего доброго, драгоценная моя Огаста, мой идеал женщины. Я не достойна ни сочувствия твоего, ни твоих слез, и все же я настолько слаба, чтобы надеяться, что не вся твоя былая любовь ко мне пошла прахом. Скорее всего, я никогда тебя не увижу. И это одна из печальнейших в числе множества моих печальных мыслей. Всего доброго, моя драгоценная.

С. Б.‑У.

Вот и все, вот и все. Когда в конце сентября письма возобновились, она уже владеет собой, она стоически прокладывает путь к починенной, заштопанной жизни. Ни в одном из последующих писем она не объясняет Огасте, которая, вероятно, все уже знала, что же именно произошло в июле. Она оставила это за спиной. Полгода она почти как постороннее лицо – ее письма дублируют часть того, что содержится в ксерокопиях газетных сообщений, – повествует о предсмертных корчах компании, затеявшей строительство канала, о судебных исках, о внешнем управлении. Будничными словами рассказывает о своих стараниях без всякой мужской помощи, кроме помощи Джона по воскресеньям, сохранить ранчо “Нагорье” в живом состоянии засушливой осенью. Мне нелегко себе представить, как бабушка и Нелли Линтон, две утонченные викторианские дамы, запрягают лошадей в тележку со шлангом, наполняют бочку у ветряка и везут ее по аллее засыхающих тополей – останавливаются – везут дальше – вновь останавливаются в вечернем медном свете пустыни. Могу я это себе представить или нет – неважно: они это делали. Даже Маллетов уже там не было, отправились обратно в Камас разводить лошадей.

Большую часть ее времени занимала литературно-художественная поденщина, за счет которой они жили. Всю первую половину дня она писала или рисовала. В три начинались уроки рисования с шестью ученицами Нелли, главным образом дочками новоявленных миллионеров, которых Сюзан презирала. По утрам их привозили в экипаже, ближе к вечеру забирали. Некоторые родители ворчали из‑за этих поездок и предлагали Нелли переместить ее школу в город, где школа с легкостью могла бы увеличиться вдвое, но Нелли не хотела оставлять Сюзан на ранчо одну.

Учить этих девочек даже у себя дома было для Сюзан унижением. Она прекрасно понимала, что иные из матерей посылают их не столько для того, чтобы сделать из них леди, сколько из снисхождения к леди, которая не считала нужным отдавать им визиты. Одна или две, думала она, стремятся ее пожалеть и насладиться собственной жалостью – однако Сюзан была непроницаема, ее лицо, когда она его к ним обращала, неизменно покрывал глянец самодостаточности.

Но она разрешала Бетси дружить с этими девочками (с кем еще бедная Бетси могла сейчас проводить время?) и, как могла, помогала Нелли дрессировать этих лохматых собачек, учить их модулировать голос, правильно произносить слова, сидеть со сдвинутыми коленками, ходить так, как ходят женщины, а не откатчики в руднике. Сюзан давала им азы рисунка и перспективы, воспитывала в них начатки литературного вкуса.

Мне неуютно думать о том, как она читала этим девочкам вслух. Это показывает степень ее унижения: домашнее чтение вслух было одним из главных удовольствий их сообщества святых в каньоне, там они все – Фрэнк, Уайли, дети по очереди, она сама, Нелли, даже дедушка – выбирали по стихотворению из любимых и читали. Каждый знал любимые стихи каждого наизусть; они скандировали их все вместе, как греческий хор, возвещающий мудрое наставление или проклятие. И я чувствую эту сцену в обоих вариантах – в теплом семейном и в более холодном, сведенном к учебному упражнению для неотесанного Бойсе. Я, вероятно, мог бы встать со скамьи и без подготовки заменить кого угодно из чтецов: бабушка четверть века спустя начинила меня той же самой поэзией домашнего очага.

В своих осенних и зимних письмах она раз за разом заверяет Огасту, что здорова и в безопасности. Люди к ней заглядывают – Джон, Сидони, Вэн и даже малознакомые, потому что даже презираемый бабушкой Бойсе не хотел оставить без присмотра двух женщин и девочку в доме, стоящем на отшибе. Она сообщает о том, как привезли лед и оставили в опилках для грядущего лета. Упоминает о своем намерении, как только оттает земля, заменить погибшие деревья. Рассказывает, чтó сейчас рисует и что пишет. Сообщает, что работает теперь в кабинете Оливера, чтобы не мешать урокам Нелли.

Но одна часть ее жизни отсечена напрочь. Она лежит по ту сторону сурового молчания, как отрубленная голова, отделенная лезвием гильотины.

Помимо этого упоминания о дедушкином кабинете, его имя возникает лишь в четырех письмах за более чем полгода. В первом из них, ноябрьском, сказано только: “Оливер продолжает первого числа каждого месяца посылать денежный перевод. Я благодарна от всего сердца за этот знак памяти о нас, хотя, что касается денег, мы могли бы и без них”. Во втором, от десятого декабря, говорится: “Вексель, который сегодня пришел от Оливера, был отправлен из Мерседа, Калифорния, тогда как предыдущие приходили из Солт-Лейк-Сити. Я должна ждать со всем возможным терпением, чтобы понять, что это может значить”.

В третьем, от 12 февраля 1891 года, она пишет: “Вчера перевод от Оливера, на сей раз из Масатлана, Мексика, а сегодня письмо от Бесси, где это объяснено. Он написал ей, и он послал Джону две тысячи долларов, которые, по его словам, он остался ему должен после того, как акции канала обесценились. Бесси не уверена, что им следует принять эти деньги, – и предлагает переслать их мне! Разумеется, она должна их взять, это долг чести. Но как же мне греет сердце этот его поступок! Он разгоняет мрак холодной долгой бесснежной зимы. И я рада, что он получил сейчас место, на котором может строить, – он всегда в наилучшем настроении, если строит что‑нибудь. Наш милый старый Сэм Эммонс поспособствовал. Он совместно с кем‑то еще владеет там месторождением оникса, и они позвали Оливера строить короткую железную дорогу и портовые сооружения для перевозки камня. Мне чудится здесь начало лучших времен. Эта новость, как первый крокус, дарит надежду”.

В четвертом из этих писем, однако, виден упадок духа; ни стоицизма, ни надежды – одно лишь уныние. Это длинное письмо, длинное и мрачное. Снега выпало очень мало, впереди еще один засушливый год, в Бойсе все мертво и враждебно, как будто на нее, единственную оставшуюся представительницу канала “Лондон и Айдахо”, возложили всю вину за крах, разочаровавший столь многих.

Я жду весны и страшусь ее. Чего именно жду – не знаю, и не знаю, жду ли я чего‑нибудь реального. Иногда цепенею от мысли: До конца дней все может быть так! Благодаря векселям от Оливера, слишком щедрым чекам от Томаса за слабенькие вещи, которые я только и способна делать, и школе Нелли для расчетов с бакалейщиком – мы не нуждаемся. Но мне надо будет, когда потеплеет, нанять Джона или еще кого‑нибудь, чтобы здесь все не выгорело. Я хочу сохранить ранчо живым – это мое твердое намерение. Не хочу, чтобы ранчо “Нагорье” погибло! Не хочу потерять больше ни одного тополя, ни одной робинии. Я намерена, если удастся, получить урожай озимой пшеницы, которую посеют осенью на тех акрах, что вспахал Хай Маллет. Я хочу зеленую лужайку, как в Ирландии, каким бы сухим ни было лето. Если бы посмела, я бы даже восстановила розарий. Но я не смею. Это значило бы, что я ставлю под вопрос мое наказание, противлюсь ему. Он хотел, чтобы это день от дня было у меня перед глазами как напоминание, и я принимаю это как справедливый суд.

О, бывают минуты, когда все здешнее открывается передо мной, словно я впервые вижу это место, вижу целиком – все его возможности, все его напасти, весь неуспех и трагические ошибки, и тогда мне хочется повернуться к ранчо спиной и бежать без оглядки, бежать от всех напоминаний. Но я знаю, что должна оставаться. Это единственное, что несчастный Олли сможет унаследовать, и, несмотря на то, что он здесь пережил, он, я знаю, любит это место.

Я написала, что жду весны и страшусь ее. Один из поводов для моего страха – убитый розарий, ибо я всякий раз, стоит взгляду на него упасть, буду вспоминать все. Но единственная оставшаяся роза, старая “желтая Гаррисона” на углу пьяццы, способна своим обещанием жизни расстроить меня сильнее, чем все прочие своим напоминанием о смерти. Мне не терпится, чтобы она вновь расцвела, хоть я и знаю, что, когда это случится, я вся изрыдаюсь. Как ты знаешь, в первый раз она расцвела в каньоне тем летом, когда родилась Агнес. Когда я впервые вышла на солнце, а она лежала в колыбельке в дверях, это желтое изобилие золотило весь воздух над ее личиком и наполняло весь двор ароматом.

Боже мой, Огаста, как я могла, что за слепое недовольство сделало меня ответственной за такую горечь в сердцах тех, кого я больше всего люблю! В наказание я потеряла троих из них – нет, четверых, Олли пишет мне только когда школа этого требует, и его письма холодны, холоднее камня на дне реки.

Ты когда‑нибудь думала, какой может быть смерть? Я думала. Она представляется мне сумрачной и прохладной, я вижу комнату с открытой наружу дверью, и в нее мягко влетает ветер, прохладный, будто он дует от звезд. В дверном проеме, который глядит вдаль, – в этих видениях я никогда не смотрю вспять – могут в любую секунду возникнуть лица тех, что были беззаветно любимы, и тогда милые памятные голоса негромко, словно благословляя, промолвят: Мы любим тебя, мы прощаем тебя.

Я перестал заниматься тем, чем начал, – смотреть на эти газетные сообщения и извлекать из них то, что они способны дать помимо простого перечня событий. Я не должен забывать, кто я. Я историк, а значит – псевдосудьба, подобие Атропос, перерезающей нить жизни ненавистными ножницами[165]. Я взялся комментировать наподобие греческого хора жизнь безупречной леди, которая была еще и чувствующей, рьяной, талантливой, гордой, не лишенной снобизма женщиной в изгнании. Женщиной, способной делать ошибки. И ответственной, готовой взять на себя всю вину за свои действия, пусть даже они были, как, подозреваю, все человеческие действия, актами партнерства. Для нее поведение было, как брак, делом приватным. Она предъявила счет себе и была жестоко наказана. И сейчас я должен взяться за свое дело как следует. Хватит вытаскивать из колоды случайные карты. Где она, ключевая – первая из ключевых? Вот.

В сообщении говорится, что вечером 7 июля Агнес Уорд, дочь главного инженера канала “Лондон и Айдахо”, утонула в канале “Сюзан”, отбившись от матери во время прогулки. Там еще много всего, но это главная часть. Кто, что, где и в той мере, в какой люди могли представить себе случившееся, как. Что касается почему – тут сложнее.

Это первая карта. Дальше три или четыре менее важных материала – похороны и все такое, – которые не дают мне, по большому счету, ничего. Но за ними идет вторая ключевая, опять две колонки на первой странице, где сказано, что 11 июля (назавтра после похорон Агнес, хотя в сообщении этого нет) Фрэнк Сарджент, тридцати трех лет, сын генерала Дэниела М. Сарджента из Нью-Йорка, был найден мертвым в своей кровати в инженерном лагере канала “Лондон и Айдахо” в каньоне Бойсе. Он вложил дуло винчестера 30–30 себе в рот и нажал пусковой крючок большим пальцем. Его товарищи по работе сообщили, что он был удручен из‑за финансовых трудностей компании канала, где он занимал должность помощника главного инженера.

Репортер не провел связи между гибелью Агнес Уорд и самоубийством Фрэнка Сарджента – заметил только, что у несчастливцев, связанных с каналом “Лондон и Айдахо”, одна трагедия за другой. Но Сюзан Уорд, Оливер Уорд и, вероятно, Олли Уорд такую связь провели – придется и мне.

Я знаю, что Фрэнк Сарджент остался без работы и собирался уезжать. Я знаю, что его любовь к моей бабушке, эта долгая тлеющая “неисцелимая болезнь”, дала вспышку, самовоспламенилась на безвоздушном сеновале постигшего компанию краха. Я знаю – практически уверен, – что бабушке необходимо было его увидеть, либо потому, что ее собственные чувства были опасно воспламенены, либо потому, что она посчитала нужным распрощаться навсегда. Повидаться с ним у себя дома было бы непросто: постоянно приходили и уходили Нелли, дети, Джон, Вэн, Маллеты, да и сам Оливер. Поехать к нему верхом в каньон, в лагерь? Нет, не годится, там Уайли, и после четвертого июля она чувствовала, что Оливер что‑то подозревает. Но Фрэнк по‑прежнему почти каждый день ездил вдоль канала “Сюзан”; два месяца назад она написала рассказ, где молодой инженер патрулирует ровно такой канал в ровно такой долине, пытаясь понять, кто проделывает маленькие бреши в его береге, которые грозят быстро расшириться и лишить весь канал воды. Оказалось – девушка, дочь фермера с местного ранчо, считавшая, что в канал уходит отцовская вода, и их маленькая драма разыгралась как раз в сумерки, когда красный закат, догорая, отражался в медленном, с тихими завихрениями, потоке воды в канале, а горы по всему горизонту делались все черней и прохладней.

Жизнь копирует литературу? Вполне возможно; ее ум был на такое настроен. Можно предположить, что она не на шутку боялась встречи с Фрэнком Сарджентом наедине, а прощаться с ним при свидетелях не решалась. Кого она могла бы взять с собой то ли ради камуфляжа, то ли ради защиты? Может быть, ребенка? Девочку пяти лет, слишком маленькую, чтобы понимать говорящие взгляды взрослых или скрытые акценты произносимых ими слов? Достаточно маленькую, чтобы можно было послать ее собрать букетик цветов или половить головастиков, пока взрослые ведут свою напряженную, почти безмолвную беседу? На той террасе полынь была в четыре фута высотой – достаточно, чтобы сидящих не было за ней видно, достаточно, чтобы ребенок скрылся в ней на расстоянии двадцати шагов.

В газетном сообщении нет ничего, что подтверждало бы или опровергало такое предположение. Мать, говорится в нем, была вне себя из‑за случившегося и не смогла связно о нем рассказать, но, по словам отца, она с дочерью отошли друг от друга, выискивая цветы среди полыни. Когда миссис Уорд поняла, что девочки рядом нет, она стала ее звать, но та не отвечала. Мать побежала, зовя ее, сквозь высокую полынь и вдоль берега канала. Ее крики услышали мистер Уорд и его сын, которые как раз ехали верхом по тропе вдоль канала, и они присоединились к поискам. Тело сестры, которое держалось на поверхности из‑за воздуха под платьем, обнаружил мальчик в четверти мили ниже по течению. Попытки отца и мистера Фрэнка Сарджента вернуть девочку к жизни искусственным дыханием не увенчались успехом.

Отца и мистера Фрэнка Сарджента. Откуда он возник? Из ниоткуда, как в газетном сообщении? Ехал вдоль канала с Оливером и Олли? Газета этого не говорит. Появился позже? Мы не знаем. А может быть, был там все время – сидел спрятанный в высокой полыни, обвив рукой Сюзан Уорд или держа обе ее ладони в своих, излагая ей доводы в защиту своего неотложного, жаркого, безрассудного, безнадежного дела? Может быть, они были так поглощены собой и друг другом, что позабыли на время об Агнес? Может быть, Сюзан в какой‑то момент, отстранив от себя горечь их расставания или что она там испытывала, поднялась на ноги, стала тревожно оглядываться в густеющих сумерках на этой обширной террасе, похожей на огромную пустую сцену, под небом, где проступали первые слабые звезды, и принялась безответно звать? Может быть, они вдвоем пошли через полынь, по тропе и вдоль канала, зовя девочку? И не тогда ли подъехали на эти крики Оливер и Олли?

Если так, дедушка об этом репортеру из местной “Сентинел” не сообщил. Фрэнк Сарджент, скорее всего, попал в газетный материал по недосмотру. Но вот он в нем, двусмысленный, неустранимый. И четыре дня спустя, вдоволь помаячив на периферии их горя, простояв, беспомощный, отверженный и, вероятно, ненавидимый, службу и похороны, не без оснований виня в случившемся себя – он так же смотрел на личную ответственность, как бабушка, – Фрэнк вернулся в каньон в похоронном костюме, лег на кровать, которая некогда была кроватью Сюзан Уорд, и снес себе половину черепа.

И этим, должно быть, подтвердил все, что было на уме у Оливера Уорда. Пуля, размозжившая голову Фрэнка Сарджента, прошла и через Сюзан, Оливера и Олли Уордов.

А насчет розария вот что.

Однажды, очень давно, лет сорок тому назад – о нет, больше, сорок пять с лишним – я помогал дедушке с его здешним розарием у Зодиак-коттеджа. Он платил мне за эту помощь доллар или два в неделю – скорее, думаю, за саму компанию, чем за работу как таковую. Я привозил на тачке торфяной мох и навоз, когда ему было нужно, и отвозил в теплицу срезанные или привитые черенки в горшочках, а там ставил их, снабженные аккуратными табличками, на столы. Но большей частью просто сидел поблизости и смотрел, как его большие, неуклюжие на вид, умные руки работают с этими нежными подвоями и еще более нежными привоями. Он редко произносил больше десятка слов за час. Иногда садился рядом, курил трубку, мог сыграть со мной партию в ножички на лужайке.

Тот день я запомнил благодаря тете Бетси, которая приехала в Грасс-Вэлли на месяц погостить, – она к тому времени вышла замуж и жила в Массачусетсе. Милая была женщина, мягкая, с бледным и чуть желтоватым лицом, склонная тревожиться по разным мелким поводам. Я увидел, как она вышла из сада и неспешно двинулась через двор, попадая то в тень, то под яркое солнце – июньское, скорее всего, потому что все розовые кусты были отягощены цветками. Прогулочным шагом направилась по поперечной дорожке к теплице, наклонилась понюхать, сорвала цветок и пошла дальше, держа его под носом, взгляд и пытливый, и отвлеченный.

– Как вам тут сидится? – спросила она, дойдя до нас.

Дедушка посмотрел на нее поверх очков, провел большой ладонью по лицу, улыбнулся и промолчал. Его пальцы приминали землю и мох вокруг растеньица в горшке; он отставил горшок в сторону и взял следующий.

– Розы – само великолепие, – сказала тетя Бетси. – Столько сортов, и все расцвели разом.

– М-м-м, – промычал дедушка, не выпуская изо рта трубку.

– Ты изрядно над ними потрудился. Когда я здесь жила, такого еще не было.

– Да. Думаю, не было.

– Ты замечательный садовод.

Он выпрямился, улыбнулся, отложил трубку в сторону, вынул свой карманный нож и принялся точить о маленький брусок, который у него всегда лежал на скамейке. Тетя Бетси растянулась в шезлонге из деревянных дощечек со сломанной спинкой, нюхая свой бутон-талисман одного из самых ароматных сортов.

– Папа, – сказала она.

Дедушка отозвался одними бровями – вскинул их и держал ободряюще, проверяя острие ножа на большом пальце.

– Помнишь наш розарий на Нагорье?

Теперь его стариковский взгляд был на ней – белки поблекшие и чуть кофейного цвета, радужки ярко-голубые и водянистые. Он ничего не говорил, просто ждал.

– Ты весь его выдрал, – сказала Бетси. – Одну розу за другой. Я видела.

Его глаза ласково, вопросительно покоились на ней. Ее, похоже, расстроило его молчание. Она подняла глаза и вновь опустила, лицо порозовело.

– Почему? – спросила она. – Это очень давно было, но я все не могу забыть. Я никак не могла взять в толк, зачем ты это сделал. Я любила эти розы, они так обильно цвели среди этой пустыни. Я до сих пор не понимаю, почему ты так поступил.

Дедушка прищурился, глядя на нее поверх скамейки. Его грузное лицо ничего особенного не выражало, от уголков глаз расходились веером морщинки. Над вырезом открытой рубашки нависали складки шеи.

Он рассеянно щелкнул складным ножиком и положил его в карман. Протиснулся тяжелым телом мимо конца скамейки, обогнул ее и вышел на дорожку, рядом с которой сидела тетя, вытянув ноги, покраснев лицом и ища взглядом в его лице хоть какой‑то ответ. Трубка была у него в руке. Теперь он взял ее в рот, коротко, проходя мимо тети, коснулся рукой ее плеча и грузно двинулся дальше – через сад на зады, приволакивая ноги, как будто шел бесцельно, сам не зная, куда и зачем.

– Но почему, почему он выдрал все розы? – спросил я тетю Бетси.

Она в ответ лишь торопливо, словно была смущена или раздосадована, покачала головой, а затем наклонилась понюхать свой талисман, встала и отправилась в дом. Я решил, что она слегка того. Чего ради дедушка, способный полдня провозиться с одним розовым кустом, стал бы уничтожать весь розарий?

Но сейчас я думаю, что он‑таки сделал это. “Как напоминание”, – написала бабушка в том печальном письме, когда она ждала весны в первый свой вдовий год на ранчо “Нагорье”.

Я представляю себе очень раннее утро. Окна, занавешенные сетчатой тканью, распахнуты настежь. Ткань не колышется. Ощущение зависшего времени, отложенного зноя, как будто вся ночь ушла на то, чтобы излучить в пространство зной вчерашнего дня, а сейчас все вот-вот начнется сызнова, зной сегодняшний готов вырваться из‑за горизонта и иссушить этот теневой промежуток прохлады.

Сюзан Уорд лежит навзничь в двуспальной латунной кровати, потемневшие выплаканные глаза широко открыты, глядят в потолок. За неделю она, кажется, постарела на годы – изнуренная женщина, не знающая покоя. Вторая подушка подле нее не смята.

Она слегка приподнимает голову, прислушивается. Тут же выскальзывает из постели в ночной рубашке и быстро идет к окну. Сквозь сетчатую ткань все, что снаружи, выглядит книжной иллюстрацией в прохладных черно-бело-серых тонах, напечатанной в мелкой линиатуре сетки.

В центре картины лошадь, мерин Оливера кроваво-гнедой масти, он стоит с упавшими поводьями посреди лужайки – нежной лужайки, по которой даже детям запрещали ходить иначе как босиком. Сам Оливер стоит подальше, около розария, высится над цветущими кустами, кажется, что он выше тополей, высаженных по западному краю двора. Небо за ним чистое, бледно-зеленое; полынь, которая начинается сразу за линией тополей, тянется до самых гор, поднимаясь по слонам и уходя дальше, за край мироздания.

Оливер стоит, наклонив голову, словно в раздумьях. Потом нагибается и голой рукой хватается за белую розу под названием “блан дубль де Кубер”. Тянет, и с долгим тугим сопротивлением куст выходит из земли с корнями. Оливер роняет его, делает два шага и наклоняется к “марешаль Ньель”.

– Мама!

Сюзан резко оборачивается и видит в дверях Бетси. Она плачет: уже увидела. Неделю с лишним они тут плачут не переставая.

– Что он делает?!

– Тс‑с.

Сюзан протягивает руку и прижимает к себе худенькое тельце в ночной рубашке. Вдвоем они стоят за сетчатой тканью и смотрят, как он тяжело, бесстрастно, ничего своим видом не выражая, идет вдоль ряда. Куст за кустом вытаскивает из земли и оставляет лежать – “Жакмино”, “американ бьюти”, “Поль Фонтен” – розовые, кармазинно-черные, насыщенно-красные. Куст за кустом – не дергает в ярости, а вдумчиво, почти рассеянно тянет; уничтожив первый ряд, принимается за второй, идет назад вдоль длинного узкого цветника. Когда дело сделано, стоит, разглядывая свою окровавленную ладонь, а потом идет по лужайке к лошади и подбирает упавшие поводья.

– Мама…

– Тс‑с‑с! – резко командует Сюзан и вдавливает зубы в нижнюю губу.

Левая рука собирает поводья над лошадиной шеей, окровавленная правая поворачивает стремя, потертый сапог вставляется внутрь, вес вскидывается вверх. Лошадь оставляет на нежной лужайке глубокие следы. Не торопясь он едет через кусты полыни к дорожке. Неспешно удаляется, уменьшается. Правую руку держит у живота. На дом не оглянулся ни разу.

Тогда‑то она и собрала остаток семьи в охапку и метнулась на Восток. Это было примерно 21 июля 1890 года. Она думала тогда, что с ее браком, с ее надеждами, с ее изгнанием – со всем покончено разом, но меньше чем через месяц она вернулась на руины и стала в них жить, пытаясь остановить распад, в ожидании чего‑то, что не смела назвать.

Она никогда не винила мужа в том, что покинул ее в ее горе и раскаянии, никогда не ставила под вопрос суровость его осуждения, не отводила взгляда от мертвых роз, которые он оставил ей как знак. Она считала, что он страдает не меньше, и знала, что виновата в его страданиях.

И все же мне, всегда смотревшему на него снизу вверх как на справедливейшего из людей, трудно оправдать этот мрачный и безмолвный разрыв; и эта его расправа над розарием была безжалостна, мстительна. Мне жаль, что он так поступил. Я думаю, он до конца своих дней так и не оправился от стыда и не находил в себе слов для разговора о произошедшем.

Часть IX

Зодиак-Коттедж

1

Я не услышал машину, я не услышал шагов ни по гравию, ни по пандусу, я не заметил никакого движения сквозь глицинию. Просто – ни с того ни с сего – открывается сетчатая дверь, и вот она стоит, белокожая, в зеленом летнем платье за нашим полукругом старых бабушкиных плетеных кресел, подтянутых к телевизору.

Я сидел справа, в самом конце, она материализовалась слева. Мне все было хорошо видно. Наша внезапная неподвижность, кинетическая нервность наших мелких скачкообразных движений походила на артхаусное кино, где камера фокусируется на губах, ладонях, головах, остановленных в процессе поворота: последовательность образов, зловещих из‑за навязчивости, с которой они увидены, и назойливости, с какой нас к ним возвращают. Раздавленные скорпионы на белой стене, двое в стоящей машине разговаривают в напряженном неведении о том, что за ними наблюдают, – Роб-Грийе, нечто в подобном роде, “Прошлым летом в Мариенбаде”, где мы вместе с камерой кружим мимо статуй или, словно под гипнозом, застыв и не дыша, движемся по бесконечным холлам, а телеэкран все время подрагивает в бессмысленном движении, показывая, как питчер “Джайентс” делает разминочные броски перед новым иннингом, кетчер посылает мяч на вторую базу, а полевые игроки играют в тренировочную игру.

Ада рядом со мной полуобернулась и устремила боковой взгляд сквозь дым повисшей между губами сигареты. Ей понятно, кто эта женщина. Эду тоже – он сидел следующим, промеж ступней на полу пивная банка. Он скосил глаза вверх и в сторону, опустил руку и уронил из нее в банку окурок – тот зашипел; Эд, человек основательный, решил, что перед возможными неприятностями руки должны быть свободны. Шелли в тот самый миг заводила ладонью волосы за спину – этот жест, явно провокационный, не перестает меня тревожить. Ближе к началу лета она приходила без бюстгальтера от случая к случаю, но сейчас, как видно, высвобождение совершилось сполна, стало ультимативной частью жизненного стиля: как хотите, а я такая. Я замечал, как присматривается к ней Ада – неодобрительно, зачарованно и озадаченно. Гостья, мне подумалось, может обратить внимание на то, как Шелли одета, и неверно это истолковать; наглые соски оттопыривали тонкую трикотажную ткань, и поднятая к волосам рука еще больше их выделяла. На лице внезапное понимание, что за женщина пришла, было как порыв ветра, повернувший листву на дереве изнанкой наружу.

Эл Саттон, из‑за чьей спины возникла гостья, проворно вскочил, чтобы предложить свое кресло, и теперь стоял, держа ладонь на плетеной спинке; видно было, как десять различных сложных реакций, нейтрализуя друг друга, спорят между собой в его компьютере. Некоторое время единственными звуками были дыхание в его плоских ноздрях и шум бейсбольных трибун. Между его губами нерешительно мелькнула бородавка.

Что касается Лаймана Уорда – он рывком повернул свое механическое кресло, встречая ее лицом к лицу, думая яростно поверх ударов сердца: Шпионила тут, подсматривала.

– Привет, Эллен, – сказал я.

– Привет, Лайман.

Кожа бледная и чистая. Седины в волосах нет – впрочем, это ничего не значит. Глаза по‑прежнему были в ней лучшим из всего: темно-синие, большие, пытливые, как глаза серьезного ребенка. Она окинула нас быстрым взглядом, улыбнулась и скользнула в кресло, которое подвинул ей Эл; сев, свела колени и положила на них руки с белой летней сумочкой. Платье было по моде довольно короткое, но не легкомысленно короткое. Оголенная часть бедра не выглядела дряблой. Я видел это – и всю ее целиком – любопытными и осторожными глазами других, и я заключил, что бывшая жена мистера Уорда не то чтобы прямо красавица, но привлекательная немолодая женщина, хорошо сохранившаяся, хорошо одетая, – горожанка в нашем неотесанном сельском кругу. Сколько ей? Мне пятьдесят восемь. Значит, ей пятьдесят три.

– Ты должна помнить Эда и Аду Хоксов.

– Помню, конечно. Мне кажется, мы виделись всего один раз, довольно давно. Здравствуйте, очень рада вас видеть.

Ада не встала и не вынула изо рта сигарету, но, когда Эллен поднялась, наклонилась и протянула руку, Ада неохотно подала ей три скрюченных пальца – эдакую когтистую лапу Гренделя[166]. Мою бывшую жену мы с ней никогда не обсуждали, но я знаю, чтó Ада о ней думает. Думает, что она бездушно бросила немощного человека. С определенными оговорками я тоже так думаю. Я смотрел на нее – на одетую по‑городскому, холеную, уравновешенную американку средних лет, явившуюся с аккуратным дружелюбием на лице, чтобы нарушить наш субботний уют и выйти на первый план, – и преисполнялся ненависти и ужаса. И любопытства. Я высматривал в ней признаки того, о чем говорил Родман – она неважно выглядит, ослабла, ей тяжко пришлось, – и ничего подобного не видел, как не видел перед ее предательством признаков зреющего в ней намерения.

Эд повел себя вежливей, чем Ада. Он встал, чтобы поздороваться за руку, лицо морщинистое и невозмутимое, как старый сапог. Эд – тихий человек, это одно из его замечательных качеств. Его не собьешь. Он не сомневается, не спрашивает, не винит, не судит. Он знает о себе, что может, а чего нет, и предоставляет другим поступать, как они могут. Он имеет дело с тем, что есть. Должно быть, благодаря этому же свойству Оливер Уорд сделал его отца своим водителем и собутыльником.

– Это Шелли, – проговорил я. – Она помогает мне с книгой.

– Да, да, конечно! – В ее лице, настроенном на дружелюбие, я никакой перемены не заметил, но, когда она наклонилась пожать Шелли руку, я увидел, что она мгновенно восприняла и эту грудь под трикотажной водолазкой, и волосы, и небрежную позу, и разношенные мокасины, и шорты, и голые коричневые ноги. Она ухватила девчонку, как птица мошку на лужайке, и откинулась обратно с лицом аккуратно-доброжелательным и с внутренним убеждением, что Шелли – совершенно не то, не годится, невозможна. – Мне рассказывали, как вы все втроем за ним смотрите, – сказала она. – Мой сын говорит – это как летний детский лагерь с одним подопечным и тремя вожатыми.

Это замечание нас всех возмутило; мы оставили его без ответа. Меня восхитила солидарность, с которой встретила ее моя компания: все были непоколебимы, как утесы. Но потом я обратил внимание на Эла – он так и стоял в смущении, лишившись кресла, и я сказал:

– Это Эл Саттон, мой старый товарищ по здешней школе.

Он завилял хвостом как пес, он показал ей свою бородавку, он позволил ей заглянуть к нему в ноздри на всю глубину, до самого затылка. Увиденное заметно ее поразило, она отвернулась так быстро, как только могла без невежливости, и уперлась взглядом в меня. Когда только вошла, она восприняла меня спокойно. Теперь ее глаза расширились. В лице нарастали боль и отвращение, и я почувствовал, что моя культя трясется и прыгает, как будто мне кинули на колени живого лосося.

Сердито и оберегающе я опустил на нее обе ладони.

– Иногда она так себя ведет, – сказал я. Хотелось добавить: Видно, узнала тебя.

Все и смотрели, и старались не смотреть. Эллен экстренно, с мольбой просигналила мне бровями. Я конфузился все сильнее, культя билась и дергалась. Ну сделай же что‑нибудь! – говорило лицо бывшей жены. – Ужас!

Наконец я вытащил из бокового кармана кресла газету и кое‑как распластал ее у себя на коленях. Газета шуршала и подскакивала. Я накрыл ее двумя руками, взялся через нее за этот страждущий обрубок кости и мяса и отчасти его придушил. Когда осмелился, оторвал одну руку, вытряс из пузырька в ладонь две таблетки аспирина, кинул их в рот и проглотил без воды. И мигом об этом пожалел. Все смотрели на меня, не упуская ни единого движения, моя компания с заботой, она – сузив глаза, с судорожным интересом. Перед ней был безнадежный случай – человек, сотрясаемый спастическими рефлексами, горстями глотающий таблетки. Они застряли в горле камешками, мне никак не удавалось их проглотить.

И, разумеется, мои две помощницы, видя, что я задохся и что у меня заслезились глаза от этих сухих таблеток, сделали все, чтобы она увидела их заботу обо мне. Ада подняла крышку пенопластового контейнера-термоса, вынула банку пива и принялась было тянуть за алюминиевое кольцо, но я, все еще не способный говорить, остановил ее, замахав руками.

– А, да, – с отвращением проговорила Ада, – я и забыла, что ты завязал.

Шелли была на ногах.

– Стакан воды?

Я протолкнул таблетки за горловую преграду и сказал:

– Сядьте, сядьте, не суетитесь! Смотрите матч.

Мы стали смотреть матч.

Матти Алу занял первую базу после четырех прямых подач. Роберто Клементе при счете 3:1 отбил один из спитболов Гэйлорда Перри к основанию флагштока за второй базой, и Алу обежал все базы. Дождеватель орошал мою лужайку подвижной пульсирующей струей. Все старались не отводить глаз от экрана. У себя под руками я чувствовал, как напрягается и ходит ходуном культя, в ее спазмах физически воплощалась моя паника от прихода Эллен, сулившего недоброе.

Я смотрел, как Уилли Старджелл подходит к “дому”, берет биту за толстый конец и выбивает тонкой рукояткой землю из шипов (в бейсболе, как в балете, полно традиционных телодвижений). Камера нацелилась на Перри, подающего без замаха ногой. Он наклонился, получил знак от кетчера, выпрямился, поднял руки над головой, опустил. Повернул голову, посмотрел на вторую базу. Правая рука в перчатке двинулась в сторону, длинная левая пошла за спину, и он бросил. Старджелл отбил мяч за ограждение внешнего поля правее центра, и телевизор взревел – звук был, словно наполняют ванну. Эд держался за нос, Эл Саттон зажал бородавку между губами, как будто собирался выплюнуть семечко. Я сидел, остро переживая присутствие бывшей жены, в полную силу воспринимая все – ее тело, ступни, колени, летнюю сумочку, лежащую у нее на коленях белым котенком, – и задаваясь вопросами, почему она здесь, как мне быть, куда деваться, и придавливая обеими руками культю, как подросток со стиснутыми зубами пытается укротить свой набухающий член, не в состоянии совладать с ощущениями, к которым он еще не готов.

Неожиданно Эд поднялся с кресла.

– День‑то не наш сегодня, проиграем. Я сухими соснами лучше займусь. Тебе их как – на дрова распилить?

Чудесный человек Эд Хокс. Уйму всего понимает без слов. Одним простым вопросом нейтрализовал излишнюю заботливость наших женщин, помог мне кое‑как совладать со своевольной культей и с нервозностью из‑за таблеток и дал возможность небрежно ответить:

– Да, конечно, зимой немало дров уйдет.

Он вышел, попрощавшись со мной одними бровями и вежливо кивнув Эллен. Она едва обратила внимание на его уход. Ее глаза были на мне, и поэтому я слегка отвернулся, сосредоточился на игре. Слышно было, как снаружи Эд перемещает дождеватель, а потом бежит со всех ног, чтобы не попасть под его подвижную струю. Через пару минут зафырчал его пикап, и он уехал.

Я переменил положение, потому что боль поднималась по кости от перепиленного места и ввинчивалась в бедренный сустав, и, повернувшись, увидел, что Эллен все еще смотрит на меня, как красотка по имени Лу[167], как леопард на дереве, как ружье, висящее на стене.

– Ты, значит, тут зимовать намерен, – сказала она.

– Конечно.

– Мне казалось, с этим есть некая…

– Сложность? – спросил я. – Никаких сложностей не вижу.

Ведь мне, в отличие от тебя, безразлично мнение Родмана и этого врачишки. И не скашивай глаза на увечные лапы Ады, не прислушивайся к ее сиплому дыханию. Она сильна как лошадь, она куда дольше протянет, чем я.

Мое внимание сместилось. Я увидел, что мои приверженцы и защитники поднялись на ноги, все скопом – Шелли решительно и пружинисто, Эл проворно следом, чтобы не сидеть при стоящей даме, Ада медленно и со стоном, просовывая шишковатые ступни в давно принявшие их форму ворсистые шлепанцы. Она неприязненно посмотрела на Эллен Уорд.

– Посуда‑то ведь сама себя не вымоет, – сказала она. – Шелли, пособишь?

– Я подумала, я лучше письмами пойду займусь.

– Какими еще письмами? – сказал я. – Какая еще посуда? Садитесь обе, не надо. Суббота же. Не уходите.

– У меня письма из Грасс-Вэлли не разобраны за пятнадцать лет, а времени не так много, – сказала Шелли.

– Не так много времени перед чем? – спросил я.

– Учеба через десять дней начинается.

– А я думал, вы…

Улыбаясь, она предупреждающе нахмурила брови: не при маме. Я заткнулся, но она разозлила меня – зачем было упоминать о расставании? Весь наш разговор должен подчеркивать безопасность и уют привычного хода вещей.

– То, что было в Грасс-Вэлли, в голову не берите, – сказал я. – Это уже не важно. Все это – после.

– После чего?

– После всех событий, – сказал я раздраженно. – После всего, что было мне интересно.

– Ведь они, кажется, поселили тут множество людей после пожара и землетрясения в Сан-Франциско? Я только бросила взгляд на эти письма, там, по‑моему, есть кое‑что об этом.

– Да, – сказал я. – Какая разница? Сядьте, сядьте. Посмотрите игру.

Но ей, наглой девке, было плевать на мое отчаянное положение. Поглядела на меня, наклонив голову набок, и сказала, что если работать сегодня не надо, то она, пожалуй, пойдет домой мыть голову. Смуглоногая в своих шортах, выпукло наполняющая трикотажную водолазку, она улыбнулась Эллен, пробормотала “до свидания” и ушла.

Ада уже подняла пивной контейнер и прижала к животу. Ее руки неловко надавили на крышку, и она откинулась. Ада закрыла ее обратно. Ее пальцы скользили по пенопласту, скребли его, последние фаланги были вывернуты под мучительными углами. Своды ее перегруженных стоп просели лодыжками внутрь, шлепанцы с дырками, дающими пространство распухшим суставам больших пальцев, волоклись по полу, как покалеченные зверьки. Ничто из этого не укрылось от глаз Эллен Уорд.

Кряхтя, Ада преодолела порог и вошла с веранды в дом. Эла Саттона она тем самым оставила одного со мной и Эллен, и ему не терпелось смыться, как я ни упрашивал его остаться, глотнуть еще пивка и поболеть за “Джайентс”, помочь им набрать очки.

– Беж шаншов, – прошепелявил Эл. Он был болезненно смущен, принужденно смеялся, дергал плечами, достал из кармана рубашки свои четырехфокальные очки, напялил их, стал было смотреть сквозь них телевизор, отшатнулся, воскликнул: “Божешки!”, сдернул их, виновато захохотал, сунул их в карман, тут же вытащил и опять надел, поглядел через них на меня, потом на Эллен и еще раз гулко хохотнул, словно простонал. Спустил очки на нос, и глаза, которые за линзами перекатывались и изменялись, будто глаза чернокожих кукол, в каких вам на окружных ярмарках предлагают кидать бейсбольные мячи, теперь посмотрели на нас со страдальческой сердечностью и извиняющейся добротой. Отступив, он случайно сдвинул кресло.

– Упш, пардон, – сказал он, возвращая его на место. Меж губ возникла бородавка и всосалась обратно, исчезла в сладкой идиотской улыбке. – Нет, вшё, потопаю отшюда, пока что-нить не порушил, – сказал он. – Приятно пожнакомиться, мишшиш Уорд. Лайман, друг, бывай.

Он сумел было ухватиться за ручку сетчатой двери, но выпустил ее, дверь хлопнула, он рывком снова ее открыл, наткнулся на ее край, миновал ее наконец и, пародируя собственную неуклюжесть, втянул голову в плечи, напряг покрасневший загривок, широко распахнул рот и на цыпочках, гулко хохоча, высоко поднимая ноги, ушел – а я остался с бейсболом и бывшей женой.

Чахлый, усохший, безнадежно живой обрубок все еще трепыхался, как я ни жал на него руками. На лужайке дождеватель привлекал к себе внимание: пст! пст! пст! – как заговорщик в мелодраме.

Так! – сказали мне мой страх и моя злость, и я повернул кресло, чтобы встретить ее с открытым забралом. Она не была к этому готова; нахмурила брови, глядя вниз, на свои руки и сумочку, как будто на что‑то решалась. Я заорал на нее мысленно: “Как ты смеешь являться сюда, сидеть у меня на веранде, распугивать моих друзей! Как ты смеешь тут рассиживать, будто приглашена или имеешь право! Ты что, совсем забыла, как поступила со мной? Совсем стыд потеряла? Что тебе здесь надо? Что еще хочешь у меня забрать?”

Она сказала своим бледным ладоням:

– Насчет того, чтобы остаться на зиму, это не может быть серьезно.

– Еще как может, – сказал я, и вот они, ее глаза – один быстрый открытый взгляд, – темно-синие, знакомые, ошеломляющие. Мне трудно описать, как это бывает, когда смотришь прямо в глаза, которые когда‑то так хорошо знал, лучше собственных, а потом отринул, намеренно забыл. Эта мгновенно восстановленная близость, возврат того, что кажется дружелюбным участием, – это смахивает на оголение, на вспышку наготы. Та, кого я презирал и кого боялся, вдруг будто распахнула платье и с улыбкой показала всю себя, как бы спрашивая о чем‑то и приводя меня в ярость, заставляя скрипнуть зубами. Один короткий взгляд, и только. Я сильней нажал на культю и сказал себе: о нет, будь осторожен!

– Кто тут будет за тобой смотреть? – спросила Эллен Уорд рассудительным тоном, каким вразумляла подростка Родмана, когда он хотел мотоцикл или требовал отпустить его автостопом со смешанной школьной компанией, чтобы он мог провести пасхальные выходные на морском берегу в Карпинтерии или Ла-Хойе. – Это просто-напросто неразумно. Молодая уедет – и, как по мне, слава богу, – а пожилая сигарету не может держать, до того изувечена. Уронит тебя, и будет перелом бедра или еще чего‑нибудь. Ты не перенесешь, дорогой мой, ничего сверх.

– Я перенесу все, что надо перенести!

Она опять подняла глаза, оценивающе оглядела меня, прикованного к своему креслу. Я жестко давил обеими руками, но газета под ними тряслась и шуршала. Она улыбнулась, чтобы меня подбодрить; затем ее глаза покинули меня и обратились к телевизору. Она привстала.

– Выключить или оставить?

Я не отвечал, глядя на нее с вызовом и отчаянием. Она щелчком убрала несвязное мельтешение и чужеродный шум, которые были моими союзниками.

– Ладно, вернемся к этому позже. – (Позже?) – Раз уж я здесь, может быть, покажешь мне тут все?

– Не уверен, что тебе понравится.

– Не понравится? Почему, тут так мило, тихо и старомодно. Я заметила розы, когда шла сюда. – Она улыбнулась; у нее были заостренные зубы. – Не сомневаюсь, что тебе тут было очень хорошо. Дело только в том, что погода испортится, и с одной этой пожилой женщиной ты не сможешь…

– Она старше тебя всего года на четыре, – сказал я. Но сказал мальчишески-тонким, ноющим, побежденным голосом.

Она опять обнажила в улыбке подпиленные зубы, не обращая внимания на мою враждебность.

– Ну покажи мне, покажи. Я и двор хочу посмотреть, и дом, и все вообще. Где ты работаешь, где спишь. – То, как она улыбалась и улыбалась, доводило мои дурные предчувствия до предела. Ласковым тоном она спросила: – Ну почему мне нельзя немножко полюбопытствовать на твой счет?

Чудовище.

Я повернул кресло и двинулся к сетчатой двери, то ли намереваясь спастись бегством, то ли желая открыть ее и подержать для Эллен – кто его знает? – но она была настороже, добралась до двери первая и подержала ее для меня.

Я увидел, что волей-неволей мне придется ее поводить, и хитроумно рассудил, что чем раньше она все увидит, тем скорее уйдет. По пути в горку через сад я пустил кресло на полной скорости, стараясь ее опередить, но батарея была слабо заряжена, и она поспевала без труда. Среди листвы старых дедушкиных яблонь краснели зреющие плоды, над паданцами вились осы, пахло сидром и ранней осенью.

Наверху я остановился на ровной дорожке вдоль забора.

– Тут я каждый день занимаюсь зарядкой, – сказал я. Вытащил костыли из держателя, положил их поперек подлокотников и, толкнувшись руками, поднялся, встал на единственную ногу.

– Что ты надумал? – спросила она.

– Упражняться. Подождешь несколько минут?

– Тебе сейчас непременно надо?

– Сейчас мое обычное время.

Меня порадовала тревога у нее на лице. Поглядим сейчас, кто тут беспомощен, сказал я ей – или подумал в ее сторону. Поглядим, за кем тут надо смотреть. Костыли под мышками, нога на подножке кресла, ладони чувствуют навалившийся вес. Сперва один костыль на землю, за ним второй. Теперь сосредоточиться. Наклон, скачок. Хорошо. Гладенько, как стекло. Неистовый, трехногий, как пара связанных нога к ноге бегунов на пикнике, я во весь дух помахал по дорожке, не обращая внимания на руку, которую она тревожно выставила, чтобы меня поддержать. Себя поддерживай, подумал я. Припозднилась маленько. Вечно припоздняешься.

Повернувшись и размашисто, энергично двинув обратно, я с удовольствием увидел ее оцепенелое лицо. Я пер вперед, я рубил, я летел, я повернул с четкостью гвардейца перед Букингемским дворцом и снова застучал костылями по дорожке. Пускай себе там стоит и любуется моей независимостью и сноровкой, стойкостью, сохранившейся в этом старом костяке, из‑за которого она якобы так обеспокоена. “Бойфренда потеряла, да? – приговаривал я на полном ходу. – Хочется, чтобы приютили, согрели? Иди к чертям, знаешь ли. Ты мне не нужна. У меня жизнь, которой я доволен. Каждый день гоняю туда-сюда по этому маршруту – мой вариант бега трусцой. Я в форме, даром что одноногий. Плевать, что дрыгается культя, плевать на боли и на таблетки – ты не с вышедшим в тираж имеешь дело. Любуйся, любуйся”.

Я нацелился на полные восемь отрезков, а то и больше, но к концу шестого мне стало ясно, что хватит. Сердце прорывало грудную клетку, культя дошла до красного каления, приходилось сглатывать, чтобы Эллен не слышала моего дыхания. Готовый лопнуть от натуги, я как бы небрежно метнул ступню на подножку и начал было поворачиваться, чтобы сесть. Но кресло чуть покатилось, я потерял равновесие, левый костыль упал, и я схватился за подлокотник. А она была тут как тут со своей поддержкой. Я отчасти на нее оперся. Я вдохнул ее запах.

Дрожа, опустился на сиденье. Она не отпускала мою руку, пока я не сел, а потом нагнулась и подняла упавший костыль. Она ничего не говорила; лицо приняло изглаженное, скрытное выражение.

– Спасибо, – сказал я и положил костыль в держатель. Беснуясь из‑за унижения, ощущая в обрубке ноги усталые конвульсивные подергивания, двинулся назад под горку, к розарию.

Она тоже пошла, оставаясь сзади, так что я ее не видел. Но чувствовал, что она смотрит на меня, и ее молчание подействовало на меня как дразнящая припарка. Я разглагольствовал, рассказывая ей, как дедушка затеял этот розарий еще до того, как построили Зодиак-коттедж, когда он, бабушка и Бетси жили в маленьком доме, где сейчас живут Эд и Ада Хоксы. Как он все вечера и уикенды возился с черенками, выводил свои собственные гибриды. Я показал ей некоторые из них, вернее, их потомков, отчеренкованных моим папой или Эдом Хоксом, когда у папы начались нелады с головой. Настоящий семейный розарий в три поколения, некоторые разновидности уникальны. Я ощутил из‑за него гордость, какой не испытывал все лето. Возникло чувство, что важность для меня этого розария каким‑то образом упрочивает мое положение. Когда папа, поведал я ей, еще не дошел до такого эксцентризма, что люди стали его чураться, любители роз откуда только не приезжали посмотреть на этот сад, многим хотелось выпросить или купить растения или черенки.

На мою болтовню она почти не откликалась, только изредка вставляла слово-другое. Непонятно было – то ли ей скучно это слушать, то ли она использует экскурсию в розарий как предлог, чтобы как следует рассмотреть меня сзади. Я надеялся, что надоем ей до чертиков, надеялся, что она ничего не сможет извлечь из моего неподвижного затылка. Я хотел, чтобы она убралась отсюда, хотел ее изнурить. Я нарочно двигался по дорожкам, откуда еще не ушло солнце, где оно пекло вовсю. Но она шла и шла следом, невидимая, лишь иногда негромко подавая голос, а я двигался впереди, чувствуя себя человеком, у которого к затылку приставлен пистолет, боящимся обернуться, и вот наконец мы приблизились к старой беседке-арке в дальнем конце, она вся была в небольших темных блестящих листьях плетистой розы. Тут я остановился.

– Это один из его гибридов, – сказал я. – Эту розу он никому не продавал и не отдавал. Частным порядком называл ее “Агнес Уорд” в память о моей тете, которая умерла в детстве. Он скрестил какой‑то сорт моховой розы со старой желтой плетистой Гаррисона, которая росла у них в Айдахо, и вывел эту плетистую с красно-желтыми лепестками. При определенном освещении они похожи на языки пламени.

Я сидел, прицелясь в арку беседки, словно ключ перед замочной скважиной. Сзади послышалось: “Жаль, что она отцвела”, а затем, немного погодя: “Какая милая идея – вывести розу в память о ком‑то!”

– Другого способа почтить ее память у него, считай, не было, – сказал я. – Насколько я знаю, они с бабушкой никогда не упоминали ее имени. Ты знаешь старинную лондонскую балладу: “С тех пор ее портрет висит лицом к стене”. В таком примерно роде.

– Правда? Боже мой, что она сделала?

– Ничего, – сказал я. – Была этакой девочкой-феей, а потом умерла. Разве этого не достаточно?

– Нет. Это не объясняет, почему они взяли и… вычеркнули ее.

– Они ее не вычеркнули. Они просто никогда о ней не говорили. Нет, не вычеркнули. Все‑таки дедушка вывел эту розу. Он вывел на самом деле с десяток роз, стараясь получить какую ему надо было. Знаешь, сколько нужно времени, чтобы скрестить две розы и получить устойчивый гибрид? Два-три года. У него никак не выходило то, чего он хотел. Если ему нравились цветы, то не было ремонтантности. Если получалась роза, которая цветет несколько раз за сезон, то с цветом что‑нибудь было не так или она не пахла. А держался за нужный цвет – она цвела в мае, и все, до следующего сезона. В конце концов он сдался и согласился на короткое раннее цветение.

Она молча стояла у меня за спиной. Было неприятное ощущение, что ее ладонь покоится на спинке кресла, как будто она моя санитарка или медсестра, готовая толкать меня дальше во время скучной послеполуденной прогулки. Я включил мотор и подал кресло вперед на пару футов, но не почувствовал, чтобы рука придерживала его сзади. Воздух под сводом беседки был густой и теплый, он вязко входил мне в легкие. Сзади раздалось:

– Откуда ты все знаешь про эту розу, если он никогда не говорил о девочке?

– Ну, со мной‑то он говорил.

– Но не с бабушкой.

– Да.

– Почему?

К этому‑то моменту я и подводил полуосознанно.

– Потому что мой дедушка был не из тех, кто забывает, – сказал я. – Не из тех, кто забывает, и не из тех, кто прощает.

Под ее ногами скрипнул гравий. Голосом, к которому я чутко прислушивался – он был тихим и сдавленным, – она сказала:

– Похоже, он был жесткий человек.

– Ничего подобного – мягкий. Люди им пользовались. Бабушка всегда говорила, что он слишком доверчив. Он, в сущности, никогда многого от людей не ждал, поэтому не слишком расстраивался, если они оказывались прощелыгами, аферистами и мошенниками. Но кое‑кому он доверял всецело. Вот когда они его предавали, он обращался в камень. Пошли, покажу тебе огород.

Произнося слова в пространство прямо перед собой, я привел кресло в движение; проехав через беседку, завернул за угол дома. Торопливо, почти бегом, ее шаги нагнали меня и следовали сзади совсем близко.

Может быть, я, разъезжая под еще не опустившимся солнцем, слегка одурманил себе мозги. В них было мутно, и, помимо того, я испытывал злую потребность показать этой женщине каждый листок на каждом стебельке фасоли, каждую гроздь зеленых или спелых помидоров, каждый початок кукурузы. Покажи мне тут все, сказала она. Отлично, все – значит все. Я заводил ее во все углы, я потерял представление о времени, и, когда, сам изнуренный, я вернулся с ней к дому и въехал по пандусу на веранду, мне показалось, что уже довольно поздно и сумрачно, и я позвал Аду, думая, что она на кухне. Никакого ответа. Я позвал еще раз. В гулком помещении мой голос прогудел так, будто я крикнул внутрь виолончели. Дожидаясь отклика, я осознал, что сетчатая дверь веранды не захлопнулась позади меня. Эллен, должно быть, все еще стоит в проеме, наполовину внутри, наполовину снаружи, и придерживает дверь рукой или пяткой. Неохотно, скорей чтобы нарушить чуткое безмолвие дома, чем давая ей понять, что приглашаю ее войти, я двинулся вперед. И тут же услышал, как щелкнула сетчатая дверь. Мы с Эллен были в доме совсем одни.

– Можно мне посмотреть дом? – спросила она. – Хочется увидеть, где ты живешь и работаешь.

Все еще не поворачиваясь к ней, глядя вглубь сумрачного дома, – у кого достает храбрости оглянуться, какой ребенок, идущий под темными деревьями, отваживается на что‑либо, кроме как смотреть вперед и больше никуда, делать шаг за шагом и изо всех сил удерживаться от панического бегства? – я сказал:

– Я живу и работаю наверху. Внизу мы пользуемся только кухней и, изредка, библиотекой.

– Так отведи меня наверх.

Она была неумолима. Стояла за мной и требовала, чтобы я позволил ей вклиниться обратно в мою жизнь. Мысль, что она поднимется наверх, в мои личные помещения, наполнила меня страхом. Я вслушивался. Еще раз позвал Аду, и дом проглотил это одинокое маленькое живое слово, как большая рыбина глотает мелкую рыбешку; я слышал или чувствовал, как оно трепещет, проглоченное. От жуткой мысли, что они все ушли, бросили меня, отдали этой женщине, у меня потемнело в глазах. Мне нужно было на нее взглянуть, я хотел знать, с каким лицом она стоит сзади, неотступная, как тень, но я не смел повернуть кресло. И сказал:

– Ты внизу для начала посмотри. Тут есть на что поглядеть.

После чего преодолел порог с пандусом и въехал в коридор.

Мы то ли катились, то ли плыли по комнатам, и, заворачивая в двери, я пару раз бросал на нее взгляды – она не отставала, серьезная, бледная, слегка нахмуренная. В одних чулках, неся туфли в руке, следовала за мной совершенно беззвучно. Из-за такой бесцеремонности – словно здесь ее законное место – я рассвирепел с новой силой. Держа для нее открытой дверь кладовки, я увидел, как она прошмыгнула внутрь, бесплотная, как некая Блаженная дева[168], несомая неким ветром; и ничего тут не сделаешь, ничем ее не прогонишь – только двигаться самому, чтобы она оставалась за моей спиной.

Она тянулась позади меня вдоль голых стен, обшитых темной от возраста секвойей, мимо голых каминов из природного камня, под высокими потолками с балками, сквозь дверные проемы, где по дощатым полам пролегли длинные тусклые полосы света. Любая обычная ходьба по этим комнатам звучала гулко, но я на своей резине и она в чулках перемещались по ним беззвучно, как паук ткет паутину, как ложится пыль. В библиотеке бледный прямоугольник, где раньше висел бабушкин портрет, посмотрел на нас со стены. Книги на полках казались мертвыми.

В спертом воздухе ее безмолвное неизбывное присутствие чем дальше, тем сильней на меня давило, и к тому времени, как мы вернулись в передний коридор, я весь был в поту, ладони прилипли к подлокотникам; поворачивая к ней кресло перед лифтом, я чувствовал себя загнанным в угол зверем.

– Ну, – сказал я, – вот и все. – Я смотрел на нее во все глаза, изо всех сил стараясь быть Горгоной, но ощущая себя крысой в углу. – Вот где я живу. Со всеми мыслимыми удобствами, как ты видишь. Мне очень хорошо помогают. А теперь у меня, извини, есть кое‑какие дела.

Но она не отправилась восвояси, как отпущенная после занятий студентка. Стояла передо мной с каким‑то вопросом в глазах и слабой улыбкой на губах, и мне слышно было, как мои смехотворные слова затихают в коридоре. Ниоткуда в доме не доносилось ни звука – ни сковородок, ни тарелок, ни текущей воды из кухни, ни пишущей машинки или шагов наверху. Пока мы осматривали территорию, Эд, должно быть, вернулся и выключил дождеватель. Я провел ладонью по липкому лицу.

– Ада… – огласил я тишь. – Шелли…

Жалкий скулеж, тем более жалкий из‑за того, что мой взгляд Горгоны на нее не действовал. Он раскалывался о ее взгляд, который, насколько я мог видеть, был всего лишь мягким, печальным, задумчивым. Я не мог говорить мимо или в обход нее, я мог только говорить с ней.

– До свидания, – сказал я. – Не буду лгать, твой визит не доставил мне удовольствия, но я не желаю тебе зла. Ступай с Богом.

Да, я правда это произнес. Vaya con Dios, mi alma, vaya con Dios, mi amor.[169]С Богом? С моим проклятием, с плевком моим на твоем лице и на платье, вот что я, конечно, хотел сказать. В смятении закопошился, заехал в лифт задом, в конце концов зафиксировал в нем кресло и щелкнул переключателем.

К моему ужасу, она поплыла рядом, как наполненная гелием: встала в лифте в одних чулках у зафиксированного колеса кресла. Впервые накатил страх, что я не избавлюсь от нее вовсе, – что ее клюв не перестанет терзать мое сердце, что ее фигура не перестанет заслонять мою дверь. Беспомощный, сидя задом наперед, не имея возможности ни опередить ее, ни отстать, не способный даже повернуть голову и посмотреть на дьяволицу, я медленно перемещался наверх.

Но когда мы приехали и я увидел, что цел, не тронут, когда сумел высвободиться из лифта и вкатиться в широкий коридор, страх, вогнавший меня в пот, отступил. Я смог на нее взглянуть, и вид у нее был безвредный, даже смиренный. Я оживился; мне не терпелось показать ей, как я устроился, я хотел, чтобы она увидела приватную сердцевину моей независимой жизни. Катясь к открытой двери кабинета, я вел ладонью по шелковистым стенным панелям из секвойи. Я хотел, чтобы она оценила красоту натертого дощатого пола, таких полов нигде не увидишь, кроме как в Японии. Один из первых домов Мэйбека[170] – достопримечательность. Жалко, если его когда‑нибудь снесут. Надо будет, и я об этом позабочусь, передать его Национальному тресту[171].

Я остановился и пропустил ее в кабинет. Она вошла с охотой, и я подумал, что, может быть, просто вообразил себе это неумолимое преследование по всему саду и первому этажу. В кабинете оглядела мой письменный стол, картины на стенах, письма в рамочках, скоросшиватели, папки с еще не разобранными письмами, сосновые кроны и вечернее небо в прямоугольнике слухового окна. Довольно долго простояла перед портретом Сюзан Уорд.

– Это твоя бабушка?

– Сюзан Берлинг-Уорд. Ты должна ее помнить по фотографиям.

– Я не очень к ним присматривалась. Но я примерно такой ее себе и представляла.

– Хорошо.

– Восприимчивая, с высокими идеями.

– Да, все это в ней было.

– Но не очень счастливая.

– Ну, портрет писался, когда ей было около шестидесяти.

Она повернулась, и они оказались рядом – моя покойная бабушка и моя бывшая жена, две женщины, на которых я истратил уйму мысли и чувства, одна задумчивая, опустившая глаза в потоке бокового света, другая бледная, темноволосая, серьезная, со складкой между бровей, с глазами обиженного и удивленного ребенка. Особи женского пола, жены, матери, цивилизованные женщины. Эллен спросила:

– Разве нельзя быть счастливой в шестьдесят?

– Зачем ты меня об этом спрашиваешь? – сказал я. – Как бабушкин биограф выскажу догадку, что она никогда не была по‑настоящему счастлива после тридцати семи примерно лет, когда окончилась ее идиллия в каньоне Бойсе.

Ее глаза тревожили меня. Мне, Горгоне, – и потуплять перед ней взор?

– Но она потом долго еще прожила, – сказала Эллен.

– Умерла в девяносто один год. Дедушка – в восемьдесят девять. Ей почти не пришлось быть одинокой и дряхлой.

– Но счастлива не была.

– И несчастлива не была. Разве обязательно либо одно, либо другое?

Я уставился прямо в середину ее темно-синего удивленного взгляда. Уставился, по сути, в точку между ее глазами и, вроде бы глядя на нее, думал: почему немигающий вопросительный взгляд широко открытых глаз всегда кажется мне неумным? Он правда такой? Или, может быть, просто открытый, усердный?

Мое недолгое оживление прошло. Небо за окном тускнело, солнца на кронах сосен не было. Куда запропастилась Ада? Уже давно должна была прийти готовить мне ужин. Страх вернулся и уселся на мое сердце жабой. Без подготовки, не давая женщине возможности задать вопрос или остановить меня, я катнулся к телефону у края кровати и стал набирать номер. На четвертом гудке трубку взяли: Шелли, ее обычный басистый голос портового грузчика.

– Привет, – сказал я. – Мама ваша близко?

– Как раз хотела вам звонить, – сказала она. – Тут у нас такое… Ей плохо стало – какой‑то приступ. Папа прямо сейчас собирается везти ее в больницу. Мне, наверно, тоже стоит поехать. Не подождете с ужином, пока я вернусь? Час, может быть.

Тяжелый и грубый, похожий на мужской, ее голос бýхал и трещал у меня в ухе. Она говорила взволнованно, второпях и запыхавшись – видимо, бежала к телефону.

– Конечно, – сказал я. – Господи, разумеется. Делайте все, что ей нужно, обо мне не думайте. Я могу приготовить себе сэндвич. Ей – мои самые теплые чувства.

– Хорошо, – переводя дух, пробасила она. – Тогда… В общем, ждите меня. Не занимайтесь сами готовкой, я приду к вам. Хорошо?

– Хорошо.

Я повесил трубку.

– Что случилось? – спросила Эллен, хотя наверняка все слышала – голос Шелли раздавался из трубки как из мегафона. А лицо Эллен говорило: “Какая удача! Ровно на это мы и надеялись! Это должно было произойти рано или поздно, она явно отжила свой век”.

Туфли по‑прежнему держала в руке, голова была наклонена набок.

– Тебе стоило бы выпить, – сказала она. – Ты какой‑то сникший. – Наклонилась, надела одну туфлю, потом другую. – Где тут у тебя бутылка? Насчет того, что ты завязал, – глупости, выбрось это из головы. Случилось непредвиденное. Я приготовлю тебе глотнуть, а потом поищу, чем тебя накормить.

– Я могу подождать. Шелли будет через час.

– Нет-нет. Зачем ждать?

Она рьяно вошла в игру, как запасной квотербек, всеми силами стремящийся доказать, что его зря держали на скамейке. Беспомощный и беспокойный, я пялился на нее, не находя слов, чтобы ее остановить. Позволил ей приготовить мне питье, кинул в рот, когда она отвернулась, две таблетки аспирина. Протянул холодную потную руку и взял холодный запотевший стакан.

– Включить тебе здесь телевизор – новости или еще что‑нибудь?

Я чувствовал себя чем‑то затверделым и негнущимся, прислоненным в углу.

– Нет, спасибо.

– Что‑нибудь еще дать? Таблетки какие‑нибудь?

– Ничего не надо. Все отлично.

– Ну, тогда просто сиди и попивай. Я очень скоро вернусь.

Ее каблуки бодро простучали по доскам пола, потом по лестнице – проворная, хорошо сохранившаяся, энергичная женщина. Я сидел у окна, позволяя бурбону плескаться во рту – какого черта я, выдержав неделю на силе воли, пошел сейчас у нее на поводу? – и согревать комок холодной замазки в груди. Каждый звук, долетавший снизу, заставлял меня навострить уши. Вот вам, пожалуйста, и Кафка с его зверенышем, потеющим в своей норке! Один раз показалось, что слышу, как она напевает за стряпней. Осушил стакан в несколько глотков и быстренько, пока она не помешала, пока не вернулась на лифте со своими женскими понятиями о том, что мне полезно, а что нет, подкатился к холодильнику, плеснул на лед в стакане еще пару унций и откатился обратно. Потом ждал с пустым стаканом, повернув кресло так, чтобы смотреть в окно и видеть, как за ним темнеет; и вот она идет ко мне с подносом.

– Расскажи про свою книгу, – попросила она, когда я подкреплялся супом, сэндвичами, фруктами и молоком, которые она принесла. Сама беспокойно кружила по комнате, опять без обуви, держа в руке стакан. Похоже, ей, в отличие от ее сына, не нравился стук собственных каблуков по голому полу. – Как она будет называться?

– Пока не знаю. Была мысль назвать ее “Угол покоя”.

Она перестала скользить и расхаживать – задумалась о том, что услышала.

– Ты думаешь, это удачное название? Будет ли она с ним продаваться? Звучит как‑то… инертно, что ли.

– А как тебе нравится “Эффект Доплера”? Лучше?

– Эффект Доплера? Что это такое?

– Бог с ним. Не важно. Название мало что значит. Я мог бы ее назвать “Внутри стиральной машины”. Да это и не книга, в общем‑то, а своего рода исследование одной человеческой жизни.

– Бабушкиной.

– Да.

– Почему она не была счастлива.

– Нет, я не это исследую. Я знаю, почему она не была счастлива.

Она остановилась посреди комнаты, питье в руке, взгляд опущен в стакан, как будто оттуда может всплыть волшебный меч Экскалибур, или русалка, или джинн, или еще что‑нибудь.

– И почему?

Я положил недоеденный сэндвич на зажавший меня в кресле поднос, схватил одну дрожащую руку другой и закричал:

– Хочешь знать почему? Хочешь знать? Да потому, что считала, что не была верна моему дедушке, что изменила ему мыслями, или действием, или тем и другим! Потому что винила себя в гибели дочери, в память о которой дедушка вывел розу. Потому что была ответственна за самоубийство возлюбленного – если он действительно им был. Потому что утратила доверие мужа и сына. Ответил я на твой вопрос?

Она подняла опущенную голову, ее глаза, которые были полузакрыты, расширились и уставились на меня. Показалось, вот-вот бросится бежать. Мне удалось‑таки ее пронять. Эта уверенность в себе была показной, это беззаботное скольжение выгнутой ступни по моему натертому дощатому полу было притворством. Под всем этим таилась такая же паника, как у меня. Ее глубокий взгляд не расставался с моим несколько секунд, лицо было напряженным, застывшим. Потом опустила голову, уронила ресницы, отступила под моим внезапным напором, выгнула ступню и пробно провела ею вдоль трещины в доске. Безразличным тоном, словно обращаясь к полу, спросила:

– И это случилось… когда?

– В тысяча восемьсот девяностом.

– Но они продолжали жить вместе.

– Нет, не продолжали! – возразил я. – О нет! Он уехал, оставил ее. Потом она тоже уехала, но вернулась. Почти два года жила в Бойсе одна, пока он работал в Мексике. Потом Конрад Прагер, его зять и один из владельцев рудника “Зодиак”, позвал его сюда проектировать насосы, чтобы не затопляло нижние уровни. Прагер и его жена, дедушкина сестра, уламывали его, уговорили в конце концов написать бабушке, и она приехала. Мой отец все это время учился в школе на Востоке – он никогда не бывал дома. Так продолжалось годы и годы, бабушка и дедушка уже семь или восемь лет опять были вместе, когда он появился здесь в первый раз.

Большие и темные, черные в этом освещении, ее глаза вновь были обращены на меня. Она молчала, но губы подергивались, как при желудочных спазмах.

– И с тех пор они так все время и жили, счастливо-несчастливо, – сказал я. – Сквозь череду ничего не значащих лет, почти полстолетия – сквозь Первую мировую, сквозь эпоху джаза, сквозь Великую депрессию, сквозь Новый курс и все прочее; сквозь сухой закон и борьбу за права женщин, сквозь автомобилизацию, радиофикацию, телефикацию и вплоть до Второй мировой. Сквозь все эти перемены – и нисколько не меняясь сами.

– И все это, как ты сказал своей секретарше – забыла имя, – тебе уже неинтересно.

– Точно. Интересное кончилось в восемьсот девяностом.

– Когда они расстались.

– Именно.

Некоторое время она молчала, скользя эластичным большим пальцем ноги вдоль зазора между досками; переступила, стала скользить дальше. Подняла голову, на миг высветились белки ее глаз.

– Что это значит – угол покоя? – спросила она.

– Не знаю, что это значило для нее. Я пытался понять. Она писала, что это слишком удачное речение, чтобы применять его к одной лишь щебенке. Но я знаю, что это значит для меня.

– Что?

– Горизонталь. Навечно.

– Ох! – Она шевельнула плечами, полуобернулась, посмотрела на меня и в сторону. Обращаясь к бабушкиному портрету, заговорила: – Смерть? Смерть при жизни? Пятьдесят лет в таком состоянии? И никакого облегчения до гробовой доски? Должно быть что‑то… меньшее. Она не могла пятьдесят лет только и знать, что каяться.

Я пожал плечами.

Катясь со стаканом по полу будто на коньках, чуть слышно шурша по нему нейлоном, она приблизилась к письменному столу и встала над ним, разглядывая стопки папок с письмами, магнитофон и желтый конверт с ксерокопиями газетных материалов из Бойсе. Я испугался, что она может открыть конверт и начать читать, но она открыла одну из папок с письмами. Скорбно поджав губы, читала пару минут, потом закрыла папку. Подняла подбородок и пристально посмотрела на шпоры, нож и револьвер, висящие на стене на широком кожаном ремне.

– Что это? Местный колорит?

Ее тон показался мне приглушенным и неубедительным. После моей вспышки она потеряла инициативу: как видно, я тут главный, а не она.

– У бабушки, когда я был мальчиком, это здесь висело, – сказал я. – Я нашел и вернул на место.

– Я не знала, что она была женщина-ковбой.

Слишком легкомысленно; пустая болтовня. Я пригвоздил ее:

– Это было напоминание самой себе о том, за кем она замужем.

Она стояла ко мне спиной, я видел ее лопатки, прикрытые тонкой зеленой тканью. Она не повернулась даже отчасти – сказала стене:

– Ты рисуешь картину очень жестокого наказания. Они что, совсем не ладили?

– Нет, ладили, – сказал я. – Они уважали друг друга. Проявляли друг к другу некую тяжеловесную безупречную доброту.

Ее худые плечи сжались и дрогнули. Все еще не оборачиваясь, она сказала:

– Это выглядит просто… ужасно. И все же он, должно быть, был сердечный и порядочный человек, раз ему захотелось вывести розу в память о дочери. И хотя его жена – ты говоришь – плохо поступила по отношению к нему, он был достаточно великодушен, чтобы принять ее обратно.

– Да, он был сердечный и порядочный человек, – сказал я. Я смотрел на ее худую узкую спину с ненавистью, я чувствовал, что повышаю голос, и ничего не мог с этим поделать. – Он был самый порядочный человек, какие только бывают! – яростно выкрикнул я. – Он был самый добрый, самый доверчивый, самый легкий человек, какого я знал. С отцом мне всегда было не по себе, а с дедушкой я чувствовал себя в безопасности. Стоило ему взять меня за руку – и я оказывался в домике.

Она и сейчас не обернулась, хотя должна была услышать в моем голосе нотку истерики. Глухо промолвила, обращаясь к ножу, кавалерийскому пистолету и шпорам:

– Но к ней ты тоже был привязан.

– Я любил ее. Она была леди.

– Леди, которая совершила страшную ошибку.

– И признала ее, – сказал я. – Признала, раскаялась, смирилась с последствиями, как могла старалась искупить вину. Ее главной ошибкой было то, что она не ценила его по достоинству, пока не стало поздно.

Ее худая ссутулившаяся спина была неподвижна; казалось, ее загипнотизировали висящие на ремне суровые предметы. Ее голос, когда он зазвучал, был тихим, маленьким.

– Почему ты думаешь…

Я отодвинул поднос, опрокинув стакан с остатками молока, и поставил его на стол у окна. Само то, как она стояла, не глядя на меня, приниженно, но с укором, приводило меня в бешенство. Я нажал на кнопку кресла и подкатился к ней сзади. Я едва удерживался от того, чтобы замахнуться и стукнуть ее по хрупким лопаткам. Мне хотелось колотить ее, пока не обернется, не съежится и не начнет слушать, по‑настоящему слушать. Я слышал свой крикливый голос, культя ходила ходуном.

– Но он так ее и не простил, – сказал я. – Того, что сломала, уже было не починить. За все годы, что я у них жил, я ни разу не видел, чтобы они поцеловались, чтобы обнялись, чтобы притронулись друг к другу!

Мои слова душили меня, язык был втрое больше, чем вмещал рот. Плача, я вкатился в ванную и захлопнул дверь.

Долго ничего не было слышно. Я сидел в отраженном сиянии ванной и пялился в зеркало над раковиной на жалкого одноногого труса, замершего в кресле. Следы слез на лице, складки мучительного скрежещущего бессилия вокруг губ, воспаленные глаза, седые всклокоченные редеющие волосы. На бедрах инвалида все еще салфетка от подноса, а под салфеткой спазматические судороги, как будто гигантский фаллос дергается во сне в припадке сатириаза.

Я увидел, что сидящий насторожился – не головой шевельнул, как обычные люди, а слегка повернул кресло. Перестал разглядывать себя в зеркало и, тихо переместившись по плиткам на один оборот колеса, прислушался у двери.

– Где он тут у вас? – раздался густой голос Шелли.

– В ванной, – ответил другой голос. – Как ваша мама?

– Вроде бы неплохо. Ей дали дигиталис.

– Сердце, да?

– Вроде бы. Очень больно стало в груди и по руке, пульс неровный такой, то бешеный, то еле‑еле, едва прощупаешь. Аритмия, так они говорят. Может, и ничего серьезного, но мы перетрусили. До паники прямо.

Два женских голоса, темный и светлый, осторожно-дружелюбные, осторожно-открытые. Невидимые волны несли их через пустотелую дверь к уху слушающего с неподвижной головой. Светлый голос сказал:

– Представляю себе, как вы напугались. Не стоило вам сюда приходить.

– О нет, все нормально, – сказал темный. – Она сейчас уже ничего. Но беспокоится из‑за мистера Уорда. Он ел что‑нибудь?

– Да, я приготовила, принесла ему на подносе.

– Отлично. Ему бы ванну теперь.

– Ванну?

– Ему каждый вечер нужна горячая ванна, чтобы боль прошла и он смог спать.

– Понимаю. Хорошо, я прослежу, чтобы он ее принял.

– Он не может принять ванну. Его надо искупать. Он не может с одной ногой сам влезать и вылезать.

– Хорошо, я его искупаю.

– Лучше я. Я знаю, как это делается.

Я не видел лица человека в кресле, слушающего за дверью, но почувствовал липкий пот, который не высыхал на его коже с тех пор, как эта женщина появилась на веранде. Вежливость не ушла из женских голосов, но она была под нагрузкой, могла треснуть в любой момент.

– Вы его… когда‑нибудь купали? – спросила Светлая.

– Обычно это делает мама, – сказала Темная.

– Всегда? – спросила Светлая.

– Какая разница? – сказала Темная. – Я знаю как, вы не знаете.

Пауза. В конце концов Светлая сказала:

– Раз вы никогда его не купали, я думаю, я способна справиться не хуже, и мне это чуть больше с руки. В сущности, вам незачем тут задерживаться, мисс…

– Расмуссен, – сказала Темная. – Миссис. И что‑то я не знаю, кому это больше с руки. Где вы были все лето, когда мы о нем заботились? Если бы он не хотел нашей заботы – не нанял бы нас.

“Но он и правда не хотел!” – сказал человек, затаившийся за дверью по‑крысиному.

– Как я поняла, он нанял вас в качестве секретарши, – сказала Светлая.

“Верно! – сказал человек за дверью. – Твоя мать однажды выгнала тебя, когда ты пыталась войти! Не лезь!”

К его ужасу, дверь распахнулась, и она влезла‑таки, откатывая его назад. Она выглядела выросшей фута на два, была огромная и широкоплечая в трикотажной водолазке, под которой ее вольные груди бугрились, как баклажаны, как дыни. Мужчина в кресле попытался было проскочить мимо нее в кабинет, но она преградила ему путь и закрыла дверь ванной на цепочку.

– Так, отлично, – сказала она весело. – Без фокусов у меня.

Он заметался из угла в угол, словно жук в спичечном коробке. Дверь приоткрылась на дюйм, шире не позволяла цепочка, и он увидел лицо Эллен Уорд – она заглядывала внутрь и зло колотила в дверь кулаками. Ванная отзывалась гулко, как барабан.

– Ну‑ка, – сказала Шелли Расмуссен и пустила горячую воду.

Заклубился пар, скрывая ее наполовину. Нагибаясь поболтать рукой в поднимающейся воде, она волей-неволей отвернула лицо от пара. Вскинула руку отвести влажные волосы. Досадливо крякнув, подалась назад, стащила водолазку через голову, бросила в сторону и снова наклонилась проверить воду. Огромные груди свесились в ванну, пар обволакивал ее. С жуткой улыбкой она выпрямилась в облаке пара во весь свой девятифутовый рост и уперла кулаки в бока. Ее соски нагло пялились на него, как глаза. Его зачарованный, полный ужаса, загипнотизированный взгляд, казалось, ее позабавил, и она игриво покачала бедрами.

– Так! – воскликнула она. – Давайте‑ка на вас посмотрим. Прочь эту одежонку!

Она пошла на него, он катнулся прочь, дернулся, схватился было за цепочку, Шелли бросилась к нему, он отпустил. Эллен лупила по двери снаружи, ванна наполнялась, вокруг все было бело от пара. На одно дикое мгновение его лицо показалось в зеркале, пронеслось размытым пятном жути, и вот она добралась‑таки до него. Ее руки на его ширинке, расстегивают молнию, тянут – брюк нет. Он цеплялся за рубашку, но недолго – рубашка сорвана. Сидел беззащитный в одном белье, к ноге примотан мочеприемник, трубка тянется к прорези трусов.

– Ох ты ж! – воскликнула Шелли Расмуссен. – Старый проказник! Так, ну‑ка, что за секреты от меня!

Она нагнулась над его креслом, колоссальные груди колыхались в дюймах от его носа, как наполненные водой воздушные шары, она стала отрывать от трусов его обороняющиеся руки. Он отбился было, но она полезла снова. Отбился еще раз, и она схватила трубку и потянула, так что ему пришлось расправить ладони и прикрыть член, выдернутый из трусов, как рыба из воды.

– Ха-ха! – сказала она. – Экий старый проказник!

Он с ужасом почувствовал, что культя стала распухать и подниматься, наполняясь приятным теплом. Она поднималась, пока не встала над его пахом торчком, грубым поленом, ее заштопанный, в рубцах, конец покраснел и раздался. Он увидел восхищенное лицо Шелли Расмуссен. Она рассмеялась мягким хрипловатым смехом и опять протянула руку.

– Нет! – закричал он. – Нет!

Он слабенько помочился в трубку, и тут же громадный обрубок уменьшился, обмяк, опустился. Шелли Расмуссен бросила на культю взгляд, полный отвращения, схватила свою водолазку и вышла. Дверь закрыть не потрудилась, и теперь над ним, глядя вниз, стояла Эллен Уорд. Уголки ее темных глаз покраснели от слез; она прикоснулась к сдутой культе с нежностью.

– Вот видишь, – сказала она. – Не надо было ей. Это мое дело.

Ее лицо наклонилось низко к его лицу, так низко, что видна стала крапчатость радужных оболочек и тушь для бровей на коже под жесткими изогнутыми волосками. Она нагнулась еще ниже, ее губы были нежны на вид, глаза печальны. Глаза выросли, стали огромны, они заняли все поле зрения, заслоняя яркий свет, отраженный от белых плиток, и санитарный фарфор, и пустое зеркало. Все ближе, все больше делались ее глаза, пока, смазанные от близости, в дюймах от его собственных, не стали глазами, какие видит, занятый своим делом, любовник или душитель.

Вот каким был сон, от которого я пробудился полчаса назад в пропотевшей пижаме и с полным мочеприемником, – сон из тех, после каких просыпаются в мокрой от мочи постели, но, к моему смущению, он был похож и на влажное сновидение подростка. У меня, надо сказать, добрых пять минут ушло на то, чтобы убедить себя, что это и правда был только сон, что я всего лишь наполнил мочеприемник, а не испытал семяизвержение, что никого из этих женщин тут не было, что Ада не перенесла сердечного приступа, что Шелли не ввалилась пьяным лесорубом, чтобы изнасиловать меня в ванной. И я задумался, скажу вам честно. Я не такой дурак, чтобы верить, что снящееся мне о других людях сообщает о них некие сокровенные истины, но и не такой, чтобы отмахиваться от того факта, что оно сообщает некую сокровенную истину обо мне.

Я лежал в изрядной тоске – старый, никчемный, беспомощный, одинокий. Было черно, как в угольной шахте, ни звука через открытое окно, в соснах ни шевеления, ни тишайшего пения ветвей. А потом я услышал, как по автомагистрали приближается дизель, как он атакует подъем на полном ходу. Я представил себе, как он мчится в гору по пустому шоссе, подобно Зверю Рыкающему у Мэлори[172], изрыгая храп и рев мотора, озаряя фарами темные деревья и следуя изгибам белых линий, как над его вертикальной выхлопной трубой стоит шестидюймовый конус голубого пламени. Я слушал его песню, полную ликующей мощи, и чувствовал, как щекотно встают волоски на загривке, где голова соприкасается с подушкой.

А потом – неизбежное. Песнопение мощи ослабло на едва ощутимую долю, и едва к нему присоединился звук натужного усилия, как изменился тон, понизился при переключении скоростей на целую треть. Все еще мощное, все еще сокрушительное, движение продолжалось, мотор ревел, а потом его тон упал снова и, почти немедленно, упал в третий раз. Чего‑то в этом звуке не было уже – уверенность ушла. Я мог представить себе водителя, лилипута в полутемной кабине, внимательного к своей паутине приспособлений, к своим трем рычагам, следящего за спидометром, за нарастающей крутизной дороги и за конусом пламени над выхлопной трубой и слушающего мотор, чтобы не упустить момент, когда торжествующее завывание зверя начнет подрагивать или слабеть. Тогда нога, рука, и на несколько секунд, на полминуты вновь песнь уверенной мощи, но ниже, глубже, не такая взволнованная и более целеустремленная. И снова вниз на крутом подъеме возле Грасс-Вэлли, и еще вниз, вниз, вниз, три разных тона, и наконец добросовестный басовитый рык, который позволит преодолеть весь хребет, – удаляющийся, затихающий рык среди сосен.

Я потянулся к микрофону на прикроватном столике и записал свой сон на ленту, что бы он ни значил, и теперь лежу на спине, сна ни в одном глазу, холодный от остывшего пота, пластиковый микрофон лежит, касаясь моей верхней губы, большой палец на кнопке, и я раздумываю, хочу ли сказать что‑нибудь себе.

“Что это значит – угол покоя?” – спросила она меня во сне, когда мы разговаривали о бабушкиной жизни, и я сказал, что это угол последнего, лежачего покоя. Так, вероятно, оно и есть – что для мужчины, что для женщины; и все же не это я надеялся обнаружить, когда начал исследовать бабушкину жизнь. Я думал, начиная – и продолжаю думать, – что и другой угол был все эти годы, когда она старела, старела и сделалась очень старой, а дедушка тянулся за ней год за годом – отдельная линия, которая не пересекалась с ее линией. Они были вертикальные люди, они жили с достоинством, каждый со своей гордостью, и только оптическая иллюзия перспективы позволяет сказать, что их линии сошлись. Однако и двух месяцев не прошло после его смерти, как она слегла и тоже умерла, и это может означать, что в абсолютной точке исчезновения они пересеклись‑таки. Что они пересекались на протяжении лет, дольше, чем он – он в особенности – готов был бы когда‑либо признать.

Должна быть какая‑то иная возможность, помимо смерти и пожизненного покаяния, сказала в моем сновидении Эллен Уорд, женщина, которую я ненавижу и которой боюсь. Наверняка она имела в виду некую встречу, некое пересечение линий; и какой‑то трусоватый геометр у меня в голове с надеждой говорит мне, что это угол, под которым две линии подпирают друг друга, что это отклонение от вертикали навстречу друг другу, которое создает ложный свод. В отсутствие замкового камня ложный свод – пожалуй, самое большее, чего ты можешь ожидать в этой жизни. Замковый камень обретают лишь самые удачливые.

Об этом стоит поразмыслить. Ибо, хотя Эллен Уорд сегодня тут не было, я уверен, что рано или поздно она появится – она или ее посланцы. Если же она не придет по своей инициативе или по настоянию Родмана, я в этот час слабины даже могу представить себе, что позову ее. Способен я на такое? Поступлю так?

Мудрый человек, как я бойко, ох как бойко сказанул недавно, размышляя о затруднениях Шелли, – тот, кто понимает, чтó ему следует принять. В этой не совсем безмолвной тьме, слушая, как замирает звук дизеля, надрывающего себе сердце на подъеме в гору, я лежу и думаю: достаточно ли во мне мужского, чтобы быть бóльшим мужчиной, чем мой дед?

От переводчика

Даже если бы Стегнер не уведомил читателей в начале романа, что он отчасти опирался на реальные факты, мало-мальски внимательному читателю это стало бы ясно из самого текста. Когда роман представляет собой чистый вымысел, он пишется иначе. Учитывая резонанс, который вызвала эта книга, я скажу несколько слов о том, из чего она возникла, какие были прототипы у ее героев и что последовало за ее выходом в свет.

В 1954 году к Стегнеру, преподававшему в Стэнфордском университете американскую литературу и писательское мастерство, обратился его аспирант. Он спросил, можно ли взять в качестве темы диссертации творчество Мэри Холлок-Фут (1847–1938), американской писательницы и книжного иллюстратора. До этого именно Стегнер обратил внимание на произведения Фут, о которой в середине XX века мало кто помнил. Он высоко оценил ее прозу, включил один из ее рассказов в антологию, а один из ее романов – в список обязательного чтения для своих учеников. Стегнер одобрил выбор темы, и аспирант получил от потомков Фут ее неопубликованные воспоминания, написанные на склоне лет, множество писем – в основном к ее подруге Хелене Де Кэй-Гилдер (1846–1916), художнице, жене поэта и журнального редактора Ричарда Уотсона Гилдера (1844–1909), – и другие материалы. Аспирант, однако, не справился с темой, и Стегнер, взяв на время уже в середине 1960‑х машинописные копии писем из университетской библиотеки, начал их читать. Постепенно зародилась идея романа, где Мэри, Хелена и Ричард стали прототипами, соответственно, Сюзан, Огасты и Томаса. Муж Мэри, горный инженер Артур Де Уинт Фут (1849–1933), стал прототипом Оливера.

Стегнер познакомился с Джанет Миколо – одной из трех внучек Мэри и Артура. Разрешение использовать письма и прочее как основу для романа было дано, однако то, что получилось у Стегнера в итоге, внучек не устроило. Стегнер крупными кусками цитирует (с небольшими изменениями) многие письма Мэри, порой приводит их целиком, цитирует ее воспоминания, вводит в роман многие детали, о которых Мэри упоминает. Это противоречит заверению, которое Стегнер дал Миколо вначале, – о том, что в романе не будет узнаваемых персонажей и прямых цитат из писем. Позднее, однако, он написал ей, что включает избранные места из писем и смешивает факты с вымыслом. Окончив роман, он предложил прислать ей рукопись, но Джанет отказалась, ответив, что она и ее сестры доверяют Стегнеру.

Дописывая роман, Стегнер знал, что воспоминания Мэри Фут параллельно готовятся к публикации под названием “Викторианская дама на Дальнем Западе”, но был связан обещанием, данным ее внучке, не раскрывать ее личность. Он понимал, что, сопоставив две книги, увидеть, что легло в основу той части романа, которая относится к XIX веку, и “вычислить” прототипы не составит труда. Он написал об этом Миколо, предлагая “расплести” нити факта и вымысла, из которых он, приложив большие усилия, постарался соткать нечто единое, и заменить все факты вымыслом. Та ответила, что не считает замены необходимыми.

Роман вышел. В нем, по договоренности, все имена были изменены, в предуведомлении вместо имени Джанет Миколо стоят инициалы. Сюжетная линия о романтической привязанности героини к молодому помощнику мужа – целиком и полностью вымысел Стегнера. Одну из дочерей Мэри Фут действительно звали Агнес, но она не утонула, как в романе, а умерла в восемнадцать лет от воспаления легких. Также вымышлена вся “современная” часть – историк-инвалид, восстанавливающий с помощью юной секретарши историю жизни своих бабушки и дедушки и усматривающий в ней сходство с историей своего собственного брака.

Чуть позже вышла “Викторианская дама на Дальнем Западе”, и стало понятно, чьи жизни послужили “сырым материалом” для романа Стегнера. Потомки Мэри и Артура были недовольны. Стегнера обвиняли в двух противоположных прегрешениях: во‑первых, в том, что он взял слишком многое из жизни Мэри Фут и из написанного ею, присвоил ее тексты; во‑вторых, в том, что он “оболгал” ее, изменив ее характер, неверно представив ее отношения с мужем, приписав ей любовное увлечение, которого не было, и сделав ее виновницей смерти дочери. Стегнер, со своей стороны, подчеркивал, что писал не биографию, а именно роман, выборочно используя документальные материалы и имея на то разрешение.

Голоса, критикующие Стегнера, и голоса в его защиту нет-нет да раздаются и по сей день. В чем‑то, возможно, он был не вполне прав или, по крайней мере, не вполне корректен по отношению к потомкам Мэри и Артура, хотя формально ничего не нарушил. Роман, так или иначе, жив и читается, несмотря на личные обиды. Для многих американцев это одна из любимых книг. И – что немаловажно – именно Стегнер извлек имена Мэри Холлок-Фут и Артура Де Уинт Фута, по сути, из забвения.

Леонид Мотылев

Примечания

1

Калифорнийский университет в Беркли был в 1960‑е и 1970‑е ареной многочисленных студенческих протестов – в частности, против войны во Вьетнаме. (Зесь и далее – прим. перев.)

2

Маргарет Мид (1901–1978) – американский антрополог. Выступала в защиту сексуальной свободы, была популярна среди “новых левых”.

3

Пол Гудман (1911–1972) – американский писатель, пацифист, идеолог “новых левых” и контркультуры.

4

Джон Гринлиф Уиттьер (1807–1892) – американский поэт и аболиционист.

5

Уильям Дин Хауэллс (1837–1920) – американский писатель и литературный критик.

6

Имеется в виду “Детство Рэли” английского художника Джона Эверетта Милле (1829–1896).

7

Премия Банкрофта – ежегодная премия Колумбийского университета за книги по дипломатии и американской истории. Учреждена в честь Джорджа Банкрофта (1800–1891), американского историка и политического деятеля.

8

Джордж Херст (1820–1891) – американский предприниматель и политический деятель, глава горнодобывающей компании. Отец газетного магната Уильяма Рэндольфа Херста.

9

Генри Брукс Адамс (1838–1918) – американский историк.

10

Джон Ла Фарж (1835–1910) – американский художник-монументалист.

11

Статен-Айленд – остров к юго-западу от Манхэттена, ныне составная часть Нью-Йорка.

12

Стэнфорд Уайт (1853–1906) – американский архитектор.

13

Эдит Уортон (1862–1937) – американская писательница. Герои ее романов принадлежали к нью-йоркской “аристократии”.

14

Общество Друзей (квакеры) – религиозное движение в рамках протестантизма.

15

Лютер Бёрбанк (1849–1926) – американский селекционер.

16

Народный парк – площадка поблизости от Калифорнийского университета в Беркли, которую облюбовали для своих встреч радикально настроенные студенты. В мае 1969 года полиция применила против студентов оружие.

17

Джордж Коулмен Де Кэй (1802–1849) – американский морской офицер.

18

Джордж Родман Дрейк (1795–1820) – американский поэт.

19

Начало 116‑го сонета Шекспира. Перевод В. С.

20

Эдвард Эгглстон (1837–1902) – американский историк и писатель. Фрэнк Ричард Стоктон (1834–1902) – американский писатель. Гарриет Бичер-Стоу (1811–1896) – американская аболиционистка и писательница, автор романа “Хижина дяди Тома”.

21

Мозес Йейл Бич (1800–1868) – американский изобретатель, предприниматель, меценат и издатель.

22

Эллвуд Уолтер (1803–1877) – президент крупной нью-йоркской страховой компании.

23

Эббот Хэндерсон Тейер (1849–1921) – американский художник.

24

Теодор Тилтон (1835–1907) – американский издатель, поэт и аболиционист.

25

Мэри Кертис Ричардсон (1848–1931) – американская художница.

26

Лайман Бичер (1775–1863) – американский пастор, отец тринадцати детей.

27

Эдвард Эверетт Хейл (1822–1909) – американский писатель, историк и пастор.

28

Имеется в виду перевод четверостиший (рубаи) персидского поэта Омара Хайяма (1048–1131), выполненный английским поэтом Эдвардом Фицджеральдом (1809–1883).

29

Томас Моран (1837–1926) – американский художник.

30

Джордж Вашингтон Кейбл (1844–1925) – американский писатель.

31

Джеймс Рассел Лоуэлл (1819–1891) – американский поэт.

32

Оливер Уэнделл Холмс (1809–1894) – американский врач, поэт и писатель.

33

Улисс С. Грант (1822–1885) – 18‑й президент США (1869–1877), чье правление было отмечено рядом коррупционных скандалов.

34

Таммани-Холл – политическая организация в США, возникшая в 1786 году и прекратившая существование в 1960‑е годы после многих обвинений в коррупции и связях с преступным миром.

35

Пикчуреск – художественное течение, возникшее во второй половине XVIII века. В нем подчеркивались природная первозданность, разнообразие и неупорядоченность форм.

36

Джон Мьюр (1838–1914) – американский исследователь дикой природы, инициатор создания национальных парков.

37

Эстер Принн – героиня романа Натаниеля Готорна “Алая буква”, мать незаконнорожденного ребенка.

38

IOOF (Independent Order of Odd Fellows) – общество масонского типа, основанное в США в 1819 году.

39

Артемус Уорд – псевдоним американского писателя-юмориста Чарльза Фаррара Брауна (1834–1867).

40

Сюзан вместо нормативного you (“ты”, “вы”) использовала сейчас традиционное у квакеров архаическое thee (“ты”) как знак особой близости.

41

Булочник (исп.)

42

Омела – традиционное рождественское украшение в американских домах.

43

Поклажей (исп.).

44

Древесина, дрова (исп.).

45

Для меня? – Да, сеньора. (исп.).

46

Как? (исп.).

47

Пять песо (исп.).

48

Спасибо, большое спасибо (исп.).

49

Не за что (исп.).

50

До свидания (исп.).

51

Первая буква английского слова adulteress – прелюбодейка.

52

“Bye Baby Bunting” – английская детская песенка. Примерный перевод первых строк: “Баю-бай, малыш, папа пошел на охоту”.

53

Настроение (нем.).

54

Уильям Кларк (1770–1838) и Мериуэзер Льюис (1774–1809) – американские первопроходцы, совершившие в 1804–1806 гг. экспедицию через американский континент к Тихому океану.

55

Вероятно, имеется в виду еврейское звучание фамилии Прагер. Эшбернер – английская аристократическая фамилия.

56

Клифф-Хаус – историческое здание в Сан-Франциско на берегу океана с рестораном. Рядом – парк “Золотые ворота”.

57

“Даниэль Деронда” – роман английской писательницы Джордж Элиот (наст. имя Мэри Энн Эванс, 1819–1880).

58

Трактира для горняков (исп.).

59

Трансцендентализм – философское, духовное и литературное течение в США, зародившееся в Новой Англии в конце 1820‑х годов. Виднейшим его представителем был Ральф Уолдо Эмерсон (1803–1882). Трансценденталистская коммуна Брук-Фарм существовала поблизости от Бостона в 1840‑е годы.

60

“Листья травы” – стихотворный сборник американского поэта Уолта Уитмена (1819–1892).

61

Джордж Партридж Брэдфорд (1807–1890) – американский писатель и педагог, участник коммуны Брук-Фарм.

62

Джордж Уильям Кертис (1824–1892) – американский писатель, участник коммуны Брук-Фарм.

63

Сара Маргарет Фуллер (1810–1850) – американская журналистка, издатель, критик, поборница прав женщин, участница движения трансценденталистов. Автор книги “Женщина в XIX веке”.

64

Эрман Сайм Нейдал (1843–1922) – американский писатель.

65

Отсылка к стихотворению английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892) “You ask me, why, tho' ill at ease”.

66

Конрад Тен Айк (1678–1753) – американский серебряных дел мастер.

67

Ваше здоровье, сеньора (исп.).

68

Водовоз (исп.).

69

Доброе утро (исп.).

70

Чепе – уменьшительное от Хосе.

71

Вы позволите? (исп.).

72

Из поэмы Г. У. Лонгфелло “Очажный кран”.

73

“Уоббли” (Wobblies) – прозвище членов рабочей организации “Индустриальные рабочие мира”.

74

Без бюстгальтера (нем.).

75

Огастес Сент-Годенс (1848–1907) – американский скульптор. Джозеф Джефферсон (1829–1905) – американский актер.

76

Луи Агасси (1807–1873) – швейцарский и американский естествоиспытатель.

77

Денис Карни (1847–1907) – калифорнийский общественный деятель, ярый противник трудовой иммиграции из Китая.

78

Отсылка к негритянской песне “Старый дядя Нед”, исполнявшейся белыми артистами, загримированными под чернокожих.

79

Генри Джон Кайзер (1882–1967) – американский бизнесмен. В числе его главных предприятий – известняковый карьер Перманенте и цементный завод, действовавшие с 1939 г., а также сеть медицинских центров “Кайзер Перманенте”, основанная в 1945 г.

80

Кларенс Кинг (1842–1901) – американский геолог.

81

Эти изыскания шли под эгидой правительства Соединенных Штатов с 1867 по 1872 г.

82

Ныне – Гавайские острова.

83

Школа святого Павла – престижная закрытая частная старшая школа в Конкорде, штат Нью-Гэмпшир.

84

Отсылка к мистико-психологической повести “Поворот винта” американо-английского писателя Генри Джеймса (1843–1916), героине которой является призрак умершего слуги по имени Питер Квинт.

85

Так начинается хрестоматийное стихотворение американского поэта Роберта Фроста (1874–1963) “Остановившись у леса снежным вечером”. Перевод Г. Дашевского.

86

“Эмпориум” – сетевой универсальный магазин в Сан-Франциско.

87

Двадцать четыре канарейки фигурируют в комедийном американо-британском кинофильме 1970 года “Частная жизнь Шерлока Холмса”.

88

“Венгерское зеленое” – сорт калифорнийского белого вина.

89

Фрэнк Джей Хейнз (1853–1921) – американский фотограф.

90

Джеймс Батлер Хикок (1837–1876), Марта Джейн Канари (1852–1903) – колоритные фигуры Дикого Запада, искатели приключений. Хикок был застрелен в Дедвуде, Джейн в это время находилась там же.

91

Хорас Тейбор (1830–1899) – американский бизнесмен и политик.

92

Полное название – “Атчисон, Топика и Санта-Фе”. Это крупная железная дорога, по которой Сюзан приехала в Денвер.

93

Квентин Дорвард – герой одноименного романа Вальтера Скотта, храбрый шотландский дворянин. Действие происходит в XV веке.

94

Из стихотворения “Ода” Ральфа Уолдо Эмерсона.

95

Ньюпорт, штат Род-Айленд, в середине XIX века стал популярным у состоятельных людей летним курортом на Атлантическом побережье.

96

Хелен Хант-Джексон (1830–1885) – американская писательница и поэтесса, поборница прав коренного населения Америки.

97

Джон Милтон Хей (1838–1905) – американский государственный деятель.

98

Цитата из “Гамлета”. Эти слова произносит призрак, рассказывая Гамлету об убийстве его отца. Перевод Б. Пастернака.

99

Джон Уэсли Пауэлл (1834–1902) – американский военный деятель, путешественник и геолог.

100

Карл Шурц (1829–1906) – германский и американский политический деятель, министр внутренних дел США с 1876 по 1881 год.

101

К ведению этого министерства в США относятся вопросы землепользования и геологической разведки.

102

Уильям Каллен Брайант (1794–1878) – американский поэт-романтик. Хоакин Миллер (наст. имя Цинциннат Гейне Миллер, 1837–1913) – американский писатель и поэт, автор книги стихов “Песни Сьерры”. Томас Коул (1801–1848) – американский художник-пейзажист, основатель Гудзонской школы. Альберт Бирстадт (1830–1902) – американский художник, автор пейзажей Запада.

103

Улисс С. Грант-младший (1852–1929) – американский юрист и предприниматель, сын генерала Улисса С. Гранта, главнокомандующего Федеральной армией во время Гражданской войны в США и 18‑го президента страны (1869–1877).

104

Сэмюэл Клеменс – настоящее имя Марка Твена.

105

Алмазный Дик – персонаж приключенческого романа с продолжением.

106

Отсылка к поэме английского поэта Сэмюэла Кольриджа (1772–1834) “Сказание о старом мореходе”. В ней моряку, который убил альбатроса и навлек этим, как считалось, на корабль проклятие, вешают мертвого альбатроса на шею в знак вины.

107

“Drink to Me Only with Thine Eyes” – любовная песня на слова английского поэта и драматурга Бена Джонсона (1572–1637). Остальное – протестантские гимны.

108

Альфред Теннисон (1809–1892) – английский поэт. Сожалением проникнуто одно из самых известных его стихотворений – “Tears, Idle Tears” (“Слезы, праздные слезы”; в переводе К. Бальмонта – “Слезы”).

109

Дэви Крокетт (1786–1836) – американский путешественник, военный, политик и фольклорный персонаж.

110

Мэри Кассат (1844–1926) – американская художница импрессионистического направления.

111

Изабел Арчер – героиня романа Генри Джеймса “Женский портрет”.

112

Парень, слуга (исп.).

113

Гражданской гвардии (исп.).

114

Уинслоу Хомер (1836–1910) и Джозеф Пеннел (1857–1926) – американские художники.

115

Пульке – алкогольный напиток из сока агавы.

116

Тортильи – кукурузные или пшеничные лепешки.

117

Бататом (исп.).

118

Длинных шарфах (исп.).

119

Casa (исп.) – дом.

120

Энрике, душа моя! (исп.).

121

Прогулки (исп.).

122

Здесь: наездником (исп.).

123

Я (исп.).

124

Больших чемоданов (исп.).

125

Североамериканскими (исп.).

126

Залы (исп.).

127

Королевских кроватей (фр.).

128

Главной площади (исп.).

129

Кто там? (исп.).

130

Разреши-и-ите мне (исп.)

131

Завтра (исп.).

132

Очень сильного (исп.).

133

Порфирио Диас (1830–1915) – мексиканский военный и политический деятель, президент страны в общей сложности в течение 31 года и фактический диктатор.

134

Наполеон Третий (исп.). В период его правления во Франции Мексика успешно отразила французскую интервенцию (1861–1867 гг.).

135

Усадьбах (исп.).

136

Понимаю (исп.).

137

“Пейшенс” – комическая опера английского композитора А. Салливана (1842–1900) и английского либреттиста У. Ш. Гилберта (1836–1911).

138

Рафаэль Пумпелли (1837–1923) – американский геолог и путешественник.

139

Сделано в Мексике (исп.).

140

Гомстед – земельный надел на западе США, отдававшийся переселенцу в собственность практически бесплатно по Гомстед-акту – федеральному закону 1862 г.

141

Вождь Джозеф (1840–1904) – вождь индейского племени не-персе во время вооруженного конфликта племени с федеральными силами (1877 г.).

142

Wan (англ.) – чахлый.

143

Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт-романтик.

144

Джон Рёскин (1819–1900) – английский искусствовед и писатель.

145

Из стихотворения Брета Гарта “Диккенс в лагере” (1870). Пер. А. Лукьянова.

146

Здесь неточно процитированы слова, которые якобы произнес перед казнью Хью Латимер (ок. 1485–1555), епископ Вустерский и протестантский мученик, сожженный как еретик: “Мы сегодня, Божьей милостью, зажжем в Англии такую свечу, которая, я верю, никогда не погаснет”.

147

Генри Виллард (1835–1900) – американский журналист и финансист.

148

Из поэмы “Канун святой Агнессы” английского поэта Джона Китса (1795–1821). Пер. Е. Витковского.

149

“Мистер Боунз” – традиционное амплуа в популярных в XIX веке в США “шоу менестрелей” с белыми артистами, загримированными под чернокожих. “Мистер Боунз” играет на костях (bones) и вступает с главным актером в комический диалог.

150

Имеется в виду одноногий капитан китобойного судна в романе “Моби Дик” американского писателя Германа Мелвилла (1819–1891), одержимый идеей мести гигантскому белому киту, которого он считал воплощением зла.

151

Перевод В. Лунина.

152

Из сонета английского поэта Томаса Уайетта (1503–1542), возможно, посвященного Анне Болейн, второй жене короля Генриха VIII. Перевод Г. Кружкова.

153

Отсылка к словам французского маршала Фердинанда Фоша (1851–1929) во время битвы на Марне: “Мой центр проседает, мой правый фланг отступает, положение превосходное, я атакую”.

154

Камас – округ в Айдахо.

155

Мэри Ноай Мерфри (1850–1922) – американская писательница, писавшая под псевдонимом Чарльз Эгберт Крэддок.

156

Отсылка к Библии: Господь показал Моисею перед его кончиной всю Землю обетованную, в которую самому Моисею не суждено было войти (Втор. 34:1–5).

157

“Рождественская песня птиц” – детская повесть американской писательницы Кейт Дуглас Уиггин (1856–1923). Главная героиня – добрая больная девочка.

158

Из поэмы Альфреда Теннисона “Мод”. Перевод Г. Кружкова.

159

Из поэмы “Песня большой дороги”. Перевод А. Кальмейера.

160

Гэри Снайдер (род. 1930) – американский поэт, эссеист, энвайронменталист, представитель битничества.

161

Американский легион – американская организация ветеранов боевых действий.

162

Луис Блэйн Херши (1893–1977) – американский генерал, директор федеральной Системы военной обязанности с 1941 по 1970 г. Джон Эдгар Гувер (1895–1972) – директор Федерального бюро расследований с 1935 по 1972 г.

163

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский философ-трансценденталист, эссеист, поэт и натуралист. С 1845 по 1847 г. жил один в лесной хижине, самостоятельно обеспечивая себя всем необходимым.

164

Метате – каменная зернотерка у индейцев юго-запада Северной Америки.

165

Атропос – старшая из мойр, богинь судьбы в греческой мифологии. Ее “ненавистные ножницы” упоминаются в поэме Джона Мильтона “Люсидас”.

166

Грендель – чудовище из англосаксонской эпической поэмы “Беовульф”.

167

Красотка по имени Лу – “роковая” женщина из баллады британско-канадского поэта Роберта Сервиса (1874–1958) “Выстрел Дэна Мак-Грю”.

168

Блаженная дева из одноименного стихотворения английского поэта и художника-прерафаэлита Данте Габриэля Россетти (1828–1882) и одноименной его картины – умершая девушка, которая тоскует на небесах о своем возлюбленном и ждет встречи с ним.

169

Ступай с Богом, душа моя, ступай с Богом, любовь моя. (исп.).

170

Бернард Мэйбек (1862–1957) – американский архитектор.

171

Национальный трест по охране исторического наследия – некоммерческая организация в США.

172

Томас Мэлори (ок. 1405–1471) – английский писатель, автор свода рыцарских романов.

Content

Уоллес Стегнер
Угол покоя

Часть I Грасс-Вэлли

Часть II Нью-Альмаден

Часть III Санта-Круз

Часть IV Ледвилл

Часть V Мичоакан

Часть VI При пиковом интересе

Часть VII Каньон

Часть VIII Нагорье

Часть IX Зодиак-Коттедж

От переводчика

Примечания