Эльвира Суздальцева

Небесная канцелярия

© Эльвира Суздальцева, 2024

© aconitte, иллюстрация на обложке

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Часть I

Перерождение

Договор

Аврелий и случайная клиентка

– Заколебали вы меня, вот что…

Я вскрикнула от неожиданности и едва удержала равновесие на табуретке, что в моей ситуации было верхом абсурда. Но должна же я понять, откуда раздался голос в запертой на замок квартире!

У распахнутого окна стоял ангел смерти и с видом закоренелого меланхолика протирал меч замшевой тряпочкой. Медленно, от рукояти к острию. Шур-р. Шур-р… Чёрный плащ, чёрные крылья – фактически классика жанра.

Я прочистила горло и автоматически поправила петлю на шее.

– Хорошо закрепила? – кивнул он на крюк в потолке, на котором раньше висела люстра.

– Ага…

– Ну-ну. А чего такой способ примитивный выбрала? Прикинь только: язык до груди, глаза вылезут, зелёная вся, в рвоте и… других неприятностях. Хочешь, чтоб тебя такой запомнили? Хоть бы вены вскрыла, что ли, всё утончённее, чем вот это.

– Спасти могут! – принялась я защищаться. – И от таблеток откачать можно, а стреляться мне не из чего! Из окна броситься не могу, я высоты боюсь. Извини уж, что есть, зато с гарантией.

– А-а, ну да.

Он умолк и снова прошёлся по мечу. Тряпочкой. Я тоже молчала. Не кофе же ему предлагать, в самом деле!

– И на себя посмотри, – продолжил ангел, окинув меня таким презрительным взглядом, что мне немедленно захотелось дать ему по морде. – Кто ж вешается в розовых тапочках и пижаме, а? Хоть бы платье симпатичное надела, бельё там кружевное, причёска-помада. Маникюр бы сделала. Кстати, когда ты его делала в последний раз?

Я стыдливо спрятала руки с обгрызенными ногтями за спину.

– Три месяца назад… Да какое тебе дело вообще?!

– А надо раз в две недели! – Он положил меч на подоконник и посмотрел на меня в упор. – Выкладывай. Что случилось-то?

Я порывалась послать его подальше, но… кому ещё расскажешь?! Быть может, это мой последний шанс излить душу. Хотелось разразиться слезливой речью, но в голову пришло только несколько слов:

– Я люблю одного человека. Безнадёжно.

Ангел понимающе покивал и спросил:

– А он об этом знает?

Я опешила.

– Он?.. Ну… нет… то есть… просто я… в смысле, он… там сложно всё.

– Сложно – это интегралы на уроках математики брать. А для того, чтобы пойти и поговорить с человеком, у тебя всё есть: и голос, и ноги. Заметь, этим тоже, увы, не каждый наделён.

– Как это – поговорить?! Нет-нет-нет!!! Лучше смерть!

– Да я уже понял. В мире людей трусов и лентяев на квадратный метр больше, чем тараканов.

– Что-о?

– Что слышала. Конечно, повеситься – это раз плюнуть! Прыг – и готово. А поговорить, признаться, в глаза посмотреть – тут смелость нужна, уверенность.

– Ты хочешь сказать, что я трусливая и неуверенная?

– Я-то ничего не хочу, ты сама уже всё сказала.

Мы помолчали. Я теребила верёвку, он разглядывал свои руки в чёрных перчатках. Потом поинтересовался:

– А у тебя мечта есть? Страсть, увлечения? Музыку пишешь, сарафаны шьёшь, игуан разводишь?

– Да… у меня было много мечт… мечтаний.

– Сбываются?

– Ну… через раз. Да какая разница, говорю же, я люблю…

– Что ты заладила: «Люблю, люблю»! Я вот жареные хвосты саламандр люблю, а их знаешь, как достать сложно? Только контрабандой. Короче, слушай.

Ангел простучал сапогами по линолеуму, оставив следы грязи. Вот зараза, я ведь только сегодня утром полы вымыла! Отодвинул от стола стул, сел, переложил в сторону стопку книг и сделал приглашающий жест:

– Может, присядешь?

Мне даже в голову не пришло возмутиться тем, что меня в собственном доме за собственный стол приглашают присесть. А вы как поступили бы, если бы к вам за секунду до самоубийства заявился ангел смерти с мечом в руках и принялся читать нотации?! Вот и я сняла петлю с шеи, закинула её на крюк, слезла с табуретки, придвинула её к столу так, чтобы оказаться точно напротив неожиданного собеседника, и села.

Он щёлкнул пальцами. На столе вспыхнуло пламя, и появились два жёлтых, старых на вид свитка. Поморщившись, ангел смахнул огонь и сдул на пол пепел.

– Как же у нас любят эту мишуру… – буркнул он и продолжил уже деловым тоном: – Есть предложение. Если ты его примешь, выиграем оба. Объясняю. Вы своими самоубийствами рубите нам месячные и годовые планы под корень. Одна душа самоубийцы автоматически снижает показатели на пять обычных душ, но забирать вас всё равно надо, деваться некуда. Плюс вы не внесены в план, и работать нам приходится внеурочно. Запарка нереальная. В результате под конец года попадают все. Отчёты горят, зарплату режут, об отпуске и подумать нельзя.

Я невольно прониклась сочувствием. И правда, выглядел он ужасно замордованным, особенно вблизи.

– Может, кофе хочешь? – спросила я, вспомнив, наконец, кто в доме хозяйка.

– Не откажусь, – вздохнул ангел.

Пока я возилась с кофеваркой, искала печенье в шкафу и накрывала на стол, мой гость тщательно сверял записи в обоих свитках.

– Теперь ты, – произнёс он после того, как чашка опустела. – Молодая, красивая и, в принципе, ещё можешь жить и жить. Но дело твоё, открыто вмешиваться не имею права. Реальный отведённый тебе срок кончится… – он слегка прищурил глаза, – нет, не скажу когда, но точно не скоро. Забирать твою душу сейчас я не хочу, на мне и без того три выговора висят. Поэтому предлагаю сделать так.

Ангел щелчком отправил один из свитков на мой конец стола. Я развернула бумагу. Вверху красивым ровным почерком было написано: «Договор». Потом шло несколько пунктов почерком помельче, в самом низу стояла сегодняшняя дата и прочерчены два места для подписи.

– Один год. Триста шестьдесят пять дней, – комментировал ангел, пока я читала условия. – В течение этих дней ты делаешь всё, чего боялась раньше. Совершаешь всё, что хотела бы совершить перед смертью. Всё, что взбредёт в голову, без оглядки. В частности, в обязательном порядке разбираешься со своей любовью. И вписываешь это на обратную сторону. По пункту на день.

Я перевернула лист. Там стояли номера от одного до трёхсот шестидесяти пяти.

– Места мало, но можно коротко, аббревиатурами, в общем, чтоб потом расшифровать смогла. Ровно через год я к тебе приду и, если вся обратная сторона будет заполнена, заберу твою душу без вопросов. Только не халтурить, нечестные записи увижу сразу. Один день – одно действие. Тебе нечего бояться и нечего терять. Какая разница, умрёшь ты сейчас или через год? Но могу пообещать: этот год получится очень интересным. Если же в списке будут пропуски или – ну мало ли! – ты просто передумаешь, то ещё раз угостишь меня кофе, и мирно разойдёмся до лучших времён.

Я снова посмотрела на лицевую сторону. Пункт «В случае невыполнения условий настоящего договора исполнителем последний обязуется предоставить заказчику 250 мл готового кофе» значился под номером 3.1.

– Смерть или кофе? – улыбнулась я. Предложение хоть и отдавало сумасшедшим домом, но звучало заманчиво. И правда, много ли мне терять?

– Типа того. Итак, что скажешь?

– Подписывать кровью? – поинтересовалась я.

– Откуда эти средневековые зверства? – Ангел закатил глаза. – Держи.

Он протянул мне элегантную чёрную ручку.

В торжественном молчании мы подписали оба экземпляра и обменялись рукопожатием.

– Спасибо за кофе. – Спрятав свой свиток за пазуху, ангел встал, взял меч и накинул перевязь. Эффектным жестом пригладил длинные волосы и расправил крылья. – Я рад, что мы пришли к соглашению. Кстати, милые тапочки. И если позволишь, маленький совет, – он уже стоял на подоконнике, готовый взлететь, – на твоём месте я всё-таки начал бы с белья и маникюра.

Я ахнула от такого хамства, но в проёме окна уже виднелись лишь бегущие по вечернему небу облака.

Ангел смерти сидел на берегу озера и разговаривал по разбитому мобильному телефону:

– Лана, привет. Как там у тебя? Что? Из петли вытащила? А скажи-ка, где ты его нашла, проверить кое-что хочу. Так. Ого… стой, дай угадаю. Безнадёжно влюблён, да? И признаться боится? Вот так совпадение. Договор подписал? Что? Долго упирался, но подписал? Класс. Если они друг другу признаются, мы с тобой ещё и показатель массовой доли счастья поднимем. Я же говорил, у проекта огромный потенциал. Ладно, у меня сегодня ещё трое. Кофе? Конечно, буду, что за вопросы!

Перерождение

Кэт

– Вот что мне с тобой делать? – в который раз с отчаянием спросил папа.

Я неопределённо дёрнула плечами, разглядывая узорчатый потолок.

– Это же какой-то кошмар, – продолжал он. – В первый раз повесилась. Второй – отравилась. Третий – застрелилась. Это ж надо было пистолет где-то найти!

– У меня муж в органах служил, – меланхолично сообщила я и выдула огромный розовый пузырь.

– Ну а теперь что?

Гарик, папин секретарь, откашлялся и, поправив очки на носу, прогнусавил:

– Спрыгнула с крыши девятиэтажного дома. Предварительно оставила записку: «Никого в моей смерти не винить. Жизнь бессмысленна. Я устала. Прощайте». Ещё цветочек внизу подрисован.

– Какой пафос! – Папа воздел руки к потолку. – Какая безвкусица! Дочь, мне стыдно коллегам в глаза смотреть! От кого ты этого набралась?!

Я опять пожала плечами. Симпатичный чертёнок, который проходил у нас практику, нахально подмигнул мне из-за папиного плеча. Решив разобраться с хамом позже, я пошла в атаку:

– А может, хватит меня запихивать в одно и то же место и время?! – заголосила я, упирая руки в бока. – Никакого разнообразия: машины, стройки, куры, алкоголики! Никаких стимулов к жизни, никаких надежд! А ещё очкастого этого куратором приставил!

Гарик с осуждением покачал головой и аккуратно вложил в личное дело мою предсмертную записку.

– Не хочу в двадцатый век! Не хо-чу! Вон Анька с эльфами уже третье перерождение тусуется! А Сашка в прошлый раз крестовый поход возглавил! Тинку в позапрошлый на костре сожгли за великое открытие! А мне что? Деревня Кукушкино, муж-алкоголик и смерть от саркомы?! Это нечестно! Ну папа!

Я топнула каблучком. Полосатый гольф опять сполз на щиколотку. Я наклонилась и вызывающе подтянула его.

– Что за манеры, – вздохнул папа. – Доченька, не могу я тебя в другое время отправить. Это расписано, понимаешь? Теперь не имею права баланс нарушать, мне босс голову оторвёт.

– У твоего босса уже давно маразм в прогрессирующей форме! – дерзко заявила я, на всякий случай оглядевшись по сторонам. Гарик стоял как истукан, старательно делая вид, что ничего не слышал.

– Слов-то каких нахваталась, – покачал папа головой. – Доченька, послушай, проживи нормально хоть одно воплощение. Только одно, от начала до конца – и, обещаю, следующее ты выберешь сама, какое только пожелаешь.

– Да?! – И пусть я давала себе слово не реветь, но нос сам собой предательски захлюпал. – Легко сказать, когда сидишь в своём кабинете и все миры перед глазами. И ты точно знаешь, что они есть, и что жизнь после смерти есть! А там… а там…

– Никому не легче, – назидательно заметил папа. – Ты же сама этого захотела. Теперь терпи, никуда не денешься.

Я не выдержала и разревелась, за неимением носового платка утирая слезы концом косички.

Вдруг распахнулась дверь. В кабинет влетел Мишка в неизменной чёрной бандане.

– Шеф! – зачастил он с порога. – Там у Врат опять беспорядки. Сотня душ внеочередных ломится. Говорят, перевели. Что делать?

Я быстро смахнула слёзы и кокетливо улыбнулась. Мишка зарделся и одёрнул потёртую кожаную косуху.

– Как же мне всё это надоело! – Папа закрыл глаза ладонью, и мне на миг стало его жалко. – Сколько раз говорил боссу: не садитесь с рогатым в карты играть, обставит. Вот куда их девать, своих селить негде… Да что уж поделаешь, запускай. Только по одной и строго с документами. И приведи себя в порядок, Михаил! Хоть голову вымой и черепа из ушей вынь. Души пугаются, думают, дверьми ошиблись.

Мишка выбежал, одарив меня на прощание влюблённым взглядом. Папа сел за стол и задумался, почёсывая лысеющий лоб.

– Пап? – робко напомнила я о себе.

– Что «пап», ну вот что «пап»?! – взорвался он. – Думаешь, папе легко на этой собачьей работе? Папе на пенсию давно пора и на курорты! Девочка моя, тебе там отведено всего пятьдесят четыре года! Неужели так сложно?

Я угрюмо кивнула.

– Сил моих больше нет…

Папа принялся разбирать разбросанные по столу документы, а я решила предпринять ещё одну попытку.

– А можно, чтобы я помнила, кто я? И чтобы точно знала, что есть жизнь после смерти?

– Не положено! – не поднимая глаз, отрезал он.

– А ты не мог бы хоть иногда мне сниться?

– Не положено.

– Пап… хотя бы… дай мне хоть вот столечко веры, а? Ну что тебе стоит?

– Не положено! – буркнул папа, перелистывая объёмистый журнал. – Сколько народу без веры живет – и ничего… Разбаловалась!

Я покорно молчала и умоляюще хлопала ресницами. Чёртик-практикант передразнивал меня и корчил рожицы.

– Ладно! – Папа несильно хлопнул ладонью по столу. – Гарольд, выдайте этому наказанию порцию веры!

Гарик засеменил к сейфам.

– И учти, – папа погрозил мне гусиным пером, – если вернёшься раньше срока, выпорю, как соплячку. И Мишку твоего заодно!

– А за что…

– А за то, что будто я не знаю, как вы под Вратами целуетесь! Маленькая ещё.

Гарик вручил мне ещё тёплый оранжевый квадратик, на котором завитушками лимонного джема было выведено «ВЕРА».

– И это всё? – Я недоверчиво наморщила лоб.

– А что ещё?! – окончательно вышел из себя папа. – Всё! Иди отсюда, не мешай работать! И чтоб глаза мои тебя ближайшие пятьдесят четыре года не видели!

– Тридцать пять! – попробовала я поторговаться.

– Вон!!!

– Я люблю тебя, папочка! – пискнула я уже от двери.

У Врат я уселась на облако, свесив ноги. «В-Е-Р-А», – ещё раз задумчиво прочитала, вздохнула и с аппетитом съела вкусную печенюшку. Мишка подбирал на гитаре какой-то противный скрипучий мотив. Обложка контрабандного самоучителя была украшена аляповатой пентаграммой. Огненный меч пылился, прислонённый к дереву.

– Не уговорила? – сочувственно поинтересовался он, созерцая мой унылый вид.

Я только руками развела.

– Марь Ванна! Марь Ванна! Мальчишка у вас! Да хорошенький какой!

– Подспорье будет! Сестрёнкам защитник!

«Ну хоть на этом спасибо, папа», – обречённо подумала я, готовясь к потере памяти и первому в своей очередной жизни вдоху.

Прямолинейное чудо

«Уволят-уволят-уволят!.. А-а-а-амброзией мне подавиться, если шеф ещё не подписал приказ! А, чёрт, тьфу, в смысле, неловко-то как вышло! Первое нормальное дело – и вот как так, провал, катастрофа, выпускайте всадников апокалипсиса, всё кончено! И в самом конце года, когда отчёты сдавать! Всё же продумал, всё устроил, ну что им, татуировки на лбах выбить: «это Он» и «это Она»?! Что им ещё надо?! Всё, прощай, карьера, пойду в дворники, звёзды отмывать…»

Ангел-стажёр в отчаянии ходил туда-сюда по кабинету, мял в руках документы и пытался придумать, как исправить ситуацию. Через час шеф ждал его с отчётом. Но задание было безнадёжно провалено.

Парень и девушка сидели в кафе и старались не смотреть друг на друга. Оконные стёкла переливались морозными узорами. На столах горели свечи в стаканах. Блестели новогодние украшения, из динамиков звучала музыка, а официанты щеголяли в красных колпаках. Предпраздничное настроение было заметно в каждой мелочи.

Молодой человек машинально протирал очки, которые и без того уже сверкали. Девушка, спрятавшись за светлыми волосами, складывала из салфетки журавлика.

– Что же, Дим, – произнесла она, когда молчание затянулось до невозможности, – это твоё решение. Счастья тебе тогда.

Смяла и отшвырнула журавлика, над которым столько трудилась. Не поднимая головы, нащупала за спиной сумку.

– Лена, постой, – всполошился Дима. – Но ведь мы останемся друзьями? Друзьями в любом случае, да?

Она украдкой вытерла щёки.

– Друзьями? Да. Да, конечно… прости… мне пора…

Она встала и, не оборачиваясь, направилась к двери. Он не провожал её взглядом, смотрел в чашку с нетронутым кофе.

Перед аудиенцией юный ангел три раза пробежал по потолку, забраковал три оправдательных монолога, побился для приличия о стену и, героически вздохнув, скрылся в наводящем мурашки кабинете. По приёмной летали нарядные свечки, а на диване дожидались своей очереди ещё два сотрудника с папками в руках. Беловолосого ангела в элегантном светлом костюме звали Пафнутий. Второй, Леонард, щеголял жёлтыми очками, фиолетовым ирокезом на голове и мощными кожаными ботинками.

Ангелы швырялись дротиками в украшенную гирляндой мишень, чтобы скоротать время.

– Опять молодняк прокололся, – заметил Пафнутий, когда дверь за новичком закрылась. – Интересно, что там у него?

– Что-что, – усмехнулся Леонард и послал дротик точно в десятку. – Это из нашего отдела стажёр. Всё как всегда: двое друг друга любят, но решают остаться друзьями. И никак ты от них не добьёшься, почему. Если хочешь засыпать кого-то – вернейшее задание, таких ничем не проймёшь. Проще маньяка перевоспитать и волонтёром в благотворительность отправить, чем людям доказать, что им нужно быть вместе.

– Да уж, знаю таких. Может, глянем, заодно развлечёмся? Есть же парочка средств, если там не совсем безнадёжно.

– Хм… можно.

Ангелы дружно метнули дротики в воздух, сбив две свечки, и вышли из приёмной.

Девушка брела по предновогоднему городу мимо уличных музыкантов и подмигивающих из каждой витрины огнями ёлок. Она не обращала внимания на снежные хлопья, которые украсили плечи, иначе заметила бы, что, кроме снега, в бахроме шарфа путаются лёгкие белые перья.

– Лена! – услышала она за спиной, но не обернулась, только прибавила шагу. – Лена! Да стой же! Телефон! Ты телефон забыла!..

Она остановилась. Дима подбежал и, пытаясь отдышаться, протянул мобильный.

– Ты представляешь, – заговорил он, ничуть не обидевшись на её бесцветное «спасибо», – только ты ушла, ко мне за столик тип подсел такой… странный, в общем. Волосы белые до пояса, на шее цепь с перьями. Смотрит на меня в упор и говорит: «Если ты, Дмитрий Станиславович, сейчас же не догонишь свою любовь, знай, что это отразится на всём мировом устройстве, потому что из-за тебя уволят талантливого работника Небесной канцелярии, а ему ещё много чего улаживать, кроме ваших сердечных дел. А сам ты будешь всю жизнь жалеть о том, что натворил сегодня». И твой телефон на стол швыряет, а я же точно помню, как ты его забирала! Потом взял мой кофе, залпом выпил и в окно вышел, прямо сквозь стекло… Лен, не делай такие глаза, Лена, я не шучу и не сошёл с ума. Хотя, нет, наверное, сошёл, если наговорил тебе столько там, в кафе. Давай ещё погуляем, пообщаемся, смотри, какой снег! Новый год всё-таки на носу, отчего не может случиться чудо?..

Новогодний корпоратив был в самом разгаре: сияли огни, оглушительно гремела музыка.

– Тебе не кажется, что ты поступил чересчур прямолинейно? – Леонард привычным жестом взъерошил фиолетовый ирокез.

Пафнутий грустно улыбнулся догорающему бенгальскому огню.

– Возможно. Но ты ведь знаешь, как сложно что-то объяснить людям. Они не понимают намёков, не видят знаки и едва встретят счастье, бегут от него со всех ног. Бегут и кричат: «Не верю!» Я много таких повидал, но до сих пор каждая оборванная история любви ранит меня, словно неопытного стажёра. И так хочется, чтобы хотя бы раз в году, хотя бы для двоих всё стало предельно ясно. Один раз в год мы имеем право на прямолинейное чудо.

К ним подбежал юный ангел с празднично посеребрёнными крыльями.

– Представляете, меня повысили! Из-за этих влюблённых! Шеф говорит, давно не было, чтобы стажёр справился с таким заданием. А я ума не приложу, отчего так хорошо вышло, мне казалось, они расстанутся… наверное, правда, судьба. Ну, с наступающим!

Пафнутий и Леонард заговорщически переглянулись и подняли бокалы.

Репутация

В центре города, за столиком модного кафе, сидела девушка. Красивая, стройная, с идеальной кожей и удивительными волосами серебряного цвета. Глаза она старалась скрывать под длинными ресницами, но кому посчастливилось в них заглянуть, отмечал их необыкновенный сиреневый оттенок и безумную притягательность. Она была одета не по погоде: в лёгкое платье и босоножки. На спинке стула висела джинсовая куртка. Стояла осень, на улице шёл дождь. Перед девушкой лежал ежедневник, и она сверялась с записями. Было заметно, что она чем-то озадачена.

К столику подошла официантка.

– Готовы сделать заказ?

– Кофе, пожалуйста, – попросила девушка.

– Какой?

– Без разницы, любой принесите.

Официантка хмыкнула, развернулась и ушла, цокая каблуками. Через несколько минут она вернулась и поставила на столик простой чёрный кофе.

– Спасибо, – поблагодарила девушка. И, машинально посмотрев на официантку, замерла.

Официантка была худая, с пережжёнными краской волосами, лицом в резких морщинах и неприветливо поджатыми губами. Строгая укладка, чистая отглаженная форма, руки с коротко обстриженными ногтями. Девушка попыталась поймать взгляд официантки, и та не стала отводить глаз.

– Это линзы, – пояснила она, указывая на них тонким пальцем. – Народ пугался, пришлось купить.

– А какого цвета ваши глаза на самом деле? – тихо спросила девушка.

– Не помню, – отрезала официантка. – Я в зеркало только в линзах смотрюсь. Да, нечасто встретишь тут своих. Как зовут тебя?

– Лия.

– А я Шейла. Хочешь, поболтаем? Клиентов всё равно нет.

– Конечно… присаживайтесь.

Шейла устроилась напротив, сцепила руки и устремила на Лию пронзительный взгляд. Придирчиво осмотрев, прищурилась за её спину.

– Какие симпатичные крылышки.

– Спасибо.

– Только вон левое потускнело немного.

Лия испуганно оглянулась, пригладила крыло.

– Да… надо будет к косметологу сходить.

– Внешность для феи – самое главное. Ладно когда совсем девочка, а вот в твоём возрасте уже полагается тщательнее следить за собой.

Лия неуверенно улыбнулась.

– Да вы знаете, мне сейчас не до этого. Я на работу пытаюсь устроиться.

– На работу? – Шейла подняла брови. – Так иди к нам. Вакансии есть, ты как раз подходишь.

– Спасибо. У вас чудесное кафе, но у меня другая цель. Я хочу работать в Небесной канцелярии.

Брови Шейлы поползли ещё выше.

– В кан-це-ля-ри-и? – повторила она по слогам. – Ты с ума, что ли, сошла?

– А в чём дело?

– Ха! – Шейла скрестила на груди руки и откинулась на спинку стула. – Ты что! Замахнулась! Подумай о своей репутации. Ты же фея, что о тебе скажут? Да и куда тебе с самими ангелами тягаться! Максимум в бухгалтерию возьмут. И не в том возрасте ты уже, милочка, чтобы всё с начала начинать. Надо было раньше определяться.

– Что вы заладили, Шейла, возраст, возраст… не так уж мне и много лет, да и в современном мире возраст ничего не значит.

– Сама-то веришь в то, что говоришь? Возраст, милочка, – дело серьёзное. Это ты пока молодая, но ещё совсем чуть-чуть, и всё – неликвид. Вот глянь-ка на себя, – официантка указала на зеркальную салфетницу. – Вот это что? Думаешь, раз волосы серебряные, то седого волоса заметно не будет?

– Он всего один. – Лия заправила прядь за ухо.

– Это пока, – со значением произнесла Шейла.

– Какая разница. В любом случае для будущей карьеры это непринципиально.

– Какая карьера, милочка? Твоё дело – крылышки полировать. Мой тебе совет: пока ещё красивая, найди себе хорошего мужа. К людям присмотрись. Вон мне один бизнесмен каждую неделю букеты таскает. Только когда знакомиться будешь, крылышки-то прячь свои, напугаешь ещё. Тут с умом надо подходить…

Лия захлопнула ежедневник.

– Спасибо за разговор, Шейла. Мне пора.

Она отставила нетронутый кофе. Поднялась, надела куртку.

– Ты что это, – усмехнулась Шейла, – никак обиделась? Зря, старших нужно слушать. Я же тебе добра желаю. Нам, феям, лучше держаться вместе.

– До свидания. Всего хорошего.

Лия вышла из кафе. Шёл дождь, наступали сумерки – время фонарей и фей. Сигналили машины в пробке. Люди бежали под плащами, под зонтами, по домам, по делам. Если бы кто-то ненадолго остановился, он бы в это волшебное сумеречное время заметил, как за спиной у феи подрагивают, сливаясь со стеной дождя, мерцающие переливчатые крылья.

Она укрылась под аркой. Достала мобильный телефон и сложенный в несколько раз лист желтоватой бумаги. Сверяясь с записями, набрала номер. Три гудка спустя послышался ответ:

– Небесная канцелярия, приёмная. Гарольд слушает.

Лия миг помедлила, глубоко вдохнула и произнесла:

– Добрый вечер. Я звоню по поводу вакансии. Меня интересует должность мечты. Подскажите, пожалуйста, адрес, на который я могу прислать резюме.

У служебного выхода из кафе стояла официантка, прямая и строгая.

– Ишь какая, – цедила она сквозь зубы, – канцелярию ей подавай. Ладно, посмотрим, как тебе крылышки-то там подрежут. Тоже мне, распустились.

Сквозь стену дождя сверкнули фары, рядом с мусорными баками припарковалась машина. Из неё выскочил кругленький лысоватый мужчина в дорогом костюме. Голову от дождя он прикрыл зажатой в одной руке папкой из-под документов, а в другой держал роскошный, неумолимо мокнущий букет алых роз.

– Шейлочка! – воскликнул он и, перепрыгивая через лужи, подбежал к официантке. – Свет моих очей! Вы подумали? Пойдёмте в ресторан? Сегодня в меню изумительные омары с белыми грибочками, и я заказал лучший столик!

Шейла свысока глянула на него.

– Хорошо, Рудольф Семёнович, уговорили. Но вам придётся подождать, пока я закончу работу. Мне, знаете ли, дорога моя репутация.

Мечта

Пафнутий и Аврелий уже заканчивали с кофе и настраивались на рабочий день, когда дверь кабинета открылась. Синхронно повернув головы, увидели Гарольда, секретаря шефа, который с порога загундел:

– Согласно приказу номер два миллиона триста тридцать два по Небесной канцелярии, с сегодняшнего числа в отдел исполнения желаний направлен новый сотрудник на должность мечты. Куратором назначить заведующего отделом Аврелия, ввести в курс дела, к обязанностям приступить немедленно. – Гарольд поднял глаза от бумажки, с которой читал текст, и добавил: – Доброе утро.

В дверях мялась худенькая девушка с серебряными косами и полупрозрачными крыльями. По мнению Пафнутия, она больше смахивала на бабочку, чем на ангела, и вряд ли была приспособлена к работе в поле. Очередная фея, которой захотелось романтики.

Не глядя на новенькую, Аврелий хмуро произнес:

– Кажется, я делал заявление, что при приёме сотрудников в мой отдел, проводить собеседование должен я лично. Особенно с учётом последних событий.

– Распоряжения начальства не обсуждаются! – отчеканил Гарольд.

Поправив очки, он хлопнул стопкой листков об стол и испарился.

– Ну и кто ты такая? – поинтересовался Аврелий после паузы, за время которой успел наполовину выкурить сигарету.

Девушка взмахнула серебряными ресницами и нежным голосом ответила:

– Я – мечта.

Аврелий в поисках поддержки посмотрел на Пафнутия, но тот лишь развёл руками. Что тут сделаешь? Завотделом уселся на край стола и быстро просмотрел бумаги.

– Всё ясно… опыта нет… пять лет обучения… красный диплом… – и обратился к девушке: – Слушай, мечта, ты хоть представляешь свои обязанности?

– Да. – Она решительно улыбнулась. – Я должна сбываться. Я умею, я прошла переподготовку, у меня «отлично» по исполнению желаний.

– Так. – Аврелий отшвырнул листки. – Твои «отлично» остались только в зачётке. Зовут тебя как?

– Лия.

– Вот что, Лия. Сегодня пойдёшь с нами в поле, там и проверим, на что годишься. Пафнутий, – кивнул он коллеге, – выдай ей униформу.

Это было неожиданно. Вылет в поле в первый день работы – серьёзный шаг. Обычно новичкам давали на адаптацию хотя бы неделю, но вмешиваться Пафнутий не стал. Во-первых, приказы начальства не обсуждаются. Во-вторых, он понимал Аврелия. Обстановка сложилась непростая, память о том, что недавно случилось, была слишком жива, и следовало в кратчайшие сроки решать – годен новый сотрудник к работе или нет. А новенькая так и светилась. Похоже, не могла поверить своему счастью: чтоб в первый же день и сразу на дело!

– Идём, мечта. – Пафнутий залпом допил кофе и пригласил её в кабинет, где хранилось обмундирование.

Порывшись в ящиках, он нашёл всё необходимое и разложил на столах. Сиреневые глаза феи так и распахнулись, она даже попятилась и спросила:

– Это… что такое?

– Как что? Броня пуленепробиваемая, ударостойкая. При попадании в воду трансформируется в спасательный жилет. В рюкзаке парашют на случай экстренного бегства с вершины горы и трёхдневный запас нектара, если придётся прятаться.

– Но зачем это всё?

Пафнутий усмехнулся.

– А ты как сбываться собралась? Вот в этом платьице и с босыми ножками? Кстати, да! Вот сапоги бронзовые, новейшая разработка, пока дойдёшь, сотрутся не три пары, как раньше, а всего одна… Ты чего так смотришь? Чему вас, интересно, на курсах учили? Звёздную пыль рассыпать да глазками хлопать? Это, знаешь ли, устаревшая система… как-никак двадцать первый век на дворе.

– Нас любить учили, – ответила Лия. – Боль успокаивать. Учили, как массовую долю счастья в мире повышать.

Пафнутий только рукой махнул. Он сам на этих курсах переподготовку проходил. По его мнению, там создавались исключительно тепличные условия, вакуумное пространство и ни намёка на реальность. Лия же взялась изучать арсенал.

– А лопата зачем?

– Копать, – коротко ответил ангел. – Чтобы сбыться, берёшь и копаешь. Или не копаешь, это в зависимости от запроса.

– А ружьё?! Я ведь ни разу в жизни не стреляла!

– Вот и надейся, чтоб не пришлось. Думаешь, когда сбываться начнёшь, тебя так и примут с распростёртыми объятиями? Иногда и отстреливаться надо. В целях самозащиты.

– А это что?

– О, это наша гордость. Демократизатор последней модели, усовершенствованный, с авторской резьбой. Важнейшая вещь, страшно вспомнить, как раньше без него на дело посылали. Видишь ли, порой до людей не доходит, что ты та самая, кого они ждали, вот и приходится немного подправлять мозги. Иногда болезненно, зато действенно.

Лия взяла демократизатор в руки и едва удержала равновесие под его тяжестью. Пафнутий же вытащил из шкафа планшет с мерцающим экраном.

– Это расшифровыватель, его на пояс цепляешь, наушник в ухо. Шифрограммы распознаёт, которые люди нам посылают. Думаешь, они напрямую говорят, о чём мечтают? Ага, как же! Пока разгадаешь, голову сломаешь. Мы без конца твердим начальству, что нужно отдел аналитиков создать, специализированный, чтоб человеческие желания разгадывать, но пока имеем только вот это. Ну, чего загрустила, мечта? Гляди веселей, справишься. Аврелий – начальник хороший, не зверствует, переработки компенсируются. Покажешь себя хорошо – сработаемся.

– Да уж, – с нервным смешком проговорила Лия. – Теперь не удивляюсь, почему предыдущая сотрудница уволилась.

– Уволилась? – переспросил появившийся в дверях Аврелий. – Значит, вот как тебе сказали?

– Да… а разве это не так?

Взгляды ангелов на миг встретились. Аврелий закурил. Они избегали этой темы на рабочем месте, только по вечерам, в баре, иногда…

…Рыжеволосая девушка решительно снимает с себя броню, разряжает ружьё, откладывает расшифровыватель. Под потолком мигает перегорающая лампочка. Ангелы изо всех сил стараются переубедить девушку, под ногами Аврелия валяется смятая пачка из-под сигарет, в воздухе дым, а он сдирает клапан с другой.

У Мечты золотые, в огненных искрах, крылья, воздушное платье и сверкающая улыбка. «Да не гоните вы, я справлюсь… да, конечно, уверена!» Пафнутий пробует всучить ей хотя бы нож для самозащиты, хоть что-то, но она и слышать об этом не хочет.

Хлопает дверь, вихрь огненных волос и алых лент скрывается в ночи, без коллег, без поддержки, без оружия.

Пафнутий помнил безумную надежду, которой она всех заразила. Ведь случалось же, что мечты сбывались, движимые одними лишь верой и любовью. И не требовалась вся эта современная дрянь, защита, шифры, пути отступления… Вдруг у неё получится?! Наверное, если бы у кого и могло такое получиться, то только у неё.

Аврелий и Пафнутий до ночи дежурили в кабинете, там же и заснули. Помятые лица, помятые крылья, не ангелы, а чёрт пойми что…

Их разбудил стук в дверь, вслед за которым послышался кашель Гарольда и разъярённые крики шефа. Пафнутий толком не помнил тот разнос, его тогда вообще мало что волновало. Из той ночи он запомнил только обгоревшую рыжую прядь, перевязанную алой лентой. И ещё мысль о том, как хорошо, что ленты алые – на них не так заметна кровь. Потом были выговор с занесением в личное дело, штраф, ужесточение правил работы.

Похоже, ангелы молчали слишком долго, и новая сотрудница, ещё не имеющая толком понятия, во что ввязалась, переспросила:

– Так что с ней случилось?

– Не вернулась с задания, – погасив сигарету в пепельнице, сдержанно и по-деловому ответил Аврелий, и только Пафнутий понимал, чего это ему стоило. – Убили нашу мечту. Как часто случается: кто запрос на исполнение делает, тот и убивает. Ладно. Вылет через десять минут. Гляди веселей, новенькая. Покажешь себя хорошо – сработаемся.

Творец

Тина

Я вымыла кисти и оставила картину сохнуть. Все дела на сегодня завершены, до окончания работы детского сада оставалось ещё часа полтора. Как раз оставалось время спокойно выпить кофе и почитать. Я взяла любимую керамическую турку, засыпала зёрна в кофемолку, отмерила холодной воды. Просмотрела ежедневник. Через неделю заканчивался приём работ на конкурс иллюстраций для масштабного проекта. В следующем месяце открывалась городская выставка, к которой я рассчитывала закончить три картины. Плюс куча текущей работы.

Обычно кофе на моей плите варится ровно пять с половиной минут. Я задумалась, и меня настигли одновременно два схожих друг с другом звука. Первый – это сбежал кофе, которому отчего-то понадобилось на это не больше трёх минут. Второй…

Я медленно закрыла ежедневник, сделала глубокий вдох и, стараясь взять себя в руки, повернулась к окну.

На подоконнике нога на ногу сидел Лео. Незажжённая сигарета в зубах, экстремально фиолетовый ирокез на голове, жёлтые очки, яркие витражные крылья, берцы размера этак сорок пятого, на руках шрамы от ожогов, которые он и не пытался скрывать. Лео улыбнулся. Постарался как ни в чём не бывало, но понял, что со мной этот фокус не пройдёт, и опустил взгляд.

Я знала, что это когда-нибудь случится. Чего душой кривить, я хотела, чтобы ко мне пришли и начали уговаривать. Но оказалась не готова к такому повороту событий. Я думала, с высокомерно-отстранённым выражением лица молча поставлю нужную подпись и сделаю вид, что знать больше никого не хочу. Возможно, так и получилось бы, явись ко мне кто-то более официальный и незаинтересованный. Но Лео? Тот, с кем мы огонь и воду, бюрократию и произвол прошли?

– Кофе нальёшь? – спросил он.

Я посмотрела на залитую чёрной жижей плиту – результат искусственного ускорения хода событий, нередкий побочный эффект от соприкосновения миров, и почувствовала, что сама закипаю не хуже воды. Леонард, как всегда, уловил моё настроение, спрыгнул с подоконника и решительно взялся за уборку и приготовление новой порции.

Наблюдение за ангелом, который хозяйничает на кухне, оказалось неплохим успокоительным средством. Через положенные пять с половиной минут кофе был готов, а я – готова начать беседу. Лео разлил кофе по чашкам и подал одну мне.

– Плохо нам без тебя, Тинка, – без прелюдий сообщил он, сделав глоток.

Несмотря ни на что, я его очень любила. Мой лучший друг, мой верный соратник, ангел Леонард, замначальника отдела бытовой магии, пришёл-таки меня уговаривать. Конечно, не он принял решение, но всё же.

– Зато мне хорошо, – отозвалась я.

Он скептически улыбнулся одним углом губ.

– Да ну.

– Ну да. Садись.

Мы сели на подоконник.

– Закурю? – спросил ангел.

– Не вопрос.

Лео щёлкнул пальцами, вспыхнул огонёк. Он с удовольствием затянулся сигаретой, а ещё одну предложил мне. Я отказалась. Некоторое время мы пили кофе в молчании.

– Тин, там шеф… – решился, наконец, Лео. – Очень просит тебя прийти. Хочет с тобой увидеться. У него есть для тебя специальное задание.

Я усмехнулась.

– Надо же! Меня не вызывают, не приказывают, а просят прийти!

– Да. Ты же так долго не выходила на связь…

– Надеюсь, догадываешься, почему? – зло бросила я.

Леонард молчал. Я уставилась в окно, на апрельский город, который скидывал с себя остатки грязного снега, на высокое весеннее небо. Мои руки были испачканы масляной краской, мне вскоре нужно было забирать из детского сада дочку – Маришке почти шесть лет. В свои двадцать семь я работала художником-иллюстратором, у меня наконец-то началась стабильная хорошая жизнь, появилось любимое занятие. Я впервые за долгое время почувствовала себя счастливой. Получила передышку, перестала разрываться между мирами, хоть и стоило это мне… Мне двадцать семь, если не брать в расчёт предыдущую вечность, которую я всегда вижу, когда смотрю на себя в зеркало. Мои глаза – как бывало вдохновенно разливался соловьём Леонард под чашку кофе с каплей чего покрепче – цвета первой апрельской зелени, с коричневыми прожилками, схожими с шелухой прошлогодней сухой полыни… Мои глаза навсегда вобрали в себя боль прожитых жизней. Моя внешность менялась, но они не менялись никогда.

– Лео, ты в курсе, сколько на мне служебок висит? Почему бы меня просто не уволить?

– Да в курсе уж. Шеф показывал. У меня вот тут, да где же… – он зашарил по карманам джинсов, – а, вот оно. Держи пропуск. Всё официально.

Он протянул мне смятую бумажку в пятнах. В углу светилась печать с гербом. Я взяла её, пробежала глазами. Сплошные канцеляризмы и деловые обороты, ни грамма смысла. Но с этой бумагой я могла прийти в офис Небесной канцелярии и провести там какое-то время без ущерба для себя.

– Я пытался с тобой связаться, ты же помнишь, – серьёзно произнёс Леонард. – Это зависело не от меня. Как только шеф упомянул о тебе, я сразу же вызвался, первым.

Он вытащил из другого бездонного кармана похожую бумажку. Только печать уже не светилась – ангел использовал пропуск в мир людей.

Я допила остатки кофе. Взглянула на Леонарда. Он тоже смотрел в окно, сняв жёлтые очки, которые придавали ему легкомысленный вид. Меж бровями залегла складка, и я видела море в его глазах – в отражении оконного стекла. Чего мы с ним только не творили в своё время, шеф за голову хватался. Сколько от него шло вдохновения, он буквально фонтанировал какими-то идеями, что-то делал, куда-то бежал…

И я решилась:

– У меня час. Мне ребёнка из сада забирать. Подожди, переоденусь.

Он кивнул без лишних слов.

Вернувшись, я застала Лео в своём рабочем кабинете. Он стоял перед мольбертом и рассматривал новую картину. Я вздохнула. Ощущение, как будто в детстве кто-то читает твой личный дневник.

– Нравится? – приблизившись, спросила я.

– Да.

В верхней части картины раскинулось небо. Среди старых развалин горел костёр, искры от которого летели вверх, смешиваясь с падающими звёздами.

– Та-а-ак… – глядя на меня поверх очков, протянул Христиан Сергеевич, – явилась наконец.

Я молча смотрела в окно, облокотившись о колонну. Руки скрестила на груди, одну ногу заложила за другую. Лео же, напротив, с шиком развалился в самом удобном кресле, вытянул ноги в мощных берцах и достал сигареты. Впрочем, сразу же убрал после недвусмысленного взгляда Христиана Сергеевича.

– Явилась, – повторил шеф и, бегло пролистывая в беспорядке разбросанные по столу бумаги, забормотал себе под нос: – Задание провалила… отчёт не предоставила… хм-м… послала матом секретаря, явившегося за материалами… требуется разбирательство… уволить по статье… Так!

Шеф одним движением смахнул документы на пол, сцепил перед собой руки и уставился на меня в упор.

– Изволь объясниться.

– Что я должна объяснять? – поинтересовалась я, продолжая изучать облака за окном. – У вас есть все сведения. Поступите по закону, и делу конец. Могу написать заявление сама, хотите – увольняйте по статье. Мне всё равно.

– Ишь какая! Всё равно ей. Ты меня не учи, – спокойно проговорил шеф. – Ты лучше на меня посмотри.

Сглотнув ком в горле, я перевела взгляд на его лицо, суровое, в лёгких морщинках, но с необыкновенно добрыми голубыми глазами.

– Послушай, для меня вот это, – Христиан Сергеевич повёл подбородком в сторону раскиданных листков, изобличающих мою некомпетентность, – не имеет ровным счётом никакого значения. Одно моё слово, и никто даже глянуть косо на тебя не посмеет, не то чтоб доносы строчить. Ты мне лучше скажи как на духу, в чём дело? Я понимаю, случилось трагическое происшествие, но мы разобрались, восстановили тебя в другом отделе. Можно продолжать работу.

– В чём дело? – с иронией переспросила я. – У меня ребёнок. Работа. У меня жизнь. Мне не до ваших заданий. Что я за это получу? Где мои гарантии? Зарплата, уверенность в будущем, отпуска, больничные? Конечно, раньше я так не говорила, но времена меняются, шеф. Многое проходит, и я хочу жить и наслаждаться жизнью. Жить по-человечески, а я ведь человек, если вы не заметили!

И так далее, и тому подобное… я настолько разошлась, что никто и слова не смог бы вставить. Да они и не пытались. Шеф внимательно и серьёзно взирал на меня поверх очков, и на его лице не шевелился ни один мускул. Лео утонул в кресле, расслабленно откинул голову назад и чуть улыбался.

– …С меня хватит. Ищите на эту собачью работу других творцов. Их много, молодых, талантливых. Горы вам свернут. А с меня хватит.

Словно в ответ на мои слова тихонько скрипнула дверь. Вошла девушка – воистину небесное создание: прозрачные крылышки, газовое платье, туфельки, огромные сиреневые глаза. Увидев нашу компанию, она смутилась.

– Простите, Христиан Сергеевич, я не знала, я потом зайду…

– Нет-нет, голубушка! – быстро произнёс шеф. – Проходите, проходите.

Девушка проплыла мимо меня, встрёпанной и злой, в обычной чёрной майке и потёртых джинсах, и положила на стол розовый, мелко исписанный листок.

– Вот отчёт, Христиан Сергеевич. За прошлую неделю. Три мечты исполнены, две в разработке.

– Спасибо, Лия, – кивнул шеф.

Девушка скромно улыбнулась:

– Тогда я пойду?

– Разумеется. Да, вы же ещё не знакомы! Это Алевтина, наш творец. Тина, это Лия, в настоящее время занимает должность мечты.

Я потеряла дар речи. Девушка со смущённой, но уверенной улыбкой подала мне руку. А я только и могла, что смотреть в эти прозрачно-сиреневые глаза. Потом покосилась поверх её плеча на Лео. Тот вяло помахал мне из недр кресла. Девушка опустила так и не дождавшуюся пожатия ладонь, вежливое воодушевление сошло с её лица и, взмахнув крыльями, она выскользнула из кабинета.

– Вы что творите? – спросила я севшим голосом.

– Вот видишь, как приходится работать. – Шеф развёл руками. – Она прекрасная фея, но…

– Да её убьют на первом же серьёзном задании! – уже не сдерживаясь, заорала я. – Да она хоть демократизатор умеет в руках удержать?! Если вы не можете подыскать достойную мечту, сократите эту должность, но не надо превращать сотрудников в расходный материал! И вы ещё удивляетесь, почему от вас бегут! Вы удивляетесь, почему творцы бросают работу! Вам плевать на нас, вам лишь бы планы выполнять…

Христиан Сергеевич предостерегающе поднял палец, но меня это не остановило.

– Скажите прямо, ради чего вы меня сюда притащили. Если уж вы на должность мечты фей-однодневок принимаете, то найти творца на халтурку – раз плюнуть. Зачем я понадобилась?

– Тина, – серьёзно проговорил шеф, – дело в том, что у меня есть некоторые основания полагать, что наша Мечта жива.

Наступила тишина. Я не верила своим ушам. Чтобы шеф, трезвомыслящий профессионал… нет.

– Нет. Это невозможно. Я была там. Я, а не вы. После такого не выживают. Никак. Никто. И даже невзирая на это, я пыталась её отыскать целый год. Год! Шеф, я чуть не сдохла за этот год, и не только не нашла её, но и не получила ни единого послания от вас. Ни-че-го. Я чуть не сошла с ума, сама едва выжила, а вы… Что делали вы, шеф? – В моём голосе зазвучала горечь. – Вы дали мне хоть что-то? Вы дали мне хотя бы кусочек веры? Вы бросили меня так же, как бросили и её. И теперь желаете невозможного. Теперь, когда, похоже, осознали, что натворили.

Я осеклась, перевела дух. Христиан Сергеевич молчал.

– С чего вы взяли, что она может быть жива? – спросила я.

– Я всё подробно расскажу, если ты согласишься снова работать, – ответил шеф. – Дам инструкции. Обсудим план.

Я прикидывала плюсы и минусы, но все доводы разума затмевал один образ. Река, бетонный парапет, закатное солнце, серебряный медальон в руках Беллы…

– Не возьму, – говорю я и отворачиваюсь от слепящего солнца. – Ничего с тобой не случится. Я буду рядом.

– Бери! – Она суёт мне в руки медальон. – Я настаиваю. Если всё пройдёт хорошо, вернёшь. Если нет… нельзя, чтобы он пропал.

Я кручу в руках безделушку.

– Что там?

Она улыбается своей солнечной, немного лисьей улыбкой.

– Не узнаешь точно, пока не придёт время открыть.

– Ладно. – Я прячу медальон в карман. – Белла…

Но она не слушает, берёт меня за запястья и заглядывает в глаза. Солнце золотит её невозможно рыжие волосы.

– Я должна рискнуть, понимаешь? Я больше не могу так работать. Демократизаторы, лопаты, шифрограммы… Это всё не для мечты. Раньше было иначе. Я знаю. Чувствую. Я должна хотя бы попытаться.

– Аврелий не позволит тебе, – вырывается у меня последний аргумент.

– Он не вправе мне запретить, – спокойно возражает она.

Мы крепко обнимаемся.

– Будь осторожна.

– Люблю тебя.

Я изо всех сил старалась создать для неё пространство. Даже когда поняла, что всё потеряно, была на её стороне. Никто не пришёл нам на помощь. О её гибели я узнала от Леонарда, похоже, единственного моего друга в этой шарашкиной конторе. Сквозь жуткие помехи он дозвонился до меня, попытался что-то объяснить. Но стоило мне уловить смысл, связь оборвалась. Как ни пробовала я связаться с офисом Небесной канцелярии, где числилась внештатным сотрудником, все попытки оказались тщетными. Я осталась одна.

А через некоторое время как ни в чём не бывало мне начали поступать из офиса задания и запросы на планы. На контакт со мной выходили исключительно незнакомые лица. Выяснилось, что меня вообще перевели в другой отдел. Я ничего не знала о своих бывших коллегах. Было от чего разозлиться! Естественно, задания я и не думала выполнять, больше всего хотелось, чтобы от меня отстали и исключили из внештата. И вот, пожалуйста, ни с того ни с сего потребовалась моя помощь.

Мимо громадных, от пола до потолка, окон пролетали облака. Где-то у горизонта зарождалась радуга.

– Оплата? – поинтересовалась я.

– Вера, – просто ответил Христиан Сергеевич. – В необходимом тебе количестве.

– Вы разоритесь, шеф, – усмехнулась я. – После того, что было, веры мне нужно много. Плюс я требую достаточный запас веры для моей семьи. Чтобы хватило всем. Надолго.

Брови шефа поползли вверх. Лео посмотрел на меня с явным уважением.

– Для всей семьи, – повторила я с нажимом. – Иначе ищите другого творца. Повторюсь, недостатка в энтузиастах не будет.

Шеф снял очки и устало потёр переносицу.

– Согласен, – кивнул он. – На днях Гарольд подготовит новую должностную инструкцию, и мы с тобой обсудим план. И ещё: работать будешь с напарником.

Я с надеждой взглянула на Лео, но шеф утопил в стол одну из многочисленных кнопок и велел:

– Аврелий, в мой кабинет, немедленно.

– Нет! – почти выкрикнула я в ярости.

После такого я точно была готова развернуться и уйти. Но буквально в ту же секунду ангел материализовался посреди кабинета, и сбежать мне не позволила гордость. Аврелий, заведующий отделом исполнения желаний, – забранные в хвост чёрные волосы, простая униформа, шрам на одном крыле у самого плеча. Он посмотрел на меня, и его тёмные глаза вспыхнули острой неприязнью. Я посмотрела на него и… не знаю, что там отразилось на моём лице, но мы так и не сумели расцепить взгляды, пока до нас не донёсся голос шефа:

– Уважаемые коллеги, благодарю за содействие и понимание.

Аврелий молчал, и я прекрасно знала это его молчание – хуже воя на болотах.

– Работаете в паре, – ещё раз повторил шеф, чтобы дошло до обоих. – Сложно, понимаю. Поверьте, никому не легче. Леонард, будь добр, сходи к Гарольду и попроси его как можно быстрее оформить Тине бессрочный пропуск.

Лео подмигнул мне и испарился. Шеф продолжал:

– Тина, заберёшь пропуск на выходе. Дополнительные инструкции получишь завтра. Вопросы есть? Нет? Свободны. Аврелий, проследи, чтоб Тина добралась без проблем, вижу, отвыкла. Ну, марш отсюда, идите-идите…

У меня и правда начинала кружиться голова – человек не мог здесь долго находиться, так же, как и ангел в мире людей. Аврелий так и не проронил ни слова и ничему не удивился. Очевидно, его проинструктировали заранее. Мы дружно развернулись и пошли к выходу.

– Тина. Аврелий.

Неожиданно мягкий голос шефа настиг нас около самых дверей. Мы обернулись.

Христиан Сергеевич, сидящий за громадным столом в самом конце кабинета, выглядел бесконечно уставшим. Сейчас бросилось в глаза, как он постарел за эти годы.

– Я всё понимаю, всякое бывало. Вы простите, если что не так. Ничего личного. Это работа. Но… вы постарайтесь уж. Постарайтесь на славу. Пожалуйста. Этому миру нужны настоящие мечты. И нужны хорошие творцы. Нам всем. Как никогда.

Кафе остановившихся часов

Ведьма гадает на серебре и кофейной гуще. Серебро плавится в её пальцах и падает на землю, словно ртутные шарики, которыми играют неосторожные мальчишки.

– Смотри, – говорит ведьма, – это твоя судьба разбилась о камень, а это осколки звёзд, что угасли задолго до твоего рождения.

– Смотри, – говорит ведьма, – это твои непролитые слёзы, они превратились в металл, легли на дно твоей души и отравляют тебя изнутри.

– Слушай, – говорит ведьма. – Слышишь звон серебра? Слышишь «кап-кап-кап» – это день за днём уходят в песок. А что это за звон, похоронных ли колоколов, рождественских ли колокольчиков, я не знаю.

Человек со страхом слушает ведьму, человек протягивает ей чашку из-под кофе, и, взглянув в неё мельком, ведьма улыбается одними губами.

– Чего ж ты пришёл сюда, человек, – говорит ведьма, – когда всё и так знаешь? Уж не хочешь ли ты, чтобы кто-то за тебя исправил твою судьбу, выбрал из земли капли остывшего серебра, собрал их воедино и выковал диадему с лисьим профилем? Иди-ка ты, – советует ведьма, – выпей ещё чашку этого замечательного кофе и ступай. Ступай отсюда подобру-поздорову творить свою жизнь.

Человек послушно направляется к бару, но ничего не заказывает, только ставит пустую кружку на стойку и уходит.

Ведьма подходит следом, бармен смотрит на неё разноцветными кошачьими глазами и приветливо скалит зубы, через один золотые. Руки его живут сами по себе: натирают столешницу, жонглируют бокалами, ныряют в потайные ящички, из которых то вырвется спираль сиреневого дыма, то донесётся подозрительное ворчание.

– Ты постоянно предсказываешь всем одно и то же, не надоело? – спрашивает он ведьму и, не дожидаясь ответа, добавляет: – Тебе как обычно?

Она кивает и, пока бармен колдует в своей вотчине ароматов, жидкостей и пряностей, рассматривает стены кафе.

Она знает каждую деталь, но всё равно изучает их взглядом, как теперешние взрослые изучали в детстве ковры над кроватями. Стены увешаны часами самых разных моделей, видов, размеров, полками, на которых, в свою очередь, стоят всё те же часы. Дешёвые пластиковые будильники и раритеты ручной работы из неизвестных пород дерева, за которые передрались бы все музеи мира. Домики с шишками и кукушкой в окне и настоящие чудеса механики, где кукольные герои с каждым оборотом часовой стрелки рассказывают свою историю. Есть здесь и громадные напольные часы с маятниками, и наручные, криво подвешенные за рваный ремешок, и самые обыкновенные, не стоящие отдельного описания, каких прорва в любом магазине… Перечислять можно бесконечно.

Все часы разные, но есть у них и общая черта: все они показывают разное время и не идут. На циферблатах замерли стрелки, а на немногочисленных электронных – набор цифр. Это можно бы объяснить причудами хозяина кафе, но только до тех пор, пока не взглянешь на единственные рабочие часы, что висят прямо над стойкой. У них два циферблата на деревянной основе, кустарно украшенной часовыми колёсиками и цепями. Один циферблат показывает время мира людей – обычное, тянущееся в полном соответствии с законами физики этого мира. Стрелки же второго циферблата живут отдельной жизнью: то замирают надолго в неподвижности, то вдруг начинают нестись с бешеной скоростью, напоминая лопасти вентилятора, то едва-едва ползут, соревнуясь в медлительности с улитками из соседней лужи. Иногда оба показывают одинаковое время, но это случается крайне редко. Все, кто заходит в кафе, живут по времени второго циферблата.

Меню в Кафе остановившихся часов довольно обширное. Кофе с запахом прошлогоднего сентября. Брауни с начинкой из прощания с первой любовью. Чай из цветов, что распустились за минуту до слов, которые изменили всё. Котоглазый бармен весьма изобретателен, к каждому способен найти индивидуальный подход и часто понимает посетителей без слов. Есть в его арсенале напитки, которые вызывают яркие воспоминания и привыкание. Можно просто прийти и, ничего не заказывая, посидеть, поглазеть по сторонам. У кафе нет адреса, нет странички в соцсетях, информация о нём передается от человека к человеку – или от нечеловека к нечеловеку – из рук в руки, через записки на обрывке салфетки, через аляпистое граффити в подземном переходе, через небрежно брошенное словечко случайно встреченным соседом на автозаправке.

Каждый может принести сюда свои часы на хранение. Часы останавливаются в момент яркого, сильного переживания, которое изменило жизнь, судьбу, личность. Вне зависимости от того, как дальше разворачивались события, сюда можно прийти и пережить этот момент снова и снова, а иногда и заглянуть в то будущее, которое наступило бы, сделай ты тогда по-другому. Кафе специализируется не только на этом. Здесь можно назначить друг другу свидание, даже если вы живёте в разных мирах и временах. Можно прийти в поисках чего-то утраченного. Есть подозрение, что даже сам бармен, он же хозяин, он же создатель кафе, не знает обо всех его возможностях и, находя новую, удивляется и запускает рекламу на крыльях вездесущих голубей и на флаерах разгильдяев-промоутеров, которые и не смотрят, что раздают. Потом кормит бродячих котов, которые каждый вечер приходят к входу, зажигает латунные фонари разной формы, садится в плетёное кресло, пьёт вечерний чай, слушает скрипучий граммофонный джаз и смотрит в глубину парка разноцветными глазами.

Ведьма-без-имени приходит на открытую веранду каждый день, заказывает горький кофе, проводит здесь некоторое время и исчезает в неизвестном направлении. На ней длинное фиолетовое платье с прожжённым в двух местах подолом, чёрный плащ, бронзовая массивная цепь на шее, грубые, но удобные и качественные ботинки.

Ведьма знает почти всех завсегдатаев кафе, кто и зачем приходит, кто явится ещё раз, кто больше никогда. Она видит каждого насквозь.

Но, возможно, это ей только кажется.

Сегодня в кафе с утра пораньше уже находились двое. Молодая женщина в чёрной майке и джинсах, невыспавшаяся, с кругами под глазами, с тёмными волосами до плеч. Она сидела, скрестив руки и откинувшись на спинку стула. Напротив устроился ангел, тоже довольно встрёпанного вида, с чёрными крыльями, которые больше подошли бы демону или вороне, той, что сегодня на рассвете каркала на верхушке сосны. Они почти не смотрели друг на друга и мало разговаривали. На столике, кроме двух чашек кофе и пепельницы, лежала пачка бумаги.

Тина

Прошлым вечером шеф вызвал меня и Аврелия на подробный инструктаж.

– Значит, так, – начал Христиан Сергеевич, в упор уставившись на нас поверх очков. – Первый шаг к поиску мечты – это исполнение желаний. Традиционно трёх. Согласны?

– Да, – кивнула я.

– Нет, – возразил Аврелий.

Шеф вздохнул.

– Что ж, я и не рассчитывал, что будет легко.

– Три желания? – переспросил Аврелий. – Я вам что, грёбаный джинн?

– Нет, – терпеливо отозвался шеф, – ты заведующий отделом исполнения желаний. Это в твоей прямой компетенции. Присмотритесь к Кафе остановившихся часов, там недостатка в клиентах не будет. Леонард подобрал в архиве досье тех, на чьи желания стоит обратить внимание.

– Леонард? – скептически уточнила я. – В архиве?

Хотя бы одно ясно точно: на нормальные досье можно не рассчитывать.

– Шеф, я всё понимаю, но… – не унимался Аврелий.

Я зевнула и, демонстративно покосившись на часы, поудобнее устроилась в кресле. Знала, что эта волынка с препирательствами в кабинете Христиана Сергеевича может затянуться до бесконечности. Мне, в сущности, было всё равно. Какое дадут задание, такое и выполню. Я даже не слушала, о чём они говорят. Но внезапно Аврелий сменил тактику: принялся со всем соглашаться, и инструктаж закончился быстро. Зная ангела не первую жизнь, я догадалась, что его осенила какая-то мысль, о которой шефу знать не положено. И мне до поры до времени тоже. Хоть мухобойкой из него выбивай, не расскажет.

Затем мы с Аврелием ещё полночи, изо всех сил стараясь вести себя друг с другом вежливо и корректно, сводили план. Потом мне пришлось гоняться за Лео, чтобы добыть фотографии к досье. После Лео гонялся за мной, потому что по невероятному разгильдяйству выдал мне фотографии не из рабочего архива, а из личного, притом весьма деликатного характера. Далее за нами обоими гонялся Гарик, поскольку мы случайно устроили страшный бардак в его аккуратненько сложенных, листочек к листочку, документах. Нас он, конечно, не поймал, зато выловил пробегающего мимо молоденького практиканта и самым нудным и поучительным тоном, на какой только был способен, велел взяться за наведение порядка. Практиканты Гарика побаивались. Секретарь шефа был худощавым, в строгом, отглаженном костюме, в начищенных ботинках, с идеально прилизанными назад, в короткий хвостик, волосами. Он носил прямоугольные очки, а правую скулу пересекал белый шрам. Лео шутил, что Гарика не иначе прибило очередным кубком за хорошую работу, когда тот его на полочку ставил.

А потом явилась уборщица баба Шура, на всех наорала и выгнала из кабинетов. Увидела меня, присмотрелась и разоралась ещё сильнее, потрясая ведром и шваброй. Влетело Аврелию за то, что он хоть и дослужился до начальника, а ума не нажил и угробит своих сотрудников, не сходя с места. Влетело Леонарду за то, что он, попугай расхлюстанный, мало того, что и так позорит честь предприятия, так ещё и не имеет никакого понятия о помощи коллегам, особенно женщинам. Влетело Гарику за то, что он очки нацепил, а не видит, что у него под носом происходит, а должен бы, как правая рука Христиан Сергеича. Влетело и молоденькому практиканту – ни за что, для острастки, чтоб место своё знал.

Христиан Сергеичу не влетело лишь потому, что он уже отправился домой.

Явление уборщицы произошло очень вовремя. Я совсем забыла, как рассчитывать здесь силы, и теперь голова кружилась, глаза слипались.

Я толком не помнила, как привратник Михаил поднял шлагбаум, как миновала Врата, приложив к ним пропуск, и как Аврелий, единственный, у кого тоже был бессрочный пропуск, помог добраться домой и оставил меня у подъезда. Тут ему тоже внезапно поплохело, и я успела испугаться, что сейчас придётся переть ангела в его мир, и мы так и будем летать туда-сюда.

К счастью, он взял себя в руки и испарился, не попрощавшись. Ну, как испарился – взял да и полетел, как у себя дома. Бомж, приканчивающий пол-литра на лавочке, икнул и перекрестился. Кот на третьем этаже заорал сиреной. Стая воробьёв вспорхнула с куста. Дети в песочнице засмеялись, потыкали пальчиками в небо и продолжили играть как ни в чём не бывало. Мамы вокруг песочницы не отрывались от смартфонов. Я даже немного посочувствовала Аврелию: за такое точно влепят выговор. Есть исключительные моменты и определённые дни, когда ангелам позволено показываться людям, и то с последующим долгим и нудным обоснованием. Но сейчас явно был не тот случай.

Полночи прошло только в Небесной канцелярии. В мире людей наступал вечер. А на следующее утро я уже добралась до Кафе остановившихся часов.

Это кафе было одним из немногих мест, где ангелу и человеку можно встретиться и нормально поговорить без особого ущерба для обоих. Конечно, наши с Аврелием беседы я бы с натяжкой назвала нормальными, но уж как есть. Дело в том, что человек лишь ограниченное время мог провести в офисах Небесной канцелярии, это требовало немалых затрат. Равно как и ангелы не могли долго находиться в мире людей.

Итак, мы с моим коллегой Аврелием, заведующим отделом исполнения желаний Небесной канцелярии, сидели за уличным столиком Кафе остановившихся часов. Перед нами дымились две чашки кофе и увесистый план работы. Большая часть выданных нам досье выглядела так, будто Лео и Гарик дрались за каждое слово: всё перечёркнуто по многу раз, бумага в чернильных пятнах, данные противоречат сами себе. Про фото и говорить нечего. Спасибо, если хотя бы чёрно-белый газетный снимок прикололи, а не любительскую карикатуру рукой Леонарда на коленке. Пробежав несколько страниц глазами, я вздохнула и передала план Аврелию. Он, даже не взглянув, перевернул стопку листов титулом вниз и уже в который раз закурил.

В кафе было пусто. Чуть позже нас пришла женщина в длинном фиолетовом платье и чёрном, видавшем виды плаще с капюшоном и заняла самый дальний столик. Из бревенчатого домика, где располагалась основная часть кафе, доносилась скрипучая граммофонная музыка. Ей подпевал бармен. Напротив кафе громоздились мусорные баки, а за ними был старый городской парк. Если бы людям без особого приглашения вздумалось заглянуть в этот закуток за помойкой, они бы увидели разве что груду строительного мусора, который всё никак не могут вывезти коммунальные службы, и забыли бы об этом, едва отойдя на пару шагов.

Стояло апрельское утро, и было тепло настолько, что я сидела в одной майке, а кожаную куртку повесила на спинку стула. На пне возле входа в кафе плясали крошки-фаэри. Мы с Аврелием собирались с духом, чтобы заговорить о деле.

Я вспоминала, как бродила по ночному городу, как пыталась создать пространство для Мечты. Пахло черёмухой, остро, дурманяще. Это не запах, а нож… Полное бессилие, неверие, отчаяние. И злость. Меня бросили, не помогли, не предоставили ничего, не протянули руки.

– Как ты мог отпустить её на такое задание? – наконец произнесла я.

– А как ты могла не создать для неё пространство? – парировал ангел.

Мы замолчали. Отлично. Вполне в нашем духе – начинать общение с взаимных обвинений. Чтобы занять руки, я потянулась к плану работы. Пролистала и отложила. Не план, а сплошная профанация для отчётности.

– Почему ты согласилась на работу? – спросил Аврелий. – Ты ведь знаешь, что это за гранью возможного.

– Быть может, потому что не только тебе хочется заглянуть за грань? – Я спокойно взглянула ангелу прямо в глаза. Я прекрасно знала, чем его можно задеть, и сейчас не испытывала ни капли стыда. Однако он, против моих ожиданий, только усмехнулся.

– Здравствуй, ангел, – услышала я голос рядом.

Женщина в фиолетовом платье стояла у нашего столика. Её чёрные с проседью волосы спадали на грудь, одна прядь фиолетового цвета завивалась, а в несколько дред были вплетены костяные бусины. Из-за низко надвинутого капюшона я не рассмотрела глаз, только губы – красиво очерченные, обрамлённые двумя морщинками.

Аврелий кивнул в знак приветствия, но ничего не сказал. Похоже, знакомы они не были.

Не дожидаясь приглашения, женщина села на свободный стул.

– Мне повезло встретить тебя, ангел, – произнесла она. – Я тебя знаю, ты работаешь в исполнении желаний. Я хочу оставить запрос.

Её глубокий голос звучал хрипловато, с нотками иронии на самом дне. Она откинула капюшон и посмотрела на нас. Глаза её походили на обсидиановые зеркала – чёрные, блестящие, у которых не видно дна.

Ведьма выходит на крыльцо и ловит ветер в глиняный кофейник с неровным носиком. На дне её кружки плещется болото, в котором живут милые твари без глаз и лап, хотя кому-то они могли бы показаться отвратительными. Они уходят сквозь дно кружки и возвращаются в мох, зарываются в пушистые стебли. Ведьма пьёт кофе и щурится на плоские облака, которые гонит ветер. Она ждёт перелётных птиц. И пусть многие птицы уже вернулись домой, она ждёт особенных. Существуют легенды о птицах, которые приносят с солнца горящие ягоды вечной молодости. Может, ведьма ждёт их? Или птиц, которые знаменуют конец войн во всём мире? Или невидимых глазу птиц, которые состоят из солнечного света и способны просочиться меж песчинками у горных корней? Никто не знает. И нельзя понять, дождалась ли ведьма своих птиц. Возможно, они пролетели сквозь её сердце, а может, когда она их дождётся, и сама обернётся птицею и улетит неведомо куда.

Как бы там ни было, ведьма отставляет пустую кофейную чашку, и твари из мха бочком-бочком подбираются к ней, ведь там их любимое место. Ведьма расчёсывает пахнущие шоколадом волосы, собирает черёмуховый букет на стол и вяжет веники из полыни пяти сортов парить в бане подруг. Совсем скоро купальская ночь, пройдёт сонный июль, а там и запахнет свежей осенью. И будут танцы, и черёмуховые лепёшки, и солёная черемша дождётся своего срока быть добавленной в суп, и вязаные шарфы тоже будут. А пока май. И пока волосы пахнут шоколадом, и птицы летят только им известным маршрутом, стоит мир.

Утро сегодня выдалось ветреным, холодным и ясным. Ведьма любит повторять, что май – это обратная сторона Самайна, когда невидимое становится видимым, а видимое отступает на второй план. Ведьма всматривается в летящие по небу облака. Скоро их сдует ветер, унесёт на другой край планеты, где, возможно, ведьмины сёстры, которых она никогда не видела, варят диковинные отвары из зубов гигантских муравьёв и пальмовых листьев. А ближе к полудню и вовсе может установиться неподвижная жара. Однако сейчас утро. Ведьма расчёсывает на ветру волосы и слушает, как закипает старый чайник на очаге. Утро за утром она поднимается на рассвете, чтобы прочесть на небе своё имя. Но ветер то пригонит палую листву позапрошлогодней осени, то крики павлинов из покоев индийского раджи, а то и вовсе бездумно хохочет на своём, ветряном, языке, только вот никак не приносит ведьме её имя.

Когда заканчивается раннее утро, ведьма подбирает волосы костяными заколками и идёт в пекарню на краю соседней поляны. Там меняет у смешливой булочницы Изольды корзинку дикого лука на заварные пирожные с начинкой из свежайшего деревенского творога. У Изольды сверкающие белизной нарукавники с красивой вышивкой и чёрная коса до самого пояса. Вечерами, закончив работу, она расплетает косу, садится на крыльцо, поёт всё, что приходит в голову, и кормит вчерашними пирожками птиц и зайцев. В один из таких вечеров к ней впервые и пришла ведьма, не сумевшая назвать своего имени. Но Изольда прожила на этом свете ни много ни мало и всё поняла.

Ведьма возвращается домой к чаю, который как раз настоялся к её приходу, и погружается в новый день, полный забот и хлопот. Она знает, что завтра настанет новое утро и подует совершенно новый, не похожий на другие ветер. Быть может, именно он принесёт вместе со стаей перелётных птиц её имя.

Ведьма часто отсутствует. Уходит искать своё имя. Ищет его в первых проталинах на реке, в прошлогодних птичьих гнёздах и в хвостах падающих звёзд. Где-то она задерживается на месяц-другой, мимо других мест проходит, едва взглянув. И так много-много лет.

В древних племенах имя человек менял несколько раз в течение жизни. Вдруг ведьма, оставив одно имя, не сумела найти следующее? А сколько ещё таких вот ничейных имён носится в воздухе?

Однажды булочница Изольда рассказала сплетню, услышанную в очереди за молоком, о Кафе остановившихся часов, месте, где можно отыскать утерянные мгновения своей жизни…

– Но и здесь я не сумела найти его, – сказала ведьма. – Все знают меня, но ни разу ни один не назвал по имени. Иногда для развлечения я гадаю посетителям, но почти все сбегают, не дослушав. И я всё никак не могу понять, отчего же меня так давно не звали по имени, что я и сама его забыла? Итак, ты примешь мой запрос на исполнение желания?

– Пожалуйста, – отозвался Аврелий и достал из воздуха бланк.

Подвинул его через стол и протянул ручку, глядя на ведьму так, словно силился что-то вспомнить, но не мог.

– Сколько будет стоить исполнение? – спросила ведьма.

– Пока не могу сказать, – ответил Аврелий. – Это зависит от сложности.

Она написала что-то в графе «Запрос», поставила подпись и вернула Аврелию. Ангел расписался тоже. Снова надев капюшон, ведьма-без-имени, встала и направилась к выходу с веранды.

Аврелий нахмурился, вчитываясь в желание. Я заглянула в бланк.

«Я хочу, чтобы меня позвали по имени, когда я буду нужна».

Желание оказалось хорошо сформулировано, не требовало расшифровки, но больше походило на загадку. Ангел перечитывал его раз за разом, но от этого понятнее не становилось. Видимо, решив разобраться позже, он спрятал бланк в карман. Для него это была лишь рутинная работа. Я вспомнила, сколько желаний в своё время обрабатывали, сидя в кабинете, мы: Аврелий, Пафнутий, Белла, другие сотрудники отдела исполнения желаний и я, внештатник из мира людей. Я помогала разгадывать, чего хотят люди на самом деле, когда скрывают свои истинные желания за путаными формулировками и недомолвками.

Впрочем, следовало вернуться к нашему делу.

Аврелий, видимо, решил, что хватит заниматься ерундой. Жестом фокусника извлёк из воздуха и положил на стол ещё одну стопку листов. Она выглядела гораздо тоньше, чем наш план, просто несколько листков обычной серой бумаги, исписанных изящным знакомым почерком. На каждом из них поперёк стояла красная прямоугольная печать с крестом. Я с любопытством склонилась над ними.

– Это что, исполненные желания?

– Нет, напротив. Желания, которые были у Мечты в работе, но она не успела исполнить. Традиционно три последних. После смерти сотрудника все дела и бумаги строго опечатывают, желания выводят из работы.

– Дурацкая система, – прокомментировала я. – А почему бы не передать на исполнение другим?

– Некоторые передают. Но те, которые соответствовали специализации сотрудника, архивируют. Их нельзя исполнять. Лучше уж оставить, чем накосячить с линиями реальности.

– Прекрасно. Значит, будем косячить?

– Будем, куда деваться.

Мы впервые изобразили подобие улыбки друг другу.

– А откуда у тебя эти бумаги? – поинтересовалась я с подозрением. – Так просто выдали?

– Почти. Мы с Лео пошли в архив искать информацию о программах стажировки позапрошлого века. Совершенно случайно загорелись шторы в кабинете архивариуса. Поднялась тревога, естественно, сигнализация сработала. Ну, и я случайно забежал не в тот кабинет. Вижу, лежат опечатанные документы…

– Тоже случайно?

– Разумеется. Решил, возьму с собой, к делу относится, вдруг пригодится. Архивариусу не до того было, потом как-нибудь зайду оформлю.

– Смотри не забудь. И печать вот эту «на уничтожение» сотри. И «не для использования» тоже.

– Точно. Спасибо, что напомнила.

– Аврелий, почему ты мне сразу не предложил нормально работать? Думаешь, из-за стыренных документов я побегу сдавать вас с Лео шефу? Что за проверки?

Ангел помолчал и произнёс куда-то в сторону:

– Мы с тобой давно не работали вместе. Мне непросто.

– Ого. Вот это искренность. Ладно. Мне тоже с тобой непросто.

– Вот и здорово, что выяснили. Давай ещё по кофе и пошли отсюда.

– И куда же?

– Желания исполнять. Реальности творить. Разве есть ещё какие-то варианты?

Подступал апрельский вечер. В Кафе остановившихся часов время бежало иначе. В моём мире впереди ждал ещё целый день, полный всяческих забот, а я уже чувствовала себя выжатым лимоном. Но я посмотрела на покосившиеся деревянные двери, прислушалась к скрипу граммофона, вдохнула весеннюю свежесть, сдобренную ароматом кофе, и поняла, что обязательно справлюсь.

Первое желание. Старый волшебник

Мы стояли перед многоэтажкой в центре города. Я всматривалась в плотно занавешенные окна одиннадцатого этажа. Светило яркое солнце, стоял полдень, сигналили машины, бежали по делам люди, струились грязные ручейки талого снега. Я в который раз перечитала записанное желание: «Моя жизнь бессмысленна, навечно оставьте меня в покое и никогда не трогайте. Я одинокий волк, я устал от людей и никому не доверяю. Пусть все об этом знают и навечно пожалеют о том, кого они потеряли, и спасут меня в последний момент. Так тому и быть. Навечно».

Я беспомощно посмотрела на Аврелия и передала ему бумагу.

– Зачем он «навечно» три раза повторяет? – удивился ангел.

– Откуда мне знать? Наверное, решил, что так звучит эффектнее.

На первой странице помещалось записанное слово в слово желание. Далее подразумевалась расшифровка, но Мечта не успела этого сделать.

– Я думаю, этот случай решается легко: демократизатором с разворота, – предложил Аврелий.

– Нет, подожди. Давай это на крайний случай оставим. Я, кажется, начинаю понимать. Вот что… у тебя в отделе сотрудница на должности мечты, хорошенькая такая, на бабочку похожа. Мне кажется, тут она будет кстати.

– Думаешь?

– Уверена.

– А почему бы тебе самой не попробовать?

– Я боюсь, что не сдержусь – и демократизатором с разворота.

Аврелий снял с пояса телефон… нет, рацию. Старомодную и обшарпанную. Вытянул антенну, пощёлкал по кнопкам, поругался. Послышалось шипение.

– Лия! Приём. Срочно ко мне. Бросай всё к чёрту. Жду. Отбой.

Сиреневоглазая фея улыбалась и хлопала ресницами. Воздушное платьице она сменила на кожаные брючки и кожаный же топик, на пояс прицепила расшифровыватель. Демократизатор фея носила на манер фэнтезийного меча – за спиной. Больше никакой амуниции при ней не было. Она несколько раз, очаровательно хмурясь, перечитала желание и, наконец, сказала:

– Я всё поняла, Аврелий Рафаилович. Сделаю. Можно идти?

– Что ты там поняла? – снова просматривая бланк, спросил Аврелий. – Нам объясни.

– О, это в двух словах не рассказать. Давайте, я выполню задание и отчитаюсь.

– Выполняй, – разрешил Аврелий. – И хватит меня по отчеству называть, сколько раз говорить!

Лия взмахнула ресницами особенно прицельно.

– Не могу, Аврелий Рафаилович. Не положено. В законе о субординации чётко прописано…

– Всё, шагом марш выполнять!

– Удачи, Лия! – пожелала я.

Фея упорхнула, эффектным жестом перекинув за спину светло-серебристые волосы.

Нам оставалось только ждать.

Старому волшебнику с каждым днём всё труднее браться за перо. Он бродит вокруг стола с чернильницей и бумагами, то ближе, то дальше, круг за кругом, бормочет себе под нос. Старому волшебнику страшно: он позабыл магию. Больше не почувствовать ему, древнему, каково это – когда соединяются буквы в слова, а те – в живую змейку, влекут куда-то, где неведомость и сияние, что когда-то звалось счастьем. Старый волшебник безумен. Он мечтал изобрести формулу вечной молодости, но познал только страх и от нечего делать рассматривает его со всех сторон день за днём, ночь за ночью. Он на один глаз слеп, держится прямо, будто нечто всё ещё тянет его ввысь, но пальцы уже не могут удержать перо с прежней ловкостью. Его кельи тихи и чисты, он исправно наводит порядок и готовит пищу дважды в неделю, только грязь и паутину на окнах не трогает.

Стук в дверь раздался не то чтобы внезапно. Он уже давно ждал госпожу Смерть и тщательно подготовился к встрече с нею. Старый волшебник оправил рукава мантии, последний раз взглянул в зеркало, мутное как раз настолько, чтобы не действовать лишний раз на нервы напоминанием о старости и беспомощности. А потом погасил свечу и щёлкнул дверным замком, готовый первым шагнуть навстречу Смерти, если она велит.

Рассеянный свет проник в прихожую, и волшебник поморщился. Через порог решительно шагнула стройная девушка со светлыми, разбросанными в беспорядке волосами. Критически осмотрела стены, а затем и хозяина. Волшебник моргал и молчал, а едва не вырвавшееся «Приветствую тебя, госпожа Смерть» застряло в глотке и казалось теперь донельзя глупым. Девушка поджала губы, видимо, не зная, засмеяться ей или рассердиться. Старый волшебник сказал:

– Я ждал не тебя.

– А пришла я, – постановила девушка.

Он с беспокойством заозирался.

– Послушай, я, конечно, рад, но не могла бы ты зайти чуть позже? Я и вправду жду кое-кого. Вот уже много лет…

Девушка презрительно скривила губки.

– Лет? Хороший мой, ты сидишь тут, как пень, чуть больше полугода.

– Каждый день для меня невыносим и подобен веку, – мрачно ответствовал старый волшебник. – Я потерял счёт времени, я слишком стар и устал…

Тонкие каблучки уверенно процокали по комнатам, послышался треск раскрывающихся рам, и звонкий голос припечатал:

– Тебе тридцать девять. Исполнится через месяц. Фу, ну и пылища!..

– Что? Нет!..

Волшебник с прытью, недостойной старца, метнулся в комнату. Однако было уже поздно. Девушку озаряло полуденное солнце, в лучах которого мерцали пылинки. Она дважды чихнула и завязала волосы в хвост. Волшебник обескураженно молчал. Из распахнутого окна доносились звуки города: шум автомобилей, музыка в торговом центре, голосовые сигналы светофоров. Солнце и свежий воздух проникали даже под повязку, к глазу, который волшебник решил сделать слепым. А девушка тем временем продолжала что-то говорить, но уже из кухни, где тоже успела раскрыть окно.

– …и сними, наконец, эту хламиду. Тоже мне, колдун в отставке! Надеюсь, у тебя хватит мозгов не давить на жалость. Я на такие дешёвки насмотрелась, будь здоров!

Несчастный волшебник прокрался на кухню. Как ни старался сохранить остатки достоинства, оно рассыпалось в песок. Он присел на край стула, спрятал руки в рукава. Девушка суетилась у плиты, хлопала дверцами шкафчиков.

Он всё же предпринял попытку:

– Понимаешь, я ужасно от всего устал. Я запутался в себе и не доверяю людям. Я одиночка по своей сути и никогда не смогу быть иным. Это мой путь и, как бы он ни был тяжёл, я его избрал…

Девушка со стуком поставила перед ним дымящуюся чашку. По её светлым волосам прыгали солнечные зайчики. Радостно выли сигнализации машин на улице.

– Тебе в какао одну зефирку или две?

Он хорошенько подумал, набрал в грудь побольше воздуха и принял решение:

– Две.

Волшебник выпил полчашки какао, съел зефирки, посмотрел на девушку и поинтересовался:

– А ты, собственно, кто?

– У меня всё, – закончила отчёт Лия.

Аврелий нахмурился.

– Как это всё? По-твоему это исполненная мечта? Какао с зефирками?

– Да.

– Ты издеваешься?

Лия обворожительно улыбнулась, слегка подалась вперёд и выдала:

– Не у всех, Аврелий Рафаилович, мечты требуют стрельбы и расшифровки. Иногда человеку достаточно, чтобы кто-то сварил ему какао. С зефирками. Чтобы побыл рядом. Подержал за руку. Послушал, поговорил. Подарил новую книгу. Дал почувствовать себя нужным. Я не знала вашу предыдущую сотрудницу, только слышала о ней. Да, наверное, она была яркая, прекрасная, заметная, всё ей было по плечу. Наверное, для таких, как она, нет преград, с ней можно было и в бой, и в любовь, и вот этой штукой по затылку. – Она движением головы указала на демократизатор за спиной. – Я понимаю, что я совсем не такая и никогда её не заменю. Но, знаете, Аврелий Рафаилович, я и не стремлюсь к этому. Я действительно другая. Не может человек постоянно гореть в огне своей великой мечты, а уж если она погибает… простите… что тогда остаётся человеку? Сидеть на остывающем пепелище, ничего не хотеть, жить воспоминаниями? Нет, Аврелий Рафаилович, вот тогда-то и нужны такие, как мы, как я. Не великие, а простые, бытовые, ежедневные мечты, исполнение которых позволит прожить ещё день. Потом ещё один. И ещё. Волшебник теряет смысл занятия магией и не может обрести новую мечту. Но, исполняя каждый день маленькие мечты, он понемногу приближается к ней. Из таких мелочей и состоит жизнь. Вряд ли все глобальные, огромные, головокружительные мечты могли бы сбыться, не поддерживай их ежедневно, такие маленькие, но важные. Теперь решайте сами, выполнила я задание или нет. Мне можно идти, шеф?

Аврелий посмотрел на меня, на неё, и так по кругу. Лия скалила очаровательные зубки и трепетала крылышками. Я тоже не могла сдержать улыбки. Наконец Аврелий махнул рукой:

– Ладно. Свободна.

Лия встала, поправила на поясе расшифровыватель и уже направилась к выходу, когда ангел окликнул её:

– Лия, постой. Как вернешься в офис, зайди к шефу… тьфу ты, к Христиану Сергеевичу. Скажи, я к концу месяца представляю тебя к премии второй… нет, пока третьей ступени. Там посмотрим. На сегодня работу заканчивай, завтра даю тебе выходной. Только Пафнутия предупреди.

– Благодарю вас, – обезоруживающе улыбнулась фея.

– И ещё.

– Да?

– Сегодняшнее задание в недельный отчёт не включай. Поняла?

– Поняла, Аврелий Рафаилович.

Стрельнув глазками, она исчезла.

Мы с минуту молчали и смотрели на тающее облако звёздной пыли, которое осталось от феи.

– Круто, – сказала я. – Чётко.

– Что там за расшифровка?

Мы склонились над листом с желанием. Под изящным почерком Мечты уверенно было выведено фиолетовыми чернилами: «Я хочу, чтобы меня выслушали».

Я обессиленно уронила голову на руки. Посидела так немного. Мой напарник выглядел тоже не то чтобы очень – он долго пробыл в мире людей.

– Аврелий, ты как хочешь, но я сегодня всё. У меня куча дел дома.

– Да, я тоже уже никакой. Ты иди, я отчитаюсь за нас обоих.

– Спасибо.

– Завтра в кафе в то же время?

– Замётано.

Но назавтра до кафе мы не добрались.

Этот город пропитан тобой насквозь. Если ты вдруг исчезнешь, от него останется только скелет с глазницами площадей и торчащими рёбрами труб. Он будет существовать ещё некоторое время, не зная, что умер, а потом обрушится к моим ногам грудой истлевающего хлама. Ты живёшь в каждом кирпичном закоулке, в каждом заколоченном киоске, в беседках под взбитым снегом.

Я слишком люблю этот город, чтобы не полюбить тебя.

Ты покинул его внезапно, без предупреждения, но я узнала об этом сразу, как только увидела, что город мёртв. Он продолжал исправно функционировать, как заводной механизм, просыпался по утрам, звенел велосипедными сигналами и завывал саксофонами. Большинство людей даже не заметили, что города больше нет. Но только не я. Я бродила по заросшим репейником лестницам и смотрела на исчезнувшие граффити, искала следы там, где они всегда были, – и не находила. Я заглядывала в окна. Ты даже не представляешь, сколько окон опустело без тебя, хоть в них и горел свет, и странные существа, нечто среднее между призраками и роботами, продолжали отсчитывать секунды до своей смерти. Перед тем как уехать, ты прошёл по сумеречным улицам, снял душу города, как тонкий целлофан, с парапетов, с балконов, вытянул из трещин асфальта, смял в хрустящий комок и положил в карман, чтобы увезти с собой.

Я специально узнала, на какой поезд ты сел, и взяла билет в противоположную сторону в один конец. Ночью вышла на маленькой станции, состоящей из трёх бетонных блоков и старого-престарого путейщика. За рельсами лежало поле развалин и высыхающих костей. Я двинулась прямо через него, не дожидаясь утра, и начала строить новый город, в котором ничто и никогда не будет напоминать о тебе. Я заполнила его собственной душой, влила кровь в сосуды магистралей, вычистила зубья домов, укрепила фонарные корни, стала расчёсывать деревья в парках и заплетать им косы. Перед сном я забиралась на крыши и сочиняла под гитару колыбельные, а витрины украсились праздничным сиянием моих счастливых глаз.

Однажды ты явился в мой город. Бесцельно, так, проездом, похрустывая чем-то в кармане. И без видимых причин задержался дольше, чем рассчитывал. Я вижу, ты ходишь по его улицам, тебя околдовывает свет прожекторов на стадионах, ты готов часами напролёт дышать моросью на бульварах, ты мечешься, словно голодный пёс, не соображающий, откуда доносится запах пищи. Вечерами я поднимаюсь на любимую черепичную крышу, не самую высокую в городе, но самую уютную, настраиваю гитару и играю.

Я знаю, ты где-то неподалёку, пытаешься заснуть в дешёвой гостинице, пьёшь кофе в круглосуточном кафе, тратишь последние сбережения на безделушки в уличных лотках. И не можешь понять, отчего тебя не отпускает этот город, который ещё недавно нельзя было найти ни на одной карте.

Ты просто слишком любишь меня, чтобы не полюбить его.

За несколько станций отсюда медленно превращается в руины тот, у кого ты забрал душу и от кого в панике сбежала я. Ты думаешь о нём на фанерной кровати хостела, я тоскую о нём, когда сметаю листву с тротуара носками ботинок. Я шепчу одно слово, надеясь, что его тебе принесёт на крылышках мохнатый воробей, ты чертишь это слово на пене остывшего капучино, и мы слышим друг друга, хоть ещё ни разу не встречались в моём городе.

«Вернёмся?..»

Второе желание. Призрак Лета

Уже затемно я почти бегом возвращалась домой. Загулялась допоздна – выскочила в магазин, а ноги сами понесли меня по изнанке города. Здесь из-под остатков снега проступал прошлогодний мусор, всюду торчали обломки сухой полыни, чернели надписи на обшарпанных бетонных стенах. Рядом пробивалась первая зелёная трава, светили лучи заходящего солнца, и в них грелись бродячие, заляпанные грязью коты.

К вечеру сильно похолодало, последние лучи солнца скрылись за тучами. Ожидался дождь, но с неба начал сыпать апрельский снег – сухой, колючий, сам толком не понимающий, кто он такой. Я начала спускаться в подземный переход и вдруг услышала звуки флейты.

Переход был освещён слабо, все ларьки уже давно закрылись, с потолка капала вода. В самом конце, у другого выхода, играл уличный музыкант в чёрной широкополой шляпе.

Я остановилась и достала из сумки копию бланка со вторым заданием. Прочла и снова посмотрела на музыканта. Возможно, ошибалась, но лучше потерять немного времени, чем упустить шанс. Я полезла в сумку и откопала между косметичкой и смартфоном старый, перемотанный скотчем мобильник с разбитым экраном. Набрала номер. Прождала с десяток гудков. Сбросила, набрала ещё раз. Послышался характерный щелчок приёма вызова.

– Прилетай, срочно, – велела я, не дожидаясь ответа.

– Тина, вот ты сейчас вообще не вовремя, – недовольным тоном отозвался Аврелий.

– Не поверишь, мне вот это вот всё, в принципе, не вовремя. Кажется, я нашла проводника.

– Давай завтра, а?

Я оглянулась на вход с улицы. Снег сыпал всё сильнее, превращался в отчаянный весенний снегопад.

– Боюсь, если не сегодня, мы можем прождать ещё полгода, и то не факт.

Каждую зиму с первым снегом в этом подземном переходе начинает играть флейтист. Он исполняет самую разную музыку: то популярные песенки-однодневки, то классические вальсы, то древние индейские мотивы. За ним невозможно уследить, иногда он приходит в час пик, чем составляет серьёзную конкуренцию другим музыкантам, а порой появляется в шесть утра, исполняет печальный сонет для свежих снежинок и исчезает, не дождавшись даже мелкой монетки в шляпе. Никто не знает его имени, многие рассказывают о нём, но мало кто видел. Говорят, если пройти по переходу под музыку его флейты, можно оказаться не на другой стороне улицы, а в другом мире. Иногда он просто стоит, прислонившись к кафельной стене, крутит в руках флейту и молчит, смотрит на вас и ждёт, когда вы уйдёте, и уже сверху вы слышите первые ноты.

Она проходит по подземному переходу два раза в день: на работу и с работы. Каждый раз замедляет шаг, останавливается, разматывает серый шарф и слушает уличных музыкантов, бросает деньги в футляры из-под аккордеонов и гитар. Каждый раз она ждёт, что однажды, спускаясь вниз, услышит озорной мадригал, исполняемый на старой флейте, но пока переход ведёт только к привычной автобусной остановке.

Позавчера поздно вечером я бежала домой через переход. Он стоял там, насвистывал себе под нос. Заметив меня, он, как всегда, поднёс флейту к губам, а я, как всегда, на бегу отрицательно помотала головой. Мы хорошо знали друг друга, хоть ни разу не перебросились и словом. Уже взбегая по лестнице вверх, я всё ещё чувствовала, как он провожает меня взглядом, но точно знала – он не станет играть до тех пор, пока я не попрошу.

Автобуса не было долго. Я видела, как она вышла из перехода, пряча замёрзший нос и слёзы в сером шарфе. Жаль, что я не могу поменяться с ней местами.

При желании ангелу нужно не больше нескольких секунд, чтобы добраться до любой точки мира. Мне пришлось ждать добрых минут пятнадцать. Всё это время я поглядывала на флейтиста и надеялась, что он не уйдёт. Апрель – это месяц, когда истончаются проходы между мирами. Изучив бланк, я поняла, что запрос на исполнение желания пришёл не из этого мира. Неудивительно, ведь наша Мечта всегда брала самые сложные задания. Это был зов из мира призраков, мира «по ту сторону». Чтобы попасть в такой мир, требовался проводник. Мне пришлось внимательно присматриваться к прохожим, к людям вокруг, поскольку каждый мог оказаться проводником. Главное было довериться опыту и интуиции и не упустить момент.

Наконец послышались шаги – кто-то спускался по лестнице. Вскоре показался Аврелий, злой и основательно припорошенный снегом. Через его руку был перекинут чёрный плащ в красных и оранжевых разводах, как будто украденный из будуара эстрадной звезды.

– Где тебя носит, черти б тебя задрали? – Я тоже пребывала не в самом радужном расположении духа.

– Не твоё дело. Выкладывай.

Я быстро объяснила ему про флейтиста – проводника в другой мир, который играет только во время снега. Если мы упустим последний апрельский снегопад, то нужно или ждать следующей зимы, или искать другого проводника, а я знала, что такой шанс выпадал нечасто. Я снова покопалась в своей сумке, наскребла горсть мелочи и вдруг вспомнила.

– Аврелий, запусти мне петлю.

– Что?

– Временную петлю. Запусти. Пожалуйста. Я уже час как обещала дома быть, меня дочь с бабушкой заждались. Пару часов нам хватит, как думаешь? Если не уложимся, потом добавишь.

Я протянула ангелу телефон. Он что-то похимичил в настройках часов и вернул его обратно.

Почти сутки в таком режиме не пошли мне на пользу. Проживать своё время в мире людей и бонусом дополнительное в других мирах сложно. Никто меня от обычных обязанностей не освобождал, время на сон и еду не добавлял. Я решила по возможности не брать лишние временные петли, искать свободные часы, но сейчас этот вариант не подходил. Было очень поздно, а насколько затянется поход на иную сторону, я не взялась бы предугадывать. А потому морально приготовилась ко второй бессонной ночи.

Мы приблизились к флейтисту. Я бросила монетку в его шляпу. Он отнял флейту от губ и обратил внимание на нас – глаза у него были цвета грязного талого снега, лицо худое. Безмолвный обмен взглядами, и из шляпы мне под ноги сама собой вылетела другая монетка, какую не примут ни в одном магазине. Я подобрала её и подкинула вверх, как будто собиралась принять решение. По ступеням, которые вели на поверхность, начал спускаться лёгкий туман, стихли звуки города.

Флейтист заиграл снова. Мы с Аврелием переглянулись, кивнули друг другу и двинулись наверх.

Когда я входила в подземный переход, уже стемнело, но теперь нас встретил яркий холодный свет. Ангелу тоже было не по себе, хоть он и старался этого не показывать. Мир призраков жил по своим законам, в этой реальности властью не обладали ни люди, ни ангелы. Это нечто забытое, но неуспокоенное, тени прошлого и замершие мгновения.

Мы вышли на поверхность, и за спиной затихли звуки флейты. Я оглянулась – вход в подземный переход исчез. Мы стояли на берегу реки, ещё скованной тонким льдом, но уже готовой к пробуждению. Вдоль берега тянулась полынья. Через реку пролегал мост, заметённый снежной порошей. Я вытащила из сумки бланк с заданием и перечитала.

«Хоть на один день в году невидимая хочет стать видимой там, где время течёт иначе».

На один день в году…

– Перейдём мост? – предложил Аврелий.

– Давай.

Судя по виду, по этому мосту если проедет одна машина в день, и то хорошо. Воздух был свежим, но чужеродным, я никак не могла им надышаться. Наши следы оставались на тонком слое снега, но когда я смотрела назад, они тут же исчезали. Дул обманчиво лёгкий, но промозглый ветер, и я плотнее запахнула тонкую куртку.

Аврелий заметил это и протянул мне свой плащ.

– Держи. Он тёплый.

– Точно? – с подозрением спросила я.

– Конечно. Контрабанда!

Я взяла плащ и закуталась в него. Внешний вид меня не интересовал, но сразу стало теплее, ткань сама по себе оказалась горячей.

Мы ступили на остров. Вперёд убегала разбитая асфальтированная дорога, укрытая порошей. Редкими клочками на острове росли кусты тальника, из-под грязного слежавшегося снега торчала прошлогодняя трава. Над землей висело туманное марево. Смутными очертаниями виднелись опоры линии электропередач с оборванными проводами. Вокруг царила тишина, только где-то далеко выла собака.

– Кому здесь может понадобиться исполнение желания? – вздохнула я, плотнее кутаясь в плащ.

– Кому-то, кто отчаялся ждать, – отозвался Аврелий.

Мы пошли вперёд, осматриваясь по сторонам, стараясь найти хоть какую-то зацепку. Чем сильнее мы удалялись, чем больше мост терялся в тумане, тем неуютнее здесь становилось. Я ежеминутно оглядывалась, и когда мост исчез совсем, когда осталось только бескрайнее снежное поле с неживыми сонными растениями, почувствовала, что меня вот-вот накроет паника. Я почти задыхалась от этого воздуха.

– Тина, – окликнул Аврелий.

Я резко вскинулась на его голос. Ангел указывал на едва заметную тропу, которая уходила вбок от дороги. На ней угадывались следы человеческих босых ног.

Я кивнула. Мы направились вперёд по тропе. Через некоторое время, миновав тальниковые заросли, оказались на большой поляне, окружённой низкорослыми деревьями. В небе светило бледное солнце. В центре поляны я увидела старое кострище диаметром не меньше десяти шагов. Приблизилась, опустилась на колени, тронула холодную смерзшуюся золу. Аврелий, прищурившись, смотрел на другую сторону кострища.

– Покажись, – позвал он кого-то. – Не бойся, мы пришли по твоей просьбе.

Я проследила за направлением его взгляда. В первый миг ничего не поняла, а потом заметила, как легонько задрожал воздух, замерцал, принял человеческие очертания.

С наступлением зимы её то и дело видят в разных концах города. Она стоит на остановках или гуляет по бульварам в лёгком платье под истёртым пуховиком, в шарфе и шапке грубой вязки, босиком даже в сильнейшие морозы. Романтики утверждают, что на месте её следов распускаются подснежники. Если попробовать к ней обратиться, она смущённо улыбнётся и опустит глаза или же просто уйдёт, не ответив. На вид она молода, но меж бровей у неё вечная складка, а на волосах следы многократной окраски. Горожане меж собой называют её Призрак Лета.

Она живёт в городе очень-очень давно. Уже несколько поколений рассказывают друг другу о Призраке Лета, но толком никто ничего о ней не знает. Одни говорят, что много лет назад она разбилась на машине, другие – что покончила с собой, третьи считают, что всё это полная ерунда и она обычная живая женщина, только со странностями. Но каждый замечал, что если к ней начать хорошенько приглядываться, то черты как будто размываются, и никто не может как следует описать её внешность.

Напротив города, посреди реки, есть остров, к которому ведёт мост. Десятки лет назад остров был необитаемым и заросшим, а в его центре располагалось капище. Люди устраивали здесь праздники в честь языческих богов, прыгали через костры, встречали рассветы и восхваляли предков, чего никто не делает уже много лет. Сейчас на острове торговые центры, жилые районы, замороженные стройки и пустыри.

На месте одного крупного пустыря никогда ничего не возводят, он считается дурным. Фундамент первого же дома размыло в самом начале строительства, работники уволились безо всяких объективных причин. Изредка возникающие стихийные рынки не приносят прибыли, а ночами псы воют так, что находиться рядом невозможно. Именно здесь давным-давно разжигали священный костёр.

Призрак Лета часто появляется здесь и что-то ищет. Бороздит ногтями и перерывает голыми руками землю, перетирает в пальцах бетонную крошку, как будто хочет докопаться до скрытых слоями земли и мусора углей языческого костра. Местные жители уже привыкли к странной девушке, добросердечные бабушки даже оставляют ей тёплые носки и еду. Подношения исчезают, но нельзя уследить, действительно ли их забирает призрак.

Немногие люди, которые верят в старые сказки, тайно приходят на это место в день зимнего солнцестояния. Они жгут костры, чтобы согреть Призрака Лета, водят хороводы, как в старые времена, танцуют с горящими факелами и поют, чтобы развеселить её. Языческие праздники не одобряет общество, а их участников причисляют к сектантам. Но ничто не останавливает людей, чьи сердца согреты верой. Считается, что если Призрак останется довольна, то грядущее лето будет хорошим, тёплым, а зима быстро пройдёт. По окончании праздника люди ищут подснежники там, где она стояла. Удачливые, кому посчастливилось найти цветы, хранят их до следующей зимы у самого сердца.

Когда время уже летит к середине ночи, и лишь самые стойкие остаются у костров, на пустыре появляется мужчина средних лет в старой куртке и брюках защитного цвета. Он приходит каждый год, много лет подряд, но возраст никак не отражается на нём, словно время для него остановилось. Празднующие точно знают, что он явится, хотя в иное время он не имеет с ними никаких дел. Он не водит хороводы, не принимает участия в веселье, садится поодаль от огня и смотрит в землю. Его всегда очень ждут, хоть и не подают вида, потому что с его появлением Призрак Лета оживляется, на щеках её разгорается румянец, и она отчаянно старается привлечь к себе внимание незнакомца. Это замечают все, кроме него. Мужчина что-то чувствует, вздрагивает, оглядывается по сторонам, но отчего-то не в силах заметить девушку.

Она тянет к нему руки и не может приблизиться: невидимая, но непробиваемая стена разделяет их, со щёк её срываются слёзы и превращаются в льдинки, которые не тают в огне. Празднество тогда вспыхивает с утроенной силой, пламя летит в небеса, и искры смешиваются со звёздами.

Но ещё ни разу пламени солнцестояния не удалось растопить ледяную преграду. Под утро мужчина незаметно уходит, так ни с кем и не заговорив, призрак девушки исчезает, смешавшись с дымом гаснущих костров, а люди будут ещё год ждать следующего праздника, запрет на который не имеет для них значения.

Влюблённые из двух разных миров, которые не видели друг друга, хоть на одну ночь в году оказывались рядом, там, где горит огонь. Но и его сил не хватало, чтобы соединить их. Если создать пламя такой мощи, чтобы оно сумело осветить все миры, у них появится возможность увидеть друг друга.

Соблюдайте дистанцию – так нам всегда говорили. Не пересекайте границы, не смешивайте миры, иначе всё погрузится в хаос – это закон, это в нашей крови, мы это впитали, выучили, эти слова отлетают от зубов каждого ангела и каждого творца. Но кому, как не Мечте, брать на себя невыполнимые задания и давать надежду тем, кто её уже потерял.

– Нам нужно попасть в день зимнего солнцестояния, – сказала я.

– Тогда нужна ещё одна временная петля, – отозвался Аврелий.

– Ты справишься? – с тревогой поинтересовалась я.

– Постараюсь. Главное не промахнуться. Давай телефон.

– Хорошо. Запомни: твоё дело – держать петлю, – произнесла я решительно. – Всё остальное я сделаю сама.

Ангел кивнул, ни словом не возразив. Он сейчас был сосредоточен на том, чтобы мы на необходимое время остались здесь. Аврелий запустил временную петлю в настройках телефона для меня, пощёлкал кнопками на своей рации. Я обошла кострище кругом. Потом второй раз, третий…

И время шагнуло вперёд.

Меня затошнило. Прогулки по разным мирам и временам и так задача не из лёгких, а когда одновременно сменялось несколько уровней, становилось совсем плохо. Следовало действовать как можно быстрее.

Я оказалась в центре праздника зимнего солнцестояния. Люди водили хоровод. Огонь летел в небеса. Снег на много метров вокруг был растоплен и утоптан ногами празднующих. Взлетали ленты головных уборов, чертили по воздуху факелы огненных волшебников. Феерия, ликование, счастье…

Я увидела его – мужчину, который сидел поодаль от костра и не принимал участия в веселье.

Увидела и её – призрачную девушку, которая отчаянно пыталась привлечь к себе его внимание.

Я подняла с земли ветку и бросила её в костёр. Он вспыхнул ярче, гораздо ярче, чем мог бы от такой ветки. Потому что вместе с костром горела моя душа, которую я вкладывала в творение пространства.

Костёр солнцестояния, жар, страсть. Каким должен быть огонь, чтобы соединить два мира, чтобы осветить путь влюблённым? Влюблённым, которые, возможно, только догадываются о существовании друг друга. Я отдавала этому костру всю душу. Ведь иначе и не умела. Никогда не умела наполовину. Огненный цветок возносился к самому небу, и казалось, что я горю вместе с ним, как в одной из жизней. Из пепла, из золы, из остывшего кострища возрождаю веру – силами своей души.

Из огня, из искр складывались отчаянные слова: «Заметь меня, посмотри на меня, вот я тяну к тебе руки. Я здесь, я рядом, тебе достаточно сделать шаг, один только шаг. Сквозь миры, через границу посмотри на меня, не мимо, не вскользь. Я здесь».

И пусть хотелось кричать эти слова, но я молчала и наблюдала, как разгорается огонь солнцестояния, как мужчина и женщина из разных миров тянут друг к другу руки, как творится невозможное волшебство этой ночи. Я сделала то, что была должна. Сделала всё, что могла. Сотворила пространство для исполнения их желаний. Развела костёр из собственной души. Исполнила их мечту. Я смотрела на них со стороны, и мне хотелось выть, как бродячей собаке на пустыре.

Я слишком хорошо знала, как это – когда твои мечты исполняются у других.

Развернув бланк с заданием, я достала из кармана карандаш и дрожащими пальцами, испачканными золой, написала расшифровку желания: «Я хочу, чтобы он меня заметил».

Мир поплыл перед глазами. Костёр, люди – всё исчезло. Я снова оказалась на пустыре перед остывшим пепелищем. Опустилась в замёрзшую грязь и вцепилась в землю пальцами. Выл ветер.

– Тина! – Аврелий хотел помочь мне встать, но я оттолкнула его руку.

– Я сама… Всё нормально.

Я поднялась и согнулась пополам, опираясь руками о колени. Настало время идти к мосту, а там – к выходу из этого мира. Открыть дверь…

Голова закружилась.

– Тина, ложись, – сквозь шум в голове послышался голос Аврелия.

– Да, я сейчас… минутку… пять минут…

Ощущая, как меня поддерживают руки ангела, я легла на что-то мягкое и позволила себе прикрыть глаза.

Я проснулась резко. Чувствовала себя полностью отдохнувшей и выспавшейся – кажется, что такого не было очень и очень давно. Открыла глаза. Я лежала, укрытая плащом Аврелия.

Ангел сидел рядом. Перед нами, с краю от пепелища, горел скромный, но яркий и дающий тепло костерок.

– Сколько я проспала? – спросила я осипшим со сна голосом.

– Ладно тебе, главное, что выспалась. Выспалась ведь?

– Аврелий, сколько?!

– Часов десять. Я не засекал.

– Десять… почему ты меня не разбудил, меня же дома потеряли!

Я схватила лежавшую рядом сумку и вытряхнула корпоративный телефон. Конечно же, время, которое я могла здесь провести, уже много часов как истекло. Я опять зарылась в сумку, достала свой обычный человеческий смартфон и посмотрела на часы.

Они показывали вчерашнюю дату, время двадцать два ноль четыре – как раз когда мы встретились в подземном переходе. Я на автомате полезла в настройки, решив, что это проделки сдыхающей батареи, и тут меня осенило.

– Аврелий?..

– Что? – Ангел поднялся и разбросал берцами костерок.

– Это же ты сделал, да?

– Я.

– Постой. Ты десять часов держал временную петлю только ради того, чтобы… чтобы я поспала?

– Тина, ты себя со стороны не видела. Смотреть невозможно, добить жалко. Слишком много сил ты потратила на задание, я бы не смог перевести через границу нас обоих. Сделал, что мог. Ангел я или кто, в конце-то концов?!

На кого сейчас было жалко взглянуть, так это на него: ни сил, ни ангельского обаяния, крылья, как у растерзанной вороны.

Временные петли считались довольно сложной сферой. Мне выдали небольшой лимит, чтобы я могла совмещать работу в канцелярии и обычную жизнь. Когда я запускала – точнее, мне запускали – петлю, в мире людей моё время останавливалось или, на выбор, замедлялось. Пробыв в другом мире несколько часов, я возвращалась домой в ту же минуту или, в зависимости от текущих настроек, через установленное время.

В исчезающе редких местах, например, в Кафе остановившихся часов, этот феномен сам собой разумелся. Самостоятельное создание полноценной длительной временной петли было искусством высочайшего класса. Не знаю, имелась у Аврелия какая-то личная заначка или он создал петлю с нуля, но стоило ли тратить колоссальный запас такого богатства, времени на то, чтобы я выспалась как следует? И её ведь не только запустить нужно было, ещё контролировать, держать, самому не отдыхать.

Обратно мы брели молча. Перешли реку по мосту. С неба сыпал мелкий снег.

Я подкинула монетку, открылся портал, в котором виднелись уходящие в глубину ступеньки и полная мусора урна. Я оглянулась. Снег сыпал всё сильнее, и противоположный берег постепенно терялся в снежной пелене. Аврелий уже спустился по ступеням, он не оглядывался. Костёр солнцестояния, встреча влюблённых, история с хорошим финалом, соединение миров – всё осталось по ту сторону реки. Эта история случилась не со мной. Я просто выполнила свою работу. Мне было холодно. Я потратила много сил на исполнение желания, на создание пространства для мечты.

И мне так хотелось, чтобы меня кто-нибудь заметил…

Я спустилась в подземный переход, бросила монетку в шляпу флейтиста. Портал в мир призраков закрылся, послышался шум проезжающих наверху машин. Музыкант наклонился, выгреб деньги, положил в карман, надел шляпу и снова поднёс к губам флейту.

Не переставая играть, он направился к выходу и повернул на лестницу. Снежинки летели за ним, обгоняя друг друга, ложились на плечи, на поля обтрёпанной шляпы, заключали его в мерцающую спираль, создавали искрящийся шлейф. С улицы послышались звуки первых капель дождя. Флейтист уводил с собой последний снег этого года, собирал снежинки, чтобы спрятать их где-то в другой реальности, а потом, однажды осенью, вернуться в этот подземный переход, достать из кармана старую флейту и выпустить их на волю, сплести с новой зимой. Вы привыкли думать, что снег падает исключительно с неба? Присмотритесь как-нибудь внимательнее, обязательно найдёте снежинки, которые прорастают из мостовых и трещин асфальта и летят вверх.

Звуки флейты постепенно затихли, снежинки скрылись, шум дождя усиливался. Очарование рассеялось.

– Ладно, – проговорила я, – мне пора домой. Только по поводу отчёта… эй, ты что?

Ангел вдруг споткнулся и схватился за поручень у лестницы, ведущей из подземного перехода. Остановился, его явственно пошатывало.

– Аврелий? Да что с тобой?!

Я в панике осмотрелась по сторонам. Учитывая поздний час, люди появлялись здесь редко, да и обычный человек вряд ли заметит крылья ангела, но всё равно не хотелось, чтобы нас лишний раз видели.

– Тинка, – выдал Аврелий, – я всегда хотел тебе сказать. Ты такая классная. Ты…

Мне всё стало ясно. Он чересчур много времени провёл в разных мирах и не рассчитал силы. Как человеку опасно слишком долго находиться в мире ангелов, так и ангел мог отсюда не вернуться, если не отследит своё самочувствие. Если в мире людей Аврелий держался через раз хорошо, то, похоже, с миром призраков он сталкивался нечасто, а тут ещё и на меня столько сил потратил. Я видела, что сейчас он не в состоянии самостоятельно добраться до Небесной канцелярии. Что ж, это не последняя причина, почему ангелы и люди работают в паре. Он помог мне, теперь настала моя очередь.

– О да, это был явно лишний подвиг. Давай-ка, пошли.

– Да подожди ты, – отмахнулся ангел. – Я же тебе, правда, столько всего не сказал…

– Потом скажешь. Проспишься и скажешь. Тоже мне, свалился ангел на мою голову. Как же это делается…

Я старалась сосредоточиться, одновременно поддерживать Аврелия и открывать дорогу к Вратам. Одна я это проделывала запросто, но так, чтобы тянуть за собой маловменяемого напарника, – в первый раз. Попытки с пятой удалось.

Я стукнула кольцом по Вратам, потом ещё несколько раз посильнее. Наконец они приоткрылись, и показался позёвывающий и почёсывающийся Мишка. Увидев нас, он мгновенно проснулся. Я протянула ему оба пропуска.

– Заходите давайте, устроили сквозняк! О-о-о, – понимающе протянул он, глядя на Аврелия, – ясно всё. Подождите пока, садитесь вон, я сейчас Лео вызвоню.

– Лео здесь?! Слава… всем вам.

– Да, он дежурит.

Мишка набрал номер на допотопном мобильнике.

– Леонард, дуй к Вратам. Давай-давай, помощь нужна.

Мы сели у костра, от которого остались одни красные угли. Аврелий всё порывался меня обнять и поведать, какая я чудесная.

– Куда это вас так занесло? – поинтересовался Мишка, подкидывая дров.

– Да так… по работе, – ответила я, уворачиваясь от желающего пообщаться напарника. – Силы не рассчитал, вот и эффект.

– Ему что-то сегодня вообще не сильно везло, – брякнул Мишка.

– То есть?

У Мишки покраснели кончики ушей, и он отмолчался. Но тут из мрака материализовался Лео и мгновенно оценил обстановку.

– Тинка, ты молодец в любом случае. Мишка, тебе спасибо, с нас причитается. Хорошо, что вернуться успел. Не спалили вас?

– Нет. – Уши юного ангела покраснели уже целиком.

Я подняла брови, но расспрашивать не стала.

– Вот и славно. Тина, что произошло, в двух словах?

Я нерешительно покосилась на Мишку. Лео сходу понял меня и сказал:

– Не парься, говори. Михаил свой, можешь доверять, как мне.

– Да ничего особенного. Он создал временную петлю. На десять часов. После выполнения задания. В мире призраков.

Оба ангела присвистнули и переглянулись.

– Чего вас туда понесло? – удивился Лео.

– Петлю-то зачем в таком месте? – поинтересовался Мишка.

– Давайте, он очухается и сам вам подробнее расскажет, что и зачем. Задание было сложным, мне после него стало плохо, я не могла оттуда выбраться, сил не хватало. Аврелий дал мне отдохнуть.

Говоря это, я посмотрела на Леонарда. На его лице отразилось неожиданное торжество и удовлетворённость. На секунду, не больше, но я-то его знала не первую жизнь, от меня ему что-то скрыть было сложнее, чем от других. Я решила запомнить этот момент и подумать чуть позже, тем более Аврелий снова завёл своё:

– Тинка, ты, честное слово, лучше всех. Лео, скажи?

– Так, всё, с меня хватит. – Я оттолкнула ангела и встала. Сбросила с себя контрабандный плащ и кинула рядом с костром. – Лео, когда он придёт в себя, скажи, пусть позвонит по поводу отчёта. Я не знаю, что там писать, нам шеф головы оторвёт за мир призраков. Мишка, спасибо.

Я протянула Михаилу пропуск. Он поднял шлагбаум и отсалютовал мне рукой. Я вышла, но не удержалась и оглянулась.

Разгоревшийся костёр освещал резные Врата, ржавый шлагбаум. Под древним засохшим деревом, которое шло на дрова, валялся огненный меч, к стволу была бережно прислонена гитара. Румяный от костра, молодости и перманентного смущения Мишка в бандане с черепами, косухе и с кучей металлолома в ушах и на шее опускал шлагбаум. Аврелий, всё ещё похожий на растерзанную ворону, сидел на земле у костра, схватившись за голову, – не поймёшь, то ли его сейчас стошнит, то ли он уснёт. Леонард прикуривал от головёшки сигарету, языки пламени отражались в его жёлтых очках. Он посмотрел на меня поверх очков и подмигнул. Я вздохнула и, делать нечего, подмигнула в ответ.

Сколько раз я давала себе зарок больше не иметь никаких дел с ангелами? Ведь себе дороже, особенно после некоторых событий. Но куда вот от них денешься? Я же их так любила.

Третье желание. Приходите вовремя

На несколько дней установилось затишье, чему я даже радовалась, дел накопилось невпроворот. Но наконец, когда я покупала в художественном магазине новые кисти, запищал телефон.

– Тина? – послышался сквозь помехи голос Аврелия. – Ты как там?

– Я-то нормально. А ты как? – расплачиваясь за покупку, я с третьего раза набрала правильный пин-код.

– Живой вроде. Тут шеф, похоже, решил нам очную ставку устроить.

– По поводу?

– По поводу работы. Слушай и запоминай: я сказал, что мы уже неделю героически сидим в кафе и опрашиваем каждого встречного и поперечного, не встречал ли он где Мечту. Сказал, всех не вспомню, список у Тины.

– Аврелий, я тебя убью! – процедила я, прижимая телефон ухом к плечу и убирая кисти в сумку.

– Я запомню. Лео обещал помочь, вы накидайте с ним общий план, и передай, как будто от себя лично. Я потом по нему шефу зубы заговорю. Твоё дело – стоять и поддакивать. Поняла?

– Поняла, – прошипела я сквозь зубы.

Но с Лео пересечься мы не успели. Аврелий позвонил снова.

– Тина, вечером встречаемся по третьему заданию. Откладывать нельзя.

Мы пересеклись на разбитой набережной, где никогда не кончается ремонт. Аврелий разглядывал разрисованные граффити бетонные плиты. Наступали сумерки. Строительная техника уже закончила работу, только брошенный экскаватор криво стоял рядом с кучей щебня. Ветер гонял мусор и песок. В столь позднее время здесь уже никого не было, даже хозяева с собаками не гуляли. На тёмно-сером небе зажигались первые звёзды, отражаясь в водах недавно освобождённой ото льда реки.

Третье задание, третье желание пришло с границы мира живых и мира мёртвых. Оно походило на крик о помощи, едва слышный голос, обрывающийся на половине слова. Я ничего не могла прочесть на бланке: когда смотрела на бумагу, строки расплывались перед глазами, их заволакивало серым туманом и пеплом. Аврелий был непривычно сосредоточен, создавалось впечатление, что он сейчас где-то далеко от меня, от этого мира. Мне несколько раз доводилось видеть его таким, и некоторые случаи я предпочла бы забыть. Но такое не забывается, даже принудительное стирание памяти не поможет. Он находился в шаге от меня и одновременно далеко, и я внезапно уловила странное тепло, непривычную энергию, исходящую от ангела, от его груди. Ощущение оказалось настолько мощным, что я невольно протянула руку, чтобы коснуться, почувствовать эту странную силу. Но Аврелий посмотрел на меня, и я очнулась, неловко остановила руку и заправила свои волосы за ухо, чтобы не выглядеть совсем уж глупо. По взгляду Аврелия я догадалась, что он понял, в чём дело. Но есть вещи, о которых не принято говорить вслух.

– Смотри. – Ангел указал на бланк, и я послушно посмотрела, но всё равно не смогла различить ни слова. – На желание с границы миров, которое сформулировали два года назад, откликнулся кто-то из мира живых. Похоже, на то и был расчёт. Его невозможно исполнить, пока не откликнется вторая сторона. Сейчас пойдём к входу в мир мёртвых.

Он произнёс это всё таким обыденным тоном, словно речь шла о походе в магазин. Я вспомнила, каково пришлось нам обоим после путешествия в мир призраков. Но что поделать, связалась с ангелами – забудь о безопасности. Я достала из рюкзака термос с кофе и плитку чёрного шоколада, чтобы подкрепить силы. А потом честно призналась:

– Аврелий, я боюсь. Я всё понимаю, но мир мёртвых – это уже немного перебор.

– Я ведь с тобой. – Глаза ангела сверкали таким азартом, что я не нашлась с ответом. – Какие у нас варианты? Если забьём на это желание, тогда точно провалим задание, а ведь столько сил уже потратили.

– И шеф нам гарантированно оторвёт головы, – обречённо добавила я, откусывая шоколад. – А если выполним, то это ещё надвое сказано.

– Тогда не будем терять время. – Аврелий выплеснул из крышки термоса остатки кофе и вернул её мне. – Возьми меня за руку.

Я послушалась. Ладонь ангела горела, будто охваченная огнём, и я вцепилась в неё, как в спасательный круг. Он сделал несколько шагов, уверенно увлекая меня за собой. Реальность исчезла и возникла снова.

Та же самая набережная, только ещё больше разбитая, и уже никакой техники. Глубокая ночь. На небе багровым кругом горела луна и окрашивала облака в такой же кровавый, тёмно-багровый цвет. На камнях у самой реки сидела девушка в тёплой куртке, вязаной шапке и шарфе. Сидела и смотрела на реку. Она была похожа на призрака: кожа бледная, почти прозрачная. В нескольких десятках метров от неё через реку был перекинут мост – тонкий, невесомый на вид, уводящий далеко, дальше другого берега. За грань. Девушка упрямо смотрела на реку и не желала замечать этот мост, хотя он манил и звал её. Уже два года, как ей следовало пройти по нему. Два года, как холодный меч ангела смерти отсёк её душу от земного тела. Но она чего-то ждала, ждала и ждала, невероятным усилием удерживая себя здесь, на границе миров.

Я смотрела на этот мост, уводящий в мир-за-гранью, и мне казалось, что вдали мерцает свет костров, эхом над рекой разносятся голоса людей и лай собак. Да, наверное, у меня чересчур разыгралась фантазия, но почему-то возникло непреодолимое желание попасть туда. Унестись прочь из этого мира, к спокойствию, к чему-то настоящему, о чём тоскует каждая душа, которая живёт в мире людей. И как же истосковалась по этому миру моя древняя измученная душа, прожившая здесь слишком долго… Как же захотелось коснуться этой грани хоть на миг. Кажется, я даже сделала шаг вперёд.

Зов из-за грани, полный тоски, ведёт каждого из нас. Кто-то улавливает его отчётливее, кто-то тише, но нет ни одного человека, которому бы хоть на миг не послышался этот зов.

Аврелий крепко обнял меня крылом за плечи, останавливая. Он как никто понимал, что я сейчас испытываю. И я не сомневалась, что ангел не даст мне натворить глупостей, отвернулась и закрыла глаза, глубоко вдыхая свежий воздух, успокаивая сердце. Я осознавала, что не нужно торопиться. Аврелий понимал тоску, которая манит туда людей, и знал, как действовать. Сколько он сам простоял на этой грани, бесконечно открывая коридор перехода для немногих, кому позволено миновать бюрократию? Отводя тех, кто рвался в мир-за-гранью по глупости и слабости. Закрывая переход для тех, кому суждены века очищения и служения в раю или в аду. Аврелий провел неисчислимое время на грани, зная, что ему туда вход навсегда закрыт. Не для ангелов – для людей предназначалась эта обитель и колыбель, из которой вышли все люди. Ангелы – лишь духи на службе у этого мира, и им было недоступно многое, чем обладали люди.

Наконец я взяла себя в руки и отстранилась от Аврелия.

Мы спустились к воде и почти вплотную приблизились к девушке. Она оглянулась, но не удивилась и не испугалась. Эта девушка ждала нас упрямо, долго, не теряя надежды. Её глаза давно потеряли цвет, который имели при жизни, зрачок и радужка слились в одно и теперь напоминали обсидиановые зеркала. Нечто подобное я видела недавно, но не могла вспомнить, у кого именно.

Я впервые встретила человека, который стоял на грани. Судя по записи, девушка была мертва уже два года. Перед смертью она успела произнести последнее желание, и оно огненными строками легло на бланк заказа, направленного в отдел исполнения желаний. Там его взяла в работу Мечта, поскольку рядовой ангел-исполнитель не справился бы с таким сложным заданием.

Желание, как и многие другие, требовало ответа от второй стороны. На это закладывалось ровно два года. Похоже, именно столько времени сумела отвоевать Мечта. Срок истекал через два часа. И сейчас на бланке проявилось желание второй стороны.

– Тина, ты остаёшься здесь, – непререкаемым тоном заявил Аврелий. – Это моя работа. Держи пространство для мечты. Делать ничего не нужно, просто будь. Мне нужно будет вернуться тем же путём и не промахнуться пространством, поэтому не двигайся с места.

Я кивнула. Аврелий шагнул в никуда и исчез. Я осталась здесь, живая, в шаге от мира мёртвых, на грани, рядом с той, кто столько времени провела здесь в одиночестве, чтобы дождаться.

Мир-за-гранью – далёкое место, куда уходят люди после смерти, когда закончена бюрократическая волокита. Сначала души попадают в соответствующее подразделение Небесной канцелярии, где им назначается отработка по их мирским делам. Душе определяют срок и вид работ. Например, тысячу лет протирать книги на полках Всемирной библиотеки. Или играть на арфе, или вариться в котле, или подметать вечно падающие листья. По прошествии отведённого срока душа получает печать «отработано» и уходит в мир-за-гранью, куда нет хода ангелам, только людям. Душа за это время очищается и становится такой, как в самом начале, – светлой, яркой и незамутнённой. Были и такие, кто отправлялся в мир-за-гранью напрямую, если считалось, что они уже отработали своё в земной жизни.

О мире-за-гранью все, даже старшие ангелы, знали только обрывки легенд. Говорили, там живут седые старухи с пауками в волосах и вечно горят костры, у которых матери кормят грудью нерождённых детей. К миру-за-гранью ведёт множество мостов, но никогда не знаешь, какой из них настоящий. Там кометы падают на землю и обращаются кострами, мужчины мастерят луки и охотятся на небесных оленей, и живущие разом во всех мирах коты шныряют туда-сюда и ловят мышей и звёзды. Там бегают и смеются дети, там пахнет горькой черёмухой и дымом, и там все всегда счастливы. Когда душа является туда, она долго-предолго отдыхает, пока не наберётся достаточно сил, чтобы продолжить своё путешествие дальше, в новые рождения, в новые миры. И этот круг вечен.

Аврелий стоял перед запертой дверью, которая ему, как и любому ангелу, не была преградой. Он немного помедлил, хоть отлично понимал, что этого делать нельзя, и сквозь реальности шагнул в квартиру, потом в нужную комнату.

Эта комната мало чем отличалась от тысяч подобных, в которых ему довелось работать: тяжёлые шторы на окнах, смятое постельное бельё на кровати, а главное – запах, который ни с чем не спутать. Запах близкой смерти. Тёплый свет настенной лампы подчёркивал тёмно-бордовый цвет штор. Наверное, из окна можно было увидеть отблеск багровой луны, той, которая поднималась над рекой не так уж далеко отсюда.

Аврелий приблизился к постели и взглянул на умирающего. Глаза старика затягивала предсмертная пелена, из груди вырывалось хриплое дыхание. Рядом со стариком на стуле сидела пожилая женщина, у окна стояла женщина помоложе, наверняка дочь. Ангел осмотрелся. Случай был рядовой, проще некуда, естественная смерть. Оставалось несколько часов. Скорее всего, вот-вот появится стажёр. Если молодому хватит мозгов – а Аврелий очень надеялся, что хватит, – он спокойно слиняет и отчитается за выполненную работу.

Аврелий неосознанным жестом тронул пояс, но потом спохватился и отвёл руку. От привычки постоянно поправлять и проверять меч оказалось не так-то просто избавиться.

Он знал, что может увести за собой. Ему не требовался меч, часы или другие атрибуты. Достаточно было позвать за собой. В этом заключалось его призвание, его искра – уводить в мир-за-гранью.

Аврелий протянул ладонь через слои реальности. Спокойно, твёрдо, уверенно. Время замедлилось. Мутные глаза старика прояснились.

Умирающий увидел перед собой ангела. Ничего в нём не изобличало ангела смерти – обычная одежда, обычная, хоть и с флёром неземного, внешность. Крылья и те совсем затерялись в багровом полумраке комнаты. Ангел надел зелёные солнцезащитные очки и несколько секунд смотрел на старика через них. Потом снял и сказал:

– У тебя ещё три часа.

– Почему ты пришёл так рано? – выдохнул старик.

– Через два часа истекает время, отпущенное твоей любимой на границе миров. Я могу забрать тебя раньше и отвести к ней. Взамен ты отдашь час своей жизни. Или можешь дотянуть свои часы до конца, но вы уже не встретитесь. Выбирай.

Старик с трудом перевел взгляд на сидящую у кровати женщину.

– Ты знаешь, о ком я говорю, – беспощадно припечатал ангел. – Она загадала желание дождаться тебя любой ценой…

В его руке материализовалась жёлтая, сложенная вчетверо бумага.

– А до тебя дошло только сейчас, – закончил ангел.

– Я был молод… глуп…

– Ещё бы. Час жизни, и твоё желание будет исполнено.

– Неужели она меня ждёт… даже там? Несмотря ни на что?

– Ждёт.

Лежащий на смертном одре старый человек с внезапно помолодевшими глазами и молодой ангел с печатью безвременья на лице смотрели друг на друга. И вдруг Аврелий отступил, почти незаметно, на треть шага, а старик сделал попытку растянуть высохшие губы в ухмылке.

– Я дурак, ангел. Обыкновенный дурак. Что решит этот час, когда я потерял всё время. Надо было всего лишь прийти вовремя… Приходите вовремя…

Ангел протянул старику руку, и из тела ему навстречу поднялась сверкающая душа. Даже не понадобился меч – связь с телом разорвалась легко и быстро. Время, ставшее ничейным, горстью серебряной пыли опустилось в другую ладонь ангела.

– Привет.

Девушка быстро оборачивается на голос и откидывает волосы за спину. На её лице расцветает радость.

– Наконец-то ты пришёл!

Молодой мужчина садится рядом на бетонный парапет.

– Ты сомневалась?

Недостроенная набережная, союз бетона и камня. Тоненькая полоска песка, почти чёрная в наступающей ночи река. Противоположный берег не виден из-за темноты и дымного марева – в это время года нередки лесные пожары. Дымка висит в воздухе, и небо из-за неё приобретает багрово-потусторонний оттенок. Отсюда не видно города, не слышно его звуков. Нет ни растений, ни деревьев. Только строящиеся высотки и подъёмные краны проглядывают сквозь мглу. Только бетонные плиты и тишина, разве что слышно, как шумит река.

Она греет дыханием ладони, плотнее наматывает яркий шарф. Тепло вечеров в межсезонье обманчиво.

– Как дела? – интересуется он.

Она неопределённо пожимает плечами, мол, хорошо, и машинально произносит:

– А у тебя?

Он бросает в воду камешек, и по тёмной воде расходятся круги. С её щеки срывается слеза, расплывается пятном на сером парапете.

– Почему ты не пришёл раньше? – шепчет она.

– Что уже об этом говорить? – бормочет он. – Ведь сейчас всё хорошо…

– Да. – Вскинув голову, она встречается взглядом с восходящей над рекой огромной, алой от дыма луной. – И жизнь удалась, верно?

– Конечно, удалась, – отзывается он, глядя куда-то в сторону. – Жалеть не о чем. Как твоя семья?

– Нормально. Правда, я давно никого не видела. Но, думаю, оправились. А твоим, наверное, сейчас трудно.

– Ничего. Справятся.

Холодный ветер дует с реки, играет кучей песка, пытается сдвинуть строительный мусор. Здесь всегда ветрено. Он находит рукой её руку, совсем замёрзшую, и спрашивает:

– Сколько же ты ждала меня здесь?..

Она поворачивает голову и впервые смотрит ему в лицо. Он выдерживает взгляд, хоть это и сложно. У неё глаза – обсидиановые озёра. И у него тоже, хоть он об этом ещё не знает.

Она отвечает твёрдо, но чуть сдавленно:

– Всю жизнь. И ещё два года после, пока не умер и ты.

Несколько шагов, взмах крыльев, и мы снова вернулись в свой мир. Стояла глухая апрельская ночь, над рекой гулял пронизывающий ветер. Мы сели на землю, укрывшись от него за нагромождением строительного мусора и песка.

– Сигареты кончились, – пошарив в воздухе, бросил Аврелий.

– У меня одна осталась. Держи.

Мы молча выкурили одну сигарету на двоих. Вода у меня тоже имелась с собой в рюкзаке. А также аптечка, два скетчбука, дорожный набор красок, складной нож, запас перекуса, зубная щётка и ещё куча всего. В поле в компании ангелов с клатчем не ходят. Я ничего не спрашивала, ждала, пока Аврелий приведёт нервы в порядок. Выглядел он не лучшим образом.

– Мне пришлось самому забрать, – наконец сообщил он. – Душу деда этого.

– А где был ангел смерти? – осторожно спросила я.

– Они появляются минута в минуту, график сумасшедший. Время ещё не пришло, ему оставалась пара часов. Я забрал его раньше. Надеюсь, ты понимаешь, что об этом никому ни слова.

– Тебя же уволят за такое.

– Штрафом отделаюсь. Говорю же, график бешеный, клиент рутинный, если к нему стажёра приставили, он решит, что сам перепутал. Может, спустят на тормозах. Посмотрим.

– И это того стоило?

Я прекрасно знала, что в духе Аврелия сначала делать, а потом думать, но, на мой взгляд, этот случай переходил границу. Взять и распорядиться смертью человека, чтобы выполнить задание, – не просто нужный знак подкинуть. Это уже серьёзное вмешательство.

Аврелий обернулся ко мне: глаза сверкают, в пальцах зажат окурок.

– Он сам согласился. А она его два года прождала. Только вдумайся, два года! Не представляю, как ей это удалось, с кем она договорилась, как выбила у наших это время. В первый раз такое вижу. Её время заканчивалось. Опоздай он хоть на минуту, и всё.

Я плотнее запахнула куртку. Зубы стучали, хотя на самом деле было не так уж холодно. Отвернувшись от ангела, я уставилась на реку.

– Очень благородно с твоей стороны. С ума сойти можно.

Аврелий промолчал.

– Надо за расшифровку браться. Белла не смогла бы исполнить это желание. – Я впервые умышленно назвала Мечту по имени и заметила, как это прибило ангела, хоть он и постарался не показать. – Это не в её компетенции. Это работа для ангела смерти. Может, что-то, связанное с самоубийством?

– Нет. Так вопросы не решаются. Самоубийцы напрямую в другое подразделение идут, они бы не встретились.

– Быть может, ждать? – снова предположила я. – Чтобы у него было достаточно сил дождаться своего часа и встретиться с ней.

– К сожалению, ждать тоже не входило в её компетенцию. Всё гораздо проще.

Его голос был полон какой-то ядовитой горечи, сожаления, обиды. В одной фразе прозвучал целый коктейль эмоций.

Ангел встряхнул лист, взял ручку и написал в графе «Расшифровка»: «Быть вместе всегда».

Я проследила за ним. Встала и снова отвернулась, кутаясь в куртку. Ветер гонял мусор, и мне казалось, я чувствую запах дыма, горький и колючий, и всходит, всходит над рекой багровая луна… Во внутреннем кармане куртки я нащупала что-то твёрдое. Замёрзшими пальцами вытащила медальон, который отдала мне Белла, когда мы виделись в последний раз, вечером накануне её гибели. В который раз попробовала его открыть. Бесполезно.

– Тина, – услышала я за спиной голос Аврелия, – что случилось?

Я убрала медальон обратно. Глубоко вдохнула, выдохнула и ровным тоном ответила:

– Пошли отсюда. Исполнили желание, и хватит с нас.

Бродячие собаки завыли и залаяли на ангела.

Сумерки апреля

В апрельских сумерках заключена особая магия. Это время, которое никак нельзя упустить.

Представьте.

Пригородная трасса. Запах асфальта, мокрого от только что прошедшего дождя. Дорога и лужи на ней блестят в свете фар редко проезжающих машин. Все, кому надо в другой город, или уже уехали, или решили подождать до утра. Ветер по обочинам шелестит в сухом прошлогоднем бурьяне и голых деревьях, гоняет неизбежный мусор и песок, огибает редкие холмики грязного слежавшегося снега. Представьте зарево города, до которого вроде и рукой подать, но сейчас он кажется очень далёким и нереальным. Над ним небо ещё светлое, но уже зажигаются первые звёзды, звёзды-невидимки, теряющиеся в городских огнях. А если посмотреть в другую сторону, куда убегает ночная дорога с потрескавшимися полустёртыми полосами разметки, вы увидите совсем тёмное, уже ночное небо, и на нём поднимающуюся прямо из дороги, из последождевого тумана луну… нет, месяц. Тонкий, лежащий на боку молодой месяц над чёрными силуэтами деревьев и дорожных знаков. У него ещё не хватает сил, чтобы осветить землю, и он уступает первенство редким фарам и ещё более редким фонарям. В воздухе марево и прохлада на контрасте с дневным обманчивым теплом. Это апрель – месяц иллюзий, месяц невозможного, месяц соприкосновения миров, грустный и озорной, игривый и неприступный. Месяц, который пролетает мгновенно и не забывается никогда.

Взгляните.

По мокрой дороге, навстречу летящим, словно в замедленной съёмке, машинам идут двое. Он издали похож на студента-неформала: в чёрной одежде, рабочих берцах, с собранными в хвост длинными волосами. Но достаточно чуть приблизиться и заглянуть ему в глаза, чтобы убедиться в обманчивости первого впечатления и заметить крылья, которые сливаются с сумеречным полумраком. Она – с волосами до плеч, в джинсах и кожаной куртке, с усталым лицом. Кажется, что на нём, несмотря на молодость, лежит отпечаток не одной прожитой жизни. Оба идут не спеша, шаг в шаг, руки в карманах. Можно увидеть, как слои реальности накладываются один на другой, и не поймёшь, какой из них настоящий. То ли машины – не машины, а призраки, медленно проплывающие мимо, то ли идущие по дороге – всего лишь иллюзия, обман зрения, очередная шутка, подкинутая апрелем, которая исчезает от первого же резкого луча света.

Представьте всё это, вдохните аромат сгущающихся сумерек и мокрого асфальта, попробуйте на вкус капли первого дождя, прислушайтесь к разговору ветра с придорожными деревьями, к тихой беседе ангела и человека. Взгляните, наконец, на этот месяц, который уже поднялся чуть выше, и вы почувствуете магию апреля – времени, когда возможно всё.

Мы шли по границе миров ангелов и людей, не погружаясь ни в один из них. Машины проносились сквозь нас смазанными тенями, но я не замечала этого. Я дышала полной грудью, воздухом после первого дождя. Это успокаивало меня и возвращало в реальность. Слишком много миров, чересчур много эмоций, которые сложно упорядочить, с которыми надо как-то уживаться.

– Как будем отчитываться, не представляю, – сказала я. – Если бы хоть какого-то результата добились, а так…

– Придумаем что-то, не в первый раз, – отмахнулся Аврелий.

– Шеф завтра вызывает, давай уже придумывать.

– Да ладно, в крайнем случае, расскажем всё как есть. Думаешь, шефа легко перехитрить? Он нас насквозь видит.

– На что он рассчитывал, когда отправлял нас на это задание?! Я же ещё когда он меня в первый раз вызвал, прекрасно чувствовала, что это какая-то профанация. «Наша Мечта жива…» Зачем ему это? У вас ведь есть новая сотрудница, ну, фея, какая разница. Белла была… чудесной, но скажи мне, Аврелий, из-за какого-то другого сотрудника составляли вот так отдельное задание, ещё и по истечении стольких лет?

– При мне не помню такого.

– И я чем дальше, тем больше не представляю, что мне делать. Ещё и с тобой в паре. Понимаю, если бы с Лео, мы с ним лучше работаем вместе.

Чем больше я проговаривала вслух, тем больше казалось, что вот-вот что-то нащупаю, какую-то нить то ли правды, то ли реальности, за которую получится потянуть.

– Не нужна шефу Белла, – решительно сказала я. – Ему понадобилось что-то другое. Мы что-то должны были найти, понять… не знаю.

Мы помолчали. Где-то далеко, в пригородном посёлке, лаяли собаки, слышался стук колёс проходящего мимо поезда. Пахло мокрым асфальтом.

– Аврелий, я всё хотела спросить, да как-то не приходилось к слову. Почему ты ушёл из смерти?

– Это долгая история.

– Даже для сумерек апреля?

– Даже для них. Как-нибудь в другой раз. Но что точно – сотрудником смерти я был отличным. Здесь я так, посредственный исполнитель желаний, поэтому толку от меня в этих делах немного. Руководить могу, грамотно сформулировать для начальства тоже, но такое задание выполнить – не вижу как.

– Ну, не совсем посредственный, завотделом всё-таки, – усмехнулась я.

– Сама веришь, во что говоришь? Почему, думаешь, я начальник отдела? Да потому что другие сотрудники лучше работают в поле.

Мы рассмеялись. Над дорогой висел месяц, перекошенный, словно его подстрелил неумелый охотник.

– Давай посмотрим, – сказала я. – У нас есть три исполненных желания. Те, которые не успела отработать Белла. У меня создалось впечатление, что они идут… по нарастающей.

Мы остановились, сели на обочину дороги, я разложила листы с исполненными желаниями.

– Смотри, какие расшифровки. Сначала «я хочу, чтобы меня выслушали». Вроде бы ничего сложного, хотя с формулировкой не догадаешься. Лия, умница, выручила.

– Потом… «я хочу, чтобы он меня заметил».

Я вздохнула.

– Да. Это я догадалась. Ничего тут сложного нет.

– Ничего сложного? Разгадать желание призрака, да ещё и исполнить, соединить миры… Ты молодец, Тина. Я бы не справился.

– Спасибо. И… нет, не могу, Аврелий. Не могу этого читать. Для меня это слишком.

– «Быть вместе всегда». Последнее желание перед смертью.

– Белла не могла этого исполнить, ведь желание прилетело из мира мёртвых, с границы миров. Нужно было, чтобы его подтвердил второй человек. И ты посмотри, какие формулировки, все три. Они рассчитаны на других людей.

– На скидывание ответственности. Наши любимые.

Я отвернулась. Едва уловимая морось ложилась на щёки, губы, ресницы.

– И что? Что с того? Пусть скидывание ответственности. Мы люди, а не роботы. И не ангелы. Мы формулируем как умеем. На то и существует ваш отдел. Знаешь, если бы люди умели идеально составлять желания сами, то, наверное, сами бы их и исполняли, а вас бы всех уволили.

– Тина, чего ты завелась…

Я так резко вскочила на ноги, что аж голова закружилась.

– Чего завелась? Да потому что надоело это постоянное противопоставление. Вы, мудрые ангелы, и мы, ничего не соображающие люди!

– Ты же работаешь с нами, сама всё понимаешь…

– Лучше всего я за это время поняла, что нужно чётко соблюдать дистанцию, о чём нам всегда и твердили. Вам никогда не понять людей до конца.

– Поэтому нам и нужны творцы. Тина, я на людей насмотрелся – на сто твоих жизней вперёд хватит. Да, я их… вас не понимаю! Есть вещи, которые у меня в голове не укладываются и не уложатся, надеюсь, никогда! Порой мне кажется, что ты даже не знаешь, что происходит в вашем мире!

– Я знаю, что происходит в мире! – парировала я. – И у меня есть выбор: впасть в депрессию и озлобиться на весь мир или делать его лучше понемногу, как могу. Несправедливо обвинять меня во всём, что творится вокруг. Один человек не может нести ответственность за всё. И да, иногда не делать лучше, чем делать. Иногда ценнее промолчать. Не плодить сущностей без надобности. А обвинять меня не надо.

Мы помолчали. Вот, пожалуйста. Один шаг в сторону, одно лишнее слово – и от нас можно костры разводить. О какой нормальной работе могла идти речь? Я решила завтра же попросить Христиана Сергеевича поставить меня в пару с Лео. Или ещё с кем-то. Ничего мы с Аврелием не добьёмся, достижением будет, если не убьём друг друга ненароком. Слишком много накопилось между нами за все эти годы, за все эти жизни, слишком много эмоций, которые мешали работе.

Сложно быть человеком. Куда проще – идеальным ангелом, средоточием света, вершителем справедливости. Но, ослеплённые собственным светом, они не замечают того, что людям нужно на самом деле. Им приходится погружаться в человеческие страсти, в боль, в радость, в смерть. В любовь. Каждый из них несёт на себе свои шрамы. Каждый стремится по-настоящему понять нас, людей. И даже если есть вещи, недоступные их пониманию, они всё равно верят в нас и любят нас. Это их профессиональные обязанности, и невозможно представить, как бывает сложно их исполнять. Вера – это наша ответственность. Вот только мы привыкли скидывать ответственность друг на друга, а потом ещё и на небесные силы. Они не всемогущие, как бы нам того ни хотелось. А мы, люди, – не дети, не слепые щенята, которых надо постоянно направлять. Они держат курс на то, чтобы стать не наставниками, а партнёрами. Но и мы должны желать того же. Если хотя бы шаг, один-единственный шаг мы сделаем навстречу друг другу, у мира появится шанс. У всех нас.

Я собрала бумаги с асфальта.

– Всё, Аврелий. На сегодня с меня достаточно.

Руки дрожали, и я выронила один лист. Ангел поднял его и подал мне, случайно коснувшись моих пальцев. Действительно случайно, но и этого хватило, чтобы снова разбушевались эмоции.

– Тина, прости. Меня совсем не туда понесло.

– Ты тоже прости. Ляпнула, не подумав. Я и вправду ни черта не разбираюсь в вашей работе. Я не справляюсь с этим всем, просто не справляюсь…

Я приложила руку ко лбу. Листы снова рассыпались, но мы не обратили на это внимания.

– Тина, ты замечательная.

– Нет, ничего подобного, я не такая, я не…

И тут Аврелий поцеловал меня. Честное слово, сегодня для полного набора не хватало только этого.

Поцелуй ангела не походил ни на что, это глоток чистой родниковой воды, это луч света сквозь затянутое тучами небо, это… Я вздохнула, на миг перевела дух и снова окунулась в поцелуй, словно в омут, на дне которого сверкает чешуя древних рыб без названия, на дне которого залежи космической пыли с первого дня творения. Омут, глубокий, как бездна ада, как безымянные провалы меж звёздами, как глаза Аврелия, когда он слегка отстранился и посмотрел на меня.

Сердце бешено колотилось. Мимо нас проносились призраки машин, фары слепили даже через слои реальности, подстреленный месяц висел над дорогой, зацепившись одним рогом за небо. Пахло надвигающимся дождём.

– Тина, всё хорошо?

Нет. Нет, чёрт бы тебя побрал, ничего не хорошо, и хорошо уже не будет! Если бы я могла отмотать время на несколько минут назад, если бы могла что-то изменить… то ничего бы менять не стала. Сейчас мне хотя бы есть что вспомнить.

– Да.

Тишина. Тишина апрельских сумерек. Времени, когда возможно всё.

Для меня это было слишком. Я взглянула в глаза ангела ещё раз и сделала шаг назад, в темноту, сквозь отбойник на обочине дороги. Ощущала себя вывернутой наизнанку, словно за этот день меня раздробили на атомы и рассмотрели под микроскопом. Мне срочно требовалось собрать себя заново.

Сделав ещё шаг вслепую, я почувствовала, как легко, но ощутимо преодолела границу очередного мира. Я видела ангела, а он меня уже нет.

В этот мир ему не было хода.

Я шла, под ногами шелестела прошлогодняя трава, высокие стебли щекотали ладони. Летела в тумане воронья тень. Болото просыпалось от зимнего сна: туман и хмарь, да серые силуэты вокруг. Деревья – чёрными росчерками пера. Первая зелёная травка на кочках потеряла привычную яркость в звёздном свете.

Есть в мире те, кто древнее людей, древнее ангелов, древнее самой любви. Даже если всё исчезнет, земля останется.

Я чувствовала, что нужно найти опору. Все эти дни раздёргали меня, слишком много поднялось из глубин души и памяти. Слишком много боли, несбывшегося, забытого – и всё это, умноженное на не одну прожитую жизнь. Страшная усталость навалилась на меня, хотелось упасть, уснуть и проснуться через тысячу лет, свежей и обновлённой.

Этот мир – на границе городских огней и тёмного леса. Он не принадлежал ни ангелам, ни призракам, ни тем более людям. Он укрыл меня холодными туманами, пропитал запахом гари, запутал следами зверей – живущих, вымерших и будущих. Чьи-то громадные руки, морщинистые и шершавые, качали меня в этой хмарной ночной колыбели. Болото дышало, жило, ворочалось.

– Дедушка-дедушка, скажи, как мне быть?

У него глаза цвета болотной мглы и шумное дыхание, способное сдуть с лица земли город, но не потревожить бабочку.

«Иди, внученька, возьму на руки…»

Болото укутало меня мхом, напоило водой из подземных источников. Рёлки – островки редколесья – пригласили немного отдохнуть. Отсюда я не видела даже огней города. Легла в прошлогоднюю листву и грязь, и пусть просыпающиеся от зимнего сна пауки плетут сети из моих волос. Надо мной возвышалось небо, звёздный шатёр – избитое сравнение, но до тех пор, пока не увидишь воочию. В городе никогда не бывает такой россыпи серых бриллиантов, муки, просеянной проворной стряпухой в космосе. Я протянула руку в это небо, и оно начало падать мне навстречу. Или это я летела в перевёрнутую глубину?

– Дедушка-дедушка, что делать мне со своей любовью?

А имело ли это сейчас значение? Так ли это было важно, как мы привыкли думать? Здесь, на глубине неба, на дне болота, в земле и грязи, в шелесте паучьих лапок, всё виделось яснее ясного. Всё встало на свои места, как будто и не могло быть иначе. Я понимала, что когда встану, отряхну паутину и труху с ладоней, расчешу спутанные волосы, выйду снова в молодые, знакомые мне миры, ощущение «я всё знаю» исчезнет. Оно и сейчас-то существует где-то на окраине сознания, дыхание интуиции, не облекаемое в слова. Несколько шагов в мир людей – и всё. Останется только воспоминание-ощущение. Но и этого оказалось достаточно. И вот эта дикая уверенность придала мне сил. Я села. К глазам подступили слёзы: все невыплаканные за эти годы, столетия, чёрт знает, сколько их.

– Дедушка-дедушка, помоги, родной…

Суровая шершавая ладонь огладила мои волосы. Я крепко зажмурилась, и слёзы вместе со вздохом, со всхлипом, с криком наконец-то прорвались. Я плакала из-за всего: из-за стольких лет молчания, с того самого дня, как ушла в свою первую жизнь, из-за слишком рано расцепленных рук, из-за не сказанных вовремя слов, из-за всей боли, что мне приходилось переносить. Я была творцом реальности, я должна быть сильной, я должна давать людям счастье, надежду, радость, я должна всегда улыбаться, я должна, я должна, я должна… Из-за каждого упущенного взгляда при случайной встрече, из-за безупречного профессионализма и этики, из-за того дня, когда меня буквально спас Лео, хорошенько напоив ромом в Кафе остановившихся часов. Из-за того, что мне всегда, всегда приходилось разрываться между мирами, между обязанностями, из-за памяти, которая то становилась чересчур хорошей, то, напротив, исчезала полностью, оставляя лишь странное послевкусие и тоску, которую не объяснишь никому. Её и себе-то не объяснить.

Я вскинула голову и завыла бродячим псом, голодным койотом. Я плакала, я рыдала, я проклинала и ненавидела все миры, которые знала, которые нас учили любить. Если бы я могла, то, наверное, разлетелась бы на миллионы частиц, на серые звёзды, которые смешались бы с теми, что мерцали на небосводе. Но дед-болото крепко держал меня в ладонях, не давая рассыпаться.

Слёзы закончились, и я просто сидела на земле и сухими глазами смотрела в болотную хмарь. Сначала подумалось: сколько я уже сегодня брожу по мирам, сколько времени пройдёт, когда я вернусь домой?.. Потом захотелось курить, но последнюю сигарету я отдала ангелу. Вот и ангел вспомнился. И я снова заплакала. Тихо и горько, потому что об этом не имело смысла плакать во весь голос, не имело смысла кидаться проклятиями и обвинениями в пустоту, здесь никакая пустота не поможет.

«Есть ли твоя правда, внученька?»

– Есть, дедушка. Да что с неё толку, она давно травой поросла, ту траву заяц съел, а кости того зайца сожгло палящее солнце.

«Не скажи, внученька. Не бывает так с правдой. А если её при себе постоянно держать, недолго и разума лишиться. Не дело душе с камнями ходить».

У меня была моя правда. Нелепая, странная, нелогичная. Против законов этих миров, абсурд, бессмыслица. Детская сказка перед сном, никому не нужная зарисовка на полях. Самое банальное, что только можно придумать, самый старый сюжет, родившийся с первыми людьми. Об этом написаны тысячи книг, и вроде бы уже всё сказано, и все эти истории уже вызывают только усмешки… до тех пор, пока не попадёшь в такую историю сам.

Да, у меня была моя правда. И я страшно боялась её раскрыть. Потому что если ответом будет тишина, это станет последней каплей, я просто не переживу. Я и так застыла на грани. Но даже если услышу ответ, даже если он окажется таким, как мне хотелось, что дальше? Разные миры, разные жизни, всё слишком разное. Дальше снова одна пустота. Куда ни глянь – пустота.

«И, в конце концов, – прорвался сквозь жизни и болотную хмарь возмущённый голос современного человека, – почему опять я должна быть первой? Почему я?»

Аврелий всё ещё стоял и смотрел в темноту, когда из болота вылезло Хтонь.

– Здорово, – поприветствовало Хтонь.

– Ну, здорово, – ответил ангел.

– Твоя что ли? – Заросшим илом пальцем Хтонь указало куда-то в темень, подразумевая исчезнувшую девушку.

– Да… нет.

– Не определился, значит.

– Твоё какое дело? Закурить будет?

– Ага. Если огонёк дашь.

Хтонь достало грязную пачку сигарет. Аврелий зажёг огонёк щелчком пальцев.

– Хорошая вещь, – одобрил ангел после пары затяжек. – Откуда?

– У рыбака одного стырил. Он вон там, за пятой рёлкой отсюда дрыхнет.

На помятом отбойнике у обочины дороги сидели двое: уставший ангел и древнее Хтонь. Первый напоминал сына маминой подруги, которого жизнь изрядно потрепала и выбросила на эту обочину, оставив, впрочем, немного лоска для настроения. Второй не был похож ни на что вообще. Но если угодно, включите фантазию и представьте старого бомжа, которого хорошенько изваляли в грязи, потом прокатили по скошенному сену, произвольно облепили илом, воткнули куда попало ветки, побрызгали духами с запахом болотных сапог, а сверху нацепили красную вязаную шапочку.

На всё это смотрел месяц, перекошенный сильнее прежнего.

– Что, молодёжь, нет сюды ходу, да? – съехидничало Хтонь.

– Ты кого молодёжью назвал?

– А мне всё одно. Вы-то появились незадолго до людей, а то и позже. А нам что люди, что не люди, живём себе и живём. Люди – это не весь мир.

– Взяли бы к себе на полставки, что ли, – мрачно пошутил ангел. – Ты знаешь, люди нас так заколебали уже, никаких сил нет с ними.

– Куда тебе, – буркнуло Хтонь. – Тебя вон первый же охотник за аиста примет и палить начнёт. Но это ладно. У нас тут всё устроено, всё отлажено, знай присматривай. Главное, не вмешиваться. Даже если пожар случится, горельник травой порастёт, через год никто и не узнает.

– Это я умею.

– Да прям уж. Чтоб ангел и не вмешивался? Это ж ваша работа. Погодь, ты из смерти, что ли?

– Был когда-то. Сейчас нет.

– А. Ну вот и я о том же. У нас так нельзя, чтоб сначала в одно, потом в другое. У нас просто живёшь и делаешь.

– И не скучно тебе так? Просто жить?

– Да как тебе сказать. У нас о таком не думают. Ну, не без хулиганства, конечно, бывает. Особо если молодой водяной: то сеть рыбаку запутает, то задницу костром подпалит, то лишнего зайчонка из болота спасёт. Вот скажи, что ему этот зайчонок? Ан нет, спасает. Хотя потом проходит это. Сигареты вон тырим, это непременно. По мелочи всё. Однажды человек в болоте утонул, забрёл не туда, так кто-то из ваших прилетел, душу забрал, как полагается, и давай орать на наших. Не следите, орёт, за своими подведомственными, народ губите почём зря. Делать мне больше нехрен, говорит, как по болотам тут шастать. Сложно, что ли, помочь? А водяные сидят, смотрят на него и пузырями булькают. А чего он, скажи мне, потащился в это болото, человек-то? Не знаешь, как ходить, – не суйся. А если уж сунулся, так на себя пеняй. Правильно я говорю?

– Не знаю.

– В общем, поорал ваш, поорал и убрался. С душой этой. Мне потом шапку вот подогнали с того утопленника. – Хтонь потыкало пальцем в макушку. – Так что всякое бывает.

– Бывает…

Из соседней деревеньки слышался лай собак, гулким эхом разносился по окрестностям. Далеко-далеко тысячами огней сиял город. По ту сторону дороги проносился поезд – запоздалый товарняк. Всё ниже скатывался по небу подстреленный месяц. Хтонь и ангел молча сидели на перекрёстке миров сказок, теней и призраков. Позади них дышало и жило своей древней и таинственной жизнью бескрайнее болото.

Это апрель…

Из этого мира ведьма всегда возвращается с дарами. Россыпь осенних листьев, улыбка в глазах, горсть крапивных волокон, чтобы прясть нитки тёмными вечерами и вплетать в них песни и звёзды.

Из пушистого ягеля прорастают капельки заката – кисло-терпкая клюква умывается белым инеем. Лакомство скорой зимы бархатными губами собирает олень.

За сто и ещё столько же полётов стрелы ведьма раскладывает летние запасы. Травы по коробочкам, камни по баночкам, слова по листочкам. Олень вскидывает голову, вспугнутый резким звуком, ведьма поёт тихую размеренную песнь, и он, умиротворённый, возвращается к еде.

Она свивает в пальцах крапивную нить, душе её неспокойно, душа бродит где-то в мокрых мшистых лесах. Олень потирает рога о берёзу, оставляя на коре задиры, ведьма поглаживает предплечье, чувствуя тёплую щекотку.

Она выходит из дома в мир людей, перебирает в кармашке кремни и яшмы. В каждом камне – чьё-то откровение, чья-то улыбка, чьё-то молчание. Он бродит по мхам и папоротникам, мечтая однажды собрать клюквенное ожерелье для той, что живёт за сто и ещё столько же полётов стрелы.

Признание

На следующий день я явилась в офис Небесной канцелярии, полная решимости выложить Христиану Сергеевичу всё как есть. Уложив дочь, почти до утра я накидывала отчёт и потом не могла уснуть. Чувствовала себя отвратительно. Мой мир, который я спокойно и обстоятельно выстраивала несколько лет, мир, который я, чёрт побери, заслужила, снова летел в пропасть. Я злилась на себя за то, что согласилась на эту работу. Злилась на руководство за то, что не оставили меня в покое хотя бы на эту жизнь, как я просила. На Аврелия за то, что… проще сказать, за что я на него не злилась. Уж не знаю, как у него закончился вчерашний вечер, я его больше не видела. Из принципа сама хтоническими путями добралась до дома – даже вернулась вовремя – и свернула петлю времени, что тоже отняло силы.

Пора было заканчивать с этим заданием.

Едва я шагнула в приёмную, Гарик сказал:

– Проходите, Алевтина. Христиан Сергеевич попросил, чтобы вы подождали в кабинете.

Я прошла. В кабинете уже оказался Лео – сидел в своём любимом кресле. И Аврелий – стоял у окна.

– Привет, – поздоровалась я и положила отчёт на стол шефа.

– Это что? – спросил Аврелий, подходя и приглядываясь.

– Отчёт.

– Мы же договаривались…

– Я с тобой ни о чём не договаривалась. Не переживай, отчёт мой личный. Про свои косяки сам расскажешь. Подставлять не буду. Но и идти у тебя на поводу тоже.

– Что случилось? – поинтересовался Лео. – Тина, ты сегодня хоть спала?

– Нет. Да, Леонард, у меня есть серьёзные подозрения, что ты тоже приложил руку к этому идиотскому заданию.

– Тина, ты с цепи сорвалась? – спросил Лео.

– Ещё нет. Но не советую находиться рядом, когда сорвусь.

Ангелы переглянулись. Аврелий предложил:

– Тина, давай всё спокойно обсудим.

– Что здесь обсуждать? Задание заведомо невыполнимое. Информации недостаточно. Мечта мертва. Белла мертва, Аврелий! – с нажимом произнесла я. – Ты превосходно это знаешь. Как знаешь, и что…

– Тина! – предупреждающим тоном перебил он.

– …что ты сам виноват в её смерти! – мстительно закончила я.

В кабинете воцарилась тишина. О присутствии Леонарда мы забыли. Аврелий замер изваянием, но я чувствовала, чего ему стоит сдержаться. Возможно, я хватила через край, но мне надоело, просто надоело. Довольно недосказанности, довольно делать вид, что всё хорошо, хватит с меня имитации бурной деятельности.

Три желания. Мы сумели максимально профессионально исполнить и расшифровать их. От разных сущностей, из разных миров. Белла всегда была такой: брала на себя самые сложные, несбыточные, сумасшедшие желания. И на чём же она прогорела? На невозможном. Никто не знает, что это было, она не предоставила ни бланк, ни расшифровку. Ничего.

Я помню, как старалась создать пространство для исполнения этой мечты. Пахло черёмухой, пахло черёмухой… Я шла по городу, я искала, пыталась почувствовать, пыталась понять… Это был вызов для меня. Но я проиграла тоже, так и не сумела разобраться, как, для чего, для кого создавать это пространство.

И только сейчас, глядя на Аврелия, сопоставляя детали, я нащупала нить. Каково это – когда твои мечты сбываются у других? Более того, когда сам их исполняешь. Когда умеешь делать всё, выворачивать душу наизнанку ради других, но не можешь сделать хотя бы шаг ради себя, к своей мечте.

– Невозможно… – прошептала я.

Он отступил на полшага.

– Это ты… – срывающимся голосом проговорила я, – ты подал заявку на исполнение желания… признайся.

Аврелий покачал головой.

– Ты ошибаешься.

– Она… она любила тебя. Она пошла бы на это. Ради тебя.

– Нет. – Он старался говорить спокойно, но я улавливала прорезающееся в его голосе холодное бешенство. – Тебя это не касается.

– А что меня касается тогда? – бросила я ему в лицо. Он отступил ещё на шаг.

– Эй, – осторожно подал голос Лео, – хватит вам.

Но было уже поздно. Словно дала трещину плотина, которая сдерживала нас всё это неизмеримое время. Мы стояли посреди кабинета Христиана Сергеевича и смотрели друг на друга почти с ненавистью.

– Признайся хотя бы сейчас! – рявкнула я. – Выскажи своё желание!

– Ты прекрасно знаешь, что желания ангелов исполнять сложнее всего, – с демонстративным спокойствием сказал Аврелий, продолжая держать дистанцию. – Практически невозможно. И свою лучшую сотрудницу я бы не стал подставлять. Я заявку не подавал. Это ты не справилась с пространством. Ты непрофессионально себя повела. Ты подвела её.

Лучше бы он дал мне пощёчину. Второй раз за какие-то сутки я ощутила, как слёзы закипают в глазах. А ведь я когда-то пообещала себе больше не плакать в Небесной канцелярии, после всего, что мне довелось увидеть и пережить.

– Аврелий! – Леонард поднялся с места. – Думай, что говоришь, кретин!

Я сглотнула ком в горле и произнесла, тихо и отчётливо:

– Провались ты в бездну.

– Иди к чёрту, – парировал Аврелий.

– Ты трус! Тебе никогда не хватало смелости…

– Посмотри на себя! Ты только и умеешь, что виноватых искать!

– Что здесь происходит? Что за детский сад?!

С безоблачного потолка раздался грохот. В следующий миг на нас обрушился ливень. Аврелий инстинктивно закрылся крыльями. Я отскочила на шаг и прикрыла голову руками. Лило ещё несколько секунд, и я не видела ничего вокруг. Потом ливень вмиг прекратился, и я увидела, что шеф стоит, вытянув руку, и играючи удерживает в воздухе громадный водяной шар. Мы и не заметили, когда он вошёл.

– Детский сад, – повторил он. – Успокоились? Или ещё душ устроить?

Мы молчали. Сердце колотилось, горло перехватывало. Не дождавшись ответа, шеф резко выбросил руку влево, и шар обрушился водопадом за окно. Ковёр, пол, Леонард – всё осталось полностью сухим, только мы с Аврелием насквозь промокли. Нас Христиан Сергеевич не пожалел.

Он прошагал к своему столу и сел.

Я развернулась и бросилась прочь из кабинета. В дверях столкнулась с Гариком, который нёс ворох какой-то сверкающей ерунды. Ерунда, естественно, рассыпалась, Гарик, естественно, поднял шум, но я уже ничего не слышала и не желала слышать, мне хотелось только убраться отсюда подальше.

Я бежала и бежала через анфилады, через коридоры и дверные проёмы без дверей. Обессилев, остановилась в зале без крыши, между обшарпанными и обломанными колоннами. Мраморный пол крошился, из трещин пророс невнятный мох и репей. Я опустилась на пол, прислонилась к колонне и зарыдала, обхватив руками колени. Плакала и плакала, вытирала нос и глаза и без того промокшим рукавом рубашки. Меня трясло наполовину от эмоций, наполовину от холода после ливня.

Услышав шаги за спиной, я не обернулась.

– Тина, Тинусь… ты чего? Тиночка…

Меня обняли за плечи, и я уловила аромат клубничной жвачки и фруктовых духов. Проморгавшись от слёз, по инерции продолжала всхлипывать и прерывисто дышать, но истерика уже отступала.

– Катюша?

– Я уже давно Кэт, а не Катюша!

– Прости… Кэт.

– Тиночка, ты из-за этих вон что ли? – Она неопределённо кивнула в сторону офисов. – Плюнь ты на них, они того не стоят!

Дочка Христиана Сергеевича смотрела на меня с жалостью. Шикарные ресницы обрамляли её огромные глазищи, на лице пестрели веснушки, нос был слегка вздёрнут. Она оставалась всё такой же худенькой, но вместо косичек, с которыми я её помнила, носила крашеное в чёрный каре с неровной чёлкой. На ногах красовались тяжёлые ботинки – не иначе, Лео подсуетился. Она была одета в чёрно-розовые полосатые гольфы, короткую юбку с брутальным ремешком в заклёпках, на руке нарисована какая-то ерунда: не то татуировка, не то обычная наклейка. Я попыталась взять себя в руки. Не хватало ещё ребёнку такой пример подавать! Хотя какой она ребёнок? Выглядела на восемнадцать точно, а сколько ей на самом деле, я даже не пыталась прикидывать, в этой системе чёрт ногу сломит. Ещё и Кэт теперь извольте её называть. Когда они расти успевают?

– А ты разве не должна быть на воплощении? – спросила я.

– Тина, ты же меня не сдашь, правда? – забеспокоилась она. – Папа меня убьёт, если…

– Да брось ты. Ты же тоже не сдашь, что я тут реву.

– Я нашла способ приходить сюда во сне. Ну, я там, в мире людей, сплю, а сама здесь. Не каждый день, конечно, но иногда можно вырваться. Ой, Тинуся, представляешь, я там па-арнем родилась! – Она хихикнула, быстро оглянулась и понизила голос. – Прикинь, с этой их штуковиной жутко неудобно, особенно по утрам!

Я закрыла лицо руками, вытерла оставшиеся слёзы. Тоже оглянулась.

Метрах в четырёх от нас смущённо переминался с ноги на ногу пухлощёкий ангел в косухе, чёрной бандане с черепами, увешанный всевозможной металлической дребеденью.

– Привет, Мишка. – Я заставила себя улыбнуться. – Чего ты там стоишь, иди сюда.

Я сняла с себя рубашку и хорошенько выжала её, потом завязала вокруг пояса. Майка намокла тоже, но я надеялась, что быстро высохнет. Мишка подошёл и присел с нами, пошарил во внутренних карманах косухи и достал маленькую фляжку. Предложил мне.

– Держи. Согреешься.

– Я, если что, с ним не пью, не подумай, – поспешила оправдаться Катюша, то есть Кэт. – А то папа…

Я глотнула. У-ух!

– Это что такое? – спросила я после того, как откашлялась и вытерла выступившие уже от ядрёной смеси слёзы. Горло горело огнём. Однако питьё и вправду согревало.

– Как что? Контрабанда! – гордо приосанился Мишка. – На прошлой неделе выиграл. Только ты это… никому, ага?

– Да вы достали! – разозлилась я. – Того не сдай, про этого не скажи, я вам Гарик, что ли?! – Я снова приложилась к фляжке.

– Тина, всё, хватит. – Мишка отобрал у меня контрабандный товар. – Мало ли как на тебя подействует. Успокоилась немного и хватит.

Но я уже чувствовала, как на меня начинает действовать.

– Спасибо. Мишка, Кэт, с меня причитается. Правда. Мне уже лучше. Я вам, наверное, помешала, когда прибежала сюда, простите. Я пойду.

– Тина… – осторожно произнесла Кэт.

– Всё нормально, ничего я твоему папе не скажу. Ты уже совсем взрослая. А ты, – я ткнула пальцем в Мишку, и тот машинально попятился, – запомни: вот рядом с тобой сейчас стоит твоя любовь. Держи её крепко, делай всё для того, чтобы ей было хорошо. Сейчас вы влюблены друг в друга, и вам облака по колено, это понятно. Но когда настанут трудности – а они непременно настанут, – держитесь вместе. Злитесь, орите, посуду бейте, но будьте друг за друга всегда. Ваша любовь должна быть такой, чтобы выдержала всё, а иначе в ней нет смысла. А если ты её вдруг бросишь, когда будет сложнее всего, – я тебя найду и оторву голову. Всё понял?

– Да я и не… – начал оторопевший Мишка, но Кэт предупреждающе сжала его руку и приложила палец к губам. – Понял, – неуклюже закончил он.

– Тина, – снова подала голос Кэт, – ты бы ему лучше что-то подобное высказала.

– Ему? Я выскажу. Я так выскажу, что он перед концом света будет меня цитировать. – Тряхнув головой, я слегка пошатнулась и повела рукой в поисках опоры.

– Тина, ты неважно выглядишь, – встревоженно сказал Мишка. – Тебе домой не пора? Сколько ты уже здесь?

– Всё нормально. Просто резко встала. Увидимся, ребята.

– Давай-ка мы тебя проводим!

– Не надо.

Мишка и Кэт нерешительно переглянулись, но промолчали. Я развернулась и пошла. Чувствовала, как ноги немного заплетаются и кружится голова – и от дьявольского питья, и от долгого пребывания в Небесной канцелярии.

Я с треском распахнула дверь в офисные помещения, потом ещё одну дверь в приёмную шефа, потом дверь, ведущую в коридорчик до кабинета, и, наконец, дверь в сам кабинет. За моей спиной верещал Гарик, но я уже шла вперёд по натёртому до блеска полу и далее по мягкому ковру из шкуры неведомой вымершей твари. В кабинете ничего значительно не поменялось. Лео развалился всё в том же своём любимом кресле, Христиан Сергеевич сидел за столом и читал мой отчёт. Только Аврелий не бегал от меня по кабинету, а стоял у приоткрытого окна и курил в него, всё такой же мокрый.

Лео вытаращил на меня глаза. Христиан Сергеевич не по возрасту резко поднялся с места, но я направилась к Аврелию и с размаху затормозила в шаге от него. Аврелий присмотрелся ко мне и опустил руку с сигаретой, забыв затянуться. Я заговорила:

– Слушай меня. Слушай и запоминай на всю жизнь. Я тебя всегда любила, люблю и буду любить. С самого первого дня, как увидела тебя, и до того дня, когда погаснет последняя искра в недрах этого мира.

– Алевтина, тебе… – окликнул шеф.

Я отмахнулась.

– Но Мечта мертва. Мертва! Повтори это столько раз, сколько потребуется, напиши на зеркале, если тебе не стыдно в него смотреться. Ты прекрасно понимаешь, как и почему она погибла, и очень низко и мерзко с твоей стороны сваливать на меня ответственность. – Я на миг запнулась, к головокружению прибавилась боль, которая с каждым словом взрывалась в висках. – Я знать не хочу, кого ты любил на самом деле: её, меня, да хоть Леонарда…

– Тина! – рявкнул Леонард, подбежал ко мне, схватил за плечо и потянул за собой. – Не дури! Пошли отсюда, потом…

Я стряхнула его руку и продолжила:

– Наберись, наконец, смелости и скажи прямо! Мечты имеют свойство сбываться, даже твоя юная сотрудница уже знает об этом больше тебя самого!

– Ты что творишь?! – вышел из себя Аврелий. – Уходи отсюда, немедленно! – Он тоже протянул ко мне руку, но я отскочила на пару шагов и закончила: – А я не мечта, я – человек! У меня человеческие желания и эмоции, и я так больше не могу. Не могу жить на два мира. С меня хватит.

Голова болела уже совсем невыносимо. Я развернулась, отодвинула с пути оторопевшего Леонарда и прошагала к столу. Христиан Сергеевич ждал, скрестив руки на груди. Достала из кармана пропуск, положила его на стол. Взяла первый попавшийся лист и наскоро написала заявление по собственному.

– Было приятно сотрудничать, – припечатала я. – Всего хорошего.

И почувствовала, что теряю опору под ногами. Кабинет, лица, окна – всё поплыло перед глазами. Меня резко затошнило.

– Тинка! – сорвался с места Лео.

Уже падая, я успела заметить, как его опередил Аврелий. Отшвырнул окурок прямо на раритетный ковёр, вмиг оказался рядом и подхватил меня на руки.

– Врата открыть, срочно! – словно издалека послышался его голос.

Я попробовала запротестовать, мол, сама справлюсь, и одновременно прижалась щекой к его груди. Потом было ощущение полёта, невесомости, и я провалилась в беспамятство.

Кто-то гладил меня по руке. Уловив аромат клубники и сладостей, я разлепила веки. Кэт сидела рядом, держала мою руку и смотрела на меня широко распахнутыми глазами. Пошевелившись, поняла, что лежу на диванчике в приёмной шефа, ощутила что-то знакомое и выяснила, что укрыта контрабандным плащом Аврелия. Сам он тоже оказался тут. Подперев голову рукой, сидел на полу в позе задолбавшегося ангела. Рядом с ним с виноватым, но в целом бодрым видом сидел Мишка. Чуть подальше я увидела Лию, она стояла с демократизатором наперевес и убийственно оценивающе смотрела на своего начальника, как будто примерялась. За секретарским столом Гарик шелестел документами.

В тишине раздался жизнерадостный, полный уверенности голос Леонарда:

– Это жесть, коллеги. Мы влипли.

– Вы непрофессионалы. Понабрали по объявлению! Вы способны только бумажки перекладывать и барельефы драить, да и там накосячите!

– Шеф… – попробовал вставить Аврелий.

– Мол-чать, пока тебя не спрашивают! Сигареты убрал! Михаил!

Мишка и Кэт всё-таки решили проследить за мной, поскольку чувствовали ответственность за моё непредсказуемое поведение после дьявольской бражки. Лия столкнулась с нами, когда шла к Христиану Сергеевичу с отчётом.

– Да, шеф… – пробухтел Мишка, глядя в пол.

– Я сказал один раз, что выпорю тебя, если увижу, что ты за Катериной ухлёстываешь, сопляк? Думаешь, пошутил?!

– Шеф, ну что вы так, при всех-то…

– Молчать! Месяц круглосуточного дежурства на Вратах без компенсации и выходных. А за то, что пост оставил сегодня, – штраф в тройном размере. Вопросы есть?

– Нет…

– Марш работать!

Мишка с понурым видом развернулся и ушёл. Я поклялась себе, что если только вернусь домой, первым делом пойду в лучший музыкальный магазин и куплю ему самую крутую электрогитару. Кэт, кстати, осталась за дверью. Видимо, семейные разборки шеф благоразумно решил не выносить на публику, да и ответить она, если надо, сможет так, что всех остальных за пояс заткнёт. Я готова была биться об заклад, что она поджидает Мишку у Врат, и никто ей ничего не сделает.

Тем временем Христиан Сергеевич продолжил:

– Аврелий! Ты что должен был делать? Твоя задача?

– Исполнять желания, – нехотя отозвался ангел. – В строгом соответствии с инструкцией.

– А ты что сделал?

Аврелий не ответил.

– Я даже перечислять это всё не хочу! Просто чудо, что вы остались живы! Так подставить творца! Засекреченные архивные документы, мир призраков, твою мать, Аврелий! Чем ты думал?! Я уже молчу про бесконечные косяки, когда ты то людям покажешься, то кучу времени в никуда спустишь. Ещё и в азартные игры режется с конкурентами! А за самоуправство не по профилю готовься отвечать.

– Шеф, я тоже виновата, – запротестовала я. – Мы же вместе…

– Молчите, Алевтина, до вас очередь дойдёт!

Я умолкла.

– Шеф, я должен был так поступить, – заявил Аврелий. – В Ведомстве смерти переживут. Поверьте опыту.

Наступила тишина. Христиан Сергеевич снял очки и испепеляющим взглядом уставился на Аврелия. Ангел не выдержал и опустил голову.

– Вот что, дорогой мой, – с тихим бешенством, чеканя каждое слово, произнёс шеф. – Своим опытом надо было щеголять до того, как демонстративно удостоверениями швыряться. Теперь будь добр знать своё место и соблюдать инструкцию. Леонард!

– Да, шеф! – бодро отозвался Лео.

– С тобой я потом ещё отдельно поговорю. Но уж я-то знаю, что ты всегда в курсе всего, что происходит. Вечно всех покрываешь, а с самого как с гуся вода! Раз уж ошиваешься тут и занимаешься чем угодно, только не основными обязанностями, так присматривай хотя бы за людьми.

– Есть!

– Ну-ну. Теперь Лия. К тебе, разумеется, претензий нет. Просто удивительно, как тебе удаётся профессионально работать и сохранять хладнокровие в таком… коллективе. Спасибо за отчёт. Следующие тоже, пожалуйста, передавай пока мне напрямую. Можешь идти.

– С вашего позволения, Христиан Сергеевич, я бы хотела остаться и помочь. Пожалуйста. – Лия взмахнула ресницами.

– Позволяю, – буркнул шеф. – Итак, теперь Тина. Алевтина Вениаминовна, поздравляю вас с зачислением в штат Небесной канцелярии. С отделом определимся позже.

У меня единственной оказалась привилегия не стоять, вытянувшись в струнку, а занять любимое кресло Леонарда. Я сидела на самом краешке, спрятав лицо в ладони, но теперь подняла голову.

– Нет… Христиан Сергеевич, простите, ради… всего, простите меня. Даже не уговаривайте. Мне надо домой. Мне очень, очень надо домой. У меня ребёнок… Я не могу.

– Тебя никто и не думает уговаривать. Тебя ставят перед фактом. Вот об этом я только что рассказывал ему. – Шеф ткнул пальцем в Аврелия. – Раньше надо было думать. Теперь всё. У меня появилась новая головная боль: как тебя провести официально, я же тебя должен к остальным душам отправить.

Мы с Аврелием на миг встретились взглядами и тут же посмотрели в разные стороны.

– Шеф, но ведь должен же быть какой-то способ! – воскликнул Лео. – Не может быть, чтобы никак…

– Может, – отрезал Христиан Сергеевич. – Тина, или ты немедленно пишешь заявление на вступление в штат, или я ничего не могу тебе обещать.

В кабинете снова воцарилась тишина.

– Я не буду писать никаких заявлений, – твёрдо сказала я.

Христиан Сергеевич развёл руками.

– Жаль. Очень, очень жаль. Силой тебя не потащу, что мог, то сделал.

– Тина, – окликнул меня Аврелий, – может быть, ты всё же подумаешь?

– Раньше надо было думать, – огрызнулась я, сама не до конца понимая, к чему относятся эти слова.

– Кхм. Разрешите доложить.

Мы обернулись на источник голоса. В дверях стоял Гарик с неизменной кипой бумаг. Вот только его тут не хватало!

– Докладывайте, Гарольд.

– Христиан Сергеевич, вы не закрыли дверь, и так вышло, что я слышал ваш разговор. Я бы хотел довести до вашего сведения, что прецеденты возвращения человека из мира ангелов в мир людей имели место, и они описаны. Записи хранятся в архиве. Разумеется, я не смогу сразу назвать их номера, но это возможно.

Чтобы я ещё когда-нибудь стала смеяться над Гариком…

– Шеф, разрешите, пожалуйста, – Лео подбежал к креслу и положил руку мне на плечо. – Дайте немного времени. Я помогу Тине, мы справимся, впервые в заварушке, что ли.

– Христиан Сергеевич, – снова подал голос Аврелий, – разрешите отдать распоряжение моей сотруднице. У Тины родные в мире людей, ведь можно немного подправить сознание…

Мгновенно закипев, я вскинула голову.

– Я тебе подправлю! Я тебе сейчас так подправлю…

– Тина, на время, только на время, пока мы всё не исправим… постараемся исправить, – быстро поправился Аврелий, заметив скептически наморщенный лоб шефа. – У нас есть возможность мягкого воздействия. Лия, да убери ты демократизатор подальше, он не понадобится. Лео, к тебе тоже есть просьба. – Леонард закивал, похоже, он и так всё понял. – Сможешь договориться с отделом хранителей? Самых толковых ребят пусть подберут, приставят к дочери Тины в дополнение к текущему. Скажи, по моей личной просьбе. Если надо, бумагу напишу, переработки оплачу из бюджета своего отдела.

– Разбежался! – возразил шеф. – Из личного премиального фонда оплачивать будешь.

– Хорошо, согласен. Тина, так что, ты не против?

Я только вздохнула и кивнула. Лео не убирал руку с моего плеча.

– Шеф? – настойчиво сказал Аврелий. – Разрешите?

– Какой покладистый стал, всегда бы так, – буркнул Христиан Сергеевич. – Распоряжайся.

– Лия, немедленно отправляйся к родным Алевтины. Вот тебе ключ. – Аврелий из воздуха извлёк изящный ключик. – Покопайся в сейфе напротив того, где вся амуниция. Разберёшься там, что взять, или у Пафнутия спроси. Самый мягкий инструмент подбери и не экономь. Всё, выполняй.

Лия кивнула, вручила Аврелию демократизатор и упорхнула.

– Шеф, я можно тоже… – Лео жестом указал на дверь.

– Вон, – процедил Христиан Сергеевич.

Лео встрепал мои волосы, на ходу хлопнул Аврелия по плечу и убежал. Гарик вышел вслед за ним.

– Так-с, голубчики мои. – Шеф оглядел нас с Аврелием. – Вы знаете о таких определениях, как субординация? Конфликт интересов? Разграничение личного и профессионального?

Мы молча уставились под ноги. На ковре красовалась отменная дыра – от окурка, брошенного Аврелием, начался небольшой пожар, который быстро ликвидировали. Но дыра осталась.

– Мы-то знаем, – сказал ангел, смахивая с демократизатора несуществующую пыль. Лия безупречно следила за оборудованием. – А вот вы о чём, интересно, думали, когда отправляли нас на такое задание? Если вы хотели безупречного следования инструкции, нужно было подбирать сотрудников, у которых нет личной заинтересованности.

Несмотря на внешнее спокойствие, от Аврелия можно было факелы поджигать. И что самое странное, Христиан Сергеевич не велел ему заткнуться и не учить начальство, а слушал, чуть прищурившись.

Обстановку разрядил звонок связи с приёмной, и шеф нажал кнопку.

– Христиан Сергеевич, к вам посетитель, – послышался голос Гарика.

– Кто?

– Представился как Степаныч… Колька Степаныч.

– Запускай. – Похоже, шеф обрадовался официальному поводу избавиться от нас.

Открылась дверь, и я, мягко говоря, удивилась. На пороге стоял мужичок в вязаной шапке, небритый, в грязных сапогах и куртке размера на два больше, чем надо. Я его знала. Степаныч был нашим местным бомжом. Тем самым, который засёк взлетающего от моего подъезда Аврелия. Ангел тоже, судя по всему, его узнал и выматерился вполголоса, ведь если шеф снова припомнит этот эпизод, то заведёт шарманку выговора ещё минут на десять.

– Степаныч!!! – закричала я так, что эхо отразилось от потолка. Пробежала через весь кабинет и бросилась ему на шею, и даже трёхдневный перегар меня не отпугнул. – Степаныч, миленький! Что ты тут делаешь? Как же я рада тебя видеть!

Я считала Степаныча хорошим, всегда то мелочь ему подкидывала, то стаканчик кофе покупала. Однажды он прогнал трёх здоровенных бродячих псов, которые облаяли мою дочку, когда та играла на площадке. В другой день поднял шум, когда кто-то попробовал взломать соседскую машину. На субботниках помогал жильцам, как-то раз приволок откуда-то старые шины и сделал из них клумбы. Да, хороший был Степаныч.

– О, Тинусик! – Казалось, он не сильно удивился. – А ты тута отколь?

– Ох, это долго объяснять. А ты откуда? Христиан Сергеевич… – Я оглянулась. Шеф сидел, подперев щёку рукой, и наблюдал за разворачивающейся сценой.

– А это наш гений креатива. – Шеф приложил к голове вторую ладонь, имея в виду не то связь гения с космосом, не то ирокез Леонарда. – Грант выиграл! По мне, так ерунда редкостная, но реализовать и отчитаться обязаны.

Аврелий стоял с таким подчёркнуто незаинтересованным видом, что я сразу догадалась: Леонард вряд ли креативил в одиночку, тут явно замешано коллективное творчество, о глубокой цели которого шефу не положено знать.

Христиан Сергеевич тем временем продолжал:

– Проходите, Николай Степанович. Сейчас ваш куратор придёт, и всё обговорим. Хотите чего-нибудь?

– Дык… мне это… похмелиться б, начальник.

Шеф на мгновение прикрыл глаза.

– За что ж мне всё это! Что ни сотрудник, то сюрприз. Аврелий и Тина, будьте добры, с глаз моих долой хотя бы до завтра. Видеть вас уже не могу. Леонард! – рявкнул он, нажав очередную кнопку. – Ко мне, немедленно!

Я с тоской смотрела на здание Небесной канцелярии. Сбоку в воздухе висели строительные леса, на них черти в оранжевых касках шпаклевали стену примерно на триста тридцатом – триста тридцать первом этаже.

– У них что, своей работы не хватает? – спросила я не столько из интереса, сколько чтобы сказать хоть что-то.

– У нас платят хорошо, – пояснил Аврелий, протягивая мне сигариллу. Вишнёвую.

– Спасибо.

Мы закурили.

– Это ещё и часть пропаганды, – продолжил ангел, наблюдая за тем, как двое рабочих ругаются из-за разлитого ведра извёстки. – Считается, что они должны проникнуться нашей атмосферой, и по возвращении применять методы помягче. Молодёжь у нас практику иногда проходит, по обмену.

– И как? Проникаются?

– Да кто их разберёт. Черти как черти, орут, матерятся, огнём плюются. Порой заходишь к ним, а там бардак, всё горит, гвалт до потолка. Как у нас, только оттенок другой. Я когда в смерти работал, часто с ними пересекался. Сотрудничать с ними пытаешься, контакты налаживаешь, особенно если душа не сильно заблудшая, стараешься, чтобы к какому-нибудь знакомому попала. А там, глядишь, и переведут, а то и в перерождение отправят. Курьёзы бывали, конечно… Помню, один чёрт придумал экспериментальный проект по перевоспитанию душ. Целую систему занятий для особо заблудших разработал, по смертным грехам, хотел показать их с самой отвратной стороны. Вроде идея хороша, он уже и диссертацию подумывал писать. Классный был чёрт, мы с ним сработались, я ему тоже много идей подкинул. Но некоторые души прознали про эту систему и подняли бунт. Мол, как это так, одним и чревоугодие, и безделье, ну, и всё остальное, а мы тут на исправительных работах помираем…

Я невольно улыбнулась.

– А дальше что?

– Уволили нафиг.

– Тебя?

– Чёрта.

– Жаль.

– А потом Ведомство смерти у Сергеича из подчинения вывели, сделали независимым. На мой взгляд, это правильно. Это позже было, я там не работал уже.

– Ясно. Аврелий, я хотела сказать… Я ничего не писала в отчёте о том, как ты душу забрал. И про всё остальное тоже, что тебя скомпрометировать бы могло. Честно, я зла на тебя, но по работе подставлять никогда бы не стала.

– Всё нормально, Тина. Я сам ему рассказал. Он на меня не успел сразу собак спустить, ты уже вернулась, потом всем разом и влетело.

– Серьёзно? Зачем?

– Это же Христиан Сергеевич. С ним надо или по-честному, или никак. Не бери в голову. Это не худшее, что мы с ним проходили. Разберусь.

Так странно было стоять у ободранного парапета с безвкусными барельефами, обсуждать работу, чертей, слушать друг друга. Как-то… правильно. Как будто шестерёнки давно заевшего часового механизма разом встали на место, часы пошли, и всё стало так, как надо. Я знала, что это не навсегда, на несколько минут или секунд. А ещё знала, что никогда не забуду это ощущение, очень простое и при этом особенное.

Я немного успокоилась и была готова к неизбежной второй части разговора, но уже сейчас начинать его стоило точно не мне. Слава небесам, на этот раз ангелу хватило сообразительности. И он без особого перехода спросил:

– Ты мне в первый раз об этом сказала. Почему?

– Я думала, что через пять минут вернусь в свой мир и больше никогда тебя не увижу.

– Логично.

– Ага.

Мы помолчали. Покурили. Ещё помолчали.

– То есть запасного плана у тебя не было?

– Не-а.

– Тина.

– Что?

– Я тоже любил тебя… всю жизнь.

– Вот это сюрприз, с ума сойти можно.

– Тина…

– Что?

– Наверное, сейчас не лучшее время…

Я переоценила своё спокойствие. От холода и смешанных эмоций меня снова охватила дрожь. Я злилась на Аврелия за отстранённость, но теперь сама оказалась совсем не готова хоть к какому-то подобию диалога. Я затушила окурок о парапет и выбросила в урну, которая такими же окурками была набита почти доверху. Похоже, многие считали это место подходящим для подобных разговоров. Повернулась к ангелу.

– Аврелий, вот вообще ни разу не лучшее. Больше тебе скажу: если ты хотел выбрать самое худшее и неподходящее время, поздравляю, вот оно. Давай я как следует высплюсь, согреюсь, схожу с Лео в архив, дерябну нектару вашего, найду способ вернуться домой, получу пропуск в один – подчёркиваю, один! – конец, вот тогда я тебя с удовольствием выслушаю и свалю отсюда счастливая. Договорились?

– Куда ты сейчас собралась идти?

Хороший вопрос, на который мне оставалось только промолчать. Сколько бы я тут ни работала, это место для меня было чужим. Лишённая возможности вернуться домой, я чувствовала себя тут абсолютно беспомощной.

– Пойдём, провожу тебя к Кэт, – предложил ангел. – Она точно ещё тут, поможет.

– Хорошо, – сдалась я.

– Тина.

– Да что ещё?! – Я уже ушла вперёд на несколько шагов.

– Держи мой плащ. Тебе он идёт больше.

Мне жутко хотелось домой. Я проголодалась, устала, не выспалась, меня трясло от всего пережитого, от холода и от страха, что у нас ничего не получится, что я навсегда застряну здесь и больше не увижу родных людей. Я шагала по каменным плитам вдоль стеклянного, уходящего в облака и на облаках же стоящего офисного здания Небесной канцелярии, куталась в плащ и мечтала только о том, чтобы упасть, уснуть и чтобы меня никто не трогал.

А ещё я улыбалась.

Огромные хлопья снега, такие неожиданные в середине апреля, падают и падают с неба. На крыше дома, на самом краю, сидит фея с глазами цвета майской сирени и подрагивающими от лёгкого ветра прозрачными крыльями. На коленях она держит плетёную корзину, то и дело запуская в неё руку, и очередная горсть волшебной мерцающей пыли превращается в снегопад. Снежинки залетают в раскрытые по вечернему теплу окна, кружатся и ложатся на веки засыпающих людей. Снежинки падают на шерсть собак, гуляющих с поздно вернувшимися хозяевами, на беспорядочно припаркованные машины и забытые на детской площадке самокаты.

Спите, люди…

Когда вы проснётесь, всё беспокойство уйдёт.

Спите, люди…

Наутро всё станет так, как должно быть. Так, как надо…

Два ангела бесшумно спускаются с неба на крышу и подходят к фее. У них за спинами рюкзаки, полные игрушек и книжек с картинками, сладких, как сахарная вата, небесных фруктов и удивительных рассказов о драконах, принцессах и звёздах. Их рюкзаки полны улыбок и тёплых объятий, в меру строгих наставлений и прикосновений, успокаивающих грусть… Чего только там нет. Фея указывает им на нужные окна, хоть они и так всё знают, ведь они лучшие из лучших.

Она перелетает от одного дома к другому и горсть за горстью разбрасывает снежную пыль. Спокойствие и тишина укутывают спящий город, жители которого сегодня будут видеть только самые сладкие сны. А те, кому не спится по ночам, смотрят в небо, ловят падающие снежинки и загадывают желания. Фея записывает их в специальный блокнот, ведь завтра начнётся новый рабочий день, а план никто не отменял.

Снег, невозможный апрельский снег укрывает мостовые, деревья, клумбы. Свет фонарей пробивается сквозь снегопад, и сами фонари в полусне надевают снежные шапки.

Спите, люди.

Завтра снег растает, завтра расцветут первые одуван￼чики, заснуют по бордюрам муравьи, и разве что самые ранние дворники успеют удивиться остаткам волшебства, что творилось этой ночью.

Завтра всё будет правильно. Всё будет так, как надо.

Я легла спать в комнате Кэт, которая пустовала во время её отсутствия. Сама Кэт ещё оставалась здесь, сидела на подоконнике, скрестив ноги в полосатых гольфах, готовая в любой момент спрыгнуть и унестись в мир людей. Хозяин её земного тела спал, а она поглядывала на изящные часики на цепочке.

– Прости, Кэт, – сказала я. – Подставила я вас.

– Не переживай, Тиночка, всё нормально. Папа позлится и перестанет, как будто я его не знаю. Ты располагайся, отдыхай.

Я забралась под меховое одеяло. Над кроватью висели постеры с изображением популярных в мире людей рок-групп.

Кэт спрыгнула на пол, пошарила в ящике обклеенной стикерами тумбочки. Достала фляжку и протянула мне.

– Держи. Тебе понадобятся силы.

Я с опаской приняла фляжку.

– Это что, опять, как её… контрабанда?

– Ага, слушай их больше. Половину контрабанды Мишка с Аврелием гонят в подсобке. Ты только папе ни-ни. Он их убьёт на месте. А это обыкновенный нектар, никакого алкоголя, чистый небесный напиток. Я на нём выросла. Тебе надо поесть здешней еды, иначе станет плохо.

Я с благодарностью сделала глоток нектара, и от сладкого питья, усталости, тёплого меха меня сразу же начало клонить в сон.

– Кэт, – сонно пробормотала я, – спасительница ты моя. А ещё… на всякий случай… у тебя тут прокладок нет?

Она хихикнула, подмигнула мне и указала на нижний ящик тумбочки. Уже сквозь сонную пелену я видела, как она забирается на подоконник, выпрямляется в полный рост, раскидывает руки и исчезает в море облаков.

По ощущениям, я проспала несколько часов. Проснулась в наступающих сумерках с чувством потерянного времени. Ведь для меня каждый час, проведённый в Небесной канцелярии, мог стать последним, а ведь так важно…

Вдруг зазвонил мой рабочий телефон. На экране отобразился номер Кафе остановившихся часов.

Свидание-вне-времени

Бармен с кошачьими глазами натирает бокалы до блеска. Затем приносит посетителю кофе, щедро разбавленный ромом. И вишнёвую сигариллу к нему.

Его часы появились здесь относительно недавно. Песочные часы с чёрными кристаллами – банально, но факт. Что ещё ждать от Ведомства смерти, самого консервативного и традиционного?

Он в который раз невольно задумывается, верно ли выбран этот момент? Сколько в его жизни было событий, которые можно считать переломными? День, когда Тина впервые отправилась на воплощение? Или когда он стал проводником первой души? Или когда… Нет, это всё не то.

Бармен протягивает визитную карточку.

– Запрос одобрен.

От визитки пахнет мокрым асфальтом и немного черёмухой.

Кафе остановившихся часов – граница между мирами. Место, перед которым пасуют время и пространство. Здесь можно назначить свидание-вне-времени. У них была вечность, множество перерождений, а осталось… осталось ли хоть что-то? Когда время неограниченно, кажется, что оно никогда не кончится, кажется, всё можно отложить на потом. А когда его не остаётся совсем, приходится выкраивать любые возможности, чтобы урвать лишнюю минуту.

Она садится напротив. Волосы до плеч, кожаная куртка, безмерная усталость во взгляде. Кофе перед ней такой же, как у него. В её глазах, в самой глубине, горят искры – отражение искры сердца, которой он коснулся однажды, в пору горячей юности.

Они смотрят друг на друга. На небе собираются тучи.

«А ты помнишь?..»

Чтобы понять, что происходит сейчас, надо вспомнить, с чего всё началось. Отмотать время назад и отыскать мгновения, после которых всё стало иначе…

– А ты помнишь, как шеф?..

– Да-да, а ещё…

– А помнишь, был такой практикант…

– А когда черти к нам ворвались внезапно, дверьми ошиблись, вот переполох был…

– Да какой внезапно, их Лео привёл.

– Помнишь, ты в первый раз приволокла из мира людей одноглазого кота, сказала, его там убить хотели.

– Да, точно, и мы его от Сергеича прятали, он ведь такой строгий был.

– А потом нашёл, отругал нас…

– …и кота себе забрал.

– Он долго у него прожил.

– А ты помнишь…

– Помнишь?..

– А ты?..

Небо затягивается серыми тучами, вот-вот прольётся дождём. Ангел и человек, мужчина и женщина, сидят за столиком старого кафе. Они перебивают друг друга и порой не могут сдержать смех, пусть всё ещё неловкий, а иногда повисает долгое молчание. Воспоминания накатывают одно за другим.

– Помнишь, как я тебя заколдовала, а шеф засёк? Я думала, меня выгонят сразу.

– Ещё бы. Разозлила ты меня тогда…

– Зато вы с Лео здорово мне отомстили.

– Да уж…

– Ты так и не извинился, между прочим. Лео вот извинился, даже шоколадку принёс, с ремонтом помог.

– Да. Сейчас можно?

– Валяй.

– Прости. Прости, правда. Я совсем не представлял, как себя вести с людьми. С девчонками тем более.

– Сейчас знаешь?

– Куда там.

– Хотя бы самокритично.

Я посылаю импульс едва заметным щелчком. Аврелий не успевает отреагировать и отразить и застывает статуей. Я вычитала этот приём из низкопробной макулатуры, которую Лео прячет под своей кроватью. Нет, это не то, о чём вы подумали. Леонард помешан на магии, которой ни нам, ни ангелам заниматься нельзя, и собирает всё, что имеет к ней отношение. В юности любой запрет только разжигает интерес.

– Если кто-то не согласен, немедленно верну всё как было, – невинно уточняю я.

Сокурсники дружно фыркают и мотают головами. И вот надо же, как назло, в эту минуту заходит учитель. Тогда ещё учитель, не шеф, с роскошной золотой шевелюрой, стройный, подтянутый, одним словом, загляденье. Ему хватает взгляда, чтобы оценить обстановку, и, прежде чем привести Аврелия в чувство, он говорит:

– Вечером я лично зайду проверить его самочувствие, и горе вам, Алевтина, если парень на что-то пожалуется. Объявляю выговор за баловство с запрещёнными сферами. Развели щенячью возню.

Я только и успеваю состроить возмущённую физиономию – мол, а что это сразу я?! – но учитель уже смотрит в другую сторону. Импульс, волна по воздуху, и юный ангел с прищуром оглядывает нас. Разумеется, не одним из тех фирменных взглядов старших ангелов, под которыми мы все вытягиваемся в струнку, но видно, что с огромным желанием их скопировать. Все хранят невозмутимые выражения лиц, но демонстративно косятся на меня. «Предатели!» – думаю я беззлобно. Конечно, ни на что Аврелий не пожалуется, просто на пару с Лео они устроят мне весёлую жизнь в ближайшие дни.

А потом мы с ним целовались за уходящими ввысь строгими колоннами небесного замка, созданными из материала, которого не отыскать ни на одной планете, архитекторами, имён которых никто никогда не знал. Неумелые подростковые поцелуи, объятия, напоминавшие не то страсть, не то схватку; слова, наполовину искренние, наполовину вычитанные откуда-то, которые я старалась не запоминать – ведь зачем, зачем?.. – и которые никогда не забывала. А после мы стеснялись смотреть друг на друга, встречаясь в коридорах замка, на занятиях и редких дружеских посиделках.

Мы были почти детьми, неуклюжими подростками на подготовке к серьёзной работе, не знающими, как себя вести. Мы должны были помогать людям, рассказывать им о мире, о любви… Но какой любви мы могли научить, сами толком не зная, что всё это значит?! Не из контрабандной же порнографии информацию черпать, в самом деле!

Были освещённые закатным солнцем крыши, первые выкуренные тайком сигареты, первые аккорды на убитой в хлам гитаре. Мы были юными, и весь мир был юным вместе с нами. Были пролетающие совсем близко кометы, заваленные экзамены, ведь вместо того, чтобы учить, мы сбегали встречать рассвет куда-то на край мира, как нам казалось. Выговоры, наставления, поучения от Христиана Сергеевича и других учителей. Первые победы, первые провалы. Созвездия, которых не знают в мире людей, сменяли ход по небосклону, и шесть особенно ярких звёзд сияли бриллиантовыми брызгами. «В ту ночь в небесах взошли шесть новых звёзд, по числу погибших ангелов. Назвали это созвездие – Венец Рафаила», – рассказывал учитель, и мы слушали завороженно, затаив дыхание, мечтая совершить что-то столь же великое, чтобы и в нашу честь однажды зажглись звёзды.

Мы взрослели. Вместе с нами учились и другие люди-творцы. И чем старше мы становились, тем ощутимее становилась и граница между людьми и ангелами. Особенно это бросалось в глаза после возвращения из воплощений, после того, как мы долго не виделись. В детстве это не так заметно, но с возрастом граница сначала даёт трещину между мирами, потом становится глубже, превращается в провал, а затем в бездну, которую нельзя перешагнуть. На работе это почти не сказывалось. У каждого имелись собственные обязанности, инструкции, планы. Когда требовалось сотрудничество, через бездну перекидывали мосты – мосты из вежливых слов, канцелярских оборотов, бесконечных бумаг и подписей.

А потом творцы начали уходить. У одного за другим постепенно заканчивался лимит перерождений. Набирали и обучали новых. Приходили новые ангелы. Жизнь шла своим чередом. И я прекрасно понимала, что однажды это ждёт и меня. Хуже всего было то, что я не знала, когда это произойдёт, в какой жизни, в какое время. Но это было неизбежно.

Жизнь первая. Костёр и перекур

– Ведьма! Гори, ведьма!

Толпа изменчива, толпа ликует. Огонь подбирается выше, лижет подол платья.

Больно… как же больно. Сначала, в первый миг, пламя кажется даже приятным, но быстро входит во вкус, поедает кожу, вгрызается в плоть.

До самого конца я надеялась, что ты придёшь за мной. Что всё это блеф, и ты найдёшь способ вырвать меня из их лап. Что мы сможем стать счастливыми. Огонь выжигает всё лишнее, и только сейчас я понимаю, что нет, тебе это было не нужно. Действительно, мы слишком разные, из разных сословий, из разных миров. Тебе проще избавиться от меня, как от надоевшей куклы, и неважно, сколько я сделала для тебя и для этого проклятого мира.

– Ведьма!

Это последнее, что я слышу. Больше нечем дышать. Всё застилает дым. Крик жертвы – мой крик, рёв толпы, треск костра, запах палёных волос, горелой кожи. Они утверждали, что я в сговоре с дьяволом, но любой дьявол может конспектировать людские казни в качестве новых приёмов для использования в аду.

Боль, боль, боль… Последним в огне умирает мозг, последние мысли превращаются в пепел… умирает память, стирается всё, остаётся только одно.

Я тебя люблю… Я всегда буду тебя любить, несмотря ни на что. Даже если я не буду помнить, как тебя зовут. Всегда…

– Аврелий…

Тина открыла глаза. Она стояла перед огромными Вратами, покрытыми наложенными друг на друга орнаментами, рунами, символами. Виднелась здесь и современная затейливая резьба, и древние, выбитые камнями-отбойниками простые изображения, и футуристические блоки. Всё это сливалось в переплетение сюжетов, где сцена охоты на мамонта соседствовала с неприличным словом на ещё не изобретённом языке. Тина дрожащей рукой вытерла испарину со лба. Во рту ещё сохранялся вкус пепла, глаза щипало от дыма. На ней была рабочая куртка и джинсы, в кармане привычный плеер и несколько засушенных раскрошившихся четырёхлистников, волосы собраны в короткий хвост, сумка через плечо. Обутые в кроссовки ноги утопали в облачной пене. Тину окружало бескрайнее голубое небо. Дул тихий приятный ветер. Всё в точности, как когда она уходила отсюда, словно и не случилось этих двадцати четырёх лет.

Она подошла к Вратам, стукнула кольцом. Одновременно нашарила в сумке пропуск. Врата со скрипом отворились. Седобородый привратник, опираясь на посох, внимательно сверил пропуск с записью в толстенной прошитой книге. Кивнул и начал крутить ручку, поднимая ржавый шлагбаум.

– Тинка!!!

– Тина…

Два ангела быстро шли, почти бежали к ней по зеркально-гладкой дороге, окружённой облаками. Один черноволосый, красивый, похожий на молодого демона, и второй – разгильдяйского вида, с крестом на груди и яркими волосами. Привратник укоризненно посмотрел на них и поцокал языком, мол, сколько можно у Врат ошиваться, гонять замучился.

– Лео! Аврелий…

Тина, пригнувшись, проскользнула под шлагбаумом, который всё ещё поднимался, и помчалась им навстречу, влетела в объятия Аврелия, прижалась к нему, замерла на миг, на другой, на вечность, и он обнял её, закрыл крыльями от мира людей, мира ангелов, любого другого мира. Наконец она отпустила его и бросилась обнимать Лео, уже легко, походя. Внезапно обнаружив, что её трясёт так, что зуб на зуб не попадает, села прямо на дорогу и от всей души разрыдалась.

– Меня сожгли за то, что я всего лишь старалась принести немного счастья! Заживо! Вы знаете, что это такое – гореть на костре?! О, чёрт, зола во рту и палёные волосы, я никогда от этого не избавлюсь!

Они сидели неподалёку от Врат в развалинах старой пристройки, которая когда-то была частью исторического корпуса Небесной канцелярии. Тина жадно глотала нектар из глиняной бутылки.

– Тина, тебе положена компенсация! – горячо сказал Лео. – Иди к шефу и требуй. Такое должно оплачиваться сверх нормы.

– Да пошли они со своей компенсацией. Что Сергеич мне даст? Пару порций веры? Потребую, разумеется, но толку с этого… Сигареты есть?

– Конечно, держи!

– Ох, нет, не могу. Наверное, в жизни к огню больше не прикоснусь.

– А как насчёт вишнёвой сигариллы? – предложил Аврелий.

Тина впервые слабо улыбнулась.

– Если так, то давай.

Она понемногу успокаивалась, иногда всхлипывала и вытирала глаза. Ароматный дым уходил в небо, которое оставалось таким же, как в начале времён. В мире людей это не так заметно, все слишком погружены в свои заботы. Зато в мире ангелов можно было любоваться небом сколько угодно и ощущать разницу между вечным и преходящим.

Тина посмотрела на Аврелия внимательнее. Он изменился за это время. И дело не только в шевроне Ведомства смерти на рукаве. Она запомнила его совсем юным ангелом, почти подростком, по меркам людей. Сейчас в нём чувствовалось больше уверенности – в выражении глаз, в тоне голоса. Он иначе держался, что-то неуловимо чуждое появилось в его облике, чуждое и одновременно завораживающее. Тина как будто впервые осознала, что они действительно из разных миров.

– Ты шикарно выглядишь, – тихо заметила она.

– Да что там… – смутился ангел. – Это пока только практика. Не знаю ещё, возьмут ли. Столько ступеней отбора…

– Всё равно молодец. Желаю удачи.

– Спасибо. Времени совсем нет. Вот, едва вырвался, чтобы тебя встретить. Ты совсем не меняешься. Всё такая же классная.

– Да… спасибо.

– Тина… – Аврелий коснулся её руки.

Неожиданно для себя она отстранилась.

– В чём дело? – спросил он.

– Я… не знаю.

– Тинусь? – осторожно позвал Лео.

Тина смотрела на них, не отвечая, собираясь с мыслями, механически перетирая в пальцах сухую траву, что росла в трещинах развалин. Аврелий с удивлением смотрел в ответ, не понимая, что происходит. Лео, казалось, понял чуть больше, но молчал, глядя в сторону. Эти два крылатых ангела не знали жизни среди людей, изучали её по книгам. Даже если и общались с людьми, даже если изредка спускались на землю, даже в рамках обмена опытом с творцами, они всё равно никогда не сумели бы прочувствовать этого изнутри. Не смогли бы понять, как невыразимо тяжело там бывает и как страшно возвращаться назад, не зная, с чем столкнёшься в следующий раз.

– Тина, мы не виноваты, – осторожно начал Лео. – Поверь, нам здесь не легче.

– Верю. Ребята, мне, правда, очень тяжело пришлось… не обращайте внимания.

На небе повзрослевшего мира зажигались звёзды. Всё те же, которые они видели в самом начале. Старый ангел-привратник задремал, уронив голову на стол. Отсчитывали время капли водяных часов. Тина собиралась с духом перед завтрашней аудиенцией у шефа. За ней была закреплена служебная комната, где можно отдохнуть и выспаться, но ей не хотелось туда идти. Хотелось побыть рядом с друзьями, подышать чистым небесным воздухом, вспомнить о том, что на самом деле важно, о том, что так легко забывается в мире людей.

Леонард собрал в ладони звёздную пыль и играючи создал из неё подобие костра. Его пламя было прохладным, фиолетовых оттенков, пронизанным жёлтыми всполохами, походило на цветы ириса и почти не напоминало настоящий костёр.

– Не хочешь рассказать, что там случилось? – предложил Аврелий. – Поделись, легче станет.

– Нет, не могу пока. Давайте просто посидим вместе.

Совсем стемнело. На небесную охоту вышли звёздные коты, принялись носиться за кометами. Мягко светил волшебный огонь, было тепло. Время от времени они заводили разговор о мелочах, иногда смеялись, чаще молчали. Наконец, Леонард поднялся и потянулся.

– Пойду я. Ещё увидимся завтра, Тинусь. Огонь погасить только не забудьте.

– Лео, останься, – попросила Тина.

Ангелы переглянулись, и Лео нерешительно сел обратно.

– Ладно, лучше я пойду. Нет, всё нормально, – быстро проговорил Аврелий, видя, как они порываются протестовать. – Завтра на работу с рассветом. Мне действительно пора. Удачи в новом перерождении, Тина.

– Спасибо. Счастливо тебе.

Аврелий кивнул, развернулся и пошёл прочь, мгновенно растворившись в темноте за пределами огня. Послышался резкий шорох крыльев, и наступила тишина.

– Тина, за что ты с ним так? – после долгого молчания спросил Лео. – Он только о тебе и думал в последнее время, дни считал. Конечно, напрямую не скажет, но от меня же не скроет, хоть и редко видимся.

Тина не сводила глаз с фиолетового огня.

– Мне страшно, Лео. Я больше никогда не хочу переживать ничего подобного. Меня сожгли из-за любви. Я… то есть женщина, которой я была, полюбила мужчину из другого сословия. Полюбила без памяти. Впервые в человеческом мире я испытала такое. Однажды я… она пришла в город за покупками и решила остаться там. В том городе случилась беда, люди умирали от неизвестной болезни. Эта женщина с детства жила в деревне, училась у травниц и сумела составить лекарство. Когда заболела племянница этого мужчины, она вылечила её, а потом и других людей. Вдохновлённая, она столько всего сделала, люди её очень полюбили. И он… она думала, он тоже её полюбил. Они даже решили пожениться, несмотря на то, что принадлежали к разным сословиям… В том месте и времени это, считай, то же самое, что к разным мирам. Местные священнослужители не одобрили готовящийся неравный брак, провозгласили грехом. И начали говорить, что она ведьма, которая околдовала молодого человека, что она в сговоре с дьяволом. Уничтожили всё лекарство, которое нашли. Хорошо, что я… что она успела передать его рецепт другим травницам. А он вместо того, чтобы меня защитить, поддержал служителей, обвинил в чёрном колдовстве, сказал, что не мог понять, что с ним происходит, а теперь всё стало ясно. Сказал, что не могут быть вместе мужчина и женщина из разных сословий, это временное умопомрачение… Меня отправили на костёр. Толпа, которая благодарила меня за спасённые жизни, теперь кричала: «Сжечь ведьму!» Мне как человеку стоило бы объяснить тебе, почему так происходит, но я не могу, я сама не понимаю… Я ведь просто хотела быть счастливой и принести немного счастья другим. Нет, я не плачу, Лео, всё прошло. Мне уже кажется, что это было где-то давно и не со мной. Но если так пойдёт дальше… Там невероятно сложно стать счастливой, и мне кажется, чем дальше, тем сложнее. Столько лишних законов, столько ограничений, столько придуманного… так страшно.

– Жесть, Тинка. Не знаю, что сказать, чем помочь.

– Чем тут поможешь? Работа такая. Всё равно не желаю отказываться. – В её глазах цвета апрельской зелени прорезался металлический блеск. – Справлюсь. Зря, что ли, училась? Там есть люди, ради которых можно всё это терпеть и идти дальше, мало, но они есть… У меня уже наброски проектов готовы на следующую жизнь, завтра с шефом поговорю. Но вот в любовь я больше вляпываться не хочу. Ни в какую. Хватит с меня, хорошо обожглась… в прямом смысле. Если и буду любить, то до определённой границы. Вокруг много других вещей, которыми можно заниматься и через которые дарить счастье… А что до Аврелия, ты сам всё прекрасно знаешь. Мы все повзрослели, Лео, хватит закрывать на это глаза. Мы слишком разные, и чем дальше, тем больше это заметно. Что было – быльём поросло.

Леонард несколько раз набирал в грудь воздуха, порывался возразить, но в итоге махнул рукой. Всё, что приходило на ум, он почерпнул из тех же книг, по которым все учились. Они обживались в своих мирах, с осторожностью смотрели на чужие и только набирались опыта и практики.

Они долго сидели у небесного огня. Уже к рассвету Тина отправилась в свою комнату, где ей удалось несколько часов отдохнуть перед встречей с шефом.

Наутро она покинула офис Небесной канцелярии. На полпути к Вратам её догнал Лео. Они попрощались у шлагбаума, где седой привратник непрестанно ворчал, что ему давно пора на пенсию, а на смену всё никого не могут найти. Тина вышла из Врат, не оглядываясь, закрыла глаза и уже привычно сделала шаг в никуда.

«Я всегда буду тебя любить, несмотря ни на что. Даже если я не буду помнить, как тебя зовут. Всегда…»

Жизнь вторая. Главное – результат

– Тина, ты же понимаешь, что сама допустила ошибку. В следующий раз нужно быть внимательнее.

Я смяла в руке талончик очереди. Посмотрела на Аврелия, закипая от бешенства. Похоже, работа у него шла в гору. Всё в нём было превосходно: уверенный взгляд, отменная выправка, меч в ножнах, небрежно откинутые назад волосы, униформа с иголочки, песочные часы на цепи. Даже вечная грязь на сапогах не портила образ. Даже неподходящая обстановка, белоснежная сверкающая приёмная шефа, только выгодно подчёркивала это. Хоть прямо сейчас садись и картину пиши. Чёртов сын маминой подруги, карьерист крылатый. И рядом я, не ангел, и уже не уверена, что человек, так, не пойми кто. Синяки под глазами, бардак на голове, и сама голова ещё трещит после смерти. Полный провал перерождения, что дальше делать, как отчитываться, понятия не имею. А он нет чтобы поддержать, принялся жизни учить.

– Хоть бы одну жизнь сам прожил! Только и умеешь, что мечом размахивать!

Я сама не поняла, как так вышло, но последние фразы произнесла вслух. И с неожиданным для себя злорадством увидела, как они задели Аврелия. Он не был бы собой, если бы остался в долгу. Через пару минут в приёмную вошёл Лео и замер в растерянности.

– Ведро воды? – поинтересовался он. – Каждому? За шиворот?

Я отошла к окну и отвернулась от всех. Аврелий сидел на ручке кресла, закинув ногу на ногу, и поигрывал пачкой сигарет. Вопросы Лео мы проигнорировали.

– Так, ладно, проехали. Тинка, я уже слышал, ты прилично облажалась в этот раз. Давай-ка не переживай, всякое бывает.

Я кивнула, не оглядываясь.

– А когда я сказал то же самое, – заметил Аврелий, – причём, подчеркну, в гораздо более мягкой форме, на меня всех собак спустили.

Я передёрнула плечами, но не ответила.

– Вам делать нечего? – удручённо спросил Леонард. – Поделитесь секретом, как вы умудряетесь поругаться, хоть и видите друг друга раз в сто лет?

– Ну, почему же в сто? – бросила я через плечо. – Почаще.

– Да нет, бывает и реже, – возразил Аврелий.

– Прости, я забыла. Ваше время идёт иначе. Не то что человеческое.

– Да. Как раз хватает дни напролёт мечом размахивать.

– И людей убивать?

– Стереотип. Ублюдочный, тупой, бессмысленный стереотип. Даже объяснять тебе не собираюсь.

– И не надо.

– Лео, пошли перекурим.

Леонард только рукой махнул, мол, как скажешь, только чтобы вы заткнулись.

Ангелы умотали курить. Я, против обыкновения, не присоединилась к ним. Стояла и упрямо смотрела в окно на меняющиеся, подсвеченные закатом облака. Я словно боялась оглянуться и обнаружить перед собой не привычную приёмную, а пропасть, такую широкую, что не перешагнуть, не перепрыгнуть. Пропасть между людьми и ангелами, через которую мы с переменным, если не сказать редким, успехом старались наводить мосты, чтобы слышать и понимать друг друга, распознавать знаки, помогать. Я вспомнила то злорадство и удовлетворение, которое испытала, когда поняла, что задела Аврелия за живое, и мне стало страшно.

«Как же так? – думала я растерянно. – Что с нами произошло? Ведь мы же когда-то обещали всегда быть заодно».

Я машинально потёрла кисть левой руки, с которой вечность назад стёрлись чёрные следы золы.

Треск костра, смех друзей, перебор гитары, и искры дождём осыпаются с горящей ветки, когда её конец вычерчивает вензеля на фоне ночного неба. Здесь Лео, Аврелий, ещё несколько ангелов, младших и старших, двое людей-творцов, имена которых я уже забыла. Это последние дни перед первыми рождениями для нас, людей, и перед официальным трудоустройством младших ангелов. Пронзительное, ускользающее время, которым не надышаться, как последнее воскресенье августа, как бег на морское побережье утром перед отъездом.

– Смотрите, это ведь и есть чудо! – воодушевлённо произносит Лео, снова взмахивая тлеющей веткой. – Настоящее земное, которое способен создать каждый.

Аврелий перебирает мои волосы, моя голова на его плече, и я не вижу, но чувствую его улыбку.

– Леонард, ты помешался на своих чудесах, – говорит он. – Это всего лишь костёр.

– Ну и что! Ведь было время, когда люди боялись огня, а потом нашёлся какой-то чудак, смельчак, сумасшедший, который взял и приручил его… И люди сами начали творить чудеса, реальности… – Лео прищуривается, щёлкает пальцами, как будто не может подобрать нужное слово.

– У людей есть легенда, что огонь сошёл к ним с неба, – вспоминаю я конспекты. – Кто-то из небесных жителей принёс им этот дар.

Старшие ангелы усмехаются.

– Да, помню, был такой, – говорит один из них. – Всё пытался присвоить это достижение, ходил и хвастался. Нам это надоело, мы ему крылья один раз и подпалили. Крику было… Выяснилось, что он вообще с огнём обращаться не умеет, куда там людям дарить. Нет, ребята, огонь люди добыли самостоятельно. Это уже после придумали легенды. Не надо забирать у людей право на то, чего они добились через свои ошибки, своей кровью, своим упорством. Запомните это.

– А любовь? – спрашивает один из творцов. – Как насчёт той прекрасной легенды о лучнике, который поражает сердца влюблённых стрелами?

Раздаётся дружный смех. Старшие снова переглядываются, словно прикидывают, рассказать или нет.

– Ладно, чего там скрывать, всё равно узнаете, – продолжает тот же ангел. – Невозможный придурок был этот лучник. Вечно стрелял куда ни попадя. Последней каплей стало, когда он по пьяни в жабу на болоте попал, и она давай прыгать за каким-то царевичем. Жизни бедолаге не давала: он завтракать садится, и она рядом, он в постель, и она… ну, сами понимаете. Жаба скользкая, мелкая, соображучая, не поймаешь. Наконец, взмолился царевич нам, додумался. Мы за головы схватились, лучника этого вызвали, он с похмелья моргает, говорит, что вы, чтоб я да в жабу, я в принцессу стрелял, говорит. В принцессу, ну-ну, на пару километров только промахнулся. Что тут поделаешь? Жабу жалко всем, она же не виновата. Мы её взяли и в девушку превратили. Ох, замучились тогда отчёт составлять. Девушка красивая получилась, хозяйственная, только временами любила ночью по болоту побегать и иногда ни с того ни с сего квакать начинала. Но это уже не наши проблемы. А лучника в другое подразделение перевели. И нам головняка сразу меньше стало, и ему там веселее, чем у нас, не так строго.

– Но всё-таки, – заводит своё Леонард, подсаживаясь ближе к старшему ангелу. – Выходит, что люди тоже могут творить чудеса, почти как мы? Какая разница, с неба огонь сошёл, или они сами добыли его, ведь главное – результат? Значит, потенциально люди способны делать то же самое, что ангелы?

– Нет, не совсем. Вот смотри…

От меня ускользает нить разговора, убаюкивает тепло костра и ночи, тихие голоса, я прикрываю глаза. Аврелий берёт мою руку в свои.

– Я хотел тебе сказать, – он понижает голос, чтобы больше никто не слышал, – но пока только тебе, хорошо?

Я киваю.

– Меня берут на стажировку в Ведомство смерти. Сегодня пришло подтверждение.

Я прикрываю рот ладонью, чтобы не вскрикнуть, и шёпотом говорю:

– Как же я за тебя рада!

– Спасибо. Спасибо за поддержку. Для меня это очень важно.

Я подбираю с земли отброшенную Леонардом ветку с обгоревшим концом. Рисую на руке ангела какой-то знак, ничего особенного не означающий, просто баловство. Он подхватывает и рисует такой же знак на моей руке. Всё ясно без слов, мы оба знаем, что ещё чуть-чуть, и разойдёмся по разным мирам, каждый на свою работу. И нам хочется сохранить в своей душе что-нибудь такое, что будет напоминать друг о друге и об этих днях, когда мир – наш собственный мир – был юным, незамутнённым и полным надежд.

Один из старших ангелов смотрит на нас через костёр. В его древних, добрых, усталых глазах грусть.

Знакомый звуковой сигнал прервал мои воспоминания. Я машинально сравнила номер на смятом талончике очереди с цифрой на табло над входом в кабинет Христиана Сергеевича. Резко встряхнула рукой, как будто собиралась скинуть с неё всё лишнее и отжившее, и отправилась отчитываться и получать выговор.

Леонард всё не мог успокоиться, смеялся от души:

– Ох, Тинка!.. Вот это выдала! Надо ж было додуматься… респект! Даже у меня такой мысли не возникло бы.

Я сидела на белоснежном диване в приёмной, схватившись за голову и уткнувшись лбом в колени.

– Лео, ну хватит. Заткнись. Без тебя хреново.

– Хреново ей, – сказал Аврелий, приглаживая помятые чёрные крылья. – Некоторые из-за неё чистилище на рога ставят, а она в драку бросается, не разобравшись.

– Ну, прости, – простонала я. – Сколько раз ещё мне извиниться? Да я бы посмотрела, если б про тебя кто-то такое сказал.

– Между прочим, ни слова выдумки, – подчеркнул Аврелий. – Только правда.

Ангелы переглянулись и расхохотались снова.

– Пойдемте на свежий воздух, – попросила я. – Тошнит уже тут.

– Ладно. – Леонард потянулся ко мне и потрепал по волосам. – Разобрались и молодцы. Пошли… ночная бабочка.

– Вы мне никогда этого не забудете, да? – обречённо поинтересовалась я.

– Даже не надейся.

– Без вариантов.

– Алевтина, извольте объясниться. Это позор всей Небесной канцелярии!

Я стояла в просторном кабинете с высоким потолком, колоннами и окнами во всю стену. Шеф сидел за рабочим столом и читал отчёт, который я кое-как дотянула до минимального объёма. Набрав в лёгкие побольше воздуха, я попробовала оправдаться:

– Христиан Сергеевич, я была убеждена, что это повысит показатель уровня счастья в мире…

Шеф хлопнул ладонью по столу, и я послушно замолчала.

– Нормальные творцы лекарства изобретают и цветы выращивают! Красоту в мир несут! А она проституткой в портовый город подалась! Весь план запорола!

Да, подалась. Да, проституткой. Да, бесталанно попалась, зарезали меня в тёмной подворотне ни за грош. Ну, за мешочек грошей. Ничего толком сделать не успела. Бездарное, провальное перерождение. Это уже сейчас я вспомнила, что по плану у меня была вышивка крестом огромного покрова на алтарь, который впоследствии будет представлять культурную ценность. А заодно организация кружка благородных девиц под это дело и внедрение высоких нравственных принципов. В частности, принципов любви.

Но что-то пошло не так. И ведь самое обидное, это сейчас я могла проанализировать, что именно, учесть ошибки, пошагово отследить каждый поступок. А во время жизни было не до того, там я не помнила своих заданий, и уж тем более о работе в канцелярии. Приходилось действовать интуитивно. И когда интуиция подсказала, что моё призвание – делать что-то, связанное с любовью, я решила делать самое очевидное. Что тут сложного? И, чёрт возьми, во всём этом даже имелось какое-то рациональное зерно. Но если попробовать высказать вслух нечто подобное, шеф разорвёт меня на месте.

Впрочем, мне как минимум было весело.

– Я в прошлом рождении уже изобрела лекарство, спасибо, – я всё-таки попыталась защититься. – Меня за это на костре сожгли. И по поводу красоты вы зря. Очень даже всё красиво было.

– Моего лучшего творца зарезали в вонючей подворотне! – не унимался шеф, тыча карандашом в мою сторону. – Да Аристарх со смеху умрёт, когда в отчёте это увидит! Ты должна достойно представлять наше учреждение, должна соответствовать уровню, должна блюсти честь… А ведёшь себя как последняя… последняя… демонка!

– Демоница, – буркнула я.

– Что?..

– Правильно говорить – демоница.

Шеф помолчал, постукивая карандашом об стол.

– Учить она меня ещё будет. Через пару жизней, если повезёт, станешь доказывать, как правильно говорить, посмотрим, что тебе ответят. Вот что мне прикажешь с тобой делать, Алевтина? Какое ты там счастье принесла? Сплошной разврат и падение нравов. Чем мне за тебя отчитываться? С творцами всё строго, сама знаешь. Это недорослям своим крылатым я могу что-то спустить. А творцы – экспериментальный проект. Не оправдала себя… эх. – Шеф недвусмысленно чиркнул себя карандашом по шее.

Послышался стук в дверь и тут же голос Аврелия:

– Христиан Сергеевич, можно?

– Нельзя!

– Шеф, пожалуйста, очень срочно.

Я оглянулась. Аврелий уже зашёл в кабинет. За ним следовал чёрт в синем костюме с блёстками.

– Это как понимать?! – Христиан Сергеевич аж с места привстал. – По какому праву…

– Христиан Сергеевич, послушайте, – решительно перебил его Аврелий, не сбавляя шага. – Это крайне важно и касается непосредственно разбираемого вами дела. Срочное донесение из чистилища… Яшка, дай донесение. Пожалуйста, ознакомьтесь.

Чёрт протянул Аврелию обгоревший лист бумаги, от которого несло серой. Ангел положил его на стол перед шефом и отступил на два шага, сложив руки на рукояти меча. Христиан Сергеевич с недоверием глянул на обоих, но бумагу взял. Красномордый чёрт пыхтел и дымился, оттягивая накрахмаленный воротничок.

Аврелий незаметно подмигнул мне, пока Христиан Сергеевич сосредоточенно изучал бумагу. Я ответила ему непонимающим взглядом. Шеф побагровел не хуже чёрта, посмотрел на меня, потом на остальных и промокнул вспотевший лоб носовым платком.

– Ты серьёзно? – обратился он к Аврелию. – Предлагаешь мне вот этим отчитаться? – Шеф потряс бумагой, и с обгоревшего края осыпался пепел.

– А почему нет? По-моему, отличный результат. Думаю, если просмотреть оборванные нити реальностей, всё станет ещё яснее. Хотите, я к пряхам сгоняю, уточню?

– Стоять. Так… ну… хммм… Какой же всё-таки позор. Но ведь сработало. Ладно. Ладно, Алевтина. А ты что сразу-то не сказала?

Я только открыла рот, но Аврелий выразительно посмотрел на меня, и я передумала говорить. Неопределённо пожала плечами и скромно уткнулась взглядом под ноги, в ковёр из шкуры неведомой вымершей твари. Шеф вернул документ чёрту, тот быстро схватил его и спрятал в карман.

– Так и быть, на первый раз прощаю. Главное, результат есть. Но смотри мне на будущее: честь, достоинство, соответствие уровню! Чтоб это было в первый и последний раз. Поняла?

– Поняла, Христиан Сергеевич.

Хотя, конечно, ничего я не поняла.

– Свободны, – наконец разрешил шеф. – Аврелий, ты задержись, передашь своему начальнику пару документов. А ты брысь отсюда!

Мы с чёртом переглянулись, не зная, кому адресованы эти слова, и на всякий случай вышли оба.

Леонард ждал в приёмной. На его вопросительный взгляд я не знала, что ответить. Чёрт демонстративно встал подальше от нас. Через несколько минут из кабинета вышел Аврелий с пачкой бумаг. Быстро отсыпал чёрту в мохнатые ладони несколько сверкающих монет. Тот придирчиво обнюхал горсть и с шипением испарился. Только струйки дыма курились в воздухе.

Аврелий с видом именинника обернулся к нам.

– Что было в донесении? – с подозрением поинтересовалась я.

– Какая разница? – попробовал он отмазаться. – Результат ведь есть. Спорим, тебе ещё премию дадут.

– Аврелий, что там было? – чётко разделяя каждое слово, спросила я. – Отвечай немедленно.

– Как скажешь. Я сделал экстренный запрос в чистилище, у меня там свои связи. Подняли информацию. Мне бы документы не выдали, пришлось вот этого, – он кивнул на почти растворившиеся струйки дыма, – сюда приволочь. Короче, поздравляю, ты заразила сифилисом трёх потенциальных серийных убийц. И очень вовремя, скажу я тебе. На чистилище они себе заработали, но самых страшных дел натворить не успели… Тина… Тина, спокойно. Тина, за что?! Тина, ведь главное результат, да? Могла бы спасибо сказать!

– Тинка, вообще-то он прав, – еле выговорил Леонард сквозь смех. – Но, честное слово, я бы пару перьев не пожалел, чтоб выражение лица шефа увидеть…

– Тебе план на следующую жизнь уже утвердили? – спросил Лео.

– Нет ещё. С утра к шефу зайду.

– А идеи есть?

– Наверное, сбавить обороты надо, цветы повыращивать… Хотя скучно будет.

Мы сидели на краю зеркальной дороги, которая вела от здания канцелярии к Вратам. Было прохладно, и я плотнее запахнула кожаную куртку. Проверила в кармане старый плеер с вечно заедающим наушником. Под ногами проплывали облака, и изредка проносились кометы. Совсем как раньше.

– Ну да, разумеется, сейчас тебе скучать не пришлось, – подал голос Аврелий. Он стоял в паре шагов от нас и разглядывал на свет свои песочные часы, ругаясь на них вполголоса. Наверное, опять что-то случилось с механизмом.

– Аврелий, – окликнула я его, – спасибо ещё раз.

– Пожалуйста. – Он ещё раз встряхнул песочные часы, убрал их и сказал: – Мне пора. Работы много.

Поправил перевязь меча – неосознанный, заметный сразу жест ангелов смерти – и быстро зашагал прочь по зеркальной дороге. Даже не попрощался толком. Я с грустью проводила его взглядом.

– Лео, что его снова укусило?

Леонард усмехнулся.

– Ты что, правда не понимаешь, почему он так себя ведёт?

– Нет, – отрезала я.

Лео почти с жалостью посмотрел на меня поверх жёлтых очков.

– Эх, ты, а ещё с людьми работаешь. Ладно, неважно. Я вот что хотел с тобой обсудить: у меня есть несколько разработок, которые можно применить в обычной жизни…

Я слушала Леонарда, вставляла замечания и морально готовилась защищать очередной план перед шефом. Звёзды становились ярче. Где-то за облаками скрывались башни Ведомства смерти, от которого вели переходы в преисподнюю. Свежий ветер приносил из космоса прохладу и звёздную пыль. Откуда-то из-за самой дальней, недоступной никому грани долетал едва уловимый, тонкий запах горькой черёмухи и дыма костров.

Зеркальная дорога уходила к Вратам, и мне она казалась бесконечной дорогой тысячелетий, по которой люди и ангелы рука об руку идут вместе, чтобы хранить этот мир.

Жизнь третья. Сказки в аду

Атмосфера в кабинете накалилась до предела. Христиан Сергеевич ссутулился над рабочим столом, тяжело опустив лоб на сомкнутые ладони. Аврелий неподвижно сидел и невидяще смотрел на свои руки, в которых держал меч. Леонард метался во все стороны, от него разве что не летели искры. Уже в который раз он заговорил:

– Шеф! Шеф, нельзя этого допустить. Пожалуйста, сделайте что-нибудь. Прикажите нам что угодно, мы сделаем. – Леонард подался вперёд, опёрся ладонями о стол и продолжил твёрдо, убедительно, идеально поставленным голосом: – Шеф, Христиан Сергеевич, ладно мы, мы-то переживём, но люди… Люди станут молиться нам. Мы будем их последней надеждой. Если мы это допустим… После такого не остаётся веры. Ничего не остаётся. Мы должны это предотвратить, иначе дождевая капля нам цена и даже меньше. Неужели вы не понимаете…

– Я всё понимаю! – гаркнул Христиан Сергеевич, резко приподнимаясь с места. – И я делаю, что могу! Максимум того, на что имею право. И даже больше. Чего ты от меня сейчас хочешь? Ты думаешь, если бы я мог предотвратить хотя бы часть, я бы дожидался твоих проникновенных речей?!

Леонард в ярости стукнул кулаками по столу. В стороны разлетелась куча бумаг. Христиан Сергеевич небрежно махнул рукой, и ангела отбросило назад, в его любимое кресло.

– Тина, – сказал Аврелий.

Произнёс тихо, продолжая смотреть на свои руки, но Леонард и Христиан Сергеевич разом переключили на него внимание.

– Что? – переспросил шеф.

– Здесь нужна Тина, – повторил ангел смерти. – Она справится. Мы вместе справимся. Сделаем хотя бы что-то.

Христиан Сергеевич подошёл к стеллажу с личными делами, раскрыл нужную папку.

– Она сейчас на другой локации.

– Вам решать и расставлять приоритеты, – всё так же тихо отозвался Аврелий. – Но я бы хотел, чтобы вы прислушались ко мне.

Лео и шеф переглянулись. Ангел с самым серьёзным видом кивнул.

На глухой стене кабинета, позади рабочего стола, висели многочисленные дипломы, награды и благодарности. И портрет маслом Христиана Сергеевича в молодости – статный ангел в элегантном костюме и в галстуке небесного цвета. Золотые волосы были заплетены в аккуратную косу, перевязанную чёрной лентой. За спиной разворачивались золотые же крылья, а над головой парил нимб. Он смотрел с портрета добрыми голубыми глазами, уже с юных лет окружёнными морщинками.

Христиан Сергеевич открыл встроенный в стену сейф и нажал кнопку внутри. Стена разделилась на две створки, и те разъехались в разные стороны.

За ними обнаружилась комната, в которой находился матовый экран и под ним пульт управления с бесчисленными кнопками и рычагами. Леонарду, как всегда, стало не по себе при виде зала управления судьбами. Он отвернулся. Аврелий мельком исподлобья глянул туда и лишь помрачнел ещё сильнее. Христиан Сергеевич вошёл в зал, пощёлкал кнопками, пробежался глазами по выведенному на экран списку, выделил нужное имя и нажал чёрную кнопку, во избежание случайной оплошности расположенную поодаль от других.

Далеко отсюда, в глубоких катакомбах Ведомства смерти, куда не проникает солнечный свет, сработал сигнал тревоги. Одна из старух встрепенулась, отвлеклась от рутинной работы и просмотрела нити, лежащие отдельно, – нити творцов. Одна оказалась оборвана. Ругаясь про себя на несогласованность и отсутствие логики в действиях руководства, старуха смотала в клубок оставшийся обрывок и швырнула его в вечно горящий камин. Потом каллиграфическим почерком внесла нужную запись в толстую книгу учёта и вернулась к работе.

Аврелий, устало вытянув ноги в пыльных сапогах, сидел на стуле для посетителей и невидяще смотрел в пространство. Леонард стоял и курил, молча и убийственно сдержанно. Сам же шеф, неестественно выпрямившись в кресле, постукивал по столу пальцами. И никак не реагировал на курение в кабинете.

Распахнулась дверь, послышались быстрые шаги – Тина почти пробежала по кабинету, растерянная, запыхавшаяся.

– Вы что, с ума здесь все посходили?! – ещё на ходу воскликнула она.

– Здравствуй, Тина, – строго поприветствовал Христиан Сергеевич.

– Здравствуйте. Какого отчёта вы от меня сейчас ждёте, интересно? Я до двадцати едва дожила, только-только начала новый сорт цветов выводить…

– Тина, не до цветов сейчас, – прервал её шеф. – Планов на это перерождение было много, прости, что пришлось тебя отозвать.

– Легко вам говорить: «Отозвать!» Кого-нибудь из вас лошадь копытом в висок убивала?! – Тина потёрла висок. Конечно, он уже не болел, но приятного в воспоминаниях было мало.

– Ты очень нам нужна в другом месте и времени, – сообщил шеф.

Тина наконец обратила внимание на ангелов. Аврелий в знак приветствия кивнул ей, но так невесело, что она сразу догадалась: дело серьёзное. А когда Леонард аккуратно загасил сигарету в пепельнице и ровным тоном поздоровался, ей и вовсе стало дурно.

– Что случилось?

– Садись.

Она села на краешек второго стула для посетителей, рядом с Аврелием. Ангел смерти походил на каноническое мраморное изваяние: бледный профиль, рассыпанные по плечам волосы, меч на коленях. Одни глаза оставались живыми, и в них плескалась смесь отвращения, усталости и ненависти. Тина никогда не видела Аврелия таким. Она не делала попыток заговорить первой, молчала и ждала.

Христиан Сергеевич передал ей через стол стопку листов. На титульном стояла печать Ведомства смерти. Тина взяла их и принялась читать. По мере чтения на лбу у неё проступал пот, руки начали дрожать, а зрачки расширились.

– Христиан Сергеевич, как же так… можно ведь что-то сделать?

Леонард в очередной раз закурил, сдержанно и подчёркнуто спокойно. В его глазах, которые теперь приняли оттенок зимнего замерзающего моря, стояли яростные слёзы. Христиан Сергеевич только устало покачал головой.

– Бесполезно, – сказал Аврелий. – Мы и так делаем всё, что в наших силах.

– Я поняла, чего вы от меня хотите, – тихо, с трудом произнесла Тина. – Конечно… я… я постараюсь. Я выполню задание. Не беспокойтесь.

– По крайней мере, сейчас я могу точно определить тебе дату следующей смерти, – вздохнул Христиан Сергеевич. – И в перерыве выдам временную петлю на несколько дней для отдыха, больше обычного.

– Хорошо.

– Аврелий, за проявленную инициативу тебя, безусловно, представлю к награде первого уровня от канцелярии. Я понимаю, что ты не имел права выносить эти документы, и у тебя будут проблемы…

– Наплевать.

– Не перебивай, пожалуйста. Аристарх Игнатьевич должен всё понять.

– Меня не понял.

– Это уже не твои заботы. Я лично с ним поговорю. Готовься работать на этом участке, с Тиной в паре.

Аврелий посмотрел на Тину и сдержанно кивнул. Без намёка на улыбку, взгляд оставался тяжёлым, никаких личных эмоций, сугубо деловая встреча. Тина понимала, почему он так себя вёл. Причина содержалась в страшных документах, которые она продолжала держать в руках. Тина чувствовала себя виноватой, хоть и понимала, что её вина может заключаться лишь в том, что она тоже человек.

Когда они втроём покинули здание Небесной канцелярии, надвигалась буря. Тёмные тучи медленно плыли по небу. В их глубине сверкали зарницы. Начинал накрапывать дождь. Леонард глубоко дышал, подставляя лицо каплям.

– Вот же твари, – сдавленно прошептал он.

Тина сжала его руку, и он отчаянно ответил на пожатие.

– Мы справимся, – заверила она. – Не знаю как, но справимся. Давайте покурим на дорожку.

Когда Аврелий подносил огонёк к её сигарете, они встретились взглядами. Сигарета дрогнула в руке, и Тина отвернулась.

– Простите, – выговорила она. – Простите нас…

– Не говори глупостей, – ответил Леонард. – Люди, что с них взять. Ты не такая, как они.

Тина промолчала. Пусть её и задели эти слова, но сейчас было не до этого.

– Мне ещё не приходилось творить таких реальностей, – призналась она. – Ничего похожего. Не могла же я сказать шефу, что не справлюсь… но не уверена…

– Я верю в тебя, – бросил Аврелий.

Тина вскинула взгляд. Ангел смерти смотрел куда-то в сторону наползающих туч. Ветер трепал его волосы и изменчиво-сумрачные крылья.

– Правда?

– Конечно. Ты профессионал.

– Спасибо.

– Чем эффективнее ты создашь реальность, тем проще будет мне. Тем лучше будет душам. Чёрт! – в сердцах выругался Аврелий. – Я сам не уверен, что вытяну! Ладно. Разберёмся. Жаль, что так не помочь всем.

– Хоть кому-то, и то немало, – заметил Леонард.

– Послушай, малыш, я расскажу тебе сказку. Сколько тебе лет, малыш? Пять, тридцать, восемьдесят? Дети и взрослые, я творю для вас реальность. Это игра. Всего лишь игра. Давайте поиграем? Нет, не обращайте внимания. Это не вой сирен, это птицы кричат в заповедном краю. Колючая проволока под ногами. Вы знаете, как из колючей проволоки сделать розу? Давайте я вам покажу. Говорите, впереди смерть? Я скажу вам, что будет впереди. Мы просто уснём здесь, все вместе. Уснём и проснёмся в новом чудесном мире. Его называют мир-за-гранью. Там горят костры, а седые старухи качают младенцев в тёплых ладонях. Там вдоволь еды и питья, и яркие звёзды светят ночами с небес. По коридору стучат сапоги. Наших мучителей зовут ангелами смерти. Те, кто их так прозвал, не знали, о чём говорят.

Она отвлекала внимание на себя. Отвлекала людей от происходящего вокруг ужаса. Она не знала, зачем это делает, но иначе не могла, словно её вело нечто свыше. Дети липли к ней, слушая её сказки, измученные матери чувствовали, как в наглухо запечатанных страданиями душах возрождается погибшая вера. «Наш ангел» называли её люди. Мужчины смотрели на неё, как на счастливую звезду в пустыне, которая указывает на место, где скрывается вода.

Она прожила простую, непримечательную жизнь обычной, ничем не выдающейся женщины. И всё ради того, чтобы оказаться здесь, в аду на земле. В аду, окружённом колючей проволокой, на железных нарах, среди измождённых людей с номерами на руках и одежде. Чтобы самой находиться среди них. Тоже с номером, остриженной, худой, ослабленной. И вдруг открыть в себе неведомую силу – на грани отчаяния, без единого проблеска надежды вдохновлять людей, давать им силы и веру. Она не могла совершить подвиг, о котором позже напишут в книгах, ей не удалось никого спасти, не удалось спасти себя. Но она делала то, что была должна, даже если это могло показаться бессмысленным.

Она не думала о себе ни единого мига. Всё, что у неё имелось, отдавала людям вокруг, и сердце её как будто было охвачено огнём. Она рассказывала о том, что ждёт дальше, придумывала невозможные истории, под которые люди засыпали. Придумывала игры для детей и всеми силами отвлекала от страшной судьбы, которая ждала их со дня на день. Окружающие верили ей, и она не могла их обмануть. Люди проникались верой, люди переставали бояться. Этого она и добивалась: чтобы не было в них страха, чтобы они могли смеяться в лица своим мучителям. Тогда и только тогда люди победят.

И когда настало время, она первой шагнула в газовую камеру. Шагнула с улыбающимся ребёнком на руках. И люди последовали за ней без страха, зная, что это ещё не конец.

– Закрывайте глаза, люди. Закрывайте глаза и спите спокойно. Доверьтесь этому миру. Потом придёт огонь, и наши тела обратятся фениксами, огненными птицами. И из этих птиц родится одна большая, целый огненный дракон, который закроет собой всё небо. От его дыхания сгинет вся эта нечисть, обновится мир, зазеленеют изрытые взрывами поля. Наши могилы будут усыпаны цветами, и никогда не будет забыто ни одно из имён.

Спите спокойно, люди. Спите и просыпайтесь в новом мире.

Тина открыла глаза и вскочила, рванулась вперёд. Глаза застилала пелена, горло перехватывало. Кто-то схватил её за плечи.

– Стой, стой, тихо…

Различив впереди и вокруг чёрные тени, она поняла, что находится на границе мира ангелов и мира людей. Память просыпалась, разматываясь клубком. Она инстинктивно ощупала себя – снова её волосы, её тело, привычная одежда. Человеческий ад остался по ту сторону: смутными очертаниями, клубами дыма, запахом газа, который уже не забыть никогда. Вокруг Тина видела скопления света, летящие вверх, – освобождённые души.

– Уводи её, – послышался знакомый голос.

– Идём, – раздался голос Леонарда над ухом.

Увлекаемая ангелом, Тина сделала шаг, но обернулась.

Аврелий стоял, сжимая меч в мраморно-белой руке, лицо его было страшным и тоже бледным, скулы словно высечены из камня, даже крылья застыли обсидиановыми пластинами. Только глаза горели бешеным огнём. Злобой, ненавистью и бессильным отчаянием. За спиной ангела смерти высилась гора обнажённых трупов в облаке газа. Сквозь стены камеры, прозрачные на взгляд из мира ангелов, их было хорошо видно. Прямо перед ним, на расстоянии меньше вытянутой руки, на таком расстоянии, что достаточно сделать одно движение, чтобы насмерть ударить мечом, лицом к лицу, но в другом мире, стоял человек. В военной форме, с автоматом на плече и с вытянутым серым лицом. Он стоял и скучающе смотрел на дверь газовой камеры сквозь ангела смерти.

Чего Аврелию стоило сдержаться, знал только он сам. Казалось бы, столько времени прошло с самого первого, самого страшного посвящения, столько боли он видел и не вмешивался, столько ночей провёл, уговаривая сам себя, что это всего лишь работа. Вроде уже давно следовало бы привыкнуть, и всё равно каждый раз находилось что-то ещё хуже, ещё страшнее, с чем ещё не доводилось сталкиваться, с чем едва справлялась душа ангела. И он стоял, пытаясь пропустить новую боль через себя, нечеловеческим, неангельским усилием удерживая руку от удара, от свершения справедливости. Потому что этот путь вёл в никуда, потому что он помнил пыль, утекающую сквозь пальцы. Пыль, в которую обращались ангелы, для которых этот мир оказался чрезмерно жесток.

Две детские души, два концентрата света возникли около ангела, растерянные и испуганные. Аврелий очнулся. Он опустился на колени и быстрым, но осторожным взмахом меча отсёк мерцающие нити, которые связывали их с миром людей. Чёрными крыльями обнял льнущие к нему души, подхватил на руки. О чём-то тихо разговаривал с ними, даже – Тина не верила глазам – даже улыбался, одновременно открывая коридор перехода. Как будто не было никого и ничего вокруг. Само пространство вокруг него менялось и светлело, и свет детских душ сиял всё ярче, когда они отправлялись в мир, недоступный другим.

Тина завороженно наблюдала за ним. Она почти теряла сознание от пережитого, но никак не могла оторвать взгляда от того, как он работает. Леонард её не торопил.

Аврелий вскочил на ноги. Юный ангел смерти со знаком стажёра на рукаве мчался прямо на него с занесённым для удара мечом. Его ноздри раздувались, на перекошенном от отчаяния лице читалось безумие. Но смотрел он вовсе не на Аврелия, а на человека, который всё ещё не двигался с места и незаметно почёсывался. Аврелий сделал шаг навстречу стажёру и перехватил его, ударив мечом плашмя. Меч юного ангела полетел в одну сторону, сам он – в другую. Аврелий произнёс несколько слов, Тина не разобрала, что именно, но говорил он резко и жёстко, а стажёр, пытаясь отдышаться и держась за ушибленную руку, сверкал глазами с земли, но молчал и не возражал.

Лео мягко, но настойчиво потянул Тину за руку.

Шорох крыльев, ощущение полёта, тишина… Всё исчезло.

Они оказались перед Вратами, которые сразу же без лишней волокиты распахнулись, и привратник без вопросов поднял шлагбаум. Ещё немного, и они попали в знакомые развалины со старым кострищем.

Тина согнулась пополам и схватилась за обломок стены. Её рвало желчью. В её настоящем теле отзывалась память о теле погибшем. Бледный Леонард поддерживал её и убирал с лица волосы.

– Ну всё. Всё, всё… всё закончилось. Ты со мной. Всё закончилось.

Она вытерла рот рукавом и выпрямилась, пытаясь успокоиться. И снова упала в крылатые объятия Леонарда, свернулась клубком.

– Иди ко мне. Поплачь, поможет. Поплачь, Тина, Тинуся, хорошая моя, умница моя…

– Нет, Лео, я не хочу больше плакать. Не хочу лишних слёз. Лучше обними меня крепче, спрячь меня от этого мира, мой ангел…

Провалившись в сон, она не видела, как зажигаются звёзды, сгущаются сумерки. Не слышала, как Леонард разводит костёр и снова возвращается к ней, чтобы укрыть крылом. Время от времени приходя в себя, чувствовала, как Лео подносит к её губам бутылку с нектаром. Небесный напиток освежал, успокаивал и придавал сил. Наконец она проснулась окончательно.

В круг света от костра ступил Аврелий. Вымотанный, в перепачканной грязью одежде. Но глаза его так и светились гордостью и уверенностью.

– Тина, как ты?

– Ничего. А ты?

– Нормально. Мы справились. Всё будет хорошо. У этих душ так точно. Они уйдут в мир-за-гранью, минуя бюрократию. Мы сумели убедить начальство, что это будет справедливо… что ад они уже прошли в мире людей.

Леонард не говорил лишних слов, только кивнул в знак уважения.

– Всё, мне пора, едва минутку урвал. Тина… – Аврелий быстро опустился на одно колено рядом с ней, – это было превосходно. Невероятно мощная реальность. Многие даже страх не испытывали. Удачи, коллега.

Неожиданно он взял её за руку и на миг поднёс ладонь к губам. Затем встал и вышел из освещённого круга.

– Подожди! – позвала Тина. – Аврелий, я хотела сказать… Я видела сегодня, как ты работаешь. Я восхищаюсь тобой. Я так тебя…

Она запнулась. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Он – из темноты, она – поверх костра.

– Уважаю, – продолжила Тина. – Ты для меня пример профессионала. И прости меня. За то, что я однажды сказала о твоей работе.

Аврелий коротко кивнул.

– И ещё. Лео, перед этим перерождением ты заметил, что я не такая, как они. Но я тоже человек, – твёрдо произнесла Тина. – Я не стану брать на себя вину за всё происходящее, но и не хочу противопоставлять себя людям. Не все люди такие. Вы это сами знаете. Когда-то я завидовала вам, ангелам. Хотела себе крылья, хотела стать такой же, как вы. И когда узнала, что меня ждёт в этот раз, мне стало стыдно. За мир, за людей, за то, что принадлежу к ним. Но это прошло. Я человек и живу среди людей дольше, чем среди вас. Я такая же, как они, нравится вам это или нет. И что бы ни случилось, я не отвернусь от людей.

Ангелы выслушали её.

– Как и мы, – откликнулся Леонард. – Наша работа – помогать людям. Я понял тебя, Тина. Не беспокойся.

– Я тоже. – Аврелий сделал шаг обратно в освещённый костром круг. – Не буду утверждать, что всё нормально, потому что это не так, но я тебя понял.

– Спасибо. Мне этого достаточно.

Некоторое время они молчали. Миры окутала звёздная ночь. Аврелий стоял, устало прислонившись к обломку древней колонны, и не спешил уходить, хоть и упоминал, что ему пора. Тина, закутавшись в старую потёртую куртку, подкидывала в костёр обломки сухостоя. От витражно-разноцветных крыльев Леонарда отражался свет. Все трое смотрели в огонь, и каждый думал о чём-то своём.

Аврелий добился своего, стал ангелом смерти, завоевал уважение у коллег и начальства. Я жила одну жизнь за другой, шла сквозь жизни по этому миру и несла людям то, что была должна. Несла, как умела.

В то время, которое я не могу ничем измерить, которое не могу вспомнить, мы редко встречались. Я лишь ненадолго задерживалась в канцелярии между перерождениями и никогда не появлялась во время воплощений.

Мы оба изменились.

Я чувствовала, как на меня давит груз прожитых жизней. Сложно было в очередной раз проходить детство, ещё сложнее – юность. Я не осознавала, что происходит.

Он жил и горел работой. Лео рассказывал, что у Аврелия постоянно возникали столкновения с начальством, он всё пытался внедрить новые проекты, новые методы. Ведомство смерти считалось самым консервативным подразделением Небесной канцелярии. Я даже не представляла, насколько сложно работать в такой организации, но если бы меня попросили создать портрет сотрудника, который любит своё дело, я бы, не раздумывая, использовала Аврелия в качестве референса.

Только сейчас, в этой жизни, когда порядки стали мягче и проект Христиана Сергеевича по сотрудничеству с людьми показывал состоятельность, я смогла общаться с ангелами. И с удивлением узнала о том, что Аврелий сменил работу, но не стала вдаваться в подробности – мало ли что случилось. Да и не касалось это меня. Но при этом нам пришлось больше общаться: учитывая специфику моей работы, я поддерживала тесную связь именно с отделом исполнения желаний. Дарила людям мечты, создавала пространства и возможности для их исполнения, вселяла веру, что возможно всё.

Жизнь четвёртая. Город

Леонард, сияющий, как начищенная комета, вошёл в кабинет отдела исполнения желаний. Уселся на край стола, сдвинув беспорядочно сваленные документы, и сообщил:

– Ты ни в жизнь не поверишь, что мне сейчас подписал шеф!

Аврелий устало потёр лицо, отложил в сторону еженедельный отчёт и забрал у Лео фиолетовый бланк, который тот с торжествующим видом держал перед собой. Он знал, что Леонард всё равно не отвяжется.

Аврелий прочёл одну сторону документа. Недоверчиво покосился на Лео, вовсю сверкающего зубами, и перевернул бланк стороной, где стояли подпись и печать.

– Здорово, скажи? – воскликнул Лео. – Работа так куда лучше пойдёт!

– Это ведь было запрещено, – нахмурился Аврелий. – Не пойму…

– А я доказал целесообразность! И мне, как примерному и незаменимому сотруднику Небесной канцелярии, пошли навстречу. Что скажешь, не рад? Будет нормальный творец на постоянной связи, горячая информация из первых рук. Не то что между перерождениями выхватывать.

Аврелий всё смотрел на бланк, недоверие на его лице сменилось целой смесью эмоций. На губах заиграла улыбка, в глазах вспыхнули знакомые Леонарду огоньки. Он отложил бланк и на миг спрятал лицо в ладонях. Справившись с собой, спокойно ответил:

– Здорово, Лео. Конечно, я рад! Не очень представляю, как это получится на практике, но идея отличная. Как только Тину подготовить?

– Придумаем что-нибудь. Кстати, ты ведь всё ей расскажешь?

– Нет. И ты не смей.

– Почему это?!

– Потому что я так сказал, идёт?

– Ладно, дело твоё.

– Лео, я серьёзно. Обещай, что будешь молчать.

– Обещаю. Сказал же, не моё дело. Давай лучше план накидаем.

Когда тебе восемнадцать, любой промах – это трагедия. Любая неудача – конец. В восемнадцать тебе нужно всё, сразу и навсегда, и никак иначе. Разрыв отношений означает, что больше никогда любви у тебя не будет. Провал в учёбе – что ты полный неудачник, и этого не изменить. Ты чувствуешь себя под прицелом у всего мира, но уже догадываешься, что миру, в общем-то, дела до тебя мало. Кажется, что ты ничего не умеешь, особенно на фоне других, талантливых и успешных. А успех в восемнадцать – сложная штука, каждый норовит поведать тебе, что это такое, дать совет, авторитетно сообщить, как поступать лучше. Особенно те, кто этот успех в глаза не видел.

Тина бродила по городу. Несколько дней назад она завалила творческий экзамен – а так мечтала поступить на худграф. А тут вот не справилась с рисунком, и поджатые губы, и покачивание головой экзаменатора она запомнит навсегда. Правы были родители: художник – это не профессия. Надо выбирать что-то стабильное и престижное. Настоящее.

Хрень не случается в одном экземпляре. Вчера её бросил парень. Любовь была сильная. Хотя бы потому, что другой в восемнадцать не бывает. Но самое обидное, что они оба состояли в городской граффити-тусовке. И теперь гордость не позволит там показаться, ведь именно он её туда привёл.

Стояла тёплая сентябрьская ночь. У Тины в рюкзаке лежали блокнот и карандаши. В кармане – старый плеер с одним неработающим наушником и остатки зарплаты с летней подработки. В голове – ветер, мечты и страхи. А в сердце… Чувствуя там нечто, с чем боялась не справиться, в своё сердце Тина заглядывала не так часто. Она плакала несколько вечеров подряд, ведь повод на поводе, но слёзы кончаются, и надо идти, даже если кажется, что некуда. Идти хоть куда-то. Просто делать шаг за шагом.

Что-то метнулось под ноги. Тина вскрикнула и споткнулась. Белый кот остановился в паре метров впереди и смотрел на неё ленивыми зелёными глазами.

– Ну что ты так пугаешь, – укоризненно произнесла Тина. – Кис-кис…

Кот повернулся и медленно пошёл, задрав хвост. Тина последовала за ним, да и вариантов не было, дорога здесь только одна, обрамлённая желтеющими тополями, в трещинах и лучах фонарей. Кот оглянулся, мяукнул и побежал вперёд, путаясь в ночных тенях. Тина невольно ускорила шаг.

В пятне фонарного света она заметила что-то тёмное на асфальте. Наклонилась и подняла перо – чёрное, странной формы, больше, чем у любой городской птицы. Сердце застучало сильнее, Тине показалось – вот-вот она что-то вспомнит.

«Нет, просто показалось».

Не выпуская пера из рук, она двинулась дальше. С одной стороны потянулся бетонный забор, весь в надписях и рисунках. Она по привычке рассматривала образцы городского творчества, и вдруг снова сильно стукнуло сердце. Поверх граффити обычным мелом, как в детской игре «Казаки-разбойники», была нарисована стрелка. Но именно эта незамысловатая стрелка, которая не переживёт первого же дождя, захватила Тину. Она ещё ускорила шаг. Кота давно не было видно, впрочем, Тина про него уже забыла. Обнаружился ещё указатель, теперь мелом другого цвета.

Тина сорвалась на бег. Сердце колотилось, ветер выжимал слёзы, из-под кроссовок разлетались осенние листья и мусор. Тина задыхалась, но всё время казалось, что вот-вот она догонит нечто ускользающее, неуловимое, не имеющее имени и облика, но чьё присутствие она ощущала всю жизнь. Догонит мечту.

«Если тебе показалось, значит, не показалось».

Беги за мечтой, Тина! Беги… следуй за вдохновением, слушай себя, слушай город, который мелькает мимо тебя фонарями, тенями, бродячими котами. Город наполнен звуками и запахами. Шорох сентябрьских листьев под ногами, «Эй, красотка!» – из проезжающей мимо машины, музыка где-то вдалеке. Не обращай внимания ни на что, впереди мечта, впереди вся жизнь, бесчисленные дороги убегают в будущее разноцветными лентами. Хватай каждую из них за хвост, рассматривай на свет, пробуй, ищи. Ты сможешь всё. Тебе можно всё.

Город пьянит, город распахивает ночную магию. Достаточно протянуть руку, принять, не побояться. Беги за лучами фонарей, за фарами, ускользающими в стену дождя. Город говорит на языке граффити, обнимает тебя сумерками, туманами и сорванными баннерами. Город – это люди, крыши, стройки, разбитые дороги и заросшие парки. Это тысячи путей, которыми можно прийти к нужной точке. Это бесчисленные грани зданий, мостов и городских обитателей, воробьёв, людей, облезлых котов. Стук трамвайных колёс по рельсам, гудки поездов и запах наступающей осени.

Она бежала и всеми чувствами выхватывала из вязи городского полотна знак за знаком: звук старинного телефонного звонка, запах костра, очередное яркое граффити, каплю дождя на коже.

«Ты идёшь правильно. Ты всё делаешь правильно».

Она остановилась внезапно, по наитию, задыхаясь и вытирая пот со лба. Огляделась. Она стояла на холме – даже не заметила, как забралась сюда! – с которого открывался вид на реку в одну сторону и на город в другую. Здесь возвышался старый кирпичный недострой. Всё вокруг поросло бурьяном, земля была покрыта слоем мусора и битого стекла, виднелись кострища. Над рекой уже занимался рассвет. По линии под холмом проходил поезд, где-то лаяли собаки.

Тина села на обломок кирпичной стены, достала из рюкзака бутылку воды и, сделав несколько глотков, постаралась отдышаться. Чуть помедлив, неуверенно положила на колени блокнот и пенал с карандашами. Услышав за спиной мяуканье, оглянулась и улыбнулась. Белый зеленоглазый кот грациозно сидел в зияющем проёме окна.

– Думаешь, стоит? – спросила Тина кота. – Или бросить всё это?

Кот прикрыл глаза и задремал.

Она раскрыла блокнот. Линия, штриховка, несколько минут и готов набросок. Недовольная результатом, Тина вырвала лист, смяла и запихнула в рюкзак. Предприняла новую попытку. И ещё одну. Она забыла обо всём, кроме рисования, захваченная одним желанием – передать, показать красоту мира. Здесь и сейчас она чувствовала себя хозяйкой, ведь никто, кроме неё, не видел отсюда, с холма над городом, эту красоту. Не видел рассвет, который менялся каждую секунду. Не слышал голоса первых птиц, не улавливал запах и прохладу сентябрьского утра, не любовался на ещё не лучи, а лишь намёки на восходящее солнце. На крыши домов, противоположный берег реки в тумане, пролетевшую птицу, резной край кленового листа…

Тина взглянула на получившиеся наброски. Пусть они были неидеальны, пусть авторитетные люди недавно заявили, что из неё ничего не выйдет, пусть против её мечты будут все вокруг, но впереди целый мир, который её любит и всегда поддержит. Мир, о котором она будет рассказывать, как сумеет, чтобы и другие смогли его полюбить, заметить его красоту.

– Классно выходит, Тинусь, – послышался голос над самым ухом.

Тина вскрикнула от неожиданности и испуга. Карандаши рассыпались по земле, блокнот упал. Она вскочила и обернулась, в голове промелькнула мысль, что опять баллончик для самообороны забыла, говорил же отец всегда носить с собой.

Перед ней, возле обломка стены, стоял парень в рваных джинсах, с экстремально-фиолетовым ирокезом на голове и в свободной полурасстёгнутой рубашке. На груди переливался стальной крест, сверкали в улыбке белые зубы. Он смотрел на неё поверх ярко-жёлтых солнцезащитных очков, а глаза у него были… море, а не глаза. Обутые в безразмерные берцы ноги утопали в уже окутавшем холм утреннем тумане. Тина быстро перебрала в уме тех, кто мог бы знать её по имени, но нет, такого она бы точно запомнила.

– Мы знакомы? – спросила она.

– Может быть. А может, и нет! – Он улыбнулся ещё шире. – В таком случае это прекрасная возможность познакомиться, если ты не против.

– Против.

– Чёрт побери, вот это момент! – воскликнул он. – Честное слово, его хочется продлить!

– Лео, хватит тебе, – послышался другой голос.

Тина резко посмотрела в ту сторону. Она могла бы поклясться, что секунду назад там никого не было, но теперь чуть поодаль, в разваленном оконном проёме, рядом с тем, где уже проснулся и потягивался кот, сидел ещё один молодой человек. В простой чёрной одежде: футболка, видавшие виды берцы, рабочие штаны с множеством карманов, он выглядел куда сдержаннее первого. Его длинные чёрные волосы были собраны в хвост. Глаза, тоже чёрные, усталые, излучали какую-то невероятную доброту. Сердце Тины сильно заколотилось снова, её охватило новое и одновременно смутно знакомое чувство. Он улыбнулся и произнёс:

– Хотя, признаю, в этом есть свой шарм. Ты же понимаешь, что она нас через пять минут просто убьёт?

– Непременно убьёт! – радостно откликнулся первый.

Тина постаралась взять себя в руки и отступила на шаг, прикидывая, как побыстрее убежать отсюда. Но тут парень с ирокезом вытянул руку вперёд, и потрясённая Тина увидела, как с его пальцев срываются серебристые искры, превращаются в мерцающий дым… в целое облако дыма и звёзд. Оно окутало Тину. Вдохнув звёздную пыль, она пошатнулась, упала на колени, но тут же ощутила, как её поддерживают знакомые руки и обнимает тёплое крыло.

– Леонард и Аврелий, я вас убью, – произнесла Тина, не поднимая век. – Прекратите ржать немедленно.

Но ангелы только расхохотались громче. Она открыла глаза. Леонард всё ещё поддерживал её за плечи, прикрывая витражными разноцветными крыльями. Аврелий сидел напротив на земле. Зеленоглазый кот с мурчанием тёрся об его ноги.

– Вы что тут делаете? – Тина приподнялась. – Почему я не у Врат? И вообще всё не как обычно… Как так вышло? В этой жизни я ничего толком и не успела сделать.

Она села поудобнее, пригладила волосы. Постепенно просыпалась память. Тина начинала вспоминать, сколько на самом деле живёт здесь, сколько перерождений прошла, вспомнила всё, что приходилось испытывать. Наконец взглянула исподлобья на Аврелия, на его чёрные крылья, которые, как она сразу отметила, поменяли форму с момента прошлой встречи, и с тихим стоном опустила голову на колени.

– Закурить дайте кто-нибудь, – попросила она.

– А тебе восемнадцать уже исполнилось? – поинтересовался Леонард.

– Лео, заткнись, – сказал Аврелий. – Держи, Тина.

Ароматный дым вишнёвых сигарилл смешался с утренним туманом. Над рекой медленно, неохотно всходило сентябрьское солнце. Высоко в небе пролетал клин птиц. Тина рассматривала фиолетовый бланк с печатью.

– Это будет сложно, – сказала она. – Я даже не представляю, как смогу совмещать обычную жизнь и работу, но… спасибо.

– Это всё Лео, – сказал Аврелий. – Из Сергеича верёвки вьёт под настроение.

– Не преувеличивай. Просто решил, почему бы не попробовать, а шеф поддержал. Нам нужно теснее сотрудничать с творцами. Между перерождениями времени совсем мало. Тебя определили внештатником в исполнение желаний, к Аврелию. Там непочатый край работы, и очень нужны консультации творцов. И с моим отделом сотрудничать будешь, с бытовой магией. Я вот с чего начать предлагаю…

– Так, стоп-стоп. – Тина подняла ладони. – Я ничего не понимаю. Во-первых, Аврелий, с каких это пор ты в исполнении желаний?!

– Да, я теперь заведующий отделом, – ответил ангел.

– Ого. Я обратила внимание, что ты не по форме, но решила, сегодня выходной…

– Нет, работу сменил.

– Радикально.

– Да, всякое бывает. В моём отделе Пафнутий работает, помнишь его? – перевёл тему Аврелий. – Кстати, это его кот тебя сюда привёл. Сейчас у нас основной упор на работу с мечтами, как раз новых сотрудников ищем. И нам нужны хорошие творцы, которые умеют создавать пространство для мечты. Возьмёшься?

– Если научите.

– Разумеется. Всё постепенно, не сразу. Тебя ещё Христиан Сергеевич вызовет, план все вместе обговорим.

– Главное, что ты с нами, Тина, – серьёзно проговорил Леонард. Сняв очки, ангел внимательно смотрел на неё, и сейчас цвет его глаз напоминал море перед штормом. – А мы с тобой. Помнишь, что я тебе говорил перед этим перерождением?

– Помню, Лео. Можно тебя попросить об услуге?

– Слушаю.

– Подправь мне немного память. Я чувствую себя на тысячу лет старше, чем должна сейчас быть. И без того каждая новая жизнь даётся всё сложнее, а когда помню всё до мелочей, просто ужас.

– Не вопрос. Под ноль?

– Нет, не надо под ноль. Убери только память о человеческих жизнях, на уровне дежавю пусть будет. А о мире ангелов оставь… сможешь?

– Ерунда. – Лео подбросил окурок в воздух, тот на миг вспыхнул и исчез. – Смотри на меня.

Холм над городом освещало сентябрьское прохладное солнце. Утро занялось, серебрилась река, туман таял. Полуразрушенный кирпичный недострой смотрел провалами окон на реку и просыпающийся город.

Под обломком стены, на примятом осеннем бурьяне, спала девушка в обнимку с рюкзаком. Рядом с ней лежал блокнот с карандашными набросками, а в руке было зажато чёрное перо, какое не встретишь ни у одной городской птицы.

– Наблюдай за городом, Тина, – увлечённо инструктировал Леонард, когда они в очередной раз сидели на крыше дома, на грани между миром ангелов и миром людей. – Замечай его ритм, его дыхание, его жизнь. Города – это неисчерпаемый источник вдохновения. Кто-то считает, что исконная магия существует только в природе, а я говорю, что нет, надо не зацикливаться на этом и суметь увидеть. Ты замечала, например, что зима всегда прилетает в город и улетает из него на белоснежном драконе? Присмотрись в следующий раз. Мне говорят, я помешался на драконах. Но я вижу везде эти неуловимые сущности, созданные из электричества, неоновых огней и испарений бензина, которые охраняют города. Здесь безграничные возможности для того, чтобы сбывались мечты. Надо только удачно выбрать пространство для них. Если мечта не сбывается в одном месте, возможно, стоит оглядеться и понять, где она может развернуться со всем размахом. Ты знаешь города лучше любого из нас, ты одна из душ, которые наполняют их жизнью. Изучай города, Тина, они полны потаённой магии.

– Тинка, давай, всё свободно!

Я перелезла через забор. Мы с Леонардом дружно уставились на огромную серую стену вечного недостроя. На мне были безразмерные джинсы, чёрная майка, волосы убраны под бандану, а в рюкзаке – куча баллончиков с краской.

– Что писать будем?

– Давай для начала вот это закрасим!

Стену покрывали суицидальные изречения и запрещённая символика. Этот недострой славился тем, что притягивал к себе самоубийц со всего города. Потом туда стали приходить туристы, чтобы выяснить, чем он так притягивает людей, решивших попрощаться с жизнью. Потом его взяли под охрану, что разожгло ещё больше любопытства. Теперь это городская достопримечательность и рассадник суицида по совместительству. Есть чем гордиться.

Мы закрасили надписи и снова задумались.

– Что рисуем? Бабочки-цветочки, пасторальный пейзаж? – спросила я.

– Ага, – сказал Лео, – чтобы самоубийц предварительно стошнило. Давай напишем: «Жизнь прекрасна!»

– Ты серьёзно? Когда это их останавливало?

– Может, ребёнка и надпись вроде: «Папа, не надо!»

– Я не буду играть на детях, это последнее дело. Подожди, в интернете что-нибудь поищу.

Я полезла в смартфон. Мы начали читать ванильные цитаты и позитивные жизнеутверждающие изречения, после чего захотелось удавиться нам обоим.

– Знаешь что, Лео, звони Аврелию. Он же работал с самоубийцами, должен знать, что им надо.

Через десять минут мы уже втроём стояли и смотрели на недострой.

– Что скажешь? – поинтересовалась я.

– Что тут сказать? – отозвался Аврелий. – Ерунда это, а не место для суицида. Уверен, девяносто процентов по чистой глупости вон с того уступа срываются. Настоящие самоубийцы сюда не пойдут. Здесь одни демонстранты тусуются. Их и надо отпугнуть. Какие были варианты?

– «Жизнь прекрасна»… и тому подобное.

– Нет, не пойдёт. Вот что я предложу. Напишем метровыми буквами во всю стену: «Идите отсюда нахуй. С уважением, Смерть». Тина, дай баллончик. Сто лет мечтал им что-то такое сказать.

И однажды я познакомилась с Мечтой. Она недавно устроилась в отдел исполнения желаний. Она была такая… знаете, просто не бывает таких. Одним своим присутствием она освещала мир вокруг. У неё были рыжие мягкие волосы, похожие на лисий мех, веснушки, словно солнечные зайчики, и смех, рассыпающийся вокруг такими же брызгами солнца. Она была чудесная. Казалось, рядом с ней невозможно не улыбаться. Её обожали все без исключения, её нельзя было не обожать. Все мои коллеги, Пафнутий, Аврелий и другие – души в ней не чаяли, она для них как солнце была, как путеводная звезда. Как настоящая мечта. И имя у неё было красивое, звенящее – Изабелла, Белла… Даже не разберёшь, кто она: ангел, человек или какое-то совершенно другое, невообразимое существо из другого времени и пространства, где все всегда счастливы и мечты сбываются, потому что невозможно иначе. Она была совершенно необыкновенная и при этом какая-то очень земная, понятная. Человечная. Я знаю, что они с Аврелием без конца спорили о методах работы. Она даже докладную на него писала, правда, бесполезно.

Инновация

Тина вошла в отдел исполнения желаний. В руках она держала коробку. Солнце заливало кабинет светом, в преломлённых лучах искрилась пыль. Под потолком жужжала муха. Все сотрудники находились в поле, только за одним столом Аврелий и Леонард играли в шахматы.

– О! – обрадовалась Тина. – Вы-то мне и нужны!

– К вашим услугам… – рассеянно пробормотал Леонард, глядя на доску.

– Помогите, а?

Тина поставила на стол коробку и сняла крышку. Муха перестала жужжать. Ангелы оторвались от фигур.

– Это что? – секунд через десять спросил Аврелий.

– М-м-м, не хочу ставить под сомнение остроту твоего зрения, – протянул Лео, водружая на нос жёлтые очки. – Но, надо признать, что это вполне узнаваемый мужской половой член. Возможно, несколько гиперболизированный, но в целом вопрос вкуса.

– Это я вижу. А зачем?

– Это моя новая разработка! – сообщила одновременно сияющая и смущённая Тина. – Идеальный вибратор, гарантия оргазма за две, максимум три минуты!

– Ясно. – Лео продолжил критически разглядывать разработку из-под очков. – Тина, а помочь тебе чем? Мне кажется, мы тут, наоборот, лишние.

– Да ну тебя. Мне надо придумать, как шефу обосновать, что это требует внедрения. Я уверена, это отличный шаг к увеличению массовой доли счастья в мире, но не знаю, какие подобрать слова.

– А тебе не кажется, что такого добра в мире более чем достаточно? – с сомнением произнёс Аврелий.

– Так в том-то и дело! В этом сегменте крайне мало продукции, которая направлена на получение искреннего удовольствия. Я уже нашла возможность реализации, точки сбыта, всё есть. Нужна искра! Чтоб не затерялось…

Тут вошла Белла, уставшая после задания. Отложила расшифровыватель и поставила в угол демократизатор. От неё повеяло ароматом свежих яблок и мёда. А когда сняла с головы повязку, длинные рыжие волосы засияли в солнечных лучах, падающих сквозь витражное окно.

– Всем привет. Тина, как давно я тебя не видела… ой, а это что?!

– Угадай с трёх раз, – предложил Леонард.

– Ой, какой хорошенький! Тина, по-любому твоя идея!

– Моя.

– Прелесть!

– Спасибо. Мне самой нравится. Только вот я не знаю, как к Христиану Сергеевичу с этим подойти. Боюсь, снова начнёт душнить про несоответствие идеологии и так далее. Надо хорошо написать обоснование, а я не представляю, с какой стороны подойти.

– А в чём основная идея, расскажи? – Белла села в свободное кресло и с наслаждением потянулась.

– Я тут уже пыталась, но, по-моему, меня не поняли.

– Они что ли? Мальчики, вы играете? Ну и играйте себе. Тина, говори!

Ангелы дружно переключили внимание на шахматы. Тина ещё раз рассказала об экспресс-оргазме и увеличении массовой доли счастья. Глаза Беллы загорелись азартом.

– Вот! Вот, что я всегда пытаюсь донести! Аврелий, – обратилась она к начальнику, – меня не слушаешь, так хоть Тину послушай. Она человек, знает, о чём говорит! Не то что демократизатором с разворота, а мягко, через чувственность.

– Подумаешь! – Аврелий убрал с доски коня противника.

– Это тебе «подумаешь»! – завелась Белла. – А ты в курсе, сколько у меня желаний вот таких висит, где женщины хотят испытывать настоящее удовольствие? У многих не просто желание, полноценная мечта такая! Если мы хотя бы сотню заявок на эту тему отработаем, уже часть плана закроем. А мне и предложить толком нечего, все методики ужасно топорные. Тина, давай прикинем, какую основу можно подвести, я тебя поддержу.

– Отлично! – заржал Леонард, отводя короля на клетку назад. – Вам в отделе только этого и не хватает для комплекта. Аврелий, если Тине утвердят, подавай заявку на апробацию, не прогадаете.

– В отделе нам микроскопа не хватает! – дерзко заявила Белла.

– Рискну предположить, это чтобы человеческие желания на молекулы разбирать? – спросил Леонард.

– Нет. Гвозди забивать!

Аврелий только пожал плечами и сообщил:

– Лео, тебе мат. Тина, про фаллический культ подумай. Как один из древнейших в мире.

– Я уже думала, – вздохнула Тина. – Но он тесно связан с другими организациями. Получится, что мы используем идеи конкурентов.

– В мире мало сверхновых идей. Главное, грамотно завуалировать, написать побольше общих фраз. Садись, бери карандаш, сейчас придумаем что-нибудь.

Через полчаса стол был завален грудой мятой бумаги. Два ангела, творец и Мечта с тоской смотрели на очередной лист. Зазвонил телефон на столе. Аврелий машинально нажал кнопку.

«Оставайтесь на линии, ваш звонок очень важен для нас», – вежливо проговорил электронный голос. На том конце кто-то выругался сквозь помехи и бросил трубку.

– Может, резьбой его покрыть, всё веселее будет, – предложил Лео. – И замаскировать под предмет интерьера.

– Да, – сказал Аврелий. – Нам демократизатора с резьбой мало, сейчас начнём вибраторы покрывать. А смысл?

– Вообще-то есть смысл, – хором произнесли Тина и Белла.

В кабинет вошёл Пафнутий.

– Всем добрый день. По какому поводу консилиум? О, вот это вещь! У нас похожие были.

Все четверо молча уставились на беловолосого ангела.

– Около леса, где я раньше жил, стояло святилище, – пояснил Пафнутий, с интересом разглядывая разработку. – Там собирались служители фаллического культа. Место не самое популярное, людям больше нравилось жертвы приносить. Но потенциал хорош, хочется верить, что они там развиваются… И вот этого добра там сколько угодно валялось, из дерева, из камня… Девчонок из соседней деревни только и успевали отгонять.

Лео взлохматил волосы и хмыкнул что-то неопределённое. Белла смущённо опустила глаза.

– Зачем он вам? – поинтересовался Пафнутий.

Тина вздохнула и в третий раз объяснила свою идею.

Пафнутий оглядел бумажные комья на столе, развернул пару, изучил записи. Усмехнулся.

– Как дети малые, честное слово. Совсем не умеете вещи своими именами называть?

Все удручённо промолчали.

– Эх, вы, ещё на людей потом наезжаете. Мол, желания не умеют формулировать. Тоже мне: «С целью лечения истерии, а также, в некоторых случаях, при проведении обряда экзорцизма…» Аврелий, твой почерк?

– Возьми и предложи лучше! – огрызнулся ангел.

Пафнутий сел в кресло, элегантно закинул ногу на ногу, поправил лацканы светлого пиджака, немного подумал и велел:

– Записывай, Тина. Внедрение представленной разработки в мир людей гарантирует беспрецедентно широкие возможности для физического удовлетворения женщин. Цель – повышение общего уровня счастья в мире. Предполагаемый результат – повышение количественных и качественных показателей исполненных желаний. Период тестирования… Тина, ты точки сбыта уже нашла?

Она кивнула, продолжая записывать.

– Закладывай год. Пока предрассудки люди раскачают, пока оценят, пока психологические блоки снимут… Примерно через год можно проанализировать первые результаты. Целевая аудитория… Я бы предложил максимально широкий охват, но если нужна конкретика, запиши: женщины двадцати пяти-пятидесяти лет. И короткий слоган… м-м-м… «Мы знаем, чего хочет женщина», например. Вот и всё.

Пафнутий помолчал, наблюдая, как Тина дописывает слоган. Потом встал и, насвистывая себе под нос, направился к кофейному автомату.

– М-да, – протянул Леонард.

Аврелий молча закурил.

– Гениально, – выдохнула Белла. – Кратко, по существу, ничего лишнего, никакой пошлости. Не придраться.

Тина перечитала записи.

– Отлично. Как раз то, что требовалось. Спасибо, Пафнутий.

– Пожалуйста. – Ангел вернулся к столу с дымящимся стаканчиком. – И всё-таки я настаиваю: научитесь называть вещи своими именами. Это не так страшно, как кажется. И неплохо экономит время и нервы.

По кабинету плыл головокружительный аромат кофе. Муха вылетела в раскрытое окно. Над всеми мирами светило яркое солнце.

А однажды, случайно зайдя в кабинет, я увидела их… вместе. Аврелия и Беллу, да. Ничего особенного, просто поцелуй… зато какой поцелуй. Она тогда заметила меня первой, смутилась, было видно, что искренне. Забыв, зачем заходила, я вышла.

В тот же вечер мы с Леонардом хорошенько напились в Кафе остановившихся часов. Я ему много чего тогда выболтала, но не пожалела нисколечко, ведь знала, что верный Лео не сдаст. Конечно, этого следовало ожидать, конечно, они были прекрасной парой: вечно молодые, красивые, талантливые, яркие… одним словом, неземные. Не то что я. Лео смотрел-смотрел на меня сочувственно, слушал-слушал…

И тоже как выболтал.

– Тинка, – говорил Лео, – ты не представляешь, какой он придурок на самом деле. Ты не понимаешь, что ли? Это же ты у него из головы не идёшь чёрт-те сколько времени. Тинка, да не смотри на меня так! Ты знаешь, сколько мы с ним вот так, как с тобой сейчас, просидели? Ты мне верь, я говорю, что точно знаю. Да вы оба хороши: подростками были, такими и остались. Что ж вы тупите-то оба так? Как вы с людьми работаете, если между собой разобраться не можете?

– Железная логика, – отвечала я. – Отменная логика. Вот сегодня я это и должна была понять, наверное.

– Ну а что же? – продолжал Лео. – Чего ты на него-то смотришь? Сама бы тоже пошла и сказала что-нибудь, если тебе важно. Можно подумать, ты все свои человеческие жизни в монастыре прожила. А то вы едва смотрите друг на друга, а потом мне жалуетесь. Один другого стоите. Достали.

Короче, мне тоже хорошо перепало.

Леонард слушал её излияния о том, что любит она Аврелия, сколько себя помнит. О том, что признаться ему не может, потому что он ангел, а она человек, и такая любовь невозможна. О том, что ей всё равно умирать рано или поздно и дистанцию соблюдать надо, как всех учили. О том, что они, ангелы, неземные, прекрасные, талантливые, весь мир перед ними, в их руках, а такие как она всего лишь смертные люди. О том, что он вообще на неё не смотрит, не заговорит лишний раз…

Лео вспоминал, как Аврелий вот под такой же ром жаловался один в один на то же самое. Мол, у Тины жизни интересные, проживает одну за другой, постоянно что-то новое: места, люди, задачи. Сама всегда разная, меняется, новому учится. Любовь опять же, мужчины – что ни жизнь, так новые, да не по одному. «Я ей нахрен сдался, – говорил. – Подумаешь, бессмертный ангел, по сути своей – офисный планктон, даром что с демократизатором. Ладно, если бы ещё с мечом, как раньше. Одно и то же, изо дня в день. А что было – быльём поросло».

Леонард слушал и знал: что бы он ни сказал сейчас, это будет бесполезно, пока не настанет время.

Наутро я почти не помнила, точнее, делала сама перед собой вид, что не помнила об этом разговоре. Но решила как можно реже появляться в офисе Небесной канцелярии, тем более что в мире людей всерьёз занялась личной жизнью, работой и собственными мечтами.

Очень сложно оказалось жить вот так, на два мира. Я уже и не рада была этим инновациям. Лучше бы всё шло, как обычно, и я появлялась там между перерождениями, получая задание на следующую жизнь.

Через некоторое время я вошла в график, рутину – хотя к моей жизни вряд ли применимо это слово. Научилась совмещать человеческую жизнь и внештатную работу в офисе. Хорошо сработалась с Лео, меня уважали в отделе бытовой магии, мне это удавалось лучше всего – дарить людям счастье через мелочи.

Я с волнением прохаживалась туда-сюда у Врат. Наконец увидела Леонарда, который торопился ко мне. Бросилась к нему.

– Лео, я…

Но договаривать не пришлось. Он снял очки и расплылся в блаженной улыбке.

– Тинусь… ты ж моя хорошая.

Я рассмеялась и села на облако, с облегчением вытянув ноги.

– Ты как себя чувствуешь? Может, тебе принести чего-нибудь?

– Лео, выключи хлопотливую бабушку. Просто посиди со мной.

Он послушался.

– Тина, мы тебя сильно дёргать не будем. Хочешь, даже к шефу не ходи, я сам ему всё расскажу.

– Хочу. Правда, у меня нет желания видеть никого, кроме тебя.

– Замётано. А кто будет, не знаешь?

– Ещё нет. Будет сюрприз. Лео, но вы про меня не забывайте. Я постараюсь работать, как смогу.

– Ты, главное, сама про себя не забывай. А знаешь, что у меня есть? Как раз в тему.

Леонард пошарил по карманам и вытащил горсть игрушечных драконят.

– Какая прелесть! Ох, прости, я сейчас могу заплакать от любой мелочи. Подожди, Лео, они, что, живые?!

– Ага. Но живыми их могут видеть только дети лет до четырёх. Для остальных – обычные игрушки. Но этого достаточно, чтобы в детстве зародилась вера в чудо. Даже если потом забудут и спишут на детские фантазии, ощущение чуда всё равно останется. А если малыш примется убеждать родителей, что драконы живые, это посчитают игрой.

– Здорово, Лео. А они безопасны?

– Абсолютно. Не переживай, я уже проверил и апробировал. Шеф подписал, всё официально. Возьмёшь? Я бы их для начала в песочницы подкидывал.

– Конечно, возьму!

Мы сидели на облаке и любовались на радугу. В моих руках играли маленькие драконята – живые чудеса. У меня шёл шестой месяц беременности.

Это так просто – сделать мир чуть-чуть лучше, на каплю свежее, на луч светлее, на один цветок красивее, на одну сказку волшебнее. Не требует огромных затрат, вдохновляет, этим может заниматься каждый человек, без исключения. Я запускала от себя микроволны изменений, добра, счастья, и они шли дальше – от одного человека к другому, постепенно набирая силу. Не в моей компетенции было запустить глобальные изменения в мире, но я делала, что могла, и делала это хорошо. Это так просто… и одновременно так изматывающе, когда кончаются силы, и тебе неоткуда их взять.

Однажды я снова встретилась с Мечтой. Она шла мне навстречу по бетонной набережной, где длился бесконечный ремонт, и закатное солнце светило сквозь её волосы. Да, нам было сложно. Сложно разговаривать, сложно находиться рядом. Но нас тянуло друг к другу. Без мечты тяжело жить, она необходима, если хочешь чего-то добиться. А почему она нуждалась во мне – не знаю.

Постепенно мы стали общаться, затем начали смеяться. Всё больше времени проводили вместе, подружились по-настоящему, и я понимала, что стала лучше творить, продуктивнее работать.

Мы обсуждали новые идеи Леонарда, спорили, какие из них можно применить, а какие совсем уж бредовые. С теплом вскользь упоминали Пафнутия, такого благородного, сдержанного и доброго. По-доброму посмеивались над дочкой нашего шефа, Катюшей, у которой в разгаре была бунтарская юность, вспоминали себя в таком возрасте…

Алая полоса заката горит на горизонте. Небо выше темнеет. В реке – его отражение. Я протягиваю вперёд руку с кистью, осторожно, не до конца понимая, что делаю.

– Тина, больше уверенности. – Белла мягко берёт моё запястье и направляет. – Вот так.

Сверкающая капля краски срывается с неба, и ворс кисти вспыхивает оттенками заката. Несколько касаний акварельной бумаги – цвет не отличить от неба, каким оно было минуту назад. Белла торжествующе улыбается, красивая и яркая, настоящее пламя под цвет закатного неба. Я чувствую смесь досады, ревности, благодарности, восхищения. Дружить с Мечтой – задача не из лёгких. Нам вообще друг с другом непросто по многим причинам. Но это того стоит.

– В следующий раз я сделаю так самостоятельно. Не вмешивайся, пока не попрошу, – с вызовом заявляю я.

Заново перевязываю лезущие в глаза волосы. Беру другую кисть и флакончик туши, смотрю на сухие стебли полыни у кромки воды.

– Ты и так сделала всё сама, – решительно возражает Белла. – Я совсем немного помогла. Тина, тебе в такие моменты надо меньше думать, анализировать. Бери и делай. Не думая о том, возможно ли это.

Спорить с ней бесполезно. Она всегда добьётся своего. Я слушаю её звонкий упрямый голос, а под моими руками рождается новая картина. Закат, изломанные чёрные росчерки прошлогодних трав, спокойное течение реки. Должна признать, это действительно на порядок лучше того, что я создавала раньше. Кажется, ничего особенного, обыкновенный вечерний пейзаж, но в нём ощущается дыхание жизни. Дыхание мечты.

Стая ворон с карканьем срывается с деревьев позади нас и устремляется на противоположный берег. Чёрное перо опускается мне под ноги. Я быстро схватываю момент и переношу его на лист, забыв о присутствии Беллы. Вскоре совсем темнеет, но она создаёт световой шар, который покачивается над рисунком, пока я не заканчиваю работу. На свет слетаются мотыльки. Мои руки перепачканы тушью и акварелью.

– Потрясающе, – говорит Белла, когда я демонстрирую ей готовый рисунок.

Видно, что это не лесть и не желание подбодрить. Я создала нечто действительно прекрасное. И смогу ещё лучше, ярче, качественнее.

– Спасибо, Мечта.

Она морщится.

– Что это ты так официально, по должности? Тогда, пожалуйста, творец. Оплачивать сразу будете или в рассрочку?

Мы смеёмся.

– Я недостаточно стараюсь, – говорю я, разглядывая рисунок. – Я могу лучше.

– Ты делаешь максимум, поверь мне.

Мотыльки танцуют вокруг шара, а на небе восходит луна, его двойник, прокладывая дорожку на водной ряби. Вокруг тишина и спокойствие. Становится холодно – весенние ночи непредсказуемы. Я накидываю кожаную куртку и достаю термос с чаем.

– В прошлых жизнях мне было проще, – признаюсь я. – Какие бы кошмары ни приходилось переживать, я точно знала, кто я. А сейчас разрываюсь между мирами.

– Представляю, – с сочувствием отвечает Белла. – Многим очень сложно. На Катюшку посмотри, срывается постоянно.

При упоминании дочки Христиана Сергеевича я тепло улыбаюсь.

– Она всё равно молодчина. Упрямая. Хочет тоже работать в канцелярии, представляешь? И поставила себе цель – прожить ряд человеческих жизней, чтобы понимать людей. А тут Мишка ещё. Юность, любовь…

– И не говори. – Белла с улыбкой откидывает волосы за спину, и выглядит это как рыжий водопад, облитый лунным светом. – Бедный шеф, как он только с ними справляется? Но она добьётся своего, уверена. Миру нужны такие помощники, горящие своим делом. Или вот Лана, например. Она ведь тоже какое-то время жила в мире людей и много сделала.

– Лана? – Имя вроде бы знакомое, но вспомнить я не могу.

– Из Ведомства смерти. Подробностей не знаю, это у их сотрудников надо спрашивать. Но ей тоже было сложно здесь, до естественной смерти не продержалась.

– Я её не знаю. Я ведь внештатник и на самом деле не так уж со многими знакома.

Разговор смолкает. Какое-то время мы сидим и любуемся рекой. На луну набегают тучи. Я складываю в сумку термос и художественные материалы. Отвлекаюсь на телефон, чтобы посмотреть время, а когда оборачиваюсь, Мечты уже нет. Она всегда так: приходит внезапно, уходит, не прощаясь, перемещается между мирами неведомыми путями. Её не удержать силой, и от неё не отделаться, если она точно знает, чего хочет. Я включаю фонарик на телефоне, чтобы убедиться, что ничего не оставила. На песке всё ещё лежит чёрное воронье перо, а неподалёку – красная лента, оброненная Беллой. Такими она обычно украшает волосы.

Несколько секунд помедлив, я выключаю фонарик, резко вскидываю сумку на плечо и ухожу.

– Я так устала, Белла, ты не представляешь, как я устала!

– Представляю.

Мы сидим в парке на траве. Рядом, но не слишком – на эмоционально безопасном расстоянии. Маришка бежит к нам с детской площадки. Запыхавшись, останавливается и восторгается:

– Мама, какая красивая тётя! Тётя, ты кто?

Белла срывает стебелёк пастушьей сумки, осторожно прокручивает цветок в пальцах, и тот вспыхивает золотистым сиянием, увеличивается. Теперь он похож на сонм крохотных звёзд. Я снова внимательно наблюдаю за её действиями. Иногда завидую тому, как здорово и легко у неё всё получается. И всегда чешутся руки попробовать тоже. А Маришка, в сползших гольфах, перепачканных песком и зеленью травы, раскрыв рот, таращится во все глаза. Белла вручает ей волшебный цветок. С восторженным визгом дочь бежит обратно на детскую площадку, чтобы похвастаться подружкам.

– Разбалуешь мне её, – улыбаюсь я.

– И разбалую, – смеётся Белла. – У тебя чудесная девочка.

– У меня всегда дети чудесные.

– Ты не следишь за их судьбами после воплощений?

– Никогда. Я научилась их отпускать. В первый раз было тяжело, потом привыкла.

Майское тепло окутывает землю, по ярко-синему небу плывут облака.

– Наверное, всё тяжелее всего в первый раз.

– Наверное.

– Тебе огромный, пламенный, сногсшибательный и какой-то там ещё, я не запомнила, привет от Лео.

– О, ему тоже передавай. Скажи, ужасно скучаю.

– Правда, скучаешь?

– Как по Лео можно не скучать? Другое дело, что убить его хочется через пять минут после начала общения, но это мелочи. Я пока только на удалёнке работать могу, сама понимаешь. Так что пусть заходит в гости.

С площадки доносился детский визг и смех.

– Разумеется, понимаю.

Аврелия мы не упоминали. Никогда. «В конце концов, – думала я, – дружба с Мечтой для меня важнее, чем непонятное чувство, которое я даже не знаю, как назвать, чтобы не бросать на воздух громких и пустых слов».

В первый и последний раз я назвала его по имени при ней от отчаяния, перед тем, как она отправилась на то задание.

Более нечёткое и расплывчатое техническое задание сложно было придумать. Я раз пять перечитала его, но толком ничего не поняла: сплошные противоречия, недочёты, полное отсутствие каких бы то ни было целей. Однако времени что-то уточнять мне не дали, требовалось приступать к работе. Да и отказаться значило расписаться в своём непрофессионализме.

Когда сбывается мечта, творец творит реальность, даёт ей пространство, просматривает линии вероятности, выбирает самую верную, лучшую, сильную. Но в тот раз никаких здравых линий я не увидела. Я могла только крыть матом того идиота, который придумывал формулировки. Хотя порой нам с такими формулировками сталкиваться приходилось, что оставалось только ошарашенно молчать. Впрочем, эта побила все рекорды.

У этого желания был до того мощный и яркий эмоциональный заряд, какого мне ещё не приходилось видеть. Его наполняла такая звериная, первобытная мощь, словно желание действительно не сумели облечь в слова, как ни старались. Оно представляло собой буквально сгусток, концентрат невероятной, безумной мечты, и в центре – я видела – находилась любовь. Тоже какая-то дикая, неуправляемая, не укладывающаяся в рамки ни одной из формулировок желаний.

Желания, связанные с любовью, самые прикольные. Вот, например, элементарная формулировка: «Хочу, чтобы он позвал меня замуж», – и сидишь, настраиваешь контекстную рекламу, чтоб респонденту обручальные кольца на глаза попадались. Когда в Сети пошла волна демотиваторов, а потом мемов, мы оторвались по полной. Но чаще всего приходили формулировки в духе: «Я хочу, чтобы она догадалась, что я её люблю, но так, чтобы я прямо об этом не говорил, но только в том случае, если она тоже меня любит…» – и вот такой мутоты строчек на десять. Мы наловчились распутывать такие на раз-два. Вот тут я очень пригодилась ангелам. Когда объясняла, что люди имеют в виду, на их недоверчивые лица стоило посмотреть! Однажды Лео, бессовестно приукрашивая, в цвете и в лицах поведал, как Пафнутий в полном ангельском блеске явился к одному незадачливому влюблённому и выложил ему всё напрямую. Ещё и кофе чужой выпил, гад такой! Я хохотала до слёз и решила бы, что всё это враньё, но Пафнутий сидел рядом и кивал на каждое слово, улыбаясь красивыми, серыми, чуть грустными, с хитринкой, глазами.

А там ничего такого даже близко не имелось в виду.

И Белла решила рискнуть. У неё горели глаза, она заражала своей надеждой и уверенностью. Мне казалось, что она почуяла что-то из давно забытых времён, почуяла надежду.

Я сделала всё, что могла… честное слово.

Я очнулась от воспоминаний. Аврелий, судя по почти нетронутому кофе, витал тоже где-то не здесь. Я невольно взглянула на его руки. Руки, привыкшие к мечу.

Мне много раз приходилось видеть смерть. Порой казалось, что слишком много. И в этой жизни, и в предыдущих. И я помню, как в каждой из смертей видела нечто… неощутимое, на грани вздоха и его отсутствия. Я сама затаивала дыхание и пыталась уловить что-то в воздухе…

Теперь-то я понимала, что хоть на миг хотела ощутить прикосновение этих рук, вспомнить о том, кто я. И пусть это прикосновение было самым страшным для людей. Мне бы оно дало столь необходимую живительную надежду.

Аврелию ничего не мешало сейчас дотронуться до меня – и он всё просто испортил бы. Как же сложно строить мосты, сгоревшие ещё до того, как люди обрели власть над огнём! Как сложно возводить их заново, проверять опоры на прочность, делать первые неловкие шаги навстречу друг другу, не зная, не окажется ли под ногами снова провал, не зная, нужно ли вообще делать эти шаги, есть ли смысл.

Он тоже это осознавал. Что у нас может быть общего, что останется потом, когда все слова будут сказаны, когда угаснет яркость воспоминаний, если наша любовь перестанет быть вожделённой и запретной?

Я догадывалась, что там будет. Всё то же ощущение несбывшегося, неслучившегося, приправленное горечью. Эта любовь – только до определённого предела, до границы, которую невозможно перейти. Что случается после того, как переворачивается последняя страница романа о запретной любви? Об этом не знал никто.

Я снова на какой-то миг позавидовала Белле. Она сгорела, погибла на пике, навсегда осталась в памяти каждого такой: несбывшейся мечтой, слишком яркой, прекрасной и идеальной, чтобы быть реальной. Только вот мне такой вариант не подходил. Я хотела жить, и жить максимально счастливо.

Начал накрапывать дождь. Сумерки апреля давно превратились в ночь. Рядом послышалось деликатное покашливание. Котоглазый бармен стоял на безупречно выдержанном расстоянии, и стало ясно без слов: свидание-вне-времени подошло к концу. Я допила последний глоток кофе с ромом, встала и зашагала прочь, не оглядываясь.

Я проснулась от яркого солнца, заглядывающего в окно с витражными стёклами. Рядом на тумбочке лежала визитная карточка с печатью – использованный сертификат на свидание-вне-времени.

Аврелий знал, что делает. Если уж мы упустили вечность, приходилось искать возможности найти хотя бы минуты.

Поиск решения

– Тинка, тебе бы к врачу сходить, – заметил Лео, с тревогой разглядывая меня.

Чувствовала я себя плохо, и физически, и морально. Снова болела голова. Лео выклянчил у Гарика пропуск в архив, но сейчас меня не вдохновляла перспектива возиться с бумажками. Мне срочно требовалось привести себя в порядок.

– К врачу? – переспросила я. – У вас есть врач?

– А как же. И не один. Рекомендую Натана Ивановича. Хороший, грамотный специалист.

– Дай угадаю. Запись на три месяца вперёд, а потом всё равно в порядке очереди. И талончик в шесть утра не забыть. А если нужно быстрее, так, наверное, столько веры выложить надо…

Лео заморгал.

– Чего? Ты что такое несёшь? Это же медицина, самое главное. И никогда врач не будет брать ни у кого веру. Их финансируют сверху, и очень хорошо. Вот, смотри.

Ангел провёл рукой по воздуху. Перед нами материализовался и замерцал голографический экран.

– Вот сюда вносишь запрос, – принялся объяснять Лео. – Система генерирует, к кому тебя направить. Сегодня, край завтра, примут. По желанию можешь сама врача выбрать. У них не ограничен лимит временных петель, работают в своём времени, достаточно и на работу, и на отдых.

– А если система зависнет? – скептически поинтересовалась я.

– Да как она может зависнуть, Тинка?! Говорю же, это медицина, самое главное!

Я вздохнула.

– Знаешь, Лео, похоже, я попала в рай.

В светлом кабинете Натана Ивановича пахло лимоном и мятой. На стенах висели акварели с изображением закатов и рассветов. Сам Натан Иванович был строгий, опрятный, с аккуратно оформленной бородкой, в небесно-голубом халате, в чёрных брюках с идеальными стрелками. Он осмотрел меня и пригласил присесть в кресло рядом с его столом.

– Что могу сказать, Алевтина, прогноз неутешителен. Ваши жизненные силы на исходе. Насколько мне известно, Христиан Сергеевич предлагал вам вступить в штат Небесной канцелярии. На вашем месте я бы подумал над этим. Если вы не напишете заявление, здесь пробыть сможете два, максимум три дня. Потом неизбежно уйдёте в мир мёртвых.

– Неужели я никак не смогу вернуться домой? – с отчаянием спросила я.

Врач покачал головой.

– Увы, Алевтина, это исключено. Вы потратили слишком много ресурсов. За короткое время вы побывали в нескольких мирах, даже, насколько я вижу, слегка прикоснулись к миру-за-гранью. Это больше, чем способен выдержать обычный человек. А вы, со всем уважением к вашим заслугам перед Небесной канцелярией, человек.

Я кивнула. Встала. Натан Иванович написал что-то на бланке для рецептов и протянул мне.

– Держите. Всё, чем я могу помочь. Принимайте по несколько глотков по необходимости. Это улучшит ваше самочувствие. На два дня хватит. Ну, что же вы? – Он заметил моё замешательство. – Вслух прочтите.

Я прочла рецепт. Передо мной появилась запечатанная бутылка нектара. Я сняла пробку и сделала глоток. Сил сразу прибавилось, как и вчера после угощения Кэт.

– Спасибо, – сказала я.

Натан Иванович проводил меня до выхода из кабинета. В коридоре дожидался Лео.

– Здравствуйте, Натан Иванович.

– Здравствуйте-здравствуйте. А что же вы, кстати говоря, не записываетесь? Уже полгода как лечение зубов распланировали, а вас всё нет и нет. Не затягивайте.

Леонард побледнел и изменился в лице.

– Да… всё времени как-то не найду. Работы много, ужас. Я запишусь, обязательно. Тина, пойдём? Спасибо, Натан Иванович. До свидания.

– До свидания. Удачи вам, Алевтина, и не теряйте веру.

– Я постараюсь, – пообещала я.

Дверь в кабинет закрылась.

– Так, Тинка, есть у меня одна идея, – решительно заговорил Лео, резко посмелевший после того, как скрылся из поля зрения врача. – Как себя чувствуешь?

– Уже лучше.

– Отлично. Иди в исполнение желаний, там встретимся, я пока Аврелия найду, где его черти носят… Надо, чтобы до Ведомства смерти информация о тебе не дошла, время потянуть.

Я остановилась перед кабинетом отдела исполнения желаний. Очень давно не заглядывала сюда. Точнее, ни разу с тех пор, когда Белла ещё была жива. Помедлила немного и осторожно вошла.

В кабинете никого не оказалось. Сотрудники отдела были в основном полевиками, работали напрямую с людьми. Записывали их желания, продумывали пути исполнения, вместе с творцами создавали реальности. Я прошла между заваленными документами столами к раскрытому окну.

– Здравствуй, Тина.

Я обернулась. В кабинет вошёл Пафнутий со стаканом кофе в руке.

– Привет. Ты не в поле?

– Нет. Я сегодня дежурный. На телефоне.

– Ясно.

– Ты как?

– Как тебе сказать…

Я всегда немного робела, оставаясь наедине с Пафнутием. Красивый какой-то совершенно невозможной, отстранённой, нечеловеческой красотой, он напоминал мне одновременно благородного индейского вождя и канонично изображённого ангела. Профиль словно с монет Атлантиды, руки словно только что отложили королевский жезл оттуда же. У него были длинные серебристо-белые волосы. Светлая элегантная одежда всегда находилась в безупречном состоянии. Он носил экзотическое украшение: серебряную цепь со странными белыми перьями, и я всегда стеснялась спросить, у каких птиц такие бывают. В глубине его светло-серых, удивительно спокойных глаз необычного разреза прятались смешинки, на тонких губах играла лёгкая улыбка: порой снисходительная, порой грустная, но неизменно добрая. Я совсем не разбиралась в возрасте ангелов, свои-то жизни толком не помнила, и предпочитала не думать об этом. Но Пафнутий всегда казался мне старше других молодых ангелов. Не столько внешне, сколько по поведению, образу мысли и разговорам. На контрасте с Аврелием, а уж особенно с Леонардом, он выглядел друидом, испившим из источника вечной молодости и мудрости, скрывающим свой истинный возраст и предназначение.

Хотя я знала, какими обманчивыми могут быть впечатления. Пафнутий своим видом легко вводил в заблуждение многих, включая начальство, и запросто мог поддержать авантюру, которая пришлась по вкусу, не вызывая особых подозрений.

Ангел подошёл к встроенному в стену сейфу, набрал код, открыл дверцу и покопался внутри. Извлёк и протянул мне перевязанную лентой коробку.

– Держи. Поможет.

Я взяла коробку, в которой оказалось знакомое мне печенье. Завитушками разноцветных джемов на каждой было выведено слово «вера». Я улыбнулась.

– Так много? А как же строгий учёт?

– Много не бывает. Ешь-ешь, полегчает.

Я откусила одно печенье. И ещё раз. Действительно, становилось легче.

– Ты аванс получила уже? – спросил Пафнутий.

Я кивнула.

– Да. Домой принесла.

– Вот и славно. Надолго хватит.

Я съела ещё одно печенье и протянула коробку обратно.

– Спасибо, Пафнутий.

– Себе оставь. Дома дочку угостишь.

– Дома? – Я грустно усмехнулась. – Я только что от врача. Мои жизненные силы почти на нуле.

Пафнутий взял из моих рук коробку и скептически осмотрел с разных сторон.

– Странно. Просроченное, что ли?

Я снова не смогла сдержать улыбку и взяла ещё одно печенье.

– Так-то лучше, – удовлетворённо кивнул Пафнутий.

Зазвонил телефон. Ангел поднял трубку и начал разговор с клиентом. В коридоре послышались знакомые голоса на повышенных тонах. Едва я убрала коробку с печеньем в рюкзак, Аврелий и Леонард, споря о чём-то на ходу, появились в кабинете. Пафнутий, не отрываясь от телефона, приветственно поднял руку.

– Говорю же, мы можем выиграть время, – убеждал Лео. – Нужно оперативно перехватить документы, чтобы они не дошли до смерти.

– Только не надо мне рассказывать, как работают в смерти. Привет, Тина, – будничным тоном поздоровался Аврелий, бросая на стол пачку бумаг, словно мы не провели этой ночью неизмеримое количество времени в беседах и воспоминаниях. – Дайте мне пять минут тишины, и я что-нибудь придумаю.

Однако порой пять минут – непозволительная роскошь. В следующую же секунду задребезжала рация Аврелия. Выругавшись, он ответил:

– На связи. Мишка? Что? Не пропускай! Бегу.

Он убрал рацию и сказал:

– Вот, пожалуйста. Тина, за тобой из Ведомства смерти уже пришли. Я разберусь. Только бы идиота-практиканта какого-нибудь прислали.

Он выразительно посмотрел на Леонарда и быстро покинул кабинет. Я, делать нечего, рванула за ним. Лео двинулся следом.

У Врат перед шлагбаумом стоял Мишка и огненным мечом загораживал дорогу чёрту. Чёрт был рогатый, красногубый, в элегантном тёмно-синем костюме с иголочки. На груди красовалась нашивка Ведомства смерти со знаком практиканта по обмену. Увидев нас, Мишка сделал страшные глаза, мол, сколько можно ждать. Мы быстро подошли.

– Чего надо? – резко спросил Аврелий, встав рядом с Мишкой и скрестив руки на груди.

Михаил не опускал меч. Лео положил руку мне на плечо, и мы остановились в нескольких шагах позади.

– Ого, кого я вижу, – набычился чёрт. – Здорово.

– Здорово. Зачем явился, спрашиваю.

– Уж точно не с тобой разговаривать.

– А придётся со мной. Ну?

– Специальное задание. Вернуть на место заблудшую душу. – Чёрт помахал перед ангелами желтоватой бумажкой с выжженной на ней печатью.

Аврелий быстро забрал бумажку, просмотрел и вернул.

– Твою мать…

– Это вот так теперь у Врат встречают? – осклабился чёрт. – Мечом и матом? А ещё незаконное укрытие души, ага. Проблемы у вас будут, и ещё какие.

– Я бы на твоём месте за свою шкуру боялся. Ты в курсе, что мне твой начальник должен? – выдал Аврелий.

– Да ладно? С чего это? – сощурился чёрт.

– Пару недель назад резались в подкидного. Я тебя помню, ты там лампочки в коридоре менял. Он проигрался в хлам, ещё матерился на тебя, мол, Гришка под руку подвернулся, невезуху принёс. Задатком дал плащ. Тина, покажи плащ! Вот этот. Узнаёшь? Остальное, сказал, потом отдаст, с вашего премиального фонда. Вон, Михаил – свидетель. Вместе играли. Да, Михаил?

– Ага, – кивнул Мишка, воткнув огненный меч в облако.

– Брехня, – буркнул чёрт.

– Не веришь, так смотайся и сам у него спроси, – сказал Аврелий. – Но, честное слово, он очень зол. Аристарх не любит проигрывать, сам знаешь. Я ему долг прощу, а ты сюда через два дня придёшь. Ему потом расскажешь, что мы с тобой договорились. Тебе премию выпишут, это уж точно.

– Врёшь ты всё, как будто я тебя не знаю.

– Иди к Аристарху, спрашивай.

Чёрт в раздумьях покусал красную губу. Аврелий с Михаилом стояли с одинаковым снисходительно-непроницаемым видом и сверлили чёрта взглядами. Мишка опирался на огненный меч. Леонард против обыкновения молчал и не отсвечивал. Я продолжала демонстрировать плащ.

Наконец, чёрт решился:

– Ну ладно. По рукам. Через два дня приду.

– Проваливай-проваливай.

Мишка закрыл за чёртом Врата, шумно выдохнул, снял бандану и вытер ею лицо. Аврелий выматерился сквозь зубы и пнул какой-то камень рядом с кострищем. Лео отпустил моё плечо и полез в карман за сигаретами.

– Михаил, с меня гитара, – сказала я после долгого молчания. – Спасибо.

– Какие вопросы, я же всё понимаю, – слегка покраснев, ответил Михаил.

– Аврелий, что это сейчас был за бред? – поинтересовалась я.

– Не путай бред с импровизацией, – отбрил тот. – Что мне ещё оставалось?

– И сколько этому чёрту понадобится времени, чтобы догадаться пойти к начальнику и проверить информацию?

– Да он тупой, – с обезоруживающей уверенностью заявил Аврелий. – Побоится. Подождёт. Ему выслужиться охота, вдруг практику пораньше закроют. Ты знаешь, какой там завал и бюрократия? Сколько души в очереди стоят? За пару дней никто внимания не обратит.

– Так то обычные души, текучка, – заметил Мишка, осматривая шлагбаум. – Тина тут как бы зависла, на такое как раз и обращают внимание. Вот, уже спохватились.

– Мишка, не нагнетай, – осадил его Аврелий. – Разберёмся. Пока до Аристарха дело не дошло, всё решаемо.

– До кого? – переспросила я.

– Директор Ведомства смерти, Аристарх Игнатьевич.

– Который тебе должен? – уточнила я.

– Можно и так сказать.

– Нет, давай-ка проясним. Аврелий… а, ну тебя! Мишка, скажи, вы правда с директором Ведомства смерти играли?

– Нет, конечно! – изумился Михаил. – Ты что, Аристарх Игнатьевич до такого не опустится. В подземельях у входа в чистилище казино подпольное, там и собираемся с чертями.

– А плащ этот откуда? Аврелий?

– Да не помню я толком! – огрызнулся ангел. – У чёрта какого-то взял, пока играли, там холод в подземельях собачий. А вернуть забыл, когда ты меня вызвонила. Это в тот вечер было, когда мы в мир призраков отправились. Вот знал же, что это не мой день, с самого начала не везло.

Я закрыла глаза и потёрла переносицу.

– Зачем я только с вами связалась в своё время. Боже мой…

– А вот это ты лишний раз лучше не упоминай, – сказал Аврелий. – Без того одни проблемы.

– Нас съедят, – жизнерадостно произнёс Мишка, копаясь в ящике с инструментами. – В прямом смысле. Заживо.

– Подавятся, – отрезал Аврелий. – Давайте думать, что дальше. Команда мы или нет?!

– Класс, – наконец подал голос Лео, наслаждаясь сигаретой. – Огонь. Узнаю Аврелия. Сначала в одного фигни наворотит, а как всё это разгребать, так «давайте вместе, мы же команда». Тимбилдер хренов.

– Я хотя бы наворотил, а ты вообще отмолчался. Сигарету дай.

Леонард молча протянул ему пачку. Аврелий закурил, разглядывая покрытые надписями Врата.

– Тине нужен пропуск в мир людей, – сказал Мишка. – Я Врата открою, но без пропуска не получится.

– Давайте попробуем! – оживился Аврелий. – Их Гарик выписывает…

– Выпишет он, – сказал Леонард. – Догонит и ещё раз выпишет.

– Заткнись, Лео. Так вот, надо подумать, как уговорить Гарика, найти неподотчётный или списанный пропуск…

– Аврелий, ты опять пытаешься гвозди микроскопом забивать? – перебила я. – Что если я пойду к Христиану Сергеевичу и попрошу пропуск?

– Бесполезно. Я у него побывал с самого утра, спрашивал.

– И что?

– Выгнал к чёртовой матери. Говорит, страдаете вы дурью, нет отсюда возвращения в мир людей. Подожду, говорит, пока поймёте. Сергеич слов не выбирает, конечно, но если бы был шанс, он бы пошёл навстречу, сами знаете. Но я пока не вижу других вариантов. Мы же ничего не теряем.

– Значит, надо уговорить Гарика, – постановила я.

– Браво, Тина. Идея гениальная и абсолютно новая.

– Ладно тебе.

– Сначала вы эти Врата уговорите вальс станцевать, в это я больше поверю, – усмехнулся Лео.

– Леонард, я тебя не узнаю, – сказал Аврелий. – Что за упаднический саботаж?

Лео проигнорировал вопрос. Я присмотрелась к нему. Он так и оставался чуть поодаль, курил, глядя в сторону, и глаза у него были злые. Я его таким уже видела однажды, перед моим текущим воплощением, когда Христиан Сергеевич сказал мне… Я постаралась как можно незаметнее сделать жест Михаилу. Тот мгновенно сообразил, в чём дело, и нейтрализовал Аврелия – выдал ему гаечный ключ и начал что-то говорить про вечное отсутствие средств на ремонт шлагбаума. «И дополнительный комплект струн куплю, самых крутых», – сделала я мысленную пометку, подходя к Леонарду.

– Ну, чего загрустил? – спросила я. – Как же «работа такая – рушить стереотипы», и так далее?

– Запомнила, значит? Не забывала?

– Ни на миг.

– Знаешь, как я взбесился в тот раз?

– Представляю. И видишь, я тут стою, почти жива, почти здорова.

– Не моя это заслуга. И сейчас тоже сделать ничего не могу.

– Можешь, Лео. Ты же сам меня учил: надо брать и делать, никогда не знаешь, от какого действия пойдёт волна изменений.

– Смотри, Тинка, загоржусь, дам тебе задание – составить сборник цитат моего авторства. – Ангел отшвырнул окурок, который тут же вспыхнул и исчез. – Ладно, минута слабости была, и она прошла. Эй, вы, сантехники! Ваши предложения по добыванию пропуска?

Я оказалась первой:

– А что сложного? Выпить с Гариком хорошенько, поговорить, разжалобить и под шумок выпросить пропуск. Мне кажется, ему неформального общения не хватает.

Три ангела дружно переглянулись, и Лео высказал общее мнение:

– Тинка, ты гений.

– Да нет, просто творец. Только надо придумать, как получше к нему подойти…

Мишка ухмыльнулся, смазывая маслом механизм шлагбаума.

– Алевтина, – очень серьёзно произнёс Лео, – ты тайны хранить умеешь?

Я вздохнула.

– От шефа? Да уж научили.

Подсобка Небесной канцелярии, куда вошли я, Леонард и Аврелий, была завалена всевозможным хламом. Несомненно, в любом мире и на любой планете существуют такие помещения, набитые картонными коробками, рулонами плёнки и сломанными лыжами.

В подсобке плотной стеной стоял пар. Откашлявшись и присмотревшись, я увидела Николая Степановича. Он сидел посреди бардака на корточках перед сооружением, напоминающим изобретение сумасшедшего учёного-химика из научно-фантастической книжки.

Леонард присвистнул.

– Степаныч! Это что такое?

– Как что? Что договаривались, то и есть. Это, голуби мои, модернизированный самогонный аппарат! Сверхновое моё изобретение.

– Класс. Ну, Степаныч, ты даёшь. – Леонард с горящими глазами изучал переплетение трубок, колб и струек разноцветного пара.

– А то ж.

Аврелий присмотрелся к отдельно стоящей колбе с чёрной жидкостью.

– Степаныч, это же чистый яд. Сверхсильный.

– Агась. Тут самые опасные вещества, я их убираю, чтоб травились поменьше. Вот такой концентрат получается.

– И куда ты его потом?

– А куда ж ещё? Выливаю, не пить же. Охотников нет. Пара-тройка мышей разве что сдохли.

– Лео, ты помнишь предсмертную анестезию, проект Ланы, вместе с вашим отделом разрабатывали? – спросил Аврелий. Глаза у него тоже вдохновлённо сверкали.

– Такое забудешь. Думаешь, подойдёт?

– Ещё как подойдёт! Если добавлять этот концентрат, будет дешевле и проще. Сделай запрос лично Лане, уверен, она одобрит.

– Хорошо, сделаю. Ты хоть когда-то можешь не думать о своей смерти, а?

– Не нуди. Молодец, Степаныч. И это только первый день! Если так дальше пойдёт, мы и перед Христианом твоё изобретение защитим!

– Ну дык… вы, голуби мои, только говорите, чего вам надо, я буду делать.

– Николай Степанович, – вклинилась я, – нам бы что-то хорошее для душевной беседы. Очень хорошее и сильное, – уточнила я, вспомнив Гарика. – Чтобы клиент был готов сделать всё, что мы попросим, даже не совсем законное.

– Хм, да не вопрос. Минутку подождите.

Насвистывая романс девятнадцатого века, Степаныч принялся химичить в своём аппарате.

– И вот в этом заключается грант? – с подозрением поинтересовалась я у ангелов.

– Какой грант? – удивился Лео. – А, грант… нет, там другое. Надо было Степаныча как-то официально сюда провести и перед шефом прикрыться.

По улицам города ходит мужчина непрезентабельного вида, в рваной куртке, шапочке с катышками и помятым жизнью лицом. Но вразрез с поведением, какого ожидают от человека подобной внешности, он заглядывает в глаза каждому встречному. Не с просьбой, нет, и вовсе не со злобой – он смотрит испытующе, как если бы проводил с вами собеседование перед серьёзным проектом. Годитесь или нет? В руках у него рулон тоненькой бумажной ленты, покрытой надписями. Когда вы проходите мимо, сторонясь, чтобы не испачкаться о старую куртку, он отрывает кусочек ленты и через плечо бросает вам вслед. Если вовремя обернуться и подхватить обрывок до того, как его унесёт ветер, можно прочесть своё ближайшее будущее. Там может быть написана какая-нибудь ерунда, вроде «Купишь гвоздей» или «Получишь премию». Но, бывало, прохожие читали слова «Беги со всех ног!» или вовсе «Это твой последний вечер». Говорят, ещё не было случая, чтобы он обманул. Так что нужно хорошенько подумать, прежде чем оборачиваться и бежать вслед за бумажкой.

Я вот сегодня не удержалась. И знаете, что там было написано?

«Банка шоколадной пасты!»

Сижу вот, ем, вымазанная шоколадом по уши, счастливая…

Но ещё раз проверять судьбу вряд ли решусь.

– Готово! Принимайте!

Ухмыляясь разнокалиберными зубами, Николай Степано-вич протягивал нам бутылку, судя по виду, обыкновенного вина.

– Ладно, голуби мои, пойду-ка перекурю. Да и домой бы надо смотаться. У меня там коты помойные некормлены. Тинусь, я про тебя разузнал всё. Не переживай, выберешься. – Степаныч пошарил по рваным карманам и вытащил именной пропуск, на который я не могла не посмотреть с завистью. – Где наша не пропадала! За пигалицей твоей тож присмотрю, как сумею. С утреца уже видел, хранители еёшные рядом, как псы сторожевые ходят. Один так и вовсе напялил на себя платье с париком, сказал всем, что он бабуля двоюродная Маришке. А она и счастлива, пищит. А то! У кого ещё бабуля с крыльями есть? Каждый шаг на сто раз проверяют. То-то. Так что не куксись лишний раз.

Бомж на ходу потрепал меня по волосам и покинул подсобку, а у меня отлегло от сердца.

– Так, Леонард, – тоном начальника произнёс Аврелий, – заговаривать зубы – твоя стихия. Иди к Гарику.

Лео скептически взглянул на него поверх очков.

– Пошёл ты. Если Гарик что-то и примет из моих рук, то только предварительно изучив под микроскопом и проверив на яды. Нет уж, давай ты!

– Да, для меня-то это самый что ни на есть обыденный досуг: пошли, Гарик, выпьем в подсобке. Рутина. Ноль подозрений.

– Значит, Тинка пусть идёт, ей же Гарик помог, она и отблагодарит. Может, он вообще на неё глаз положил!

– Эй вы, – я щёлкнула перед ними пальцами, – меня спросить не хотите? Ничего, что я тоже тут нахожусь?

– Ничего, – отмахнулся Лео. – Но тебе было бы логичнее всех.

– Нет. У меня для этого актёрского таланта не хватит.

– Тебе он и не нужен, – рискнул Аврелий.

– Комплимент засчитан. Но нет.

– Да тут не в таланте дело. – Лео призадумался. – Тинке пить тут тоже рискованно, ещё и на землю потом – лишняя нагрузка, мало ли какая реакция будет. О! Есть идея! Я знаю, кто нам нужен! Аврелий, давай свою Лию сюда вызывай!

– Лию? Вариант… – Аврелий снял с пояса рацию. – Подумай, как мотивировать будем.

– Зачем мотивировать, распорядись и всё! Стимулирующих в следующем месяце прибавь.

– Сдурел? Она на меня докладную накатает и будет права. А мне и без того хвастаться нечем.

– За что?!

– За превышение полномочий.

– Да как же всё это сложно! – вздохнул Лео. – Вот поэтому я никогда не стану начальником. Давай сюда эту штуку.

Он забрал у Аврелия рацию, вытянул антенну и, потыкав кнопки, выматерился.

– Лия! Приём! Лия, солнце ты наше, свет очей моих, ты нам нужна. Да я это, Леонард. Занята? Чем занята? Чего? А… – Он опустил рацию и повернулся к Аврелию. – Там клиент у вас проходу не даёт, просит, чтобы жена забыла, как его с любовницей застукала. – Аврелий нетерпеливо отмахнулся. Лео кивнул и снова заорал в рацию. – Твой начальник говорит, шли его на хрен, давай к нам. Что? Кто?! Да тут он, не переживай, ничего он тебе не сделает!

– Аврелий Рафаилович, вот как вам не стыдно?

– Лия, солнце, ему очень стыдно! Если тебе это принципиально, он провалится в преисподнюю вот прям здесь. Ты только скажи, ты согласна?

Лия стреляла сиреневыми глазами то в одного, то в другого. Аврелий отмалчивался и старательно делал вид, что тут вообще ни при чём. Леонард не менее старательно использовал всё своё обаяние. Впрочем, на фею это не действовало, разве что забавляло. Разумеется, она на таком собаку съела. Если ей вздумается пустить в ход собственное обаяние на полную мощность, в результате мы получим двух ангелов в обмороке. Я чувствовала себя неловко, ведь из-за меня всё это началось. Хотя Лия вовсе не выглядела ни обиженной, ни возмущённой. Напротив, она, похоже, получала удовольствие от происходящего. В глазах её прыгали чертенята – наверное, это профдеформация всех сотрудников Небесной канцелярии, иначе тут никак. Лео рассказывал, что в отдел исполнения желаний на должность мечты пришла юная дева с нежным личиком и высокими принципами. Сейчас перед самогонным аппаратом сидела яркая, уверенная в себе фея со скептическим изгибом губ, в кожаных брюках и в туфлях на высоченном каблуке. Она в два счёта разгадала и исполнила желание, к которому мы не представляли, как подступиться, поставила на место Аврелия и с лёгкой руки внедрила новый метод работы. Даже Белле такое не всегда удавалось. А ещё она добровольно вызвалась мне помочь и воздействовала на сознание моих родных, пока я здесь. И всё это – мягко, игриво, но целенаправленно и с отличным результатом. Я вспомнила, как устроила скандал в кабинете шефа, когда впервые увидела Лию в должности мечты, и мне стало стыдно: столько вроде бы опыта, а всё продолжаю судить по внешности.

– Вы же понимаете, какой это риск, Аврелий Рафаилович? – поинтересовалась Лия.

– Двойная премия в конце месяца, – парировал он.

– И неделя внеочередного отпуска. Оплачиваемого.

– Ну, это уж перебор…

– Две недели, – отрезала фея.

– Неделя! И всё. Лия, у нас и так бюджет в ноль, имей совесть!

– Нет, я не пойму, вам это надо или мне?

– Лия, в первую очередь, это надо мне, – тихо сказала я. – Прости, пожалуйста.

– Алевтина Вениаминовна, не извиняйтесь. Вы тут не виноваты. Так что, Аврелий Рафаилович, мы договорились? Две недели и двойная премия, всё по справедливости. Я вам гарантирую, через сорок, нет, через тридцать минут после окончания рабочего дня будет готов пропуск. Только надо дождаться, чтобы Христиан Сергеевич ушёл.

– Договорились, – обречённо уставясь на стену, кивнул Аврелий.

– Вот и славно. Тогда давайте встретимся здесь же за полчаса до конца рабочего дня. А я пока пойду, работы много.

И Лия вышла, уже знакомым мне эффектным жестом перекинув за спину волосы.

Когда мы снова встретились в подсобке через пару часов, я ахнула. Лия на первый взгляд не изменилась: та же одежда, волосы, макияж. Но…

– Мать моя… – протянул Леонард, протирая очки.

Аврелий продолжал отмалчиваться по максимуму – чтобы никто не докопался, но на него жалко было смотреть. Честное слово, относись я к нему немного иначе, уже бы начала не то смеяться, не то сочувствовать. Потому что нельзя просто так взять и не запасть на Лию. Особенно сейчас.

Уверена, она применила фейскую магию, неуловимую для других. Скорее всего, даже ангелы были не в курсе о таких возможностях, а я поняла чисто женским чутьём. Её и без того необыкновенное обаяние умножилось в несколько раз. Глаза сияли, к коже так и хотелось прикоснуться, от неё шёл головокружительный аромат сирени и осеннего винограда. Добавим к этому самые обычные приёмы вроде низкого выреза и подчёркнутого изящным браслетом запястья и получим ту, перед которой будут открыты все двери – неважно, земные или небесные.

– Охренеть… – Словарный запас Леонарда уменьшался с каждым мигом.

Лия окинула ангелов небрежным взглядом, убедилась, что нужный эффект достигнут, и обратилась ко мне:

– Алевтина, помогите, пожалуйста, с причёской.

– Тебе и так неплохо, – заметил Лео. – Аврелий, скажи?

– Ну…

– Вы бы не лезли. Сидите себе в сторонке. Алевтина, вот шпильки.

Словно лёгкий удар. Меня на миг выбили из колеи эти слова, эта интонация. Вроде ничего особенного, но…

Кабинет отдела исполнения желаний, солнце светит в окна, шахматы на столе. Я, Леонард, Аврелий и Белла смотрим на мою новую разработку для увеличения массовой доли счастья в мире и прикидываем, как можно защитить это перед шефом. И звонкий голос Мечты: «Мальчики, вы играете? И играйте себе. Тина, говори…»

Наваждение рассеялось.

Я помогла фее заколоть волосы. Она взяла бутылку производства Николая Степановича, скептически осмотрела её, отвинтила пробку и сделала пасс ладонью. Затем вернула пробку на место и легонько встряхнула жидкость, ставшую искристой.

– Засекайте полчаса и приходите, – велела она.

Полчаса мы убили на карты. Для верности подождав ещё пять минут, прошагали до приёмной Христиана Сергеевича. Лео снова снял и принялся ожесточённо протирать очки, словно был уверен, что они подводят.

Лия и Гарик самозабвенно целовались за рабочим столом.

Бутылка оказалась наполовину пуста, Гарик уже был без галстука, довольно пьяный и зацелованный, белый шрам выделялся на разрумянившемся лице, придавая секретарю неожиданную эффектность. А на краю стола лежал пропуск с печатью. Оставалось только вписать моё имя. Я сориентировалась быстрее обалдевших ангелов, схватила бумажку, ручку и выбежала из приёмной.

Ангелы задержались в дверях, и Лео не удержался от комментария:

– Да, Аврелий, уходит время рыцарей печального образа, наступает час романтиков бумаги и степлера. Увы, мой друг, увы. Дорогу молодым!

– Это ты сейчас меня, что ли, рыцарем обозвал?

– Ещё чего! Ты максимум на оруженосца потянешь. Это, так скажем, собирательный образ. Красавицы предпочитают тех, кто защитит их непробиваемой синей печатью, а нам с тобой остаётся на обочине жизни грустить о былых временах.

– Да брось, у меня и в мыслях не было…

– В мыслях, может, и не было. А всё равно, согласись, обидно?

– Если только чуть-чуть.

– Вы отсюда свалите, нет?! – гневно обернулась Лия.

– Вы идёте или нет?! – рявкнула я от выхода.

– Всё-всё, счастливо оставаться.

Я отдала Мишке пропуск, и ангел поднял шлагбаум. Свой бессрочный пропуск, про который в общей суматохе шеф забыл, Аврелий и не думал сдавать. У Лео, как всегда, имелись неведомо откуда взявшиеся заначки.

За нами захлопнулись Врата, а дальше уже привычный шаг в серое ничто, холод, ощущение полёта, земля под ногами. Я проделывала это много раз, не считая перерождений, но так не волновалась никогда.

Я очутилась посреди оживлённой улицы. Стоял обычный вечер, люди спешили по делам, на обочинах лежал грязный снег, а солнце уже готовилось зайти. Всё было, как обычно, да не так. Люди не замечали меня, пробегали мимо, и в витрине ювелирного магазина я не увидела своего отражения. Аврелий материализовался рядом через миг, а ещё мгновение спустя послышался отборный мат – Лео угодил аккурат в урну на трамвайной остановке.

Ангелам хватило одного взгляда, чтобы оценить провалившийся план.

– Что же, мы хотя бы попробовали, – постарался быть максимально оптимистичным Леонард, отряхивая джинсы от окурков и билетиков.

Я осмотрелась по сторонам. Город выглядел вроде бы так же, но мне будто настроили яркость и контраст, добавили текстур, увеличили громкость. Вот, как в замедленной съёмке, мимо проехал трамвай. Вот пробежал опаздывающий на него человек, взмахнул рукой, и та прошла сквозь моё плечо. Я смотрела на город не просто из мира ангелов, я смотрела глазами ангелов, а сама была… непонятно кем, человеком, застрявшим между мирами. Даже воздух ощущался иначе, более плотным.

– Вы всегда так видите? – спросила я.

– Ага, – ответил Лео. – А вот ещё, глянь! Не бойся, бери, понравится!

Он протянул мне свои очки. Я с опаской примерила.

– С ума сойти… невероятно. Этот мир… он же населён волшебниками! Вот же то, с чем я работаю! Искры…

Искра в сердце каждого, его призвание, его суть. Сейчас я поняла, что значит видеть человека насквозь. Всё, что вокруг, оболочка, было не столь важно. Главное – огни, которые в сердцах, все разные, но такие красивые, такие яркие!

Я вернула очки Леонарду.

– А у меня так и осталась профдеформация, – сказал Аврелий, тоже надевая очки, но зелёные. – Не могу избавиться. Вижу, сколько кому осталось жить. Уже не постоянно, конечно, но бывает.

– Вот же хрень, – посочувствовала я.

– Та ещё хрень. Это ладно, у нас есть специалисты, которые мысли слышат, так они только в наушниках ходить могут. Говорят, гвалт стоит невообразимый.

– Нам сложно воспринимать вашу реальность, – пояснил Лео. – У нас иначе работают чувства. Когда находишься здесь долго, это ощутимо. Поэтому нужны разные девайсы. Давай пройдёмся, раз уж пришли. Зря, что ли, Лию на Гарика натравили…

Я шагала по улицам родного города и словно видела его впервые. Да, собственно, так и происходило – я в первый раз смотрела на него из мира ангелов. Я уже замечала подобное в едва уловимые, быстро пролетающие секунды, когда, казалось, вот только что было – и уже нет. На грани сумерек и вечера, когда зажигаются фонари. Когда резко просыпаешься посреди ночи и слышишь вой и лай собак за окном. Где-то в промзоне, в ожидании, когда пройдёт бесконечный товарняк, и такое впечатление, что по ту сторону переезда откроется совершенно другой мир. Мир, затаившийся на изнанке города, в обломках прошлогоднего тростника, в тенях черёмуховых лап на кирпичной стене, в черноте освобождённой ото льда реки, в странной надписи на выброшенном стаканчике из кофейни, которой нет в этом городе.

На ветвях сумеречных деревьев раскачивались фаэри. На крыше гаража сидела компания чертей. Один чертёнок писал баллончиком на стене неприличное слово.

– А ну, брысь! – рявкнул Лео.

Чертёнок показал не менее неприличный жест, но занятие прекратил.

Время от времени мы встречали ангелов – скучающих хранителей, которые то сидели на скамейках, то играли друг с другом в карты, то просто наблюдали за подопечными людьми. Впрочем, хранитель был далеко не у каждого.

– Почему их так мало? – спросила я.

– Оптимизация, – ответил Лео, на ходу удерживая за шиворот пацана лет десяти, который уткнулся в смартфон и начал переходить дорогу на красный свет. Дал пацану подзатыльник, тот испуганно оглянулся и убрал смартфон. – Слишком много ресурсов уходит на то, чтобы ангелов отправлять в мир людей, да и мы тут долго не можем. Хранители просматривают камеры наблюдения и корректируют реальность в программах. Но если очень уж надо оказаться рядом с человеком, вмиг появятся. Такие вот технологии. Есть, конечно, энтузиасты, которые неотлучно со своими людьми, но это бешеные затраты.

– Понятно.

– Тина, с твоей дочерью хранители постоянно. – Аврелий безошибочно распознал причину затянувшегося молчания. – День и ночь, посменно, на ставку и совместители. Хочешь сама убедиться?

Я помотала головой.

– Вот и славно, и правильно! – кивнул Лео. – Нечего нервы лишний раз трепать, вернёшься – сама убедишься. Будет красавица твоя счастливее всех, сытая, здоровая и цветущая. А если что не так, я этих хранителей лично поубиваю!

– Что может быть не так?! – перепугалась я.

– Лео, ну что ты за кретин, – сказал Аврелий. – Никогда не умеешь заткнуться вовремя. Тина, всё будет хорошо.

Вы когда-нибудь слышали такие слова от ангела?

Чёрная река тихо несла свои воды. Свет фонарей отражался в ней, и в фонарных дорожках виднелась переливающаяся рябь. Далеко-далеко, на другом берегу, горели одиночные огоньки, мерцали и терялись в темноте.

– Красиво, – сказала я.

– Давай так и оставим? – предложил Аврелий.

Я грустно улыбнулась на знакомую шутку и не ответила. Да и что тут отвечать? Давно наступил вечер. Ангелам пора было домой. А мне, наверное, в мир мёртвых. Но хотелось смотреть на город, на реку, прикидывать, что здесь можно поменять, добавить, чтобы стало ещё лучше, чтобы люди стали немного счастливее. Строить планы, защищать перед начальством. Вдвоём. Дипломатичный Леонард заинтересовался устройством колеса обозрения, а мы стояли на смотровой площадке и любовались на реку.

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещал Аврелий. – Даже не думай сдаваться.

– Что ты придумаешь, – вздохнула я. – В конце концов, мне сказали, что это моё последнее воплощение, вот так и случилось.

– Чёрта с два. Речь была не об этом. Можешь забыть.

– Ты что-то знаешь?

– Знаю.

– Аврелий, давай-ка карты на стол. Какой смысл нам сейчас что-то скрывать друг от друга?

На том берегу виднелись струйки дыма, едва заметные на ночном небе, – неизбежные в это время года лесные пожары. Сквозь запах гари, серый дым на миг почудились очертания острых башен древнего замка, блеск мечей и седые старухи, которые прядут нити жизни. Прядут и обрывают, прядут и обрывают…

Часть II

Смерть

Стажёр

– Ангелы смерти никого не убивают. Люди прекрасно справляются с этим сами. Меч отсекает душу от тела. Всё. Мы только проводники. Но люди боятся и ненавидят нас, как будто мы наибольшее зло.

Аристарх Игнатьевич произносит речь и одновременно присматривается к новым сотрудникам. Мечи, униформа, чёрные крылья, неизбежный лоск молодости, вызывающе-нагловатые взгляды, за которыми прячется неуверенность, а у кого-то и страх. Начальник отличается от них только выражением лица и седыми прядями в волосах. Видно, что он гораздо старше и опытнее. А так – та же грязь на сапогах в конце дня, те же обветренные ладони на рукояти меча, та же простая, без изысков, униформа. Только на одном рукаве шеврон немного иной, чем у прочих, – знак руководителя. Молодые ангелы ловят каждое его слово.

– Ни один человек не призовёт ангела смерти сам. Возможно, только в случае тяжёлой болезни или пытки, и то крайне редко, обычно в последнюю минуту, когда мы и так уже рядом. Люди обладают уникальной способностью сохранять надежду до самого конца. Когда человек встречается с ангелом смерти, надежда исчезает.

– А если я захочу подарить человеку надежду?

Аврелий, больше похожий на юного демона, чем на ангела, живой, черноглазый, на каждое слово руководителя у него всегда готово десять возражений.

– Здесь никого не интересует, чего ты хочешь. Есть инструкция, и мы соблюдаем её неукоснительно. Смерть – венец жизни. Мы стоим на самой грани. Это громадная ответственность и одновременно монотонная, выматывающая работа. Вокруг Ведомства смерти много легенд. Всем видятся вершители судеб с пылающими мечами, приобщение к недоступным знаниям и тайные посвящения. Объясняю почему. Смерть – это, в первую очередь, неизвестность, а любая неизвестность порождает страх. Страх ведёт к потребности защититься. Чрезмерная романтизация закрывает эту потребность. Поэтому забудьте всё, что вы слышали об ангелах смерти. Не верьте тем, кто распускает слухи. Настоящего ангела смерти узнать очень просто: он никогда и ничего не расскажет о своей работе. Почему – сами поймёте. Будет вам посвящение. И знания тоже будут. Но не надейтесь, что это оправдает ваши ожидания. Главные принципы работы: точность, беспристрастность, профессионализм. Будьте готовы им следовать.

Аврелий бросается вперёд, бездумно обнажая меч. Аристарх останавливает его ударом ладони в плечо.

– Стоять. Жди.

Молодой ангел старается отдышаться, на лице ужас, отвращение и непонимание. Он опускает меч, но не убирает его в ножны, держит наготове.

Вот что оказывается самым сложным. Стоять, ждать и знать, что ты не можешь ничем помочь. Нет, хуже, знать, что можешь, но не имеешь права. Нельзя вмешаться, нельзя что-то изменить, препятствовать, вершить справедливость. У тебя в руке меч, и ты пустишь его в дело только в строгом соответствии с инструкцией.

– Ничего, не ты первый. Все через это проходят, кто легче, кто тяжелее. Всё? Пришёл в норму?

– Да.

– Сейчас смотри и запоминай. А потом не надо. Суть одна и та же. Как убивают люди, как убивают людей, нас это не касается. На самом деле, вариантов не так много, как кажется. Наше дело – забирать души.

– Но дети…

– И детей тоже. Твоя зона ответственности начинается по эту сторону. За то, что происходит в мире людей, ты не отвечаешь.

– Как так, почему так… почему он должен умереть, а эта сволочь живёт…

– Следующий момент. Ты ко всем душам относишься одинаково. Пусть перед тобой встанут преступник и жертва, убийца и убитый – ты не делаешь различий. С этим разберутся дальше. Твоё дело – проводить. Ясно?

– Да.

Аврелий усилием воли унимает дрожь в сжимающей меч руке. Боль, насилие, несправедливость – ангелы смерти знакомы с этим ближе всех и одновременно дальше всех отстоят. Они всё видят, но ничего не могут сделать. Им остаётся только ждать.

– Всё. Иди.

Удар меча. Точный, расчётливый, быстрый. Один-единственный удар отсекает душу от тела. В тот же миг далеко отсюда, в подвалах Ведомства смерти, обрывается очередная нить. Дежурная старуха берёт получившийся клубок и бросает в огонь.

Один удар, и ангелу стоит невероятных усилий не ринуться в мир людей, чтобы нанести второй удар, третий, четвёртый, чтобы забрать ещё одну, преступную душу, изрубить её в лохмотья, чтобы от неё не осталось ни следа, ни памяти, чтобы мир стал лучше…

Вместо этого он убирает меч в ножны и подхватывает на руки душу, ещё испуганную, ещё не понимающую, что произошло. Душа – концентрат чистого света, облачённый в человеческую форму, – отражается в глазах ангела. В глазах, которые излучают любовь и сострадание.

– Пойдём, – тихо говорит он. – Всё закончилось. Теперь всё будет хорошо. Здесь тебе будет хорошо.

Аристарх Игнатьевич отворачивается, криво и грустно усмехаясь углом рта. Он видел всё это так часто, обучил стольких сотрудников, и всё равно каждый раз ему сложно смотреть на встречу ангела смерти с его первой душой. Все ведут себя по-разному. Кто-то строит из себя бесстрастного исполнителя, у кого-то глаза сверкают азартом и предвкушением, одним и вправду всё равно, другие не могут сдержать слёз. Почти все проходят через возмущение несправедливостью. Это личный метод Аристарха Игнатьевича, своеобразное посвящение – бросать молодых сотрудников на тяжёлые задания, на страшные преступления, в глубину боли. Им надо сразу дать понять суть работы на чётком примере, когда наставник рядом, чтобы не натворили глупостей потом, когда, расслабившись на душах умирающих от естественной смерти, вдруг столкнутся с настоящим ужасом. И вот этот искренний порыв, эта безоглядная любовь, это желание помочь, поддержать, согреть – он сам таким был когда-то. Таких мало, всё же в Ведомство смерти, в основном, идут ангелы иного склада, но они есть, им сложно, они чаще всего не выдерживают в итоге. И таких очень, очень не хватает.

– Мой вам совет, запомните это навсегда и не смотрите больше. У вас есть часы. Являйтесь минута в минуту. Когда поднаберётесь опыта – секунда в секунду. Ваше дело – забрать душу. Всё.

– Я не согласен с вами.

– В чём?

– Я считаю, что должен. Должен видеть, как это происходит. Должен понять, хотя бы попытаться. Это моя ответственность – не закрываться от того, что я делаю. Только так я смогу помочь душе.

Аристарх Игнатьевич внимательно смотрит на Аврелия. Другие ангелы переглядываются. Аврелий выдерживает взгляд руководителя.

– Даю тебе месяц, – говорит Аристарх. – Может, два. Потом от тебя ничего не останется. Мы не имеем отношения к помощи душам, мы не хранители. Мы никого не убиваем, не спасаем, не несём справедливость. Мы лишь проводники.

– Провожать тоже можно по-разному.

– Это всё заканчивается предсказуемо: сломанными крыльями, сорванной психикой и увольнением по статье. – Аристарх обращает взор на остальных. – Убирайте любую вовлечённость, эмоциональную, моральную. Вам это не нужно. Любое сопереживание означает только то, что вы однажды поддадитесь эмоциям и натворите таких дел, что разгребать будем всем коллективом. Подумайте, пока ещё можно. Ведомство смерти – самое древнее подразделение Небесной канцелярии. Не нравится, не справляешься – иди желания исполнять. В хранители иди. Поддался эмоциям – сдавай удостоверение. Проявил жалость – сдавай удостоверение. Убиваешь без особого поручения – сдавай удостоверение. От нас ничего не зависит, но без нас мир погрузится в хаос. Души станут метаться между мирами. Расплодятся призраки. Будет нарушен баланс. Пойдёт сбой перерождений. Начнут путаться нити и клубки прях. Мы работаем в идеальном, сотнями тысяч лет отлаженном механизме, и наша задача – сохранять его в действии.

– Почему в смерти не может быть надежды? Почему это только беспросветный страх и ужас? Это же на самом деле не так! Да не может такого быть, чтобы сюда нельзя было внести что-то новое! Какая разница, насколько я вовлечён в работу, если выполняю её хорошо?! Почему мы, в конце концов, не сотрудничаем с людьми, как другие отделы?

– Да, – вполголоса замечает Аристарх Игнатьевич, – чувствуется рука Христиана. Ничего, сделаем мы из тебя хорошего сотрудника. Вы всё поймёте только на практике, только в работе.

Представьте себе картину. Плотно занавешенные окна, в щели между шторами едва-едва проникает дневной свет. На полке перед образами горит свеча. В комнате пахнет затхлостью, лекарствами и скорой смертью. К кровати умирающего то и дело подходят родственники. Старику давно перевалило за сто, и последние недели он проводит в постели. Ах да, ещё стойкий запах табачного дыма. Последнее желание – выкурить сигарету – исполнено уже раз двадцать за несколько дней. Дети, внуки, правнуки поочерёдно несут почётный караул в этой комнате, получают наставления, делают уборку, ухаживают за дедом.

А теперь сменим угол зрения, сделаем шаг из одного слоя реальности в другой. У стены напротив кровати, на стуле, который почему-то никто из родственников никогда не занимает, сидит молодой ангел смерти и исподлобья поглядывает то на умирающего, то на песочные часы. Часы он обычно носит на цепочке поверх униформы, но сейчас держит в руке перед собой и наблюдает, как из верхней чаши медленно падает вниз одна чёрная песчинка за другой. Их совсем немного, но так же немного казалось и неделю, и две недели назад. Ангел нетерпеливо постукивает пальцами, затянутыми в чёрную перчатку, по обнажённому мечу, который держит на коленях. В какой-то момент, когда на исходе последняя капля терпения, он достаёт из кармана старый мобильный телефон, набирает номер, выжидает гудки. Наконец раздаётся ответ:

– Куратор на связи.

– Дамир, я тут точно ёбнусь. Пришли смену.

– Ещё чего. Работай давай.

– Дамир, ну пойми ты. Я тут только время теряю.

– Я всё понимаю, но Аристарх с меня шкуру сдерёт, если я тебя отпущу. Аврелий, тебе всё равно отчитываться за этот этап стажировки. Жди.

– Но…

– Всё, не отвлекай. Возьми книжку почитай. Отбой.

Аврелий убирает телефон и с тоской смотрит на деда, который с помощью внука закуривает очередную сигарету с отвратительным ментоловым ароматом. Ангел смерти в тысячный раз оглядывает комнату и принимается изучать книжный шкаф. Какое-то название привлекает его внимание, он встаёт, берёт книгу, возвращается на своё место и погружается в чтение. Увлечённо пролистывает страницу за страницей, отставляет песочные часы, на которые без отрыва смотрел много дней. Из мира книги его вырывает звонок. Мобильный телефон буквально разрывается.

– Стажёр на связи.

– Твою мать, ты там что, уснул?! – орёт в трубку куратор.

Аврелий хватает меч, смотрит на часы – ни единой песчинки в верхней чаше. Комнату оглашают вздохи и всхлипы родственников. На краю кровати сидит и курит призрачную сигарету душа. По другую сторону от тела, с которым она ещё связана витой нитью.

– Ну, знаете ли, – укоризненно говорит душа, – я предполагал, что могу рассчитывать на более профессиональный подход.

Ангел смерти наносит запоздалый удар и открывает для души коридор перехода. На телефон приходит сообщение: «Данный этап стажировки не зачтён. Время повторного прохождения будет назначено позже».

В комнате поднимают шторы и раскрывают окна. От порыва ветра гаснет свеча. Под стулом валяется книга «Основы суицидологии».

Начальник отдела естественной смерти Ланселот, упитанный ангел в длинных одеждах, с лощёными крыльями и снисходительной улыбкой, пробегает глазами отчёт Аврелия. Ланселот работает давно, быстро дослужился до хорошей должности. Один сектор отдела естественной смерти специализируется на спокойных смертях от глубокой старости – на том, чем Аврелию уже много месяцев как опротивело заниматься. Второй – сектор болезней. Для допуска к практике в другом отделе необходимо получить соответствующую печать у начальника. Молодым ангелам смерти нужно работать на разных участках, присматривать себе сферу деятельности, пробовать разные направления. Следующая ступень – отдел насильственной смерти, разделённый на сектора несчастных случаев, самоубийств, криминала и войны.

Аврелий стоит напротив стола Ланселота и ждёт. В офисе подтекает потолок, на нём жёлтые разводы. Другие ангелы смерти уже с утра на заданиях. Ланселот лениво листает отчёт и откладывает его в сторону.

– Молодец. Свободен.

Но Аврелий не уходит.

– Как насчёт следующего задания?

– Зачем? Одного сегодня проводил, всё, с тебя хватит. Завтра придёшь.

Аврелий прикидывает, что с Ланселотом ему работать ещё долго, и сам себя уговаривает потерпеть. Но тут Ланселот заявляет:

– Аврелий, ты очень хорошо работаешь. Дамир дал тебе неплохие рекомендации, да я и сам по отчёту вижу. Я бы пригласил тебя в свой отдел. Подумай.

– Хорошо. Подумаю, – отвечает Аврелий, а сам думает, что в отдел к Ланселоту он пойдёт только в случае внезапного конца света, когда больше никакой работы не останется.

– Я тебе серьёзно предлагаю. Здесь вполне можно пересидеть и рук не запачкать, – понижает тон Ланселот.

– В каком смысле? – Аврелий, уже направившийся к двери, оборачивается.

Ланселот встаёт из-за стола и подходит к мини-бару в виде глобуса, откидывает крышку. Стены кабинета в отделе естественной смерти отделаны бордовым бархатом и украшены золотыми вензелями. На полках стоят безвкусные гипсовые скульптуры на пьедесталах – награды за хорошую работу. Столы чисто прибраны, окна плотно закрыты и завешены бархатными шторами с кистями, на потолке лепнина.

– Да ладно тебе, все всё понимают, – с усмешкой произносит Ланселот, прикидывая, что выбрать в баре.

– Что понимают? – В голосе Аврелия прорезается холод хуже могильного.

Кто угодно, знакомый с ним чуть дольше, уже замолчал бы, но Ланселот жизнерадостно продолжает:

– Ну как. Христиан Сергеевич с Рафаилом на короткой ноге был. Он тебя сюда устроил, как будто не ясно. Это норма…

Удар.

Ланселот отлетает и врезается спиной в стену. С полки падает и разбивается гипсовый ангел. Ланселот хватается за лицо, его скула мгновенно наливается краснотой.

– Понял или ещё добавить? – тихо интересуется Аврелий.

Ланселот сплёвывает кровь на пол.

– Ты, щенок…

Аврелий тяжело дышит сквозь зубы. Он понимает, что сейчас сам себе вырыл яму. Что давно пора такие замечания обращать в шутку, быть выше, не реагировать. Но понимает он, как всегда, когда уже поздно.

Ланселот, пошатываясь, поднимается. Держась рукой за лицо, подходит к столу и ставит поперёк титульного листа отчёта резолюцию «На доработку». Поднимает на Аврелия взгляд.

– Штраф. Полгода в паллиативном центре. Если не вылетишь отсюда раньше.

Ни слова не говоря, Аврелий забирает отчёт и уходит прочь.

– Что с тобой делать, Аврелий? – Аристарх Игнатьевич, сидя за столом, пролистывает стопку докладных. – Считай, всего ничего работаешь, а штраф на штрафе. И ведь неплохо работаешь, потенциал есть, не хочется тебя терять. Но драка с начальником отдела – это уже ни в какие ворота. По-хорошему, я тебя вышвырнуть отсюда должен прямо сейчас.

– Я извинился.

– А сразу промолчать не мог?

– Не мог.

Стоя перед директором, Аврелий избегает его взгляда. Если посмотришь в глаза Аристарху Игнатьевичу, сам не поймёшь, как выложишь всё, даже то, о чём принято молчать. Аристарх Игнатьевич худощав, с лицом в немногочисленных, но резких морщинах, с хищным точёным профилем и чёрными, в седых молниях волосами. Особенно завораживают его глаза-вихри со светлыми зрачками, внутри которых носятся искры. Директора Ведомства смерти словно давным-давно изрыгнула на поверхность преисподняя, и ему волей-неволей пришлось адаптироваться к миру, не забывая при этом своих корней.

– В чём суть конфликта? – устало спрашивает Аристарх.

– Из-за феи поспорили. Больше не повторится.

– Разумеется. Кого ни спросишь, так все из-за феи. Ладно. Если конфликт исчерпан, остановимся на том, что я ознакомился и сделал выговор. Я предпочитаю смотреть на реальные результаты работы. А они у тебя не самые худшие.

– Аристарх Игнатьевич, я могу лучше. Переведите меня в отдел насильственной смерти.

– Какая насильственная смерть? Смотри, сколько ты себе штрафов заработал.

– Я отработаю. Но потом…

– Что потом?

– Переведите меня. Я прошёл посвящение. Я выдержал, вы сами видели. Я должен двигаться дальше.

Аристарх Игнатьевич откладывает листы и откидывается на спинку кресла.

– Послушай меня. Прежде чем переходить на следующую ступень, ты должен научиться себя контролировать. Не поддаваться эмоциям. А у тебя с этим большие проблемы. Ангел смерти должен быть беспристрастным, бескомпромиссным, не имеющим сомнений. Ты можешь сказать про себя такое?

– Я справлюсь. Аристарх Игнатьевич, я справлюсь.

– Справишься. Но не сейчас. Что там у тебя по штрафу… центр паллиативной помощи. Отлично. Работай.

– Да в конце концов! Почему вы не допускаете меня к нормальной работе?! – взрывается Аврелий.

Аристарх Игнатьевич устремляет на ангела пронзительный взгляд глаз-вихрей и убийственно медленно произносит:

– Перед смертью все…

– Равны.

– До тех пор, пока ты разделяешь работу на нормальную и ненормальную, достойную и недостойную, ничего из тебя не выйдет. Выполнять!

– Есть.

Ведомство смерти находится на границе миров, но не принадлежит ни одному, обособленное и беспристрастное. Все знают, что у Аристарха Игнатьевича многолетний вялотекущий конфликт с начальством Небесной канцелярии. Он раз за разом пытается вывести своё ведомство в качестве самостоятельной единицы, ведь сейчас оно формально подчиняется Христиану Сергеевичу и является одним из подразделений канцелярии. Раз в квартал приходится сдавать отчёты, и в спорных вопросах последнее слово остаётся за Христианом Сергеевичем. Фактически же специализация Ведомства смерти настолько узкая и непонятная – а для многих ещё и неприятная, – что тому достаётся лишняя головная боль в виде бумажной работы, а непосредственным руководством занимается исключительно Аристарх Игнатьевич.

В минуты отдыха Аврелий уходит от замка ближе к адовым провалам. Здесь земля исходит паром, вскипают озёра и вырываются на поверхность фонтаны гейзеров. Аврелий не решается подойти к краю пропасти и заглянуть в неё, пока он просто дышит влажным, напоённым отдалённым жаром воздухом, от которого намокают волосы, и приходится расстёгивать ворот форменной рубашки. Его тянет в ад, но он пока не может признаться себе, что боится этого.

Однажды во время одной из таких прогулок его нагоняет другой ангел смерти. Аврелий с ним не знаком, хотя видел много раз.

– Не возражаешь, если составлю компанию? – спрашивает ангел.

Аврелий лишь качает головой. Ангел присоединяется, приглаживая взмокшие от пара волосы. Серебристые, вперемешку с рыжеватыми прядями и наверняка обычно торчат в разные стороны. Нос вздёрнутый, с веснушками. Через некоторое время ангел прерывает молчание:

– Ты ведь Аврелий, да?

Аврелий кивает.

– Я тебя сразу узнал, – сообщает ангел. – Хотел тебе сказать: Ланселот, он хоть и начальник, но полный придурок и прихвостень. Он ничего тут не значит. Так, на административной работе сидит, Аристарх Игнатьевич его в грош не ставит. Ты здорово его отделал. У него батя – шишка важная, и многие предпочитают с ним не связываться. Я прям сразу тебя зауважал, как услышал. А отдел у него нормальный, ребята хорошие там, на начальника не смотри. Дамир тот же знает своё дело. Будем знакомы? Я Цицерон.

Он протягивает Аврелию руку, влажную, с мозолями от рукояти меча. Ангелы обмениваются рукопожатием. В нескольких десятках метров от них из-под земли вырывается всполох огня.

– Я куратор, кстати, – говорит Цицерон. – А ты как, на самостоятельной уже?

– Нет, ещё стажёр.

– О, ясно. Ну, это дело наживное. Покажешь себя как следует, быстренько переведут. А там и до куратора рукой подать. Ты чем вечерами занимаешься?

– Ничем особенным. Конспекты перечитываю.

– Так ты это, заглядывай вечерком как-нибудь в бар рядом с чистилищем. Если будешь одной работой заниматься, так и с ума сойти недолго.

– Заманчиво. Зайду. Ты сам давно тут?

Цицерон выглядит не старше Аврелия, задорным видом и словоохотливостью немного напоминая Леонарда.

– Да порядком уже. До куратора дослужился лет пять назад, в насильственной сейчас.

– Здорово, – позавидовал Аврелий. – На чём специализируешься?

– На несчастных случаях. Ну, и в других секторах на подхвате часто. Там много смежной работы.

– Круто.

– Ты на каком участке сейчас?

– В центре паллиативной помощи, – неохотно признаётся Аврелий. – Отрабатываю штраф. Очередной.

– Ясно. Я сам там, знаешь, сколько насиделся!

Два ангела смерти идут через исходящее паром поле. Аврелий слушает трёп Цицерона и вдруг осознаёт, что ему впервые за всё время работы здесь есть с кем просто так поговорить. Вспоминает, что он на самом деле тоже молод, что истосковался по нормальному общению с такими же, как он сам. В памяти возникают картины словно из другой жизни, а ведь всё это было совсем недавно. Надо зайти в канцелярию, хотя бы ненадолго проведать друзей, узнать, как у них дела. Работа никогда не кончается, и порой кажется, что не осталось ничего больше.

Через пару вечеров Аврелий приходит в бар, о котором упоминал Цицерон. Сам рыжий ангел уже здесь, рядом с ним две хорошенькие дьяволицы – сидят за стойкой, хохочут, скалят острые зубки. Цицерон зубоскальничает напропалую и подливает им напитки. Заметив Аврелия, машет рукой.

– Эй! Давай к нам!

Аврелий подходит, и дьяволицы немедленно смолкают и окидывают его оценивающими взглядами. Потом перемигиваются между собой. Очевидно, выбор уже сделан, а ангелам остаётся только догадываться, в чём он заключается. Цицерон в кожаной косухе, цепях и бесполезных, но крутых чёрных очках. Он в ударе, вовсю травит байки, видно, что свой здесь, его хорошо знают, многие здороваются. Аврелий пьёт абсент и больше молчит, но этим только разжигает интерес. В нём вроде нет ничего особенного, даже одет обычно, в отличие от многих молодых ангелов смерти, которые любят щеголять униформой, чтобы произвести впечатление. Но всё же он чем-то притягивает внимание. Наконец, молоденькая дьяволица в алом платье и с короткой стрижкой подсаживается к нему. Цицерон одновременно демонстративно и незаметно показывает ему большой палец. Несколько дежурных шуток, несколько дежурных бокалов – она с удовольствием пьёт тот же абсент, и они покидают бар. Но не через главный вход, а через запасной, нелегальный путь в преисподнюю.

От дверей бара пара шагов до пропасти, из которой поднимается жар и тяжёлый смрад. Хлипкие на вид перила вдоль обрыва, вниз ведёт вырубленная в каменной стене лестница. Аврелий уже достаточно пьян, чтобы не бояться, не восхищаться, не удивляться, не чувствовать вообще ничего. Схватившись за перила, он ощущает, как сухой горячий воздух обволакивает его, забивает лёгкие гарью, путает мысли.

Дьяволица симпатичная, стройная, из-под чёрных волос выглядывают золочёные рожки. Обтягивающее платье, лакированные сапожки на высоких каблуках. Татуировка на шее, убегающая в низкое сверх всякой меры декольте. Губы в тёмной помаде, и глаза тоже тёмные, с красными искрами, под цвет адского огня. Она облокачивается спиной о перила и откидывается назад, стараясь поймать взгляд Аврелия.

Он смотрит вниз. В глубине бездны даже отсюда видны отблески адского огня. От жара пересыхают губы. Он делает глоток из захваченной с собой бутылки. Дьяволица следит за направлением его взгляда и произносит:

– Красиво, да?

– Очень.

Острым языком она облизывает губы и придвигается ближе. Так, что этого уже нельзя не заметить. Но Аврелий как будто не замечает, старается надышаться до головокружения воздухом ада, забыться в нём. Страшно колотится сердце.

– Какая прелесть, – низким голосом произносит дьяволица. – Молодой, неопытный ангел…

Но когда Аврелий переводит на неё взгляд, дьяволица невольно отворачивается, не в силах его выдержать, делает полшага в сторону, вжимается в перила.

Попробуй ударом меча разделить прошлое и настоящее. Если сумеешь прогнать память, отсечь лишнее, ненужное, отжившее – станешь профессионалом. Многого добьёшься. Уничтожь свою душу прямо здесь, стоя на грани, в шаге от преисподней. Выжги адским огнём всё, что может тебе помешать.

Аврелий прикрывает глаза, проводит рукой по лицу, стряхивая капли пота, ослабляет ворот.

– Что с тобой? – кокетливо спрашивает дьяволица.

– Так, перебрал.

– А… ну бывает.

Аврелий не даёт ей договорить, впивается губами в её губы, прижимает к себе со всей силой. Она охотно отвечает на поцелуй.

– Покажешь мне другие красивые места преисподней? – шепчет он в приоткрытые губы дьяволицы. От него пахнет алкоголем, от неё – резкими духами, серой, дымом, вседозволенностью.

Дьяволица хватает его за руку и увлекает за собой вниз по ступеням. Жар кружит голову, кровь стучит в висках.

К чёрту! К чёрту всё… Бегом на грань безумия и забвения, где расплавленный металл реками струится по земле, где водопады мёртвого огня низвергаются в пропасть. Губы дьяволицы, вечно жаждущие поцелуев, её тело – горячая живая тьма; её пламя – адское пламя страсти.

Он ужасно пьян и готов пить ещё больше, только чтобы забыться. Его руки не то снимают, не то разрывают платье, под губами напрягается и вздрагивает горячее гибкое тело. Она смеётся и стонет одновременно. Жар и пламя, капли, струйки пота, мерцание огней. Он удерживает её крепко, пока её стон не переходит в крик, а затем в почти жалобный всхлип, пока не перестаёт содрогаться её тело, пока жар не становится нестерпимым. И только тогда он ещё сильнее прижимает её к себе, впивается в шею губами, словно хочет напиться потом, кровью, душой.

Если такова участь мужчины, человека – пусть. Он с ней согласен, только бы вечно длилось это наслаждение, только бы забыться, ни о чём не думать, ничего не вспоминать, ничего больше не хотеть.

«Ещё!»

Её хриплый стон похож на рычание зверя, на вскрик первой в мире женщины. И он закрывает её рот поцелуем, а она до боли впивается ногтями в его спину. Это настоящий ад, невыносимая пытка, и это же рай, и на самом деле это самая обыкновенная, ничем не примечательная человеческая жизнь.

Когда Аврелий приходит в себя на смятой постели среди каменных стен, уже глубокая ночь. Слышны только пьяные песни чертей, да где-то вдалеке скрип, как будто поворачивается громадное колесо. Дьяволица приподнимается на локте, пробегает по коже ангела острыми ноготками, её глаза горят, как у довольной кошки.

– Не такой уж ты неопытный, как мне вначале показалось.

Ангел не отвечает. Больше всего ему хочется сейчас свежей воды, но здесь такого добра не найти. Поэтому он махом допивает остатки абсента из бутылки.

– Где мы? – спрашивает он.

– В аду, – пожимает плечами дьяволица. – Какая разница?

– Какая разница, – повторяет Аврелий. – Да. Так все говорят. А мне есть разница…

– Ты чертовски пьян. И чертовски красив. Ты больше похож на демона, чем на ангела. Не хочешь у нас поработать?

– В аду? – усмехается он. – Нет, спасибо, мне своего хватает. Ты не была в настоящем аду. И я ещё не был.

Слегка отстранившись, дьяволица непонимающе на него смотрит. Аврелий снова усмехается:

– Забудь. Считай пьяным бредом.

Он ставит бутылку на пол и начинает одеваться.

– Не останешься?

– Нет. Завтра на работу.

– Понятно. Заходи, если что.

– Замётано.

Аврелий выходит на воздух. Точнее, он надеется, что там будет свежий воздух. На поверку – тот же жар, проникающий под кожу, обволакивающий неутолимый жар, который сжигает всё: тело, чувства, мысли. Аврелий ловит себя на том, что сейчас больше всего на свете хочется вернуться обратно, упасть в объятия дьяволицы и забыться до утра, может, и до следующего утра. Приходить сюда каждую ночь, погружаться в ад, лишиться воспоминаний, стереть всё ненужное. Живут же так ангелы смерти, это нормально, это даже приветствуется. «Ведь по сути прав Ланселот, – с ненавистью вспоминает Аврелий своего врага. – Здесь можно пересидеть спокойно. Взмахнуть мечом столько раз, сколько требуется для отчётности, много ума не надо».

Но всё равно шагает через ад, по застывшей лаве, мимо далёких криков и перестука молотков, сквозь завихрения дыма и всполохи огня.

Отыскав выход из подземелий, он поднимается на поверхность и наконец-то оказывается на воздухе, по-настоящему свежем и холодном. «Точно, ведь скоро наступит зима», – вспоминает Аврелий. Вокруг тьма, во тьме вспыхивают звёзды. Он с трудом, будто забыл, как это делается, расправляет крылья – крылья, которые здесь почти не нужны. На звёздное небо набегают тучи. Они несут с собой сверкающие зарницы и только и ждут повода, чтобы обрушиться дождём. А потом обрушиваются: ледяным ливнем, молниями, громом, сразу всем одновременно. Ангел с наслаждением подставляет лицо острым хлёстким струям, набирает воду в ладони и горсть за горстью утоляет жажду. Что-то настоящее, живое, дикое смывает с него остатки цепкого мёртвого жара, уносит прочь действительно лишнее, возвращает ясность мыслей. Он ещё не знает точно, не может сформулировать, чего хочет добиться, к чему прийти. Но, по крайней мере, видит свои следующие шаги. А это уже немало.

На следующий день Аврелий, быстро расквитавшись с заданием на день – одна-единственная душа, которая уже пару месяцев дожидалась своего часа, – мчится искать Цицерона. Находит куратора у кофейного автомата, пока тот пьёт кофе и просматривает план на день. Увидев Аврелия, понимающе улыбается и спрашивает:

– Ну как вчера время провёл?

– Неплохо. Слушай, Цицерон, у меня к тебе есть просьба.

– Какие проблемы?

Отхлебнув из стаканчика, он морщится – кофе оказался слишком горячим.

– Ты говорил, что в разных секторах на подхвате работаешь.

– Ага.

– Возьми меня стажёром на войну, – выпаливает Аврелий.

Цицерон продолжает разглядывать картонный стаканчик, стараясь казаться спокойным, но видно, что слова Аврелия выбили его из колеи.

– На какую войну?.. – уточняет он.

– На любую. Что у нас, войн в мире мало? Я задолбался на дедушках сидеть. Аристарх меня больше ни к чему не допускает. Практикуйся, твердит. Подай заявку как куратор, что тебе нужен помощник. Может, тебя он послушает? Не могу я уже, как я себя здесь проявлю, если негде, – быстро, с прорывающейся в голосе злостью говорит Аврелий.

– Так это тебе к Деймосу, – советует Цицерон. – Он заведующий сектором войны.

– Не будет меня Деймос слушать. Ты же сам знаешь, как там всё строго. А Ланселот ни за что мне эту долбаную печать не поставит, я же вижу. Закусило его, так и будет меня по штрафам гонять.

– Аристарх этого не допустит, – говорит Цицерон. – Он самоуправство быстро пресекает.

– Что ты мне предлагаешь, Аристарху жаловаться бесконечно?

Цицерон молчит некоторое время. Отставляет стаканчик с дымящимся кофе на столик рядом с автоматом. Несколько раз перекатывается с пятки на носок. А потом смотрит на Аврелия и с непривычной серьёзностью спрашивает:

– Зачем это тебе?

– Что значит зачем?! – Аврелий даже растерялся. – Я хочу на настоящую работу!

– Вот бы тебя Аристарх услышал, – усмехается Цицерон и копирует начальника с такой точностью, что Аврелий тоже не в силах сдержать усмешку. – Перед смертью все равны!

– Да слышал он меня уже сто раз! Поэтому и не допускает.

Заложив руки в карманы, Цицерон смотрит куда-то в сторону и спустя какое-то время решается:

– А ты знаешь… попробую. Ничего не обещаю, конечно, но попробую.

Найти в мире людей войну – дело нехитрое. Ангелов смерти не хватает, чтобы на всех присутствовать. Люди привыкли представлять их, как демонов, которые оставляют за собой лишь зло и разрушение, без разбора забирают души и низвергают в преисподнюю.

Но, как и везде, на поле боя ангелы смерти – только исполнители воли, служебные духи. Не их мечи убивают людей, не по их велению проливается кровь. Но они всегда рядом, по ту сторону жизни.

Аврелий рвётся к работе, словно сорвавшийся с цепи пёс, ему хочется пройти и этот ад, его пьянит запах пороха. Но главное – он во все глаза смотрит на людей, которые убивают друг друга. Людей, которые ненавидят друг друга, и многие сами не понимают почему. А он пытается это понять.

Ангелы встречают отлетевшие души, и это совсем не то, что неделями ждать естественной смерти полностью прожившего жизнь старика. Молодые души не хотят умирать. Они рвутся обратно. Отомстить, закончить дело, жить дальше! Душа, отлетевшая на поле боя, подобна сгустку чистой горячей энергии.

Аврелий сразу понимает, что делать. Инструктаж Цицерона, больше похожий на выдержку из учебника, сразу вылетает из головы. Аврелия захватывает бешено вращающееся колесо жизни-смерти-жизни. Он слишком молод, слишком засиделся на стажировке, благодаря воспитанию Христиана Сергеевича слишком близко стоит к людям, ему слишком хочется себя проявить.

И в какой-то момент он чересчур близко подходит к юному воину, почти мальчишке. Как его-то занесло на эту войну?! Воин истекает кровью, едва дышит, а противник заносит над ним руку со штыком для последнего удара. И одновременно с ним, не раньше, не позже, удар должен нанести ангел смерти.

Аврелий видит, как уходит жизнь, видит, как утекают в безвременье последние песчинки отпущенного времени. Видит и не может поднять меч. Если ангел смерти промедлит или, хуже того, не сможет выполнить задание, случится сбой во всей системе мироздания. Самая важная, самая точная, самая консервативная работа, которая не терпит слабости и дрогнувшей руки. Именно поэтому ангелов смерти тренируют как никого – точность, бескомпромиссность, безэмоциональность, идеальное исполнение. Ангел смерти – идеал служебного духа. Обмануть смерть нельзя.

В Ведомстве смерти постоянная текучка. Ангелы сталкиваются с невозможным для себя. С тем, что не в силах вынести душа. Каждый сотрудник справляется по-своему. Есть такие, как Ланселот, которые предпочитают не высовываться и выполнять однотипные задания, не брать на себя сверх меры. А есть исчезающе мало таких, как Аристарх Игнатьевич, чьи глаза навсегда приобрели облик смерча безвременья, потому что видели слишком многое.

Аврелий смотрит в глаза юному воину, у него колотится сердце, он не может поднять меч, думает о том, о чём думать нельзя: «А если я не нанесу удар? Что будет, если откажусь выполнять работу? Уволят, низвергнут, выставят на посмешище? Вот я, ангел, один из тех, кого призывают люди в минуты отчаяния, сейчас могу протянуть руку и предотвратить последний удар». Вот враг заносит штык, и из мира ангелов это выглядит невыносимо медленно, есть сотня возможностей вмешаться…

В такие моменты рядом должен находиться куратор, который подхватит малоопытного ангела смерти, довершит начатое, влепит выговор и штраф, чтобы впредь неповадно было. Как находился Аристарх Игнатьевич, когда Аврелию впервые пришлось наблюдать за убийством ребёнка. Но Цицерона, который заявлен куратором, почему-то нет. Аврелию приходится справляться самостоятельно. Внезапно приходит понимание, что ему действительно рано здесь находиться. Хочется отвернуться, сбежать в бездну ада, сорвать с себя униформу, забыть и забыться. Но он стоит над умирающим воином и вдруг чувствует, почти физически, как покрывается первыми трещинами его душа.

Наконец враг наносит удар, добивает юного воина штыком в горло. И одновременно Аврелий наносит удар мечом, отсекая душу от тела.

Ему едва хватает сил открыть коридор перехода. Слишком много смертей, насильственных, несправедливых, ему пришлось сегодня увидеть, слишком много душ проводить, следуя чёткой инструкции. Это несопоставимо с обычной рядовой текучкой.

Молодой ангел смерти, стажёр Аврелий встаёт во весь рост на поле боя и расправляет чёрные крылья. Они похожи на крылья летучей мыши, опутанные серой паутиной. Он в который раз удобнее перехватывает меч, вдыхает смешанный с гарью воздух и идёт дальше.

Кажется, никогда не закончится этот день. После изматывающих многодневных дежурств у постелей он воспринимается нескончаемым адом. Но у ангелов смерти нет выбора.

Получив минутную передышку, Аврелий вспоминает про Цицерона. Оглядывается в поисках куратора.

Цицерон опирается на меч, не в силах встать. Рядом с ним ещё не отпущенная душа. Рыжий ангел смотрит на неё, но не может нанести удар. Его губы дрожат, лицо серое, а кожа прозрачная. Аврелий бросается на помощь и быстро, уже отточенным движением отсекает душу, на автомате отправляет её дальше и возвращается к Цицерону. Куратору становится всё хуже, он так и не может подняться, не говоря уже о работе.

– Ты чего?! Вставай!

Над их головами свистят пули, гремят выстрелы, слышны крики. Выругавшись, Аврелий бросается к людям. Что бы ни происходило, работа на первом месте. Он отсекает и провожает одну душу за другой. Не хватает времени, чтобы уделить достаточно каждой, но он уверен, что делает всё правильно, по инструкции. Сейчас этого достаточно. Цицерон, оклемавшись, пытается помочь, но едва способен поднять меч, настолько сложно ему это даётся. В его глазах страх. Аврелий чувствует закипающую ярость: как так, ведь сейчас он работает лучше куратора, который должен был его учить.

Бой заканчивается. Аврелий вытирает пот со лба и сверяется с песочными часами, которые отмеряют время жизни каждого, кто находится рядом. Его одежда испачкана грязью, а на руках и на лице – человеческая кровь. Но он всё сделал правильно. Быть может, не так хорошо, как хотел бы, но правильно.

Он находит Цицерона. Тот лежит среди трупов, почти неотличимый от них. Меч в руках почернел. Аврелий бросается к нему. Серебряные с рыжиной вихрастые волосы словно присыпаны пеплом, кожа посерела. Губы тоже совсем серые, и глаза в мутной патине.

Цицерон фокусирует взгляд на напарнике и даже пробует подмигнуть одним глазом.

– Ну ты даёшь, – шепчет он. – Столько сделать, и всё в одиночку…

– А ты?! – яростно говорит Аврелий, ещё не понимающий, что происходит. – Что ты делал?! Куратор, твою мать…

Он осекается, глядя, как губы Цицерона расползаются, но не в обычной улыбке, а скорее в оскале через силу.

– Будет тебе. Я ведь впервые на войне, Аврелий.

– Как впервые?! Ты же говорил…

Аврелий снова запинается, вспоминая, что Цицерон ведь и вправду никогда не говорил, что был на войне. Аврелий сам это додумал, услышав про смежную специализацию.

– Вот так… я же боялся, понимаешь, – каждое слово Цицерону даётся всё труднее. – Куратор… по кирпичам на голову я куратор, а здесь никто. Я самый посредственный ангел смерти. Не лучше того же Ланселота… так и вышло… не могу я всю эту боль, всю несправедливость, дерьмо это всё человеческое переносить. Не выносит этого моя душа… А я на самом деле так хотел здесь побывать… хоть один раз. Почувствовать что-то… что-то настоящее. Прости, слукавил. Боялся всегда… с тобой не побоялся… это того стоило… да…

Аврелий никогда не видел, как умирают ангелы. По правде говоря, все думают, что ангелы бессмертны. В принципе, так и есть, до тех пор, пока душа ангела не столкнётся с тем, чего не сможет вынести. Аврелий склоняется над Цицероном, приподнимает его на руках. Меч Аврелия лежит рядом, на трупах, в человеческой крови.

– Но как же… как Аристарх тебя отправил со мной?!

Цицерон растягивает губы в жуткой тающей усмешке. На щеках его тонкими трещинками проступает серая паутина.

– Это тебя он со мной отправил. Аристарх… он нас всех насквозь видит. Понял, что толку из меня не будет. А ты другой. Давай… удачи.

Рыжий весёлый ангел – ему бы в хранителях служить, а не в смерти! – становится всё легче. Он не закрыл глаз, и в них отражается серое предзимнее небо. Душа улетает куда-то за пределы, за грань. Аврелий чувствует это собственной душой, видит, как улетают в небо искры, искры рыжего костра, а на земле остаётся лишь пепел, неотличимый от пепла человеческой войны. Всё, что ему остаётся, – беспомощно наблюдать, не в силах ничего сделать. В который раз за этот день, за эту жизнь.

Он выучит навсегда: не вмешивайся, смотри, наблюдай, ты ничего не можешь сделать. Навсегда выучит и никогда не сумеет смириться. До последнего он поддерживает тело Цицерона на руках. Когда искры исчезают в небе, когда последняя горсть пепла проскальзывает сквозь пальцы на землю, он остаётся стоять на коленях, задыхаясь, удерживая непролитые слёзы, потому что они недостойны ангела смерти.

«Дайте мне врага! Дайте мне врага, и я его уничтожу!»

Аврелий стоит посреди опустевшего поля, над которым курятся струйки дыма. Вокруг лежат человеческие тела. У его ног горсть пепла, и последние лёгкие искры улетают вверх, в небеса и ещё дальше. Ангел смерти дико озирается, в бессильной ярости сжимая меч. Ему хочется мчаться вперёд, без оглядки убивать врагов, восстанавливать справедливость, чтобы лицом к лицу, один на один…

На поле тишина. Всё кончено. Нет здесь никаких врагов. Нет у тебя врагов, как бы тебе ни хотелось. Ты просто выполняешь работу. Если твоя душа однажды тоже не выдержит человеческого мира, на твоё место придут другие. Тебе некому мстить за друга, разве что его собственной душе. Душе, которая оказалась слишком доброй и несмелой, которая не выдержала пропущенной через себя боли. Все враги, которых ты способен отыскать, внутри тебя.

И он рубит мечом наугад, по воздуху. В немом крике заходится ангел смерти, не знающий, с кем ему сражаться, на кого направить всю боль, ненависть, страх. И какой-то из ударов меча встречает ответ, сталкивается с другой сталью так, что Аврелий едва удерживается на ногах. Поверх закалённой полосы металла сверкают строгие, холодные, затягивающие в себя глаза.

– Иди домой, – говорит Аристарх Игнатьевич. – Завтра с утра жду тебя в моём кабинете. Там поговорим.

В подземном переходе, между фруктовым киоском и отделом с никому не нужными побрякушками, работает часовых дел мастер. Сейчас люди отдают часы в ремонт реже, чем раньше, поэтому в основном он зарабатывает починкой обуви, ремней, сумок, зонтов. В общем, делает то же, что и работники тысяч вот таких закутков в подземных переходах по всему миру.

Часовщик немолод, с седой бородой, всегда в белоснежной рубашке. На лоб у него вечно сдвинуты очки – непонятно зачем, ведь он почти никогда их не надевает. Часовщик сохранил превосходное зрение и виртуозную ловкость рук и, несмотря на возраст, только совершенствуется в своём мастерстве.

Тем вечером все соседние магазинчики уже закрылись, и даже продавец из киоска с шаурмой у лестницы опускал жалюзи. Мастер заканчивал работу над туфлями, подпевая шипящему приёмнику, когда открылась дверь, и вошёл посетитель.

– Добрый вечер.

– Добрый-добрый, – отозвался мастер. – Забрать заказ или сделать? Я скоро закрываюсь, готово будет не раньше завтрашнего полудня.

– Сделать заказ.

Отвлёкшись от работы, часовщик поднял взгляд на вошедшего. Перед ним стоял молодой человек, ничем особенно не примечательный. Разве что носил чёрные волосы собранными в длинный хвост, да и то сказать, кто ж разберёт моду теперешней молодёжи, это ещё самое безобидное, что можно увидеть.

Однако мастер понимающе хмыкнул и надел очки с перемотанной синей изолентой дужкой. Посмотрев сквозь них, он степенно отложил работу, поправил воротник рубашки и легонько откашлялся.

– Что ж, признаю, не ожидал так скоро. Вроде бы никаких предпосылок не было, да и обещали мне… Но, если время пришло…

– Что?.. А, да нет, я по другому вопросу. У меня сегодня выходной.

Мастер шумно выдохнул.

– Так вы, молодой человек, хоть бы униформу сменили, – произнёс он укоризненно. – Почём зря народ пугаете. Присаживайтесь. Меч вон в уголок поставьте.

Ангел смерти сел на деревянный табурет.

– Итак? – спросил часовщик, возвращаясь к работе. – Чем могу помочь?

– Мне порекомендовали вас как непревзойдённого мастера по ремонту душ, – сказал ангел и добавил: – Простите, что напугал… не было времени зайти домой.

– Непревзойдённый или нет, но пока никто не жаловался. – Мастер принялся придирчиво осматривать набойки. – Вы кругами-то не ходите, говорите, что нужно.

– Я хочу, чтобы вы починили мою душу, – решительно сказал ангел.

Мастер поставил готовые туфли на полку и обратил всё внимание на клиента.

– А что же не так с вашей душой?

– Посмотрите сами. Я не могу нормально жить, отражается на работе, а для меня это самое важное.

Мастер неспешно извлёк из нагрудного кармана жилетки, надетой поверх рубашки, пенсне в золочёной оправе. Приподнял очки и поднёс его к глазам.

– О-о-о, – протянул он, – какая красота. Так и сверкает. Возможно, горячности сверх меры, но это дело молодости… упрямства тоже хватает… Здоровая гордость на месте, вера… хм, хочу отметить, вам повезло, обычно к вашему возрасту веры становится вполовину меньше. Так-с, тревога, страх, одиночество… ну, порой без этого никуда. Опять же не вижу ничего критичного, всё в пределах нормы, справитесь. Сочувствие вижу, доброту… О, сколько любопытства, интереса и… доверия? – Мастер отложил пенсне и сцепил на животе руки с аккуратно подстриженными ногтями. – Молодой человек, у вас прекрасная, чуткая, идеально функционирующая, живая душа. Что же вы хотите в ней починить? Да, вы уж простите, что я вас человеком называю, знаете, к старости многие границы стираются, мне всё одно: что ангел, что человек.

– Уберите ненужное, – отрезал ангел. – В Ведомстве смерти всё это только мешает. Подкрутите мне работоспособность и энергию на максимум. И, главное, эмпатию отключите.

– А если работу сменить вздумаете?

– Что вы! – воскликнул ангел. – Знаете, сколько я к этому шёл?! Нет, исключено.

Мастер поцокал языком, покачал головой и снова поднёс к глазам пенсне, мурлыча что-то себе под нос.

– Так-так, давайте глянем ещё раз. Я даже не знаю… нет, какая же красота всё-таки. Хм-м… а это у нас что такое? Не может быть… любовь? – Мастер слегка подался вперёд. – Да, точно. Несколько неоформленная, впрочем, это неважно… ведь глубина, цвет, направление… Силы небесные, я впервые такое вижу!

– Чёрт побери, давайте я вам просто заплачу, и вы сделаете то, что я прошу! – Ангел инстинктивно закрылся крылом, хоть это и не имело смысла.

– Я попрошу не выражаться в моём кабинете, – строго произнёс часовщик. – Пришли, так будьте добры потерпеть. Я вот что вам скажу. Душу починить, хотя в вашем случае, скорее, изуродовать, – дело несложное. Вот обратно вернуть уже проблематично. Все инструменты у меня есть. – Он указал на дверцу встроенного в стену сейфа. – Вы давно не мальчик, а я вам не отец, чтобы отговаривать. Но знаете, на своём веку я повидал немало душ и хочу сказать, в вашей заключен колоссальный потенциал. Не ошибусь, если предположу, что на работе вас уже отмечали?

– Да. Вот на этой неделе Аристарх Игнатьевич на премию представил.

– А, Аристарх. Повезло вам с начальником, грамотный, хороший. Так вот, смотрите. Всё, чего вы добиваетесь, – заслуга вашей души. А она, повторюсь, у вас прекрасная. Я могу взяться за неё хоть сейчас, и да, вам сразу станет проще. Вот только вы станете обычным рядовым исполнителем, одним из многих.

– У нас такие и ценятся.

– Не скажите, не скажите. Знавал я Аристарха, с ним вполне можно общий язык найти. Ну да ладно. Если вы не знаете, как с этим справляться, сейчас, всё сделаем. Я вас понимаю, очень сложно начать использовать свой потенциал, внимательно изучить всё, что может пригодиться. Вы правы, такое не каждый потянет. Здесь нужно много работать, вкладываться в развитие. Ошибки будут неизбежны, что поделать. Мало кто осилит, это задача для профессионалов. Ох, что-то разболтался я, простите старика. Давайте приступим, а то поздно уже.

Мастер поднялся и направился к сейфу.

– Постойте.

Мастер остановился, пряча улыбку в седой бороде.

– Ладно, – сказал ангел. – Я ещё подумаю.

– Что ж, подумайте. А вот часы ваши и впрямь ждут не дождутся внимания. Ведь совсем механизм разболтался, даже со стороны видно.

– Да… тоже всё как-то времени не было в починку отдать.

– Эх, молодёжь, на всё-то у них времени нет. Давайте сюда свои часы. Давайте-давайте. Подождите немного, тут работы-то минут на пятнадцать.

В подземном переходе, освещённом тусклыми лампами, закрылись все торговые точки, кроме одной. За дверью с написанным на стекле графиком работы трещал старый радиоприёмник. Подпевая ему, седобородый мастер в выглаженной одежде и перемотанных изолентой очках сосредоточенно чинил песочные часы с чёрными кристаллами внутри.

Напротив мастера сидел молодой ангел смерти и вроде бы наблюдал за работой, но видно было, что думает он о чём-то своём.

Некоторое время спустя

– Вот и всё. – Мастер осторожно слез со стремянки и полюбовался выполненной работой.

Огромные напольные часы – раритет и гордость Кафе остановившихся часов – сверкали, как новые. Конечно, они, как и все остальные, не шли, но это не повод не следить за механизмом, ведь мало ли что.

– Спасибо, мастер, – поблагодарил бармен. – Садитесь, я сейчас принесу ваш любимый чай.

– О, будет чудесно.

Часовщик окинул внимательным взглядом стены, присмотрелся к одним часам, поправил другие. И заметил те, которых раньше здесь не было, – с чёрными кристаллами, в серебряной оправе, снабжённые особым механизмом, нехарактерным для других песочных часов. Мастер был одним из немногих, кто умел обращаться с подобным устройством.

– Ваш чай готов, мастер, – почтительно произнёс бармен.

– Благодарю. Скажи-ка, а давно у тебя этот экземпляр в коллекции?

Бармен прищурился, вспоминая.

– Этот? Месяца три назад, перед Новым годом появился. А что, узнаёте?

– Да, доводилось когда-то чинить. Сам знаешь, не забываются ни одни часы, которые прошли через руки.

– Это точно.

– Пойдём, посидишь со мной, поболтаем.

В маленьком кафе с нестандартным интерьером сидели котоглазый бармен и мастер часовых дел и сломанных душ, оба в костюмах с иголочки. Они пили чёрный чай с молоком, отламывали кусочки овсяного печенья и беседовали на темы, которые вряд ли будут интересны кому-то, кроме страстно увлечённых профессионалов.

Стоял холодный мартовский вечер, вокруг кафе шныряли взъерошенные мартовские коты. Уже не за горами был апрель, когда окончательно сойдёт снег, откроется уличная веранда, а там… а что будет дальше, покажет время.

«А всё-таки, – думал часовых дел мастер, с наслаждением отпивая чай, – куда же я подевал ключ от того сейфа? Впрочем, пусть его. Может, это и к лучшему».

Профессионал

Аврелий затемно явился на работу. Одни сотрудники расходились с ночной смены, другие приходили на дневную, часть ещё не вернулась из поля. На ходу выпив кофе, он быстро закончил отчёт за прошлую неделю.

Аврелий добился своего: строгий офис, обсидиановые стены, зелёный экран – распределитель заданий. Никаких излишеств. На одной из стен был высечен тонкими линиями профиль древнего бога в шлеме, рядом – копьё и факел. Изображение обычно оставалось едва заметным, только в час заката на него падали солнечные лучи, и оно выглядело омытым кровью.

Просмотрев отчёт за тот день, когда погиб Цицерон, Аристарх Игнатьевич молча поставил печать допуска, молча написал рекомендацию начальнику сектора и молча же указал Аврелию на дверь. Работа в секторе войны считалась самой напряжённой, здесь было самое строгое расписание – и самая стремительная текучка. Но после нескончаемых бдений у кроватей умирающих Аврелий воспринимал такую работу как поток свежего воздуха. Шло время, Аврелий в первые же дни закрыл стажировку, быстро дослужился до куратора. Ещё немного, и он начал превосходно разбираться в специфике работы, обращать внимание на детали, которые проходили по общему потоку, и понимать, что даже здесь можно попробовать что-то изменить.

Заведующий сектором Деймос, чернокрылый ангел в камуфляже, пришёл, как всегда, минута в минуту, поздоровался с сотрудниками. С потолка упал план работы. Заведующий взял его.

– Поздравляю вас, коллеги, сегодня новая война, – мрачно объявил он. Пролистал план дальше и закончил: – И ни одна из текущих ещё не завершена.

В отделе стояла гнетущая тишина. Кто-то выматерился сквозь зубы. Ангелов смерти катастрофически не хватало на войны. На такую нагрузку мало кто соглашался идти, к тому же это было опасно – души ангелов просто не выдерживали.

– Куда смотрит руководство?! – воскликнул один из стажёров. – Сколько можно?

– При чём тут руководство? – усмехнулся в ответ Аврелий. – Не руководство затевает войны, а люди.

– Получите копии плана, – распорядился заведующий.

На столах сотрудников материализовались стопки бумаг, на каждом листе в которых стояла печать Ведомства смерти, а на титуле – «К исполнению». Аврелий пролистал план.

– Сколько жертв в первые дни… мирные люди.

– Всё как обычно, – сказал заведующий. – Поехали. Делим в соответствии с нумерацией.

На зелёном экране замерцали имена сотрудников и пустые графы для записи заданий. Аврелий всё вчитывался в план, в имена тех, кого нужно будет забрать, а потом обратился к руководителю:

– Деймос Аркадьевич!

Заведующий вопросительно посмотрел на него.

– Я прошу об отдельном задании.

– Какое отдельное задание, Аврелий? Вас и так не хватает на всех. Прекратить разговоры. Распределяем номера. С первого по пятидесятый…

Аврелий встал и вышел из кабинета. Заведующий даже обернуться не успел, как хлопнула дверь.

Кабинет директора Ведомства смерти располагался на самом верхнем этаже – в башне, к которой вела винтовая лестница. Замок ведомства выстроили в незапамятные времена, одновременно с историческим корпусом Небесной канцелярии. Последнюю со временем модернизировали, перестраивали, подгоняли под дух времени. Старый корпус теперь служил в качестве музея и мемориала. А в смерти, напротив, с течением времени почти ничего не менялось вплоть до идиотских, по мнению Аврелия, гербов с черепами. Нельзя не признать, что замок спроектировали максимально функциональным. Например, через подвалы можно было напрямую общаться с чертями, да и условия работы с душами здесь создали неплохие. Тем не менее не покидало желание всё поменять, перестроить, добавить свежего воздуха, свежей краски, пусть даже такой же чёрной, но новой. Хотя бы паутину смести, в конце концов.

Двери в кабинет директора выглядели под стать замку: тяжёлые, бронзовые, с массивным кольцом. Ангел стукнул два раза, дождался приглушённого «войдите» и вошёл. Секретарей Аристарх Игнатьевич не держал.

Директор ведомства сидел за столом и, нахмурившись, просматривал экземпляр того же плана работы. В кабинете царили сумрак и прохлада. Уже занимался рассвет – это было видно сквозь щели меж плотными шторами. Основным источником освещения служила свеча на столе. Одна стена была отведена под сейфы, всю другую занимал громадный гобелен с изображением мифического перевозчика душ через реку в подземный мир. Стояло несколько стульев для посетителей. У самого входа на вешалке висели меч в ножнах и видавший виды плащ.

– Доброе утро, Аристарх Игнатьевич, – поприветствовал Аврелий, приближаясь к столу.

– Доброе. Чего надо? Работы нет? – Директор многозначительно приподнял план.

– Я как раз об этом. Аристарх Игнатьевич, прошу дать мне отдельное задание.

– Это какое?

– Будет много жертв среди мирного населения. Я хочу взять на себя детские души. Я продолжаю настаивать, что их нельзя забирать по обычной текучке. Они не затевали эту войну, не заслужили того, чтобы стоять в очереди. Разрешите, я возьму на себя детей и проведу их напрямую в мир-за-гранью.

– Опыта у тебя маловато, – протянул Аристарх Игнатьевич. – Тут не всякий выдержит.

– Позвольте. Я справлюсь.

– Пусть попробует, Аристарх.

От занавешенного окна отделилась женская фигура – ангел смерти в прекрасном обличье: белокурые локоны, атласные, похожие на плащ крылья, блестящее чёрное платье с глухим воротом, нежные черты лица, чувственные губы и холодные глаза. Лишь форменные сапоги указывали на принадлежность к профессии. Все знали, кто она, и относились по-разному. Одни твердили, что она высококлассный, в отдельных случаях незаменимый специалист. Другие презрительно бросали: пустышка, любовница шефа, которая держится здесь до тех пор, пока ему не надоест. Впрочем, последнее говорили только шёпотом и подальше от Ведомства. Она подошла к Аврелию, разглядывая его с ног до головы. От неё пахло ландышами.

– Какой симпатичный ангел. Аристарх, – лёгкий наклон головы в сторону директора, – где ты только берёшь таких сотрудников? Молодой. Горячий. М-м-м… а сколько гордости. А сколько искренней веры… Пусть пробует всё, что захочет.

Аврелий не смотрел на неё, только на шефа.

Аристарх Игнатьевич подумал и провёл рукой над планом. Строки менялись местами, исчезали, меняли форму. Аврелий представил, как ругается сейчас Деймос, которому придётся в считанные минуты менять распределение заданий, и понял, что ему не избежать очередного конфликта и выговора за нарушение субординации. Наконец в руках директора появился свиток со списком имён, который он подписал и протянул ангелу.

– Смотри мне. Не подведи.

Когда Аврелий покинул кабинет, директор Ведомства смерти вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– Лана, я уже видеть их не могу, – признался он. – Всегда одно и то же.

– Ну что ты, любимый, вспомни себя…

– Я помню. Лучше всего я помню, как в какой-то момент начинает ломаться душа. Не сразу, постепенно. Поначалу ты этого даже не замечаешь. А когда спохватываешься, уже слишком поздно. Что-то – раз – и перегорает внутри, и от тебя остаётся внешняя оболочка и профессионализм. И все вот эти ребята, которые прибегают ко мне с горящими глазами и выпрашивают задания покруче, все становятся такими же.

– А как же я? Разве я тоже такая?

– Ты, милая, единственный свет, который у меня остался. Ты поддерживаешь меня. А вот что поддерживает тебя?

Лана раздвинула шторы. На горизонте собиралась гроза, рассвет окрасил небо в отчаянно-красный, а едва выглянувшее солнце уже скрывалось за тучами. Первые и последние его лучи золотили кожу Ланы, стол Аристарха, меч у входа.

– Меня? Я верю, что свет всё равно вернётся. Верю в то, что я тебя люблю. Верю, что всё проходит, и это тоже пройдёт. Верю в то, что мы делаем. Так, как можем, как имеем право. Все мы, ангелы, кем бы ни работали, как бы ни вился наш путь, когда-то были созданы из чистого света. И нет, его не погасить, не сломить. Он всегда внутри – тот, который был в начале мира. – Она мягко коснулась груди Аристарха, плотной ткани и перевязи. – Он здесь, и я вижу его так же ясно, как вижу тебя сейчас. Я верю в этот свет, и всех нас ведёт именно он. Даже нас, ангелов смерти, которых привыкли причислять к тьме, потому что так понятнее и безопаснее. Не пытайся заранее погасить этот свет в новых сотрудниках. На них больно смотреть, я знаю. Больно видеть, как они теряют веру в людей, в ангелов, в себя. Но это не значит, что им нельзя пробовать, ошибаться, неверно рассчитывать силы и желать большего. Если они стремятся менять мир к лучшему – это уже много, ведь в нашем ведомстве это сложнее всего.

Аристарх Игнатьевич поцеловал её руку. Солнце скрылось за тучами полностью, и кабинет погрузился в серо-жёлтую мглу. Лана взяла кожаную сумку и перекинула через плечо. Встав, Аристарх прикрепил меч к перевязи.

– Сегодня будет тяжёлый день, – сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Лане. – Пусть нам хватит веры его пережить.

По полю боя идёт ангел смерти. На руках он держит ребёнка – душу из чистого света.

Смерть и надежда – как далеко стоят эти слова друг от друга. Когда приходишь в незнакомое место, где холодно и неуютно, и неизвестно, что впереди, хочется, чтобы тебя там ждали. Хочется, чтобы тебе не формально поставили печать на бумажку и послали дальше по кабинетам, а ждали. Когда теряешь родную душу навсегда, хочется верить, что её кто-то встретит по ту сторону, примет, обнимет и скажет что-то важное.

На глазах ангела слёзы, которые не прольются. Что же вы творите, люди? Для того ли минуло столько веков, чтобы вы ничему так и не научились? У него нет права вмешиваться, но он делает, что может: не просто забирает душу и отправляет по конвейеру дальше, но вовремя подхватывает на руки, успокаивает ласковым словом, говорит, что всё закончилось, и теперь точно всё будет хорошо. Это немногое, что он может позволить себе сверх компетенции, но очень много значит для испуганной души, которая навсегда останется с ангелами. Изменения начинаются с малого – так говорит его лучший друг из смежного ведомства, которое сейчас кажется таким далёким.

Он возвращается с работы измотанный, бесконечно курит и начищает меч. Он не может переломить себя, позволить себе стать автоматом, хорошим исполнителем, бесстрастным проводником. Он знает, что способен на большее. Он будет давать надежду даже там, где, казалось бы, остались только ад и боль.

Он приходит в этот ад днём и ночью. Там не черти, на которых можно прикрикнуть и написать докладные. Там люди, на которых у него, хоть убей, не получается смотреть как на партнёров и равных. Ведь ни одному ангелу, даже самому падшему и запутавшемуся, не придёт в голову творить то, что творят обезумевшие люди.

Мы не можем быть равны. Возможно, потом, в невидимом отсюда будущем. Но не сейчас. Мы всё ждём, ждём, когда люди поумнеют, когда перестанут убивать себе подобных просто так, за клочок земли и пачку бумажек, и никак не дождёмся. Чудится, в этом веке, ну вот в следующем точно, но нет.

Он всегда идёт туда, где видит максимум боли. Прикосновение ангела смерти, которое должно быть таким страшным, пробуждает надежду, которая ощущается через миры. Вера, надежда, любовь – самые живучие, самые странные явления. Стоит возникнуть чему-то одному, одной искре, одной капле, и они начинают множиться в геометрической прогрессии.

«Иди ко мне. Я тебя жду. Я тебя люблю», – говорит он ребёнку, и отчаявшаяся мать оглядывается, словно слышит этот голос. «Всё будет хорошо, – обещает он ей. – Не бойся ничего, отпусти его, я рядом».

Дети не должны умирать на войне. Он в этом уверен, но ничего не может сделать – вмешиваться запрещено. Ангелы смерти никого не убивают, ведь люди прекрасно справляются с этим сами.

По полю боя идёт ангел смерти с ребёнком на руках. Его личное поле боя – весь мир. Мир, который хочется сделать немного лучше, по мере возможностей и сил, в рамках должностной инструкции.

Ему выписывают премию за премией. Деймос кладёт отчёты на стол директора и немногословно, но твёрдо отмечает работу Аврелия. Периодические конфликты и его непримиримое упрямство вызывают уважение у заведующего сектором. Деймос из тех, кто умеет вовремя разглядеть искру в сотруднике и способен, где нужно, отойти в сторону и предоставить свободу действий. Он опытный ангел смерти и по примеру директора предпочитает оценивать реальные результаты работы.

Аристарх Игнатьевич внимательно наблюдает за молодым сотрудником и ждёт, когда же у него закончится запал. Когда он станет таким, как все: безэмоциональным рядовым исполнителем. Потому что несовместима работа в такой должности с индивидуальным подходом. Невозможно пропускать через себя столько боли, давать каждому хоть немного веры – и тем, кто ушёл, и тем, кто остался, – и при этом блестяще выполнять план.

Но он не знает, что это невозможно. Он просто делает свою работу. И делает её хорошо.

Но однажды случается неизбежное. Он начинает уставать. Сколько проходит – месяцев, лет, столетий? Ангелы живут во времени и пространстве, которые сложно сопоставить с привычными для людей измерениями. В какой-то момент приходит осознание, что ему всё сложнее и сложнее качественно работать и одновременно не предавать себя, свой свет, свою душу, свою веру. Его коллеги даже не задумываются о таком. Или задумываются, но быстро сдаются. У некоторых ангелов в ходу таблетки, отключающие эмоции, полулегальный способ сохранить рассудок и работать. Он ничего подобного не использует.

Аврелий курит и смотрит на взрывы в жилых кварталах, смотрит со стороны, собираясь с духом. Постоянно одно и то же, всегда одно и то же, рутина, монотонность. Только вот он не может к этому привыкнуть. Нет, не так – он не хочет привыкать, признавать, что это нормально для мира. Он мог бы поменять направление, вернуться забирать души умирающих от естественной смерти или хотя бы перейти на несчастные случаи. Это возможно и даже не сильно порицается, ведь ангелы смерти нужны везде, и живой ангел смерти всегда лучше, чем очередной сломленный на войне. Но его тянет сюда, он отчаянно пытается понять людей, сделать то, на чём настаивал Христиан Сергеевич. Пытается и не может, потому что есть вещи, недоступные пониманию ангелов.

Знакомый шелест крыльев. Сквозь запах дыма пробивается тонкий аромат ландыша. Лана приземляется рядом. Они немного похожи: она тоже отказывается привыкать, у неё постоянно новые предложения, ей хочется перемен. В её сумке запас анестезирующего средства – невиданная инновация по меркам Ведомства смерти, совместная разработка с отделом бытовой магии. Страшно дорогая и сложная вещь, которую нужно использовать редко и разумно, но уже хоть что-то. Можно вмешаться за две-три минуты до неизбежной смерти, снять боль, отключить от реальности – и ни в коем случае не ошибиться в неизбежности.

– Как ты? – спрашивает она.

Он курит, молчит и смотрит.

– Я только что оттуда. Там наших хватает. Передохни немного.

– Да, вот сейчас докурю.

– Аристарх очень хвалит тебя. Говорит, молодец Аврелий, перспективный, с искрой. Ты же знаешь, он редко вот так в глаза скажет, ну, хоть я скажу. Только не сдавай меня. Говорит, нечего сотрудников баловать, не маленькие, премии выписываю, и хватит.

Аврелий сдержанно кивает, но Лана видит, как загораются его глаза от этих слов.

– Я делаю недостаточно, – говорит он. – Я могу лучше, но не понимаю, как пробиться через эту систему. Коллеги советуют не париться, работать спокойно, не заморачиваться. Аристарх Игнатьевич твердит: «Нечего стоять и смотреть, забрал душу и свободен». А я не могу так, Лана. Я должен смотреть, я не могу не заморачиваться, я хочу помогать людям хоть как-то. Ангел я или кто?

– Поверь, я тебя понимаю. Знаешь, сколько сама вот с этим, – она указывает на сумку, – намучилась. Сколько инстанций обошла, пока создали, пока запатентовали, опробовали… И всё равно, по общему мнению, я тут работаю, потому что сплю с начальником.

– Я так не думаю.

– Я знаю. С тобой мне легко. Ты мне нравишься, и поэтому можно сказать тебе откровенно?

– Давай.

– Ещё немного, и ты просто сгоришь. Не протестуй сейчас, а постарайся услышать меня как друга. Я много раз видела такое. И вижу в тебе сейчас эту усталость и безнадёжность. Ты на редкость упрямый, готов всё отрицать и рваться в бой, но я тебя прошу, постарайся не упустить момент, когда почувствуешь, что твоя душа начинает ломаться от всего этого. Аврелий, – Лана заглядывает ему в глаза, касается ладонью его щеки, – то, что ты делаешь, очень важно. Даже если тебе это кажется каплей в море. Поверь, многие ангелы даже не задумываются о том, что для тебя уже давно обычная работа.

Ангел опускается на землю, как будто силы разом покинули его.

– Я уже чувствую, – признаётся он. – Чувствую, как во мне что-то ломается. И это не профессиональный перекос, не закалка, не опыт… будто я сейчас веду бой на два фронта: мне нужно продолжать хорошо работать и одновременно не предавать свою душу.

Осёкшись, он закрывает лицо ладонью, только плечи едва заметно вздрагивают. Лана садится рядом.

– Всё ты правильно делаешь. Сейчас тебе станет легче. Скажи, у тебя есть что-то, кроме работы? Тебе есть на что опереться в своей душе, что-то такое, что останется, даже если весь мир полетит к чертям, а нас расформируют и отправят в секретари?

Небо над городом заволакивает клубами дыма, и молодой ангел устремляет на него взгляд.

– Да, – наконец говорит он. – Есть.

– Так вот храни это в самой глубине души. Не рассказывай мне, пусть будет только твоё. Это твой свет, твоя правда. Свет, из которого всех нас создали, вечен, но и он нуждается в поддержке и обновлении. Особенно в нашей профессии. Когда почувствуешь, что сгораешь, что больше нет сил держаться, вспомни: тебе есть что хранить. Есть ради чего оберегать неприкосновенную часть души. Тогда ты сможешь больше. Тогда тебя никто и ничто не посмеет сломать.

Аврелий поворачивается к Лане. Всегда безукоризненно выглядевшая, сейчас она смотрится усталой, с грязью на лице, с убранными под повязку волосами, в простой чёрной одежде, с покрытыми пылью крыльями. По холму, на котором они сидят, ветер гоняет мусор, песок и сажу. Впереди превращается в руины очередной город.

Им нельзя вмешиваться, нельзя менять реальность, но они делают то, что должны, и ещё чуть-чуть. Потому что обоим есть ради чего это делать. Их души, их правда – неприкосновенны.

– Спасибо, Лана. Я запомню. Я постараюсь.

– Да не за что. Я сама всё это прошла. Что, полетели?

– Полетели.

В подвалах Ведомства смерти располагались входы в преисподнюю. На одной из дверей была прибита табличка «Выхода нет. Входа тоже». Проходя здесь, Аврелий всегда вспоминал, как во времена безбашенной юности они с Лео и Тиной пробрались в замок. Отчаянно труся и подначивая друг друга, заколдовали старую руническую надпись, которая продублирована на всех дверях, от главных Врат до последней дворницкой. Ничего нового написать не успели, пришлось рвать когти от охраны, но и старое изречение исчезло бесследно. Разразился скандал. Вернуть изречение обратно так никому и не удалось, нелегальная магия Леонарда сработала первоклассно. Черти попробовали придумать нечто похожее, но фантазии хватило только на это. Ангелы и Тина страшно гордились тем, что их не засекли. И только став старше, Аврелий усомнился в том, что Христиан Сергеевич, не спускавший со своих подопечных глаз, не догадался, что это их рук дело. Но шеф молчал и тогда, и потом.

«А ещё, – вспоминал Аврелий, – примерно тогда же я впервые понял, кем хочу стать. Я помню, как заворожил меня замок Ведомства смерти, с какой завистью я смотрел на ангелов в чёрной униформе, на их мечи. Я всю юность мечтал об этом, и даже когда на поверку работа оказалась не такой, как выглядит со стороны, мне никогда не хотелось отступить. Были моменты, да что там, целые дни, месяцы слабости, разочарования, были мысли в запале бросить всё и уйти, да у кого их не бывает! Но всерьёз – никогда. Если коснёшься грани хоть раз, тебя или отшвырнёт прочь, и ты никогда даже не взглянешь в эту сторону, или всё время будет тянуть сюда – понять, помочь, разгадать, сделать шаг».

Новатор

Аврелий вошёл в приёмную Христиана Сергеевича с ежеквартальным отчётом Ведомства смерти в руках. Здесь было, как всегда, светло и просторно. За секретарским столом сидел Гарольд и печатал. В приёмной царил идеальный порядок, сквозь огромные, от пола до потолка, окна лился чистый небесный свет. Стояли удобные диваны с облачно-белой обивкой. На потолке висели вычурные люстры, а стену украшали старинные изображения сцен из жизни ангелов и грамоты Гарольда за хорошую работу.

Чем дольше Аврелий работал в Ведомстве смерти, тем неуютнее чувствовал себя в сверкающих современных офисах Небесной канцелярии. Бросался в глаза контраст между его рабочей униформой и безупречной элегантностью других ангелов. В то время как сотрудники канцелярии брали курс на инновации и сотрудничество с людьми, в Ведомстве смерти всё более нерушимыми становились традиции. Вряд ли в канцелярии осталось много ангелов, которые сходу сообразят, с какой стороны взять меч. И Аврелий невольно чувствовал своё превосходство и одновременно отстранённость. Но он не хотел окончательно разрывать связь, как делали почти все ангелы смерти, и по любому официальному и не очень поводу появлялся здесь. Обучение у Христиана Сергеевича и участие в его проекте «Ближе к людям» в юности наложило на душу Аврелия неизгладимый отпечаток.

Кроме секретаря, в приёмной дожидалась вызова шефа девушка, одетая в кожаную куртку и джинсы. Она слушала музыку в наушниках, глядя в окно и рассеянно выбивая ритм пальцами по обивке дивана. У неё были прозрачно-зелёные глаза и тёмные волосы чуть выше плеч. Рядом лежал рюкзак. Очередной приблудный кот мурчал у неё под боком. Гарик косился неодобрительно, но помалкивал. Коты были маленькой слабостью Христиана Сергеевича. Хоть тот и тоже ворчал для вида, но брошенных котов исправно пристраивал по ведомствам. Увидев Аврелия, девушка сняла наушники и улыбнулась:

– Привет…

– Привет.

Он подошёл к столу секретаря и записался в журнал посещения. В приёмной повисла пауза.

– Ты с воплощения? – спросил он.

– Ага.

– А кто у шефа?

– Похоже, Лео.

Словно в подтверждение её слов из кабинета послышался непонятный шум, потом яростный вопль шефа, заглушённый двумя дверями, и из щели над порогом поползла струя кислотно-сиреневого дыма. Губы девушки дрогнули. Аврелий тоже чуть улыбнулся.

– Ясно.

Снова неловкая пауза.

– Как у тебя дела? Как работа? – поинтересовалась она.

– Нормально. А у тебя?

– Тоже ничего. Сейчас лимит увеличить должны.

– Хорошо. Удачи.

– Спасибо. И тебе.

Наконец дверь распахнулась, и из неё вышел Лео, с торчащими пуще прежнего волосами, перепачканный сажей, но в целом довольный жизнью. Заметив девушку, он рванул к ней и завопил:

– Тинка! Радость моя!

– Пусти! Задушишь! Да поставь меня на место!

– Рассказывай, ты как? Шикарно выглядишь, как с первого воплощения! О, опять кот! Пафнутий будет доволен, как раз, говорит, чертей гонять некому… Здорово, Аврелий.

– Здорово, Лео.

Послышалось многозначительное покашливание Гарика, который указывал Тине на раскрытые двери.

– Да идёт она, идёт! – отмахнулся Лео. – Тинусь, выпроси у шефа лишние пару часов тут, хоть пообщаемся нормально. Мне сейчас такое утвердили – бомба, а не проект! И лимит, лимит пусть увеличит!.. – крикнул он уже в закрывающиеся двери. – Эх, люди, побольше бы таких. Пошли, покурим. Пока шеф у неё отчёт примет, пока план обсудят…

– Пойдём.

Ангелы вышли на балкон, расположенный в конце коридора, ведущего из приёмной.

– Ну, что расскажешь, как ты там? – спросил Лео, закуривая.

– Да что тут рассказывать.

– Система?

– Мать её…

– Ты бы заглядывал к нам почаще, что ли. Вот сейчас оставайся, с Тинкой пообщаемся, сто лет же не виделись! Хоть на пару часов, в самом деле…

– Не могу, Лео. Правда, давай в другой раз. Работы очень много.

– Можно подумать, её когда-то мало.

– А у Тины как дела?

– Приехали. Это не я, а ты сейчас с ней сидел, пока шеф из меня фарш накручивал. Я её сам только что увидел. Спросить не мог?

– Да как-то… спросил вроде.

Лео одарил его скептическим взглядом.

– М-да, бабы – явно не твой конёк.

– Вот мне вообще не до баб сейчас, честное слово. Лучше расскажи, чего у вас тут интересного.

– Чего-чего. Шеф рвёт и мечет, твердит, что никто работать не хочет нормально. Смотрите, говорит, что в мире творится, люди с ума посходили, хотя наоборот поумнеть были должны. Зарплату опять срезали. Как ни планёрка, так разнос. А я не понимаю, что мы ещё делать должны! Слишком много на нас ответственности валится за людей. Вот, например, вчера сбила человека машина. Так нам весь мозг вынесли: куда хранитель смотрел, что за разгильдяйство. А то, что этот идиот пьяный был в хлам, а за рулём водитель без прав – никого не волнует!

– А, да, слышал, в несчастных случаях рассказывали. Этот сбитый, когда к нам попал, сразу выступать начал. Условия ему не те, встретили его не так. С ним стажёр наш работал, не знал, куда деваться.

– Вот-вот. И так постоянно. Какая-нибудь дрянь в мире происходит, и «куда же вы смотрите, как могли такое допустить!» А работы столько, что мы едва-едва справляемся, люди бы хоть немного нам помогли, что ли! Кому это надо, в конце концов, нам или всё-таки им? Накипело, Аврелий. Уже не знаю, как отбиваться.

– Да уж. Понимаю.

– А ты что тут забыл?

– Аристарх попросил отчёт занести, но мне вообще-то хочется проект один протащить. Конечно, за нарушение субординации по голове не погладят, но если подпись Сергеича будет стоять, никуда не денутся. У нас что-то начинать, проще об стену убиться. На, взгляни. – Аврелий вытащил из-под отчёта папку с бумагами и протянул Леонарду.

Тот пролистал, просмотрел по диагонали, отдельные моменты внимательно прочитал.

– Ну, Аврелий! – восхитился он. – Ну ты даёшь! Класс.

– Серьёзно?

– Естественно! Мне поверь, я же с проектами только и работаю. Только я бы вот здесь поправил, здесь раскрыл подробнее. Но непринципиально. И проблема чётко поставлена, нам тоже актуально, самоубийцы и правда достали. Бьёшься с ними, работаешь, плюсы жизни подкидываешь – они, один хрен, прыг с моста, и отчитывайся как умеешь.

– И не говори. Мороки с ними… но это не предопределено, как всё остальное, можно попробовать вмешаться. Ладно, пойду. Пожелай удачи.

– Проваливай давай. Своей хватит.

Аврелий ушёл. Леонард остался на балконе, смотрел на горизонт, за море облаков, где зарницы вспарывали чернеющее небо. Едва заметными очертаниями виднелись башни Ведомства смерти. Звёзды, которые никогда не гасли здесь полностью, мерцали в высоте. Свежий ледяной ветер дул из космоса. Далеко внизу угадывалась дорога к Вратам и сами Врата. Разумеется, там новый привратник Михаил или разучивал очередной контрабандный рок, или с помощью огненного меча пытался изобразить фаер-шоу. Скрипнула дверь – конечно, Тина всегда разберётся, где его найти. Лео с широкой улыбкой обернулся к ней, уже начал что-то говорить и осёкся. Она смотрела на него с грустью. Он сразу догадался: что-то не так.

– Тинусь? – позвал он осторожно. – Ты чего?

– Лео, – она посмотрела прямо ему в глаза, – похоже, у меня это последнее воплощение.

Он на некоторое время потерял дар речи.

– Что ты несёшь?! Быть того не может!..

– Рано или поздно это должно было случиться. Я и так задержалась дольше других…

Она расправила плечи, посмотрела по сторонам, на мир ангелов, на дорогу к Вратам, на облака, на далёкие башни Ведомства смерти.

– Знаешь, я оказалась как-то не готова.

– Да подожди ты! Я пойду к шефу, поговорю с ним! Что это такое, ты наш лучший творец! Сдурели они, что ли, такими сотрудниками разбрасываться… Тинка, я сейчас…

– Лео, нет.

Она мягко взяла в ладони руку ангела, который уже рванулся в сторону приёмной. Он остановился. Оба знали, что есть вопросы, по которым можно до хрипоты спорить, переубеждать, стоять на своём, писать служебные записки до дыма из клавиатуры, а есть решения, которые обсуждению не подлежат, обязательные к исполнению. Силы и материи, которые стояли у начала мира, смысла спорить с которыми не было. Они просто существовали. Всё равно что спорить с солнцем, убеждая его сменить траекторию движения. Это знала Тина, знал и Лео, хоть и никогда не мог смириться.

– Лео, что там дальше?

Они сидели на облаке. На горизонте вспыхивали зарницы.

– Не знаю. У меня такой информации нет. Это вон к Аврелию вопросы, хотя и он вряд ли знает подробности. Они-то только проводники. Иногда приходят души, отмечаются у Врат. Иногда видно, как по радуге кто-то шарится туда-сюда. Не знаю, Тина. Знал бы, сказал. Чёрт побери, не может такого быть, чтобы ничего нельзя придумать! – В глазах Леонарда метались молнии не хуже небесных. – Ненавижу бессилие, – признался он. – Хуже нет, когда ничего не можешь сделать.

– А зачем что-то делать? – спросила Тина. – Всё ожидаемо. Предсказуемо. Я не ангел. Я – человек.

Голос её был полон горечи.

– Какая разница?! Человек, ангел… Ты работаешь у нас лучше, чем многие ангелы! Ты столько делала в мире людей, столько помогала нам… Отсутствие крыльев не значит ничего, для меня так точно. Кто больше сделал для людей, скажи мне: ты, которая столько жизней меняла реальность и несла им свет, или вон Гарик, который бумажки перебирает?! Ты же столько всего успела…

– Да ничего я не успела, Лео! Ничего!

Какая-то неузнаваемая боль прорвалась с самого дна души, отчаянный, давно сдерживаемый крик. Лео растерянно уставился на неё, а потом на его лице промелькнуло понимание, но сказать здесь было нечего. Всё, что он мог, – быть рядом.

– Может, это и правильно, – произнесла Тина. – Я очень устала. Вымоталась. Я попросила шефа, по крайней мере, дать мне отдохнуть в последнем воплощении. Я дерьма глотнула сверх меры. Хочется пожить спокойно. Побыть счастливой, ничего не решать, не страдать, не думать лишнего, не совершать подвигов. И чтобы меня любили. Просто за то, что я есть. Хотя бы одну, последнюю жизнь.

– Постой, – с подозрением проговорил Лео. – Ты так и сказала шефу?..

– Примерно так.

– Ты бы поосторожнее с формулировками, сама знаешь…

– Да всё равно уже. Будь что будет.

На мир ангелов надвигалась ночь. Ярче засияли звёзды, феи начали зажигать фонари.

– Ладно, Лео. Пойду я. Пора.

– Тина, послушай меня. Посмотри на меня. – Леонард снял жёлтые очки, в его глазах цвета морской волны блестела сталь. – Помни: нет ничего невозможного. Веришь? Веришь мне? Ты можешь сколько угодно твердить, что ты всего лишь человек, и это ожидаемо, но я говорю – нет. Ты нужна нам, ты не просто человек. Ты мой друг. Может, тебе кажется, что это неважно, что все творцы так заканчивают. Но это важно. Для меня важно. У меня работа такая – рушить стереотипы. И я ещё не знаю, как всё обернётся, но уверен, что мы с тобой встретимся. Я знаю, ты теряешь память при рождении, но попробуй сейчас запомнить всё это, запомни меня, запомни мои слова, пусть они живут где-то на краю сознания. Мы любим тебя, Тина. Я тебя люблю. Мир тебя любит. Я рядом с тобой, даже если ты этого не замечаешь. Если тебе в новой жизни что-то почудится, покажется – знай, тебе не показалось. Мы рядом.

Леонард стоял на крыше Небесной канцелярии.

Тина шла к Вратам.

Его всегда это завораживало – прыжок в неизвестность, потеря памяти, и всё начинается заново. Вся жизнь. И одновременно сохранение той первой, изначальной искры, которая определяла сущность человека, сколько бы перерождений ни оставалось за плечами. Он помнил, как сам однажды сделал шаг в никуда, удар в спину, переломанные крылья. Как он выжил тогда, как сумел сохранить себя и вернуться ещё больше в себе уверенным, чем раньше. Он научился всему. Для него не существовало границ и стоп-сигналов. Он создавал огненных и снежных драконов и подбрасывал поэтам рифмы для колыбельных. Он сталкивал лбами влюблённых, которые жили на разных концах страны, и рисовал знаки на кирпичных стенах. Он умел разглядеть в каждом человеке искру и раздуть её в настоящий пожар… Он мог всё, а чего не мог – тому учился, и очень быстро.

Единственное, что оставалось для него недоступным, – обмануть смерть.

Сейчас он не мог ничего сделать. Леонард, уверенный в том, что нет ничего невозможного, главное – грамотно приложить и направить усилия, запустить импульс, сейчас был готов убивать из-за ощущения беспомощности, если бы было кого и за что. Тина права: нет смысла оббивать порог кабинета шефа. Здесь не решить вопрос так, как он привык, – радикально, наотмашь. Такой вопрос вообще никак нельзя решить. И это страшно бесило Леонарда. Частично из-за нежелания терять партнёра, творца, к которому он уже давно привязался. Частично из-за невозможности реализовать профессиональные амбиции, ответить на вызов, в очередной раз с блеском доказать, что границ не существует.

Смерть нельзя обойти. Нельзя договориться, перехитрить, бросить вызов. Это самый безукоризненный, отлаженный, чёткий механизм, который с самого начала мира никогда не давал сбоев. У Пафнутия в отделе исполнения желаний было навалом подобных заказов: обмануть смерть, воскресить, отложить, совершить чудо. Естественно, почти все они сразу уходили в утиль. Бывали редкие случаи – вроде изобретения лекарства от неизлечимой болезни, но исключения лишь подтверждали правила.

В пальцах ангела вспыхнул огонёк – маленькая стихия, подпитанная злостью, непокорностью, надеждой. Он разгорался всё ярче, превращаясь в маленький огненный шар, в пламенного хищного лиса, готового грызть и кусать, грел руки ангела и ярко подсвечивал шрамы от старых ожогов, навсегда оставшуюся память об обучении магии. С крыши почти не было видно, скорее угадывалось, как Михаил открывает Тине Врата, как она, не оглядываясь, проходит через них.

– Чёрт!!!

Леонард со всей силы швырнул огненный шар в пространство. Бездумно, не вкладывая в это никакого особенного посыла, – лишь чистая ярость и кристальная головокружительная надежда. Шар взорвался фейерверком, распался на миллионы искр, которые опадали в мир людей, смешивались со звёздами, рассеивались в облаках, летели к горизонту, исчезали в других мирах, временах, пространствах…

Но Лео этого уже не видел. Не обернувшись, он направился в другую сторону. На краю крыши, не сбавляя шага, расправил витражные крылья и полетел прочь.

– Аврелий, вот ты только не обижайся, но я твой друг, и я тебе скажу. При виде тебя хочется не дальше жить, а только утопиться поскорее.

– Прости уж, я не на ресепшене работаю.

Два ангела сидели в удобных креслах в кабинете отдела бытовой магии. Между ними на журнальном столике лежал распечатанный проект. Поперёк титульного листа стояла размашистая подпись Христиана Сергеевича, печать «Утверждаю», печать «В работу», подпись Аврелия «К исполнению принято», выжженная печать Ведомства смерти, вердикт «Согласовано» и личная подпись Аристарха Игнатьевича, а также круглая печать Небесной канцелярии, которую на все документы ставил Гарик. Рядом с этим шедевром служебная записка о назначении куратором Леонарда, заместителя начальника отдела бытовой магии, выглядела убого.

– Да знаю я, – отмахнулся Лео. – Говорю же, не обижайся. Надо создать образ. Так-так, давай-ка прикинем. Нужно определить целевую аудиторию, от неё и будем отталкиваться. Знаешь, что я тебе скажу… – Леонард придирчиво осмотрел ангела смерти, подумал, побарабанил пальцами. – Решено! Возьми-ка ты на себя девчонок, которые вены от несчастной любви режут. Во-первых, этих дур жальче всего. Вся жизнь впереди, есть за что побороться. Во-вторых, типаж у тебя как раз подходит, чтобы на таких воздействовать. И их много, работы непочатый край.

Уверенность Аврелия таяла на глазах. Красиво расписать проект – это одно, а вот попробовать реализовать…

– Да ну, брось…

– А тебя никто не спрашивает! – безапелляционно заявил Лео. – Тебе особо и заморачиваться не надо, побольше уверенности, и всё. Только тут другая засада есть: надо очень, очень чётко видеть границы, по волоску, а то девки в тебя влюбляться начнут, потом задолбаемся сознание править.

– Лео, я вряд ли так смогу.

– А кто за тебя работать будет? Вон у нас полная бухгалтерия фей, иди, потренируйся.

– Что феи, работать-то с людьми. Хорошо, – решился Аврелий, – попробую. Смотри, если дальше пойдёт, то надо ещё договор оформить, чтобы спецэффекты, мишура всякая.

– Это да. Но давай позже, начнём с того, что полегче. Так, образ есть, текст мы тебе напишем… можно отрабатывать хоть завтра! На первые пару заданий пойдём вместе, я на тебя со стороны посмотрю.

– Да не надо, я тебе стажёр, что ли?!

– Надо-надо. Мало ли, что ты там накосячишь, разгребать-то вместе придётся.

– Ладно, я график свой гляну и сообщу. Аристарх разозлился, конечно, но не так сильно, как я ожидал, больше для вида. Сказал, на первый отчёт посмотрит, тогда и разговаривать будет. Может, Лана ещё слово замолвила.

– А, это блондиночка такая, любовница шефа вашего? – оживился Леонард. – А что это она за тебя вступается, ну-ка, колись?..

Аврелий посерьёзнел.

– Лану не трогай. Она высококлассный профессионал и мой боевой друг. Мы с ней многое вместе прошли, она здорово мне помогла, ещё в самом начале. И Аристарха она действительно любит. Редко такое бывает. Всё, что о ней говорят, – сплетни, не имеющие ничего общего с реальностью. И не надо их плодить.

– Понял. Принял, – поднял ладони Лео. – Больше не буду. А правда, что она целую земную жизнь прожила?

– Правда. Но не полностью. Лет до тридцати где-то. Потом Аристарх её забрал. Подробностей не знаю. Всё, пошёл я к себе, до завтра!

– До завтра. Вот хоть узнаю тебя сейчас, вон глаза заблестели! Соскучился по такой работе, сознайся?

– Ещё бы. Мне и без того постоянно кажется, что ни черта не выходит, и я ничего не успеваю.

– Знаешь, что я понял за всё это время. Нет смысла пытаться объять необъятное и брать на себя ответственность за всё подряд. Достаточно делать, что можешь прямо сейчас, что в твоих силах. Этого уже очень много.

– Я знаю, Лео. Невозможно помочь всем. Невозможно, но… хочется хотя бы попробовать.

– Я похож на пугало.

– Аврелий, ты похож на секс-символ из женского журнала, запомни это и не спорь со мной.

– Да не умею я с девушками общаться, Лео.

– Учись! Не умеет он. Инициатива наказуема, твой проект, ты и воплощай! Ну, что сложного? Волосы поэффектнее по ветру, взгляд, как репетировали… во-во, огонь, молодец! Красавец! Все бабы твои.

– Иди ты! Мне бы с одной справиться.

– Справишься, куда ты денешься. Иначе шеф нам головы поотрывает, тут штрафом не отделаемся.

– Очень вдохновляюще, блин.

– А что делать. Крылья не свети только.

Два ангела стояли на морском утёсе. Леонард, сотрудник отдела бытовой магии, в драных джинсах, сдвинутых на нос жёлтых солнцезащитных очках, с фиолетовым ирокезом на голове и со сверкающими крыльями. И ангел смерти Аврелий, с взволнованным, но решительным видом, длинными чёрными волосами, летучемышиными крыльями, в непривычной для него небрежно-элегантной одежде.

– Вон она. Так, пошёл-пошёл. Из зоны комфорта шагом марш!

– Ладно, давай.

– Удачи. И про границы помни! Эх, вот всему учить надо, никаких способностей к импровизации.

Леонард удобно уселся на камне, провожая взглядом удаляющегося по волнам ангела смерти.

Этот невзрачный курортный городишко будто создан для таких, как я. Особенно в октябре. Все туристические лавочки уже давно закрыты – не сезон. Ветер гоняет по набережной мусор. Дурацкий памятник непонятно чему с дурацким незапоминающимся названием – причуда современной архитектуры, место стандартных отпускных фото на магнитики. Ветер и море, и соль на губах, и низкие тучи, и чайки… чайки…

Мне двадцать два, я молодая, красивая, умная. И я иду топиться в море. С бутылкой рома, уже пустой на четверть. Я специально приехала в эту дыру на задворках цивилизации с такой целью, нарочно выбрала самый длинный и неудобный маршрут – на автобусах, электричках, с пересадками: а вдруг передумаю? В моей жизни не было ничего: ни любви, ни дружбы, ни веры в лучшее. У меня не осталось сил бороться, да и зачем? Таблетки не помогали. Родные говорили, что я страдаю ерундой и всего лишь надо взять себя в руки.

Шумело море, бросались волны на серый берег, кричали птицы, тоскливо, горько…

Я сделала ещё глоток рома, спустила с плеч рюкзак – зачем только брала все эти вещи? Села на песок, вглядываясь в горизонт.

…Он шёл ко мне по кромке прибоя, как в глупом романе. Красивый, как демон, не взгляд – нож по сердцу. Подумалось: а что мне терять? Я жутко пьяна, а он такой… о таких мечтают в юности, а потом понимают, что всё это сказки. Я даже имени его не спросила, а он моего.

Мы пили ром прямо из горла, из одной на двоих бутылки. И знаете, я ему всё рассказала. Даже себе не могла так признаться, как ему. Я говорила и плакала, и плакала снова, и был мокрый песок под моими плечами, и небо, на котором загорались первые звёзды, и я падала в это небо. Он не пытался меня отговорить, он просто был рядом. Просто рядом, именно так, как мне этого хотелось и не хватало всю жизнь. И глаза его были как хаос и омут надежды одновременно. Мы над чем-то смеялись, над чем-то шутили, и я первый раз в жизни танцевала одна на заброшенном пирсе, под брызгами волн, под звёздами, в запахе соли. А он сидел на убитых перилах и смотрел на меня, как никто никогда не смотрел. Поцелуй? Да, конечно, всё случилось, поцелуй, и не только. И его губы у моего виска, и шёпот: «Всё будет, всё будет, поверь мне…» И мне казалось, в живой темноте – чёрные крылья на фоне наступающей ночи. Конечно, мне лишь показалось.

Я только помню: кричали чайки, и ветер носился над морем, и тучи гонялись друг с другом по небу. Но мне не было холодно. Мне хотелось жить. Боже мой, мне впервые за долгое время наконец-то захотелось жить!

– Лео, сигарету дай. После такого надо перекурить.

– Держи. Ну, вышло? Передумала?

– Вроде как.

Откинувшись на камень, Аврелий жадно закурил, расправил крылья и расшнуровал ворот.

– Супер! – с азартом сказал Леонард. – Апробация прошла успешно, можно запускать проект.

– Да, отлично. Минус самоубийство – минус головняк.

– Так, давай дальше глянем. Завтра три суицида по плану. Вот, смотри, одна собралась вены резать от несчастной любви. Возьмешь?

– Куда деваться. Лео… а что это с ней?

Девушка стояла на пирсе, её щёки горели, она обнимала себя руками, продрогшая на ветру. На её глазах были слёзы. Ангелы переглянулись. Леонард ударил себя по лбу ладонью.

– Аврелий, кретин ты, она в тебя сейчас влюбится!.. Тебе же было сказано: границу не переходить! Подожди, да она уже влюбилась!

– Чёрт! Я не специально! Правь сознание. Сознание правь, живо, пока не поздно!..

Леонард вытянул руки. С кончиков его пальцев сорвались и полетели над морем струйки лёгкого серебристого дыма, которые превращались в звёздную пыль. Невесомые искры опадали на веки, губы, волосы девушки. Она слегка вздрогнула, провела рукой по лицу, огляделась по сторонам. Слёзы высохли.

Она поставила пустую бутылку из-под рома на пирс, поправила лямки рюкзака, ещё раз бросила взгляд в морскую даль и пошла от набережной прочь, к вокзалу, как раз чтобы успеть на самую позднюю электричку.

Она улыбалась. На душе было легко. Она уже и не помнила, зачем приехала в это странное, богом забытое захолустье у моря. Но ей казалось, что теперь точно всё у неё будет хорошо.

В маленьком курортном городе стояла жара, август, разгар сезона. Смеялись дети, пахло шашлыками, играла музыка. По набережной гуляла молодая беременная женщина, опираясь на руку мужа. Впереди бежал их трёхлетний сынишка с воздушным шаром.

Вдруг она остановилась и оглянулась. В море выдавался сломанный пирс, который никак не могли отремонтировать, рядом был криво прибит выцветший плакат «Не входить, опасно для жизни!». Она приблизилась к пирсу, тронула рукой сетку-рабицу. Странное, неуловимое ощущение дежавю – вот что-то было, что-то мелькнуло на краю сознания… и уже нет. Она встряхнула головой, отгоняя наваждение. Причудится же всякая ерунда.

Я только помню – кричали чайки о чём-то вечном, давно забытом.

Я только помню – шумело море…

Аврелий с отчётом в руках почти бежал по коридорам Ведомства смерти. Сплошной чёрный вихрь, только успевали отскакивать с дороги молодые стажёры. Лишь белокурый ангел, женщина с атласными крыльями, сумела остановить его перед самым кабинетом директора. Улыбаясь от души, обняла ангела.

– Ну ты даёшь! Хоть бы похвастался.

– Да ладно тебе…

– Я тебя прошу, не скромничай! Это действительно прорыв.

Аврелий буквально засиял.

– Это ты ещё о проекте с договором не знаешь! Хочешь поучаствовать? Действительно классная задумка. Держи, просмотри. – Он отдал Лане несколько наспех исписанных листов. – Всё, я к Аристарху!

– Удачи! Аврелий, он, конечно, не мог не подписать проект после резолюции Христиана Сергеевича… но тебе сейчас снова примется выговаривать за нарушение субординации, за несоблюдение интересов. Ты не слушай. Или слушай, но близко к сердцу не принимай. Он тобой очень доволен, я точно знаю! Он обязан тебе выговор сделать, иначе…

– Иначе всё тут разваливаться начнёт. Да понимаю я. Всё, побежал, увидимся!

Хлопнула дверь. Лана с улыбкой покачала головой, элегантно поправила крылья и стала читать проект.

Аристарх Игнатьевич потирал переносицу. Он молчал уже долго, за это время можно было не только прочитать, но и выучить наизусть отчёт. Аврелий стоял и ждал, скромно глядя в пол, но лицо его выражало плохо скрываемое торжество.

Аристарх откинулся на спинку кресла, сцепил перед собой кончики пальцев и в упор уставился на ангела. Смотрел ещё минуты две, кивая собственным мыслям. Наконец заговорил:

– Аврелий, это уже далеко не впервые, когда ты делаешь что-то, нарушая субординацию. Мне это не нравится.

– Я понимаю, Аристарх Игнатьевич. Простите.

Директор Ведомства смерти усмехнулся одним уголком рта.

– Он ещё и извиняется. В следующий раз за что извиняться будешь? Что Врата ада переименовал?

Аврелий изумлённо вскинул голову. Аристарх Игнатьевич посмеивался, постукивая кончиками пальцев друг о друга. Аврелий пошёл в наступление:

– Но ведь вы сами видите. Есть конкретный ощутимый результат.

– Не спорю.

– Я убеждён, что снижение показателя уровня самоубийств важно для всего мира.

– Что ты заговорил, как по учебнику. Садись, Аврелий, ты не ученик на уроке.

Аврелий придвинул стул для посетителей ближе к столу и сел напротив директора.

– Давай начистоту, – произнёс Аристарх Игнатьевич. – Ты отлично работаешь. Ты профессионал. Но чем дальше ты идёшь, тем сильнее успех кружит тебе голову, тем выше вероятность, что однажды ты оступишься. И это будет не подвиг, не что-то великое, а какая-то мелочь, обыденность, на которую ты привык не обращать внимания. И если я не в силах тебя остановить, то обязан хотя бы предупредить.

– Нет, вы…

– Тихо. – Аристарх Игнатьевич предостерегающе поднял палец. – Это первое. Второе. Назначаю тебя куратором в сектор самоубийств. Это не значит, что ты можешь забыть об остальной работе. У нас по-прежнему не хватает кадров, и снимать тебя с текучки – непростительный разброс. Но с этой минуты самоубийцы на тебе. Работай, изучай, все карты в руки.

Аврелий выслушал спокойно и ответил чуть севшим голосом:

– Аристарх Игнатьевич, спасибо. Я не подведу.

Директор Ведомства смерти, хищноглазый, с профилем старого коршуна, уже открыто улыбался, глядя на ангела. А ведь и он когда-то был таким же молодым, желающим перемен. Живым. Сколько времени прошло с тех пор? Не осталось никого, с кем он начинал этот путь, все один за другим обратились в прах, сталкиваясь с чем-то, что выше ангельских сил. Сколько раз Аристарх тоже оказывался в шаге от этой грани? Но у него было ради чего продолжать путь. И сейчас он смотрел на Аврелия, и ему казалось, что он видит самого себя, задолго до того, как его глаза приняли облик вихрей безвременья.

Распахнулась дверь, и Лана, светящаяся, словно молодая луна, шагнула в кабинет. С размаху положила на стол проект Аврелия и безапелляционно заявила:

– Аристарх, ты должен это прочесть. Клянусь, я себе не прощу, если лично не возьму хотя бы один случай.

Аристарх Игнатьевич взглянул в искрящиеся любовью и вдохновением глаза Ланы, оценил взволнованное выражение лица Аврелия, встряхнул листы и, прищурившись, прочёл:

– «Договор. Проект по предотвращению самоубийств. Версия вторая».

Яркое солнце заливало кабинет директора Ведомства смерти. Впереди была вечность и бесчисленное количество спасённых жизней.

Ангел

То зимнее утро в Ведомстве смерти ничем особенным не отличалось. На дверях висели чёрно-золотые новогодние гирлянды. Один из коллег, сотрудник сектора несчастных случаев, прихрамывая, подошёл к Аврелию.

– Слушай, будь другом, подмени сегодня вечером, а?

– Что там у тебя?

– Ничего особенного, рядовой несчастный случай. – Ангел показал ему бумагу. – С меня причитается. Тем более ты с детьми хорошо умеешь работать, а я всё не могу привыкнуть.

– Давай. – Аврелий, не глядя, забрал задание. – Чего хромаешь-то?

– Сам понять не могу, какая-то дрянь с неба прилетела, крыло насквозь прожгла, ногу задела. Может, черти разгулялись, не знаю. Придётся больничный брать. Прямо перед Новым годом, блин.

– Да, не повезло. Не парься, подменю.

Аврелий убрал бумагу с заданием в карман и направился к кофейному автомату. До вечера было ещё долго.

– Ты ангел, да? Ангел?

Четырёхлетняя девочка осторожно отодвинула занавеску. Покрытое морозными узорами оконное стекло было украшено неловко, но старательно вырезанными снежинками. Видимо, из-за сквозняка одна створка оказалась открыта нараспашку. Ветер трепал и переворачивал страницы книги сказок, оставленной на кровати.

– Ангел-ангел! Не прячься! Я знаю, что ты здесь…

Тёмные прямые волосы обрамляли хитро-настороженное личико девочки, на ней было нарядное белое платье. Она заглянула за вторую занавеску.

– Ты играешь со мной? Раз-два-три-четыре-пять, я иду искать!

Она забралась на подоконник, нога в кружевном гольфе заскользила по наметённому с улицы снегу… девочка вскрикнула.

Окно с треском захлопнулось само собой.

Приоткрылась дверь, впуская луч света, запах карамели и хвои, и ещё чего-то неуловимого, тёплого и нежного.

– Тина, дочка! Что случилось?

Девочка стояла на подоконнике, прижимая ладошки к стеклу.

– Мама, здесь был ангел! Я правду говорю!

– Тина! Слезай немедленно! Боже мой, что с окном?!

Мама подбежала, подхватила дочку на руки и перепуганным взглядом окинула горку снега на подоконнике и захлопнувшуюся створку окна с перекошенной защёлкой.

– Ты же могла упасть! Сколько раз повторять: на подоконник залезать нельзя! Вот, посмотри, окно внезапно сломалось, посмотри, как высоко здесь…

– Мама, я знаю. Я не упала. Здесь был ангел. Он спас меня!

С минуту обе всматривались в окно, за которым летел снег. Мама понемногу приходила в себя от пережитого испуга.

– Мама! – по-детски возмущённо воскликнула Тина. – Я его видела, правда!

Мама через силу улыбнулась.

– Почему бы ангелам и не полетать по земле? Ведь скоро Новый год. Но прямо сейчас я никого не вижу. Может, он уже улетел? Точнее, нет… я вижу. Вижу одного очень хорошенького ангелочка, который хотел нарядить ёлку, а вместо этого сидит в комнате. Мы с папой уже заждались! – И мама легонько ущипнула девочку за нос.

– Ёлку!!! – взвизгнула Тина, спрыгнула на пол и побежала на новогодний запах.

Мама на миг приложила ладонь ко лбу, вытерла выступившие слёзы и вышла за дочерью, аккуратно прикрыв за собой дверь. Бумажные снежинки на окне затрепыхались от сквозняка.

В празднично украшенной приёмной Пафнутий и Леонард дожидались своей очереди. Мимо них быстро, не задерживаясь и ничего не спрашивая, прошагал ангел смерти в униформе и с мечом.

– Эй-эй, тут очередь вообще-то! – предупредил Пафнутий.

– Отвали.

Леонард с недоумением поинтересовался:

– Аврелий, ты чего? Перебрал?

– Христиан Сергеевич занят! – отчеканил Гарик из-за своего стола. – Возьмите, пожалуйста, талончик очереди.

– Пошёл ты…

Хлопнули две двери, и Аврелий ворвался в кабинет директора. Христиан Сергеевич, который в этот момент разговаривал по телефону, удивлённо поднял одну бровь.

– Минутку… – сказал он в трубку, приложил её к плечу и рявкнул: – Куда без разрешения?! Жди в приёмной!

Аврелий, не обращая внимания на его слова, снял с себя перевязь с мечом и бросил на стол. Во все стороны полетели бумаги, перья, опрокинулась чернильница, и на ковёр пролился небольшой водопадик чернил.

Христиан Сергеевич поднял вторую бровь и бросил в телефон:

– Перезвоню.

Положил трубку, откинулся на спинку кресла, домиком сцепил ладони перед собой и принялся ждать.

Аврелий достал из кармана потрёпанное удостоверение и швырнул поверх меча.

На лице Христиана Сергеевича не дрогнул ни один мускул.

Ангел протянул шефу лист бумаги. Тот не спеша поправил очки и зачитал вслух:

– Директору Небесной канцелярии… Прошу уволить меня по собственному желанию, дата, подпись… – Христиан Сергеевич взглянул на Аврелия поверх очков. – Всё? Истерика окончена?

– Подпишите, шеф.

– А чего ко мне сразу бежим? Почему субординацию не соблюдаем? Подпись непосредственного начальника где?

Ангел на миг замешкался.

– Он отказался подписывать.

– И правильно сделал. Наверное, наорал и выгнал… да нет, орать он ещё будет. Просто выгнал, и всё. Значит, Аристарх Игнатьевич не подписал, так Христиан Сергеевич подпишет. Аристарха Игнатьевича все боятся, а Христиан Сергеевич добрый, ему можно представления устраивать. Ну-ну… случилось-то что?

Аврелий протянул ему ещё одну бумагу. Бланк с печатью Ведомства смерти. Христиан Сергеевич снова поправил очки и внимательно прочёл.

– Ну и что? Не понимаю.

– Шеф, что вы из меня идиота делаете, вы всё отлично поняли. Где её хранитель?

– Откуда мне знать, чем занят каждый сотрудник канцелярии в каждый момент? Узнай сам. Но я так понимаю, что если жизнь девочки должна была оборваться, хранителя просто-напросто отозвали.

– Подпишите заявление.

– Ты чего так бесишься? Ты ведь грамотный парень, Аврелий. Не первый год в должности. Это нить жизни, и она обрывается. Всё как обычно.

– Она ещё ребёнок.

– И что? Да, бывает. Да, очень жаль. В первый раз?

Зазвонил телефон. Шеф приподнял и тут же положил трубку.

– Человек, чья жизнь оборвалась в детстве, навсегда уходит в мир-за-гранью, – стараясь контролировать голос, сказал Аврелий. – Навсегда. У неё больше не будет возможности прожить человеческую жизнь. Не будет возможности работать с нами.

– Что в этом плохого? – пожал плечами Христиан Сергеевич. – Разве не об этом мечтают все люди? Ты заявился сюда мне лекцию читать? Краткий курс жизни после смерти? Забери своё барахло, наведи порядок и проваливай выполнять задание, пожалуйста. Я таких вот, как ты, знаешь, сколько уже повидал в этом кабинете? Вот тут вот вы у меня все! Вот тут! – Шеф чиркнул ногтем по горлу.

– Тина – наш творец.

– Я в курсе. И одновременно она человек, проживающий одну жизнь за другой. У неё обрывается нить. Закончился лимит. И, между прочим, она сама попросила меня, чтобы её жизнь оборвалась именно в это время.

– Бред.

– Выбирай слова, пожалуйста. – Шеф потёр глаза под очками и продолжил немного мягче: – Аврелий, мне, действительно, очень, очень жаль Тину. Она замечательная. Но если мы каждый раз будем давать волю жалости, если мы будем поддаваться своим чувствам, всё мироустройство в итоге пойдёт прахом. Это жестоко, это законы случайности, вероятности и баланса, и я не понимаю, почему должен сейчас объяснять это тебе, как лопоухому первокурснику, который впервые открыл учебник. Ты же профессионал. С тобой что, такого никогда не было? Жизни не видел?

– То, что я видел и знаю, шеф, вам в вашем тёплом офисе и присниться не могло, и не надо об этом больше.

Христиан Сергеевич снял очки. Медленно встал из-за стола. Он словно стал выше ростом, распрямились плечи, согнутые от бумажной работы, глаза сверкнули холодным голубым пламенем, подбородок приподнялся, и обрюзгшее лицо подтянулось. На миг даже почудилось, что его окружило сияние золотых локонов.

Аврелий слегка вздрогнул и провёл рукой по лицу.

– Простите. Простите меня, Христиан Сергеевич. Я не подумал, что сказал.

– Молодняк! – В голосе шефа слышалось нескрываемое презрение. – Я каждого из вас ползающим с крылышками под столом помню. Плохо мы вас учили. Гонять вас надо было, в самое пекло кидать, куда ваши родители шли. Шли и умирали. Умирали! Мы вас жалели, родители вас жалели, свободы много давали, говорили, мол, изменился мир, не будет такого больше, поумнели люди. Хрена с два они поумнели! Ты знаешь, как у нас было? У нас был Кодекс, и только попробуй вот так прибежать – не хочу, не буду, увольняюсь. Низвергнут, «господи помилуй» сказать не успеешь! Сходи в старый корпус. Сходи, посмотри, как наказывали за неповиновение. В зал памяти сходи, погуляй. На кресты посмотри, на цепи, на крылья обломанные. На гравюры, со львами особенно. Видел он! Знает он! Щенок. Думаешь, тебя уговаривать кто-то сейчас будет? Незаменимых нет. В твоём случае точно.

Христиан Сергеевич резко провёл рукой над столом. Все канцелярские принадлежности вернулись на свои места, чернильница поднялась, чернила собрались в шар с ковра, со стола и влились обратно. Ещё одно движение рукой – и меч Аврелия вместе с удостоверением объял огонь. Миг, другой, и они исчезли. Установился идеальный порядок.

Шеф взял заявление на увольнение, смахнул с него пепел, размашисто подписал и подвинул бумагу на другой край стола.

– Гарольду отдашь. Вон отсюда.

На сцене, освещённой треснувшим прожектором, перебирал струны гитарист с длинными седыми волосами и такой же бородой. Фея в алом платье с блёстками пела в микрофон старый блюз. С потолка свисала одинокая облезлая мишура. Два ангела сидели за столиком подальше от сцены, перед ними стояли наполовину опустевшие бокалы с ромом.

– Что делать будешь теперь?

– Не знаю. Может, в хранители подамся. У них всегда ставки есть.

– Учти, там надо три года стажировку проходить. Только вот тебе оно надо, в хранителях сидеть? Приставят тебя к бабульке какой-нибудь, заебёшься её туда-сюда через дорогу переводить и следить, чтобы соль с отравой для тараканов не перепутала.

– Лео, ты понимаешь, почему я так поступил? Я не про шефа. Тут я, наверное, как придурок себя повёл. Я про Тину.

– Про Тинку? О чём речь. Конечно, понимаю. Молодец. Придурок ты, спорить не буду, но молодец. И что, это можно сделать так просто? Обмануть смерть?

– В том-то и дело, что нет. Я сам понять не могу. У нас всякое бывает, Лео. Не справляются с заданиями, отказываются, особенно молодёжь в первое время. Но тут от тебя ничего не зависит, не смог один – придёт другой, завершит дело. Я сам так не один раз молодым помогал. И тут я ухожу, а сам думаю, что толку, действительно, как трус повёл себя, сейчас другого ангела смерти пошлют, а мне выговор. И это же наша Тина, думаю, лучше бы уж я… но не смог. И сам не знаю, как меня к шефу понесло, как в тумане. Аристарх меня даже слушать не стал. А потом я решил посмотреть на её нить. И она не обрывается.

– То есть? Что это значит?

– Я от Сергеича напрямую к себе рванул вещи собирать, потом спустился к старухам, которые с клубками сидят. Визг подняли, вой… Говорю, покажите мне такую-то нить. Полчаса с ними препирался, хорошо до них ещё не донесли, что я там не работаю уже. Смотрю, нить как нить, но сегодня узел завязан.

– Бифуркации[1]?

– Похоже на то. Но я, честно, не разглядел. Бабка показала издалека и выгнала. Главное, увидел, что она дальше вьётся.

Ангелы смолкли, допивая ром. Наконец, Леонард произнёс:

– Вот ты мне скажи: это того стоило? Я понимаю всё, жалость и так далее… дети тем более… Я бы в жизни не смог на такой работе, даже думать не хочу. Но, блин, если хочешь, дай мне сейчас по шее, но всё-таки разве шеф не прав? В первый раз что ли? Сколько у нас внештатников за всё время уже поуходило. Они люди, куда тут деваться. А, Аврелий? Хоть мне-то скажи.

– Да что сейчас уже говорить? Стоило, не стоило… Работу надо искать.

– А попробуй в исполнение желаний? Там бардак жуткий. Когда туда захожу, все орут, телеграммы летают, помехи постоянные, исполняют чёрт-те как, уже заявок меньше поступать стало. Говорят, всю систему менять нужно. Не хватает там специалистов нормальных. Пафнутий вон жалуется постоянно, он там более-менее шарит, но не может же сам всё на себе тянуть, ему как раз напарник не помешает. Он незашоренный, с выдумкой. Мы с ним сегодня классную авантюру провернули, новичку помогли, шеф даже и не догадался. Наш парень, короче. Только ты подожди, пусть Сергеич остынет, зайди к нему вечерком как-нибудь, выпить чего-нибудь захвати. Поговорите, батю твоего вспомните, сколько они воротили вдвоём в своё время.

– Боюсь, вышвырнет он меня вообще отсюда в другой регион. К лепреконам каким-нибудь отправит.

– Так, прекращай это позорное самобичевание. Оно уже лет триста как из моды вышло. Натворил дел, разгребай теперь, в глазах шефа упал, так давай-ка в моих не падай. Всё, не дрейфь. Эй, там! Ещё рому!

Котоглазый бармен поглядывает из-за стойки на ангела, который сидит за уличным столом. Конечно, на зимний период веранда закрывается, но желание клиента – закон. На стене новые часы. Песочные, с чёрными кристаллами, за цепочку подвешенные на гвоздь. Профессию ангела легко определить, Ведомство смерти на каждом оставляет неизгладимую печать. Но при нём нет меча, и одет он не по форме. Рабочие берцы, простая чёрная одежда, на лице смесь тоски и злости… что-то здесь не так. Ангел смотрит в глубину парка. Декабрь – непредсказуемый месяц. Сегодня с утра внезапно припустил дождь, прибил снег, смыл с веток, развёл ненужную слякоть, а под вечер опять ударил мороз.

Приняв решение, бармен готовит кофе и приносит его посетителю.

– Спасибо, – не глядя, благодарит ангел.

– Что-нибудь ещё?

– Сигарету, пожалуйста.

Бармен собирается уточнить, но вдруг улавливает что-то знакомое. Тонким профессиональным чутьём вызывает воспоминания и складывает одну деталь с другой. Кивнув, уходит и возвращается с пачкой вишнёвых сигарилл. Ангел смотрит на неё, потом на бармена, и тот понимает, что не ошибся, удовлетворённо приписывает ещё строчку к мысленному резюме.

Снова начинается снег, падает на грязноватые перевёрнутые стулья, выцветший рекламный баннер, френч-пресс. Хочется, чтобы снег лёг один раз и уже не сходил до конца зимы. А дальше всё как-нибудь наладится. Крепкий чёрный кофе, щедро разбавленный самым лучшим ромом, согревает и разгоняет кровь. Ещё глоток, и к лёгкому опьянению прибавляется спокойная уверенность. Аврелий с наслаждением вдыхает вечерний морозный воздух, откидывается на спинку стула, со вкусом закуривает, и безупречно выбранный аромат табака наполняет новыми силами. Снег тает на его лице. Он всё ещё жив и, несмотря ни на что, в нём всё ещё жива вера.

Это того стоило? Можно гордо ответить: «Разумеется, да!» – будет звучать красиво, самоотверженно и глупо. А можно честно признать: «Я не знаю».

Не знаю, правильный ли сделал выбор, что будет дальше, к чему это приведёт. У меня не на месте душа, мне тоскливо и одиноко. Я неидеальный ангел, хреновый исполнитель, повёл себя непрофессионально. С таким характером мне сразу было нечего делать в Ведомстве смерти. Но я хотя бы попробовал. И я верю, что успел сделать хотя бы что-то, что многое было не зря. По крайней мере, мне удалось сделать самое важное – не предать себя.

Тина

Я сидела, глядя на костёр. Чуть поодаль Мишка под музыку в наушниках выделывал финты огненным мечом. Леонард ушёл спать. Где-то далеко-далеко слышалась грустная мелодия флейты. Аврелий сидел по другую сторону костра. Мы вернулись из мира людей затемно, уже стояла глубокая ночь, а я всё не могла справиться с информацией, которая на меня навалилась.

– Каков шеф-то у нас, – наконец произнесла я. – Каждое слово ловит. Я попросила дать возможность прожить последнюю жизнь так, чтобы просто побыть счастливой. И он сделал вывод, что будет логично оборвать мою жизнь в детстве.

– Действительно логично, – с серьёзным видом кивнул Аврелий. – Это лучшее, что он мог предложить на твой запрос, даже более того, уйди ты ребёнком, сразу бы отправилась в мир-за-гранью, в отдельное ведомство детских душ, минуя бюрократию. И там действительно ждёт вечное счастье. Поверь, я хорошо знаю, о чём говорю. В своё время я много работал с детьми.

– Значит, вот как это можно назвать, – сказала я. – Ты лишил меня гарантированного вечного счастья?

– Выходит, что так.

Мишка наупражнялся с мечом и, подсев к нам, принялся настраивать гитару. Похолодало. Я куталась в контрабандный плащ. Повсюду: сверху, вокруг, внизу под редкими облаками – зажглись яркие звёзды. Я сделала несколько глотков из бутылки с нектаром. Аврелий встал, обошёл костёр, сел рядом и обнял меня.

Как будто сто лишних килограммов вмиг слетели с моей души. Я вздохнула и обессиленно упала в его объятия, опустила веки и спрятала лицо на его груди. Он закрыл меня сотканным из окружающей тьмы крылом. Казалось, это всё лишь перерыв, недолгое свободное время между перерождениями. Завтра ждёт аудиенция у шефа, сдача отчёта и утверждение нового плана. А сейчас только ночь, треск поленьев в костре, гитара, друзья, любимый – и всё так правильно, так, как должно быть, но почему-то никогда не было… И нам никто не в силах вернуть бездарно упущенное время, которое мы умудрились потратить на светские разговоры и придуманные обиды. Аврелий, как будто почувствовав эти мысли, обнял меня крепче. Мишка справился с настройкой и заиграл что-то спокойное и непритязательное. Где-то далеко затихли звуки флейты.

Я подожду

Завтра.

С рассвета это слово крутилось в моей голове, как единственное, имеющее значение.

Завтра я наконец-то её увижу.

Когда мы расстались, я думал, это ненадолго. Подумаешь, одна человеческая жизнь. Но оглядываясь назад, я вижу целую вечность.

Работа. Дом. Снова работа. Монотонная и удручающе скучная. И каждое утро, прежде чем открыть глаза, я думал: «Этот день пройдёт, и я стану на день ближе к ней». Иногда возникала мысль: «А вдруг она меня забыла? Разлюбила? Вдруг не захочет больше видеть меня?»

Нет. Я помню, как она уходила тогда. Говорила, что ей хочется понять людей, узнать о них больше. И нашла возможность это сделать. Она всегда добивалась своего, моя упрямая, прекрасная… Я помню, как её глаза горели решимостью и любовью. Любовью ко мне.

Она ушла. Однако, как бы ни грызло меня одиночество всё это время, оставалось главное – надежда и ожидание. Я всегда знал, что мы рано или поздно встретимся.

«Я подожду», – твердил я снова и снова.

Я ждал много лет. Подожду и ещё один день.

Я завязал шнуровку на вороте и отправился на работу.

Света металась по квартире со списком вещей и лихорадочно вспоминала:

– Так, спальник взяла, палатку Лёха возьмёт… спички, фонарик, шапка, тушёнка… что-то забыла! По-любому что-то забыла! Точно, соль! Надо взять соль…

Она побежала на кухню и принялась насыпать соль в непромокаемый пакетик.

Почти два месяца Света ждала этот поход. Копила на работе отгулы, улаживала дела в аспирантуре, упрашивала подругу взять на пару недель кота, собирала снаряжение и тренировалась в долгой ходьбе. И вот завтра она прыгнет в автобус, потом встретится с туристической группой из соседнего города, а дальше – сорок километров по лесу. И всё ради того, чтобы осмотреть таинственные пещеры, которые манят к себе исследователей и авантюристов со всей страны.

Света едва не прыгала до потолка. Наконец-то мечта сбывается! Она утрамбовала рюкзак, привязала сверху туристический коврик и ещё раз изучила билет на автобус. Отходит ровно в десять утра. Сутки спустя, уже завтрашним вечером, она и ещё восемь путешественников будут готовиться к ночёвке у костра. Вот оно, счастье!

Она ещё раз перебрала в уме снаряжение. Вроде всё собрано. Тут зазвонил телефон.

– Таня?

– Свет! – Подруга была явно расстроена. – Мурзик чего-то от еды отказывается с утра…

– Корми только тем, что я принесла! – Света вчера купила комплект дорогого корма на две недели. – Ничего со стола не давай!

– Я ничего такого и не давала. Грустный он какой-то. Заболел, может?..

Вот этого ещё не хватало!

– С чего бы он заболел? – неуверенно произнесла Света. – Наверное, по мне скучает. Тань, ты понаблюдай за ним до утра, а завтра мне позвони.

– Ты же завтра уезжаешь.

– Так я только в десять. Ты часов в восемь звякни. Да я уверена, всё нормально, он никогда не болел.

Отключив телефон, Света задумалась: «Съездить навестить Мурзика, что ли? Нет, не хочется на ночь глядя на другой конец города на такси ехать». Звонок подруги немного выбил из колеи, но Света тут же сосредоточилась на мечтах о том, как она войдёт в великолепную залу, всю в мощных колоннах и кружевных переплетениях сталактитов и сталагмитов…

Любимая моя…

Ох, что-то я отвлёкся, совсем рассеян стал. Как подумаю, что уже завтра она снова будет моей…

И ведь не возьмёшь отгул. Должность обязывает. Впрочем, на работе хотя бы сосредоточиться можно. А от постоянного подсчёта минут, оставшихся до встречи, недолго и с ума сойти.

Солнце сегодня палило вовсю. Мокрые от пота длинные волосы лезли в глаза. Хотелось скинуть с себя эту чёртову униформу, стянуть сапоги и нырнуть на дно самого глубокого озера, чтобы переждать жару.

В теньке фанатично чистил меч новичок. Работает недавно, ещё даже посвящения не прошёл, а уже в самое пекло рвётся. Я и сам таким же был: молодым, неопытным, море по колено, горы по плечо.

– Света?

– Да, Лёш, привет. Ну как, готов?

– Готов. Только тут изменения непредвиденные… У руководителя нашего, Родиона, дочка родилась.

– Ух ты! Сейчас поздравлю!

– Ага. На месяц раньше, папа молодой в шоке. Ну и вот, он группу нашу вести не сможет, с семьёй останется.

– Вот это новости!

Света растерянно замерла посреди комнаты с телефоном у уха. Несомненно, радостная весть, но… неужели, поход сорвётся?

– Он вместо себя посылает кого-то другого. Честно говоря, лично не знаком, даже имя сразу не запомнил. Ты как, пойдёшь?

«Да что же такое? То коты болеют, то дети внезапно рождаются…»

Идти по сложному маршруту с незнакомым человеком было тревожно. Родион – проверенный, отличный организатор, опытный турист, на нём и деньги, и снаряжение, да и не один совместный поход за плечами. А новый руководитель неизвестно кто. Хотя неужели отказываться только из-за смены провожатого? В конце концов, ради чего она идёт, с людьми общаться или всё-таки пещеры осматривать?!

– П…пойду, – Света почему-то споткнулась на слове.

И вдруг холодок пробрал меж лопаток, сердце стало биться чаще, будто хотело о чём-то предупредить.

– Ну и хорошо, – бодро сказал Лёша. – Мы тоже пойдём. До завтра!

– До завтра.

Света включила свет во всей квартире, прошла на кухню и налила стакан холодной воды. Попутно написала поздравительное сообщение Родиону.

Через пару минут выругалась, добавила в воду соли и принялась полоскать рот – заныл запломбированный вчера зуб. Утром ни с того ни с сего воспалилась десна, и Света полдня пробегала по частным клиникам, пугая врачей фразой: «Сделайте что-нибудь, я послезавтра в лес уезжаю!»

Стоматологи сделали. Десну вскрыли, а на зуб поставили временную пломбу. И настоятельно рекомендовали во избежание осложнений не уезжать в лес. Света пила прописанные антибиотики, делала полоскания, но отказываться от похода из-за такой мелочи, как больные зубы, вовсе не собиралась.

И вот сейчас притупившаяся было боль запульсировала в десне так, что отдавалась в голове. Промелькнула предательская мысль: «А может, не ехать?»

И тут Света случайно задела солонку, и соль просыпалась на чистую столешницу.

Меч сделал свою работу. В глазах молодёжи – восторг и желание попробовать самим. Но сегодня ничего сложного нет, просто и безболезненно для всех.

Никогда не знаешь, куда занесёт тебя на следующий день. Хотя завтра я точно окажусь в нужное время в нужном месте.

Я сам сделаю это. Я хочу, чтобы мои любящие глаза были первым, что она увидит после…

Следовало уже ложиться спать, но Света всё ходила вокруг рюкзака и бесцельно то подтягивала, то снова ослабляла ремни. Мысли беспорядочно крутились вокруг разных вещей. Как там её кот? А что будет, если посреди леса десна снова воспалится? Тогда придётся туристку срочно эвакуировать, отрывать от похода несколько человек в сопровождение. Поступая так, она подставляет всю группу.

Чтобы успокоиться, Света решила заварить свой любимый каркаде. Когда наливала воду, внезапно из-за правого плеча раздался странный звук, словно чем-то острым провели по стеклу. Она вздрогнула и резко обернулась.

– Чёрт, чёрт, чёрт!

Она случайно смахнула со стола чашку и едва успела отскочить от расплескавшегося кипятка. Разумеется, за спиной никого не оказалось, зато под ногами красовались живописные белые осколки в красной луже.

Света опустилась на колени и принялась собирать стекло. Чашку было жалко – памятный подарок от бабушки. Она неловко подняла очередной осколок, и на указательном пальце выступила кровь.

«Да что же это такое?!»

Руки Светы задрожали, и она бросила осколки обратно в лужу.

Через десять минут с промытым, обработанным йодом и перевязанным пальцем Света сидела на полу, уперев подбородок в колени. Она думала, призвав на помощь весь здравый смысл и бессознательно держась за больной зуб.

Такое впечатление, что весь мир сговорился, чтобы только не пустить её в поездку. Но она столько мечтала об этом походе! Если не поедет сейчас, неизвестно, когда вновь представится возможность. Кроме того, она обещала ребятам. На неё рассчитывают вес снаряжения, у неё с собой нужные всем вещи, аптечка.

«А может, – осенила вдруг идея, – все эти проволочки только проверяют меня?»

Света попробовала взглянуть со стороны и рассмеялась.

«Ну не дура ли! С каких это пор стала верить в приметы?! Только посмотрите, из-за разбитой чашки готова отказаться от давней мечты!»

– Еду! – громко объявила она, глядя в потолок. – И пусть кто-нибудь попробует меня остановить!

На кухне поблёскивали белые осколки в луже красного чая.

Разделавшись с работой, я позволил себе немного отдохнуть.

Летел над землёй, нырял в облака и выныривал, мокрый насквозь. Ветер тут же сушил мои чёрные одежды. Волосы сбились в колтун. О, как она любила запускать пальцы в мои длинные волосы, гладить их и распутывать!

Я приземлился на берегу спокойного озера, и только тут заметил, что все руки у меня в засохшей грязи и крови. Пришлось оттирать их травой и песком, мыть в ледяной воде. Споласкивая ладони, поймал себя на том, что с тревогой вглядываюсь в озёрную гладь.

Узнает ли она меня? Вдруг я слишком изменился за это время?

Хотя чему тут меняться? Та же белая кожа, те же глаза со светлыми зрачками, внутри которых носятся искры. Чёрные волосы с проседью, чёрная униформа, чёрная грязь под ногтями…

Ну вот, руки вымыты, можно взяться и за оружие.

Люблю свой меч. Почти как её люблю. Двуручный, со сверкающим клинком, чёрной рукоятью и удобной гардой. Ножны простые, особая пропитка надёжно защищает от ржавчины. Тронул пальцем лезвие. Заточка тоньше волоса – ни один уважающий себя ангел смерти не станет наносить больше одного удара.

Сегодня мы славно потрудились. Все души одна к одной, точно по графику.

Света легла в постель далеко за полночь, хотя собиралась хорошенько выспаться перед дорогой. Зуб болел, палец жгло, сердце колотилось, дурацкие мысли то и дело всплывали в голове. В итоге она впервые за много лет выпила успокоительного и изо всех сил старалась уснуть.

На неё навалилась странная полудрёма: ближе ко сну, нежели к яви. И вдруг она услышала протяжный скрип открывающейся двери.

Света вскочила и резко откинула одеяло. В доме никого, кроме неё, не было.

Послышались шаги. В комнату вошёл юноша в потёртых джинсах и белой рубашке. Он был босиком. Рыжие вихры торчали во все стороны, смешно вздёрнутый нос окружали густые веснушки. Высокую фигуру окутывало лёгкое светлое сияние.

«Всё-таки сон», – с неожиданным облегчением подумала Света.

Юноша приблизился и сел рядом с ней на кровать. Покосившись на сползшую ночную рубашку, Света быстро прижала одеяло к груди.

– Светочка, – укоризненно произнёс странный гость, – ну что же ты так? Я ведь из кожи вон лезу, все дела забросил, меня с работы выгонят скоро.

– Кто ты? Я тебя не знаю.

Ярко-зелёные глаза юноши стали печальными.

– Жаль слышать. Я тебя ползающей под столом помню, а ты меня и знать не желаешь.

– Что тебе нужно?

– Послушай меня, Светочка. – Юноша взял её руку в свои. Ладони у него оказались тёплыми и шершавыми. Глаза светились изумрудной добротой. – Я ведь только добра желаю. Прислушайся и пойми меня. Больше сказать не могу. Спи, солнышко моё.

Юноша склонился и дотронулся тёплыми губами до лба Светы. Её мгновенно охватила дремота и абсолютное спокойствие.

– Побудь со мной… – пробормотала она, проваливаясь в мягкую подушку. – Не уходи…

– Побуду. Всю жизнь буду. Ты только слушай меня…

Облик юноши расплывался перед глазами, но в полудрёме Свете почудилось, что за его плечами развернулись два белых крыла, удивительно гармонирующие с рыжими волосами.

Звенел будильник.

Света, не разлепляя век, нащупала телефон и вырубила звук.

«Надо вставать. В десять автобус. Надо вставать. Надо… Почему так плохо? Голова трещит, во рту коты дерутся…»

Света вскочила с постели и рванула в уборную, зажимая рот. Освободив желудок и кое-как умывшись, посмотрела на часы.

Половина девятого!

Чтобы успеть на автовокзал, нужно уже сейчас собираться бегом. Позавтракать она не успеет. Да и при одной мысли о еде живот снова скручивало.

Что она такого съела? И как в таком состоянии тащить на себе рюкзак в двадцать пять килограммов?!

Ничего. Сейчас в автобусе отдохнёт, и всё будет в порядке. Наверное, переволновалась из-за похода.

Борясь со слабостью, Света быстро одевалась. Потом горстью выпила несколько таблеток, позвонила в службу такси и приволокла рюкзак в прихожую.

Обуваясь, она слишком сильно дёрнула шнурок на кедах, и в руке остался обрывок. Света быстро метнулась в комнату и отыскала иголку с ниткой.

Зазвонил телефон.

– Да, мама! – Света прижала трубку плечом, наспех сшивая шнурок.

– Как дела доченька, собралась? Ничего не забыла?

– Да не забыла я ничего, мам! – с раздражением ответила девушка. Нитка путалась в руках.

– Как настрой?

– А, чёрт! – Она уколола палец.

– Света?

– Мам, нормально всё! Давай перезвоню!

– Что-то голос у тебя расстроенный. Всё в порядке?

– Да нормально, сказала же! – чуть ли не рявкнула Света в трубку. – В автобус сяду, позвоню. Всё, пока!

Она сбросила вызов, и тут же пришлось отвечать на звонок из службы такси. Машина стояла у подъезда.

Такси едва-едва пробиралось по утренним пробкам. Погода испортилась, дул сильный ветер, на город надвигались тучи. Света нервничала и ёрзала на заднем сиденье. За грубость с мамой было стыдно, то и дело снова накатывала тошнота. Она не могла сосредоточиться ни на одной мысли.

Без пяти десять машина остановилась у автовокзала. Света расплатилась с таксистом, схватила рюкзак и бегом кинулась на посадку.

Ярко-красный высокий автобус с грязным лобовым стеклом стоял у платформы. Водитель курил, пожилая женщина проверяла билеты. Пассажиры садились в салон, в багажном отделении грудой лежали вещи.

«Успела!»

Переведя дух, Света подошла к автобусу, и тут снова заверещал телефон. Звонила Таня. Наверняка по поводу кота.

Света вздохнула.

«Честное слово, хоть трубку не бери!»

– Слушаю.

– Света… привет.

– Привет. Ну как там Мурзик?

– Что? А, да хорошо всё. Играет. Я не по этому поводу… Свет, тут такое дело. Олег Степанович умер.

Ярко-красный междугородний автобус скрылся за поворотом. Накрапывал мелкий дождь. У края опустевшей платформы на рюкзаке сидела девушка в зелёных кедах и говорила по телефону.

– Лёша? Привет. Я не пойду в поход. Извини меня, и ребятам передай. Да, случилось. Мой научный руководитель умер. Я с ним много лет проработала, столько мест объездила… Я не могу вот так уехать, не попрощавшись…

Этого не может быть.

Нет!

Я метался под дождём от одного к другому, переворачивал, заглядывал в лица. Коллеги заканчивали работу, кто-то уже ушёл с душами, а я стоял с опущенным мечом и озирался.

Не могло быть ошибки! Она должна быть здесь, среди этих людей, в этом автобусе. Я же тщательно просмотрел все реальности.

Но её не было. Не было!

Дождь промочил одежду насквозь, заливал лицо, мыл торчащие в небо колёса. Вокруг уже собирался народ, останавливались машины, светили фарами сквозь стену ливня, завывала приближающаяся сирена.

Наша работа окончена, пора уходить.

Нет! Я бездумно бросился в нутро искорёженного автобуса. Не она. Снова не она. Её здесь нет, и не было с самого начала.

Что же произошло? Как так вышло? Это не могло случиться без постороннего вмешательства…

И тут меня озарило. Ах да, конечно!

Даже люди почувствовали мою ярость, хоть и не могли меня видеть. Вздрогнули, беспокойно переглянулись между собой.

На коленях у Светы развалился рыжий кот. Сама она невидяще уставилась на экран телевизора, сжимая в потной ладони помятый билет.

Страшная авария на трассе. Столкнулись два автобуса. Шестнадцать человек погибли на месте. Десять госпитализированы. Подробности трагедии расследуются.

– Ой, – едва слышно выдохнула Таня, – какой ужас…

Света перевела взгляд на фотографию на столе. Команда исследователей на вершине горы. В центре – руководитель, Олег Степанович, высококлассный специалист и просто замечательный человек. Невысокий, улыбающийся, в очках и с неизменной гитарой, исписанной сотней автографов из мест, которые он посетил. Отказало сердце. Пожилой учёный долго болел, но до последнего не бросал дело своей жизни.

Мама протянула Свете стакан подогретого апельсинового сока с корицей.

– Я всегда говорила, доченька, у тебя ангел-хранитель сильный.

– Доволен?

– Да.

Серьёзный голос и взгляд не вяжутся с клоунской внешностью.

– Начальство хоть похвалило?

– А как же.

Он болтает в воздухе босыми ногами, и веснушки золотятся на солнце. А ещё эти крылья – сверкают, как начищенная прабабушкина ваза.

– И всё же здесь не обошлось без нас. – Я позволил себе усмешку. – Если бы не эта смерть, её жизнь оборвалась бы, как и задумано. Все твои усилия не имели смысла.

Боль отпустила, и на смену ей вновь пришло ожидание. Мне больше не хотелось крушить всё вокруг, и рука моя спокойно лежала на рукояти меча, без порывов сжать её в бессильной злобе.

Он тоже чуть улыбнулся, и мы оба глянули вниз.

Среди клубящихся облаков по тропе бодро шагал молодой учёный в кепке набекрень. Его лицо светилось задором и энтузиазмом, плечи оттягивал рюкзак, а на ногах были высокие болотные сапоги. В одной руке он держал компас, в другой – карту. Тропа уходила в закат, и заходящее солнце окрашивало облака в алые, оранжевые, фиолетовые тона.

– Это случайность. Просто его время настало, а её – ещё нет. Но скажите, пожалуйста, – на меня уставились зелёные глаза, – зачем вы так хотели её забрать?

Я почувствовал, что скулы сводит судорогой и отвернулся, чтобы он не заметил.

Молодой учёный уходил в закат. Его ждали новые открытия. Начиналась новая жизнь. А я старался смириться со своей прежней.

– Зачем? – переспросил я, чувствуя, как от солнца слезятся глаза. – Ты не поверишь, если я скажу сейчас. Я лучше отвечу потом, когда придёт время. Знаю, это очень долго. Но я прождал столько лет. И подожду ещё, сколько потребуется. Я подожду.

Ритуальное агентство

– Забери меня, забери…

Есть такое странное ночное время – давно не вечер, далеко от утра. Тьма, безвременье. Стрелки часов замирают на отметке между часом и двумя и не желают двигаться. А потом закрываешь глаза, открываешь, и рассвет.

– Забери меня отсюда, пожалуйста…

В такой час просыпаешься, как от удара, с бешено колотящимся сердцем. Или, напротив, едва дышишь, руки холодеют. Кажется, вот-вот вспомнишь нечто неуловимое, странное, невозможное… желанное. Что-то из прошлой жизни, да и жизни ли?

Она состоявшаяся женщина, руководитель преуспевающего бизнеса. У неё собственное ритуальное агентство. Забота о клиентах здесь не пустые слова, а реальное дело. Высочайшая квалификация сотрудников, штатные психологи, доступные цены. Офис всегда в идеальном порядке. Никаких привычных излишеств, искусственных венков, траурных лент и безвкусных ангелов. Лаконичный интерьер – работа лучших дизайнеров, тщательно подобранные фотографии, светлые окна, самый качественный чай и кофе. Сама хозяйка, Светлана Леонидовна, – безупречная бизнес-леди. Платиновые, прекрасно уложенные волосы, строгий деловой костюм, сдержанный макияж, маникюр. Дорогие духи, дорогие часы.

Много лет назад, по лихому студенчеству, во время увлечения туризмом она чудом избежала страшной аварии на междугородней трассе. После этого поняла, чему хочет посвятить жизнь.

Ритуальное агентство даёт неожиданный эффект – когда убитый горем человек приходит сюда, он чувствует надежду. Светлана Леонидовна старается лично уделить каждому максимум времени и сил. За своими сотрудниками она строго следит, все проходят специальное обучение, у них разные степени допуска к клиентам. Она знает, как найти подход, как утешить или, наоборот, дать пространство для горя, где улыбнуться, где коснуться руки. Когда говоришь с ней, невольно проникаешься верой. Верой, что всё будет хорошо, однажды – точно. Здесь нет ощущения, что с тебя стремятся стрясти побольше денег. Здесь тебе искренне желают помочь, спокойно, профессионально и ненавязчиво, подобрать и предложить наилучший вариант. Особенно любят Светлану Леонидовну старушки, которые приходят заключить договор и остаются попить чаю с конфетами, посудачить о жадных родственниках, которые ещё не подозревают, что хрен им, а не наследство.

– Смерть – это часть жизни, – говорит Светлана Леонидовна на тренинге молодым сотрудникам. – Венец жизни. Мы с вами стоим на самой границе. Наша задача – достойно препроводить умершего и дать его родным надежду. Вне зависимости от их социального положения, вероисповедания и других факторов, которые имеют значение в этом мире. Перед смертью все равны. Вы не просто ритуальные агенты, вы – проводники. Вы должны действовать гибко, чётко, уметь быстро проанализировать любую отдельно взятую ситуацию. Индивидуальный подход к клиенту, внимание, участие. Наша репутация безупречна, и каждый из нас обязан её поддерживать.

Она не замужем, без детей, хоть не счесть поступающих предложений, начиная от ухажёров студенческих времён, заканчивая свежими вдовцами. Но вся её жизнь – это работа. Вечерами она ходит в театры, в филармонию, ужинает в дорогих ресторанах. Специально для таких случаев купила себе обручальное кольцо, чтобы хоть немного отвадить поклонников.

Раз в две недели она посещает психотерапевта. С такой работой без этого никуда. Но не только работа беспокоит Светлану. Иногда кажется, что она сходит с ума, что у неё раздвоение личности, что она вспоминает то, чего никак не могло быть. Страхи, панические атаки посреди ночи. Ей не с кем поделиться, близких друзей нет, а те, кто были, не выдержали испытание успехом. Родители умерли. Съездить в отпуск и завести лёгкий роман – помогает, но так ненадолго, что она перестала это практиковать. Таблетки и разговорная терапия. Становится легче, но тоже ненадолго.

Ты помнишь, ты помнишь, ты помнишь…

В темноте зелёным светятся стрелки часов.

И помню я только поле боя, и я над полем, лечу над полем. И море, море… но море крови, и крик отчаяния, а не чаек… И боль, и словно я слышу снова. Ты скажешь слово, одно лишь слово… И я лечу, и грохочет небо, и меч разит, поднимая ветер, и пепел, всё засыпает пепел.

И всем – покоя, и всем – забвенья.

В глазах твоих – вихри безвременья.

«Я схожу с ума, – думала Светлана. – Почему же никак не кончается эта ночь? Почему эта квартира такая огромная, такая чистая, такая пустая? Почему мне так одиноко?»

Год назад Светлана Леонидовна написала завещание. Может показаться, что рано, в тридцать пять-то лет. Но она понимала, если вдруг с ней что-то случится, нельзя допустить, чтобы бизнес пошёл под откос. У неё отличная команда, и есть кому доверить продолжение дела.

Руки дрожали, ладони вспотели, ей стало трудно дышать. Накатывало знакомое состояние.

«Посмотреть на пять предметов, вспомнить пять вкусов, прислушаться к пяти звукам, дотронуться до пяти текстур… Кто только это придумал? Никогда ведь не помогает. Надо переждать. Это обязательно закончится, это пройдёт, ничего опасного».

Она выпила воды. Включила телевизор.

«Какая страшная эта полночь, а помнишь, а помнишь… а ты меня помнишь?..»

Она распахнула окно. Свежий летний воздух ворвался в чистую пустую квартиру. Мысли о самоубийстве иногда посещали Светлану, но она, будучи умной женщиной, отслеживала их на этапе зарождения и работала в такие моменты с психотерапевтом ещё тщательнее. Она отчего-то знала, что самоубийство – это табу. Нельзя. Ни за что.

– Забери меня, забери, прошу тебя!

К кому обращены эти слова? Она не знала. Они рождались сами по себе, рвались из глубины души, из-под человеческого облика, куда-то за ту границу, на которой она стояла всю жизнь.

Завтра рабочий день. А времени уже два часа. Светлана надела лучший костюм, уложила волосы, нанесла макияж. Конечно же, дорогие духи и неизменные часы. Это помогло успокоиться. Впрочем, она владела искусством в любой ситуации приводить себя в порядок за считанные минуты. Когда она надевала серьги, даже руки уже не дрожали.

Она закрыла за собой дверь, прошла до парковки и села в машину. Открыла все окна, тронулась с места. Было двадцать минут третьего. Музыка на полную мощность, ветер бьёт в лицо, развевает волосы. Она выехала из города на трассу. Чёрное небо, фонари – мазками кисти по обочинам.

Сто километров в час, сто десять… сто двадцать…

В такое время на трассе никого не было, только она, ветер и свобода.

«И что это вздумалось, взбрело же в голову паниковать, звать кого-то. Засиделась дома в одиночестве, в пустоте. Дом – работа, работа – дом… Правда, что ли, в отпуск снова съездить, сто лет ведь не была… как когда-то, коктейль на побережье, пальмы, и вон тот парень темнокожий так улыбается прикольно, а целуется он ещё лучше… А ещё раньше, помнишь, Светка, как рюкзак за плечи – и вперёд, по лесу, по бездорожью, покорять высоты…»

До той аварии, в которую она чудом не попала, потом как отрезало, не могла себя заставить взять в руки хоть что-то из снаряжения. Где же это всё, куда что подевалось, где та бойкая девчонка, кокетливая девушка, решительная женщина? Как получилось, что она осталась одна в пустой квартире, раздала всю себя без остатка, а себе ничего не оставила. Всё работе, людям, которым так хочется помочь, так хочется показать, что даже в смерти есть надежда.

Сто сорок…

Светофор перед железнодорожным переездом не работал. Поезд не сбавил скорости, и машина тоже.

Лана открыла глаза. Разбитая, размётанная по дороге машина превратилась в груду никчёмных запчастей, в придорожной канаве белело тело женщины. Поезд замедлял ход.

Аристарх поддерживал её на руках, с тревогой всматривался в лицо своими глазами-вихрями. Сделавший работу меч лежал на асфальте. Она приподнялась. Неловко, но уже уверенно расправила чёрные, блестящие, словно атласные крылья.

И засмеялась.

Аристарх прижал её к груди и тоже сдержанно, с облегчением улыбнулся. Ветер трепал его длинные, с седыми прядями волосы, путался в крыльях. Директор Ведомства смерти коснулся её лица и поцеловал в губы. Здесь не было больше никого, никаких молодых ангелов, которым только дай повод для сплетен и шуток.

– Нам пора домой, – сказал Аристарх Игнатьевич. – Мне так тебя не хватало…

Лана сняла с запястья часы. Стрелки навсегда замерли на отметке два тридцать семь.

Светлану Леонидовну кремировали через три дня. На похоронах лил дождь, но это не остановило людей, которые пришли попрощаться. Многие были обязаны ей тем светом, который она подарила там, где все привыкли видеть только тьму и безнадёжность. Люди плакали, не таясь, и поговаривали, что без неё агентство уже не будет тем, что раньше. Но это покажет время.

В любом случае один из показателей хорошего бизнеса – когда его хозяин пользуется собственными услугами.

«Ритуальное агентство “Лана”. Мы – это забота».

Насвистывая старомодный романс, котоглазый бармен вешает на гвоздь за браслет дорогие эксклюзивные часы с остановившимися стрелками. Отступает на шаг, прищурившись, оценивает, не нарушена ли композиция и всё ли на своих местах. Близится летний вечер, тёплый и душистый. Бармен оборачивается к посетительнице. Она сидит на барном стуле, элегантно перекрестив красивые ноги в запылённых форменных сапогах. Её профиль – профиль греческой богини, точёный и светлый, волосы идеально уложены, чёрное платье облегает фигуру, чёрные крылья плащом устало ниспадают до пола. На спинке стула висит рабочая сумка. Так же оценивающе, как только что смотрел на стену с часами, бармен смотрит на неё несколько секунд и, приняв решение, направляется за стойку.

Он подаёт стакан воды и эспрессо на три глотка. Первый – обжигающая боль, второй – как горечь утраты, а на третьем ты привыкаешь к вкусу, находишь в нём новые оттенки и полутона, и зарождается уверенность, что впереди обязательно будет что-то ещё.

Лана выпивает кофе, а потом долго тянет чистую воду, в распахнутые двери наблюдая за появлением первых звёзд и таянием над парковыми деревьями полосы заката.

Ангелам смерти тоже иногда нужен отдых.

Часть III

Мечта

Магия жизни

Часто хорошие истории начинаются с конца.

Взгляните.

Молодой человек стоит на берегу моря в закатанных по колено джинсах. Это не спасает, ведь пена прибоя омывает его ноги, погружает в песок, и джинсы уже тоже намокли. На нём порванная джинсовая куртка и простая белая рубашка, на вороте которой висят небрежно зацепленные дужкой жёлтые солнцезащитные очки. В них сейчас нет нужды – небо скрывают тучи, низко носятся и кричат бакланы, и волны становятся всё выше.

У парня светлые волосы длиной чуть ниже плеч, спутанные ветром, склеенные солью. Не сказать, чтобы он был особенно привлекателен внешне: обыкновенное лицо, выгоревшие брови, чуть вздёрнутый нос и широкие скулы. Однако от его облика и манеры держаться исходит странное нечеловеческое обаяние. Он так и притягивает к себе взгляды редких местных жителей, проходящих мимо, и ещё более редких в это время года туристов.

Хотя, возможно, это потому что мало кому взбредёт в голову разгуливать босиком по берегу северного предштормового моря в марте месяце.

В одной руке он держит монетку и, не глядя, играет с нею, перекатывает меж пальцами. Но всё не решается подкинуть. Его руки покрыты ожогами, уже немного зажившими, но ярко выделяющимися пятнами на светлой коже. Он смотрит на горизонт.

По разбитым ступеням с набережной на песок спускается человек в высоких сапогах и непромокаемом плаще-штормовке. Лицо его закрывает капюшон, в руке он несёт удочки. Остановившись в нескольких шагах от парня, он принимается разматывать леску, напевая под нос и покачивая головой, когда попадается запутанный узел.

Парень – его зовут Леонард – невольно отвлекается на рыбака. Без особого интереса, скорее, чтобы оттянуть время перед принятием важного решения. Вот рыбак закидывает удочку. Море волнуется всё сильнее, и Леонарду становится любопытно, поймается ли что-то в такую погоду.

После двух неудачных попыток рыбак закидывает удочку в третий раз, устанавливает её на оставленной предшественниками рогатине и поворачивает скрытое капюшоном лицо к Леонарду.

– Будет шторм, – замечает он, как делают обычно, чтобы завязать убивающий время разговор.

Леонард кивает, продолжая машинально играть монеткой.

– Разве клюёт в такую погоду? – интересуется он, не переставая думать о своём.

– Всякое может быть. – Рыбак застёгивает верхние пуговицы штормовки, и над воротником сверкают белые зубы. – А разве подходящее сейчас время для прогулки?

Леонард лишь усмехается и не отвечает.

– Да, – продолжает рыбак. – Порой приходишь в самое неподходящее время в самое неподходящее место, и вдруг именно здесь, куда никто в здравом уме не заглянет, ловишь то, что тебе нужно.

– По-моему, быть в здравом уме иногда лишнее.

Небо наливается тучами, море рокочет, вздыхает, ворочается. Двое затерянных в этом пространстве стоят на берегу и ждут грозы.

В его глазах темнело предштормовое море. У других же ангелов – космос, недостижимый и равнодушный. Их готовили к молчаливому вершению судеб, а он стремился помогать, менять жизни к лучшему, искать новые пути. Их удел – развевающиеся светлые одежды, а он помнил, как в детстве стащил у кого-то из старших эти балахоны, чтобы сделать из них верёвочную лестницу для побега в мир людей. Они умели творить чудеса. Он тоже. Чего там уметь-то? Раз плюнуть. Но его тянуло к древнему запретному знанию, о котором здесь не принято говорить вслух.

– Лео, не страдай ерундой, в самом деле, – мимоходом бросали приятели. – Ты же ангел, зачем тебе оно сдалось?!

– Леонард, – вздыхали учителя, – право слово, такой потенциал гробишь, жалко смотреть. Ты же ангел!

Леонард был головной болью всех учителей, заводилой любого бардака. Сгоревшие ли шторы, пьянка с чертями, ловля пролетающего между мирами дракона – можно не сомневаться, Леонард приложил к этому руку. Единственное, за что возносили хвалы старшие ангелы, – что Аврелий, его лучший друг детства, ушёл на профессиональную подготовку в Ведомство смерти, но и одного Лео хватало с лихвой. У ангела были классические белые крылья, он носил светлые волосы немного ниже плеч и, как вызов, стальной крест на цепи. Он был талантлив, всё ему давалось легко, но на стажировках Лео далеко не блистал результатами, ведь все эти занятия не вызывали у него интереса. Он спокойно отчитался за стажировку в отделах хранителей и вестников, натворил дел в отделе инновационных разработок и превосходно выспался в отделе вершителей, чья работа заключалась в размеренном ожидании конца света и полировке труб. В отдел изучения нитей реальности его не пустили из страха не распутать потом эти нити.

Лео мечтал работать напрямую с людьми, привносить лучшее в мир, вести к счастью. Под это с натяжкой подходила разве что работа хранителей, но Леонарду и там оказалось скучно. Он понимал, что способен на большее.

Наступил день собеседования, когда ангелов, в зависимости от навыков и талантов, распределяли по отделам.

Леонард дожидался своей очереди чуть в стороне от остальных, заметно волнующихся молодых ангелов. В отличие от них он не держал в руках ни внушительной папки с наградами и грамотами за успехи в учёбе, ни рекомендаций от преподавателей и начальников отделов. Со скучающим видом смотрел в окно, из которого уже пахло весной. Вот в очередной раз распахнулись массивные двери с бронзовой окантовкой, из них почти выбежал раскрасневшийся, до ушей улыбающийся ангел, сообщил товарищам: «В хранители!» – и получил свою порцию дружеских тумаков и поздравлений.

Леонард машинально кивнул счастливому новому сотруднику и шагнул в кабинет.

Высокие белые стены были украшены гобеленами, а потолок лепниной, свет лился сквозь витражные окна. Меж декоративными колоннами стояли золочёные кресла, а к накрытому бархатной скатертью столу вела ковровая дорожка. В состав комиссии входили пять старших ангелов. Во главе стола восседал Христиан Сергеевич в элегантном строгом костюме – недавно назначенный директором Небесной канцелярии статный ангел, в золотой косе которого уже виднелись седые волосы. Места рядом занимали два сотрудника отдела кадров, выглядевшие совсем старыми. Очевидно, их не слишком-то интересовало происходящее, и они, не таясь, разгадывали кроссворды. А вот на ещё двоих присутствующих стоило обратить внимание. Начальник отдела кадров, Болеслав Казимирович, в смокинге с золотым шитьём, кружевными манжетами и фантазийной манишкой. Седые волосы он аккуратно завил, на нос нацепил пенсне. Лицо было сухим, глаза сохранили ясность и строгость. Пятым был заведующий сектором работы с людьми Селениум – помоложе, с вечным выражением лёгкой брезгливости на лице, в щегольской одежде, с безупречно ухоженными руками и слегка подведёнными веками.

Леонард приблизился к столу, держа руки в карманах и глядя на комиссию без особого уважения. Христиан Сергеевич откашлялся и заговорил, озвучивая ангелу стандартные рекомендации. Он заметно волновался, ведь Леонард был одним из его воспитанников, одним из участников проекта «Ближе к людям», который так неоднозначно встретили коллеги Христиана Сергеевича.

Леонард ждал вопросов – таких же стандартных, как рекомендации. Наверняка всё уже решено, и сейчас идут обыкновенные бюрократические проволочки.

– Ну что же, – сказал, поправляя пенсне, Болеслав Казимирович. – Я вижу, что ваши навыки обширны, но тем не менее ни в одном направлении вы не достигли значимых успехов. Стажировки пройдены средне. Рекомендации весьма посредственные. Позвольте поинтересоваться, в каком подразделении вы себя видите?

Христиан Сергеевич устало помассировал висок. Накануне собеседования он попробовал поговорить с Леонардом, убеждая его идти в любой из отделов, а там уже осмотреться и понемногу подыскивать себе работу, которая устроит больше. Но это оказалось бесполезно.

– Ни в каком, – напрямую ответил Лео, и Христиан Сергеевич еле заметно вздохнул. – Я хочу разрабатывать новое направление.

– В таком случае, – растягивая слова, произнёс Селениум, – я не понимаю, зачем мы тратим на вас своё время.

Леонард едва удержался, чтобы не сообщить, куда тот может пойти, чтобы потратить своё время с большей пользой. Но посмотрел на Христиана Сергеевича и промолчал. Недавно назначенному директору и так приходилось непросто, и, как ученик, Леонард не желал лишний раз портить ему репутацию.

– Постойте, – вмешался Христиан Сергеевич. – Я бы хотел, чтобы Леонард продемонстрировал свои профессиональные навыки. Уверен, на основании этого мы сможем совместно подобрать подходящий отдел.

– Хорошо, – согласился Болеслав Казимирович. – Но вначале хотелось бы услышать, какое направление вы желаете разрабатывать. Возможно, нас это заинтересует и…

– Я хочу заниматься магией, – перебил Лео.

Два разгадывающих кроссворды кадровика синхронно вскинули головы. На лице Селениума, и без того не отличающемся приветливостью, проступило выражение, будто он съел гнилой лимон. Болеслав Казимирович поджал губы и покивал, уже что-то решив про себя. Христиан Сергеевич обречённо уставился на Леонарда, который старательно избегал зрительного контакта.

Лео начал что-то говорить, на ходу придумывая аргументы, но Болеслав прервал его резким движением ладони.

– Нет, нет и нет! – хорошо поставленным голосом гаркнул он. – Хватит, Леонард. Мы дали вам последнюю возможность, мы надеялись, что вы одумаетесь! Вы проявляете откровенное неуважение к комиссии, не цените вложенные в вас усилия, позорите честь ангела, в конце концов. Довольно. У нас достаточно хороших ангелов, которые готовы служить на благо организации, а если вы считаете себя незаменимым, то глубоко ошибаетесь.

Селениум кивал на каждое слово. Болеслав Казимирович поднял руку с печатью «Не допускается» над личным делом Лео, но его остановил Христиан Сергеевич.

– Стойте! Я как директор требую дать ангелу шанс. Леонард, прошу вас продемонстрировать ваши профессиональные навыки. Я должен лично убедиться, подходит ли сотрудник на должность. – Христиан Сергеевич сверкнул голубыми глазами, словно стараясь внушить Леонарду какую-то мысль.

Лео пожал плечами. Вытянул вперёд руку. Миг – и на ладони вспыхнул огонёк. Ещё миг – и он разгорелся в яркое пламя, которое переливалось оттенками от алого к фиолетовому. Только вот Лео ещё не умел справляться с такими материями, его некому было учить, и огонь ожидаемо вышел из-под контроля, загорелась бархатная скатерть. Селениум с воплем вскочил, стряхивая с себя горящие обрывки, а Христиан Сергеевич ринулся за огнетушителем, стоявшим в углу кабинета. Леонард уже не видел этого, он развернулся и ушёл, и хлопок двери слился со стуком опущенной на личное дело печати.

Дальше выбор был невелик. После такого ангел не мог рассчитывать даже на рядовую должность в административно-хозяйственной части. Терять было нечего. Оставалось только зайти к директору, чтобы сдать удостоверение.

В кабинете никого не оказалось. Мгновение подумав, Леонард без проблем нашарил замаскированный в стене сейф. Сделал несколько жестов пальцами: один, другой, третий… сейф открылся, и Лео нажал кнопку в его глубине. Стена разделилась на две половинки, которые разъехались в разные стороны. В два шага Лео оказался в зале управления судьбами. В центре стоял пульт с множеством кнопок и рычагов. Над ним располагался огромный экран.

Все миры, времена, пространства развернулись сейчас перед ангелом. Эх, ему бы чуть больше времени, вот бы он оторвался! Но было некогда распыляться. Почти не задумываясь, он выбрал время, в которое хотел попасть, ввел своё имя. Далеко в коридоре послышались шаги и голоса. Леонард быстро сохранил данные, погасил экран и выбежал из зала. Не тратя больше время, он закрыл стену и сейф двумя пассами, которые уже давно выучил по контрабандному самоучителю.

Двери открылись. Вошли Христиан Сергеевич и Болеслав Казимирович.

– Очень жаль. Очень, очень жаль, – произнёс начальник отдела кадров, заметив Леонарда. Вот только в его тоне слышался оттенок злорадства, и не верилось, что ему действительно жаль. – Не оправдали вы наше доверие. Не оправдали вложенных в вас сил и средств. Нет, Христиан Сергеевич, всё уже сказано, хоть вы и директор, нашей системе и вы обязаны подчиняться. Приказ уже подписан.

Христиан Сергеевич, который порывался протестовать, но не мог вставить ни слова, наконец заметил с холодной яростью:

– Быстро же вы.

– А зачем тянуть? Будьте добры, ваше удостоверение.

Леонард вытащил из кармана удостоверение и, не церемонясь, швырнул его в лицо начальнику отдела кадров. Тот поджал губы.

– Как низко с вашей стороны. Вы совершенно не умеете достойно держаться. Я всё больше убеждаюсь, что мы поступаем правильно. Прощайте, Леонард, с этой минуты вы изгнаны из Небесной канцелярии. Селениум ждёт вас у Врат.

Не замечая ничего вокруг, он шагал по обшарпанному коридору, в котором полным ходом шёл ремонт. Офисное здание приводили в порядок, занимались реорганизацией.

– Леонард! Постой.

– Что вам нужно? – со злостью рявкнул ангел, не оборачиваясь. – Вам мало?

Христиан Сергеевич догнал его и зашагал рядом.

– Держи. Это всё, что я могу для тебя сделать.

Он быстро протянул ангелу свёрток – квадратную коробку, обёрнутую в крафтовую бумагу.

– Эх вы, Христиан Сергеевич. Коррупцию разводите? – с презрением проговорил Леонард и оттолкнул свёрток.

– Не ёрничай и не дури. Я знаю, что делаю.

Они остановились возле прозрачной лифтовой шахты. Лео нажал кнопку вызова.

– Ничего мне от вас не надо. Перебьюсь. Подавитесь своей верой! Идите к чёрту, сам справлюсь.

Христиан Сергеевич быстро огляделся по сторонам и хорошенько встряхнул Леонарда за шиворот.

– Щенок! Сейчас не время распускать перья! – прошипел он, пока молодой ангел оторопело хватал воздух ртом. – Ты в мире людей сдохнешь через неделю. Я помочь тебе хочу.

Леонард упрямо смотрел в сторону. Лифт застрял на каком-то из бесчисленных этажей.

– Бери! – Христиан Сергеевич почти силой вложил в руку ангела коробку. – А когда у тебя появится больше мозгов, скажешь спасибо, что я дал тебе возможность побыть одному в моём кабинете.

Директор сверкнул стёклами очков, развернулся и был таков. Леонард поколебался, взвесил свёрток на руке и сунул его во внутренний карман куртки. Двери лифта раскрылись.

Когда Лео достиг Врат, старый привратник по обыкновению дремал, прислонившись к дереву. С огненным мечом стоял Селениум, и его прилизанные чёрные волосы блестели на ярком солнце. При виде Лео он ухмыльнулся, достал внушительный свиток, поднял подбородок и принялся зачитывать приговор.

– Эй, Сенька, – почти сразу прервал его Лео. Тот свысока глянул на него, но не снизошёл до ответа. Впрочем, Лео ответа и не ждал. – Я тебе давно хотел сказать. Ты придурок, и прикид у тебя дерьмо. А меч поставь, где взял, обожжёшься ненароком.

Старый привратник проснулся, разбуженный голосами.

– Леонард, сынок, ты куда это?

– Прогуляюсь пойду, папаша. Надоело мне здесь.

– Да как же это… – суетливо заморгал привратник.

– Ничего, не переживай. Открой Врата, пожалуйста, пока этот вот все уши не проканифолил.

Привратник укоризненно покосился на Селениума, который сбился, зачитывая приговор. Охая и качая головой, повернул ключ. Врата распахнулись.

Селениум поспешно, не успев дочитать, свернул свиток и указал Леонарду путь огненным мечом. Лео оценивающе посмотрел на него и всё-таки сообщил, куда ему сходить, чтобы поднять себе настроение, сопроводив рекомендацию недвусмысленным жестом. Селениум в ярости отшвырнул свиток и бросился с огненным мечом вперёд под «ох, батюшки!» привратника.

Леонард не успел уклониться, тело обожгла боль, одно крыло беспомощно изломалось, и он, вместо того чтобы взлететь, с яростным матом кубарем сорвался вниз.

Было тепло. Вокруг пищали голоса.

– Мама! Мама, а кто это?

– Ой, какой смешной!

– Мама, – послышался взволнованный голосок, – он проснулся!

– Тише-тише, а ну разбежались все отсюда! – велел женский голос. – Кимра, принеси-ка воды.

Леонард с трудом приоткрыл глаза. Над ним склонилась женщина, с доброй мягкой улыбкой, загорелой кожей и огромными карими глазами, из которых так и лились теплота и свет. Он полулежал на боку, на чём-то жестком и ворсистом. Попытался привстать, но застонал от боли в спине.

– Лежи, лежи, ишь, какой шустрый. – Женщина улыбнулась. – Вот, выпей.

Рядом раздалось хихиканье, мелькнули детские руки, подали женщине глиняный кувшин. Та поднесла его к губам Леонарда, и ангела обожгла холодная, чистая, живительная вода. Он схватил кувшин обеими руками – на движение немедленно отозвалась боль – и выпил всё до капли. Перед ним снова появилась девочка лет семи, с серьёзными и умными чёрными глазами, одетая в одну набедренную повязку. Её волосы были перевязаны кожаным шнурком. Рядом с ней стоял малыш, который держал в ручке наполовину съеденное печенье с лимонным джемом.

– Вкуснятина! – серьёзно сообщил малыш.

Оглядевшись, насколько получилось, Леонард увидел проложенные мхом бревенчатые стены, на которых висели циновки. Вдоль стен тянулись нары, на которых он и лежал. Нары были накрыты шкурами, на них стояли глиняные горшки. По бокам дверного проёма, тоже завешенного шкурой, пробивался солнечный свет. На утоптанном земляном полу сидели ещё двое детей и внимательно изучали Леонарда блестящими глазёнками. Рты у них были в крошках печенья. Сам он оказался обнажён до пояса и укрыт меховым одеялом. Спину и плечи покрывала остро пахнущая мазь. Рядом с нарами лежали рубашка и джинсовая куртка.

Леонард опустил руку и проверил внутренний карман куртки. В свёртке оставалось ещё достаточно печенья, раскрошенного и подмокшего. Он был порван, а дети, похоже, нашли выпавшее. Леонард извлёк сверток и протянул девочке:

– Держи, – сказал он, не узнавая собственный голос, охрипший и надтреснутый. – Только с условием, что поделишься с братьями и другими детьми. Друзья у тебя есть?

Глаза девочки загорелись, она закивала, взяла свёрток и вопросительно уставилась на мать. Та сделала благосклонный жест рукой. Девочка бросилась бегом к выходу, трое малышей – по виду погодки – устремились за ней, проскользнув под шкурой. Леонард, боясь пошевелиться лишний раз, проследил за ними. Телом он ощущал грубую шерсть, на которой лежал, и мягкий мех одеяла. В жилище стоял аромат непривычной еды и дыма. В центре, меж четырьмя столбами, горел очаг, возле которого хлопотала хозяйка. У неё были длинные косы, украшенные перьями. Она ни на миг не прекращала суетиться по хозяйству: поддерживала огонь, помешивала еду в горшке. Потом подошла к Леонарду, присела на край нар и по-матерински коснулась его лба.

– Разве можно всю веру без остатка раздавать, а? – укоризненно, но добродушно поинтересовалась она.

– Откуда вы знаете… – начал Леонард и закашлялся.

– Так я много чего знаю. Дочь шамана как-никак. Есть хочешь?

– Да. – Леонард с удивлением осознал, что действительно ощущает голод – чувство, которое ангелы спокойно могли контролировать.

– Вот, выпей пока, сил прибавится. – Женщина поставила рядом с ним глиняную чашку. – Садись, давай помогу. Шутка ли – с неба в болото, ещё и без крыльев остаться.

Леонард хотел задать сразу тысячу вопросов: где он, среди каких людей оказался, что случилось, откуда она знает о небе, о крыльях, о вере… Но горячий крепкий отвар, пахнущий мясом и травами, обволок теплом, притупил боль в спине, и Лео снова погрузился в сон, крепкий и спокойный.

Когда он проснулся в следующий раз, уже наступила ночь. Румяные и счастливые дети мирно сопели, свернувшись на нарах под шкурами. Женщина сидела у огня и расчёсывала костяным гребнем распущенные волосы. У её ног устроилась пятнистая кошка, похожая на маленького леопарда, и лишь отдалённо напоминающая своих поздних сородичей. Женщина пела, почти не размыкая губ, и кошка подхватывала песню тихим непрерывным мурлыканьем. Лео протянул руку к кошке, и та посмотрела на него дикими зелёными глазами. Женщина заметила, что он проснулся, но не прекратила песнь. Она допела до конца, закончила расчёсываться, аккуратно прибрала волосы и заколола их гребнем, и только тогда обратила внимание на Леонарда.

– Как ты себя чувствуешь?

– Уже лучше. Спасибо.

Он и вправду чувствовал себя лучше, набрался сил и отдохнул. Спина болела меньше, а всё произошедшее казалось сном.

– Благодарю тебя за веру, – сказала женщина. – Твои сородичи уж как за неё тряслись.

– Сородичи? – удивился Леонард.

– Ты иди сюда, к огню поближе. Садись, я и еду для тебя оставила.

Леонард осторожно поднялся с нар. У него было чувство, что приходится заново учиться буквально всему: ходить, разговаривать, дышать, ощущать мир вокруг. Женщина протянула ему кусок мяса на плетёной тарелке. Свежая холодная вода, вкус мяса, жир, стекающий по пальцам, кровь в непрожаренной середине, жар огня от домашнего очага – всё наполняло силой. Леонарду стало дурно от чрезмерной насыщенности мира. Он прикрыл глаза и почувствовал, как будто в первый раз, как бьётся сердце, как воздух входит в лёгкие и покидает их, как снова пересыхают губы, и хочется пить. У него больше не было крыльев, но им на смену пришло странное, незнакомое доселе ощущение жизни. Он чувствовал себя человеком.

Женщина наблюдала за ним с улыбкой.

– Я Ульма, – сказала она, – хозяйка этого очага. Мои дети: дочь Кимра и сыновья, у которых ещё нет постоянных имён. Мой мужчина сейчас на охоте, он сам назовёт тебе своё имя, если посчитает нужным.

– Я Леонард, – отозвался ангел.

– Мой очаг принял тебя, Леонард, – с серьёзным видом кивнула Ульма. И добавила уже веселее: – И, разумеется, дети не отставали от меня весь вечер, спрашивая, надолго ли ты останешься. Сам понимаешь, таких, как ты, им видеть ещё не доводилось.

– Таких, как я? Что ты имела в виду, когда упоминала моих сородичей?

В незапамятные времена, когда первые люди посмотрели на звёзды из первобытных жилищ, с небес к ним спустились ангелы. Ангелы-вестники, неземные создания, прекрасные и высокомерные, они относились к людям, как к неразумному стаду овец, которое надо направлять и всему учить. Они являлись к людям и вели с ними беседы, породив тем самым легенды о сошедших с неба богах. Они творили чудеса в стремлении утвердить свой авторитет – страхом ли, добром ли, всё одно. Ангелам сложно долго находиться в мире людей, и у них с собой имелся запас веры, которая гарантирует возвращение на небо. Если вера заканчивалась, они могли остаться людьми на земле и вскоре умереть. У всех них была одна-единственная миссия – научить людей, как им жить.

– Тебя ведь тоже за этим сюда отправили? – спросила Ульма.

– Нет, – ответил Леонард. – Никто меня не отправлял. Меня выгнали из моего мира. Я сам пожелал попасть в это время и место. Прийти туда, где всё начиналось.

– Тебя нашла Кимра. Она с другими девочками собирала голубику на болоте. Позвала на помощь, и мужчины, которые сейчас не на охоте, принесли тебя сюда. Я подлечила твои раны как сумела.

Леонард смутно вспоминал терпкий запах болота и чего-то дурманяще-цветочного. Голоса рядом, непривычный, раздирающий лёгкие воздух, к которому сейчас уже притерпелся. Он оказался среди людей, самых обычных людей, в том времени, когда всё только начиналось.

Шаман живёт в пещере на вершине горы. Утром шаман встречает солнце, а вечером укладывает его спать. Ночью шаман разводит костёр и говорит со звёздами. Шаман бьёт в бубен, и звёзды отвечают ему перезвоном. Шаман танцует на одной ноге, двумя руками хлопает, отбивая ритм, известный только ему и миру, а третьей рукой подбрасывает в огонь порошок из сушёных саламандр, отчего огонь взвивается до небес, и искры смешиваются со звёздами.

Было время, когда люди жили в союзе лишь с тремя стихиями. Четвёртую же, огненную, боялись и прятались от неё при любой возможности, не умея подступиться. Но завораживали закаты цвета огня, ввергали в благоговейный ужас вспышки молний, обращали в бегство лесные пожары. Тянулись люди к нему, чувствуя силу и жизнь.

Никто не знает достоверно, как получилось, что люди начали дружить с огнём. Известно одно: с тех пор в селениях стали появляться другие, которых не видели ранее. Они владели языком пламени, укрощали костры, где лаской, а где приказом. Учили следить за огнём, не бояться его, побеждать пожары.

Позже их прозвали огненными магами или попросту огневиками. Утверждали, что они рождаются из самого сердца пламени, из фиолетовой глубины, по венам их течёт кипящая кровь, а узнать их можно по искрам на дне зрачков.

Шаман сидел в пещере у костра и курил длинную трубку. Три руки – две из плеч и одна из груди – прятались под расшитым раковинами и украшенным бахромой одеянием. На голове шамана красовался убор из трав, а на груди – ожерелье из птичьих черепов. Лицо шамана покрывали ожоги, татуировки и морщины.

На заре мира у костра сквозь дым смотрели друг на друга юный ангел и старый шаман. И одновременно шаман был юным, как мир, а ангел напичкан знаниями, которые даже учителя черпали из древних книг.

– Знаю я вас, – усмехнулся шаман. – Учить явился, да?

– Нет, – твёрдо отвечал Леонард. – Я пришёл не учить, а, напротив, учиться у вас.

Шаман помолчал, кивая сам себе.

– Чему же ты хочешь научиться, да?

– Магии.

– Магии? – Шаман хохотнул и выпустил струю дыма из полусомкнутых губ. – И что ты будешь с ней делать, да?

Вопрос поставил Леонарда в тупик. Шаман изрядно развеселился от этого. Захохотал, заухал, хлопая над головой двумя ладонями, а третью грея над костром.

– Я хочу понять людей, – пояснил Леонард. – Хочу помогать людям.

– О как. А ты считаешь, людям нужна она, эта твоя помощь? Сами не справятся?

– Справятся. А вот я, возможно, не справлюсь.

Шаман внимательно, целую вечность рассматривал ангела. Дым от костра плясал по пещере, а в лесу ухали просыпающиеся совы.

Ангел и шаман стояли на вершине горы. Из рассветной дымки поднималось солнце. Горько пахло надвигающейся осенью. Стая перелётных птиц виднелась в небесах, в недосягаемой высоте. То, что всегда было и всегда будет. Нечто вечное. Горная река бурлила у подножия, голубика наливалась соком, и багульниковый дурман поднимался над марью. Где-то ревел медведь.

На вершине были сложены сухие дрова. Шаман поднял руку над ними. Миг – и вспыхнул костёр. Ангел жадно проследил за этим действом.

– Смотри, наблюдай жизнь, – говорил шаман. – Вот женщина рожает дитя, вот охотник скрадывает зверя, вот кровь врага впитывается в землю. Коснись земли. Всё, что ты можешь узнать, скрыто в ней. Взгляни, вот впервые человек берёт в руки каменный резец и примеривается к оставшейся от ужина кости, вот другой случайно пачкает руку в охре и оставляет отпечаток ладони на стене пещеры. Присмотрись, вот старуха варит ягоды в горшке, и они становятся сладкими. Вот тебе и вся магия. Простая, обыкновенная.

– Бытовая, – произнёс вдруг Леонард то, что не мог сформулировать много лет.

– Называй, как знаешь. Ты не первый, кто приходит ко мне. Но первый, кто хочет научиться сам. Главное, что ты должен понять: люди всё умеют сами. Они не слепые волчата. Их не нужно постоянно направлять и вести куда-то. Если ты хочешь помогать, достаточно быть рядом.

Племя обитало на берегу реки. Многие мужчины находились в это время на охоте, те же, кто остался, изготавливали оружие из камней и в поисках сырья уходили на речные косы. Старики плели и чинили сети и ловушки для рыбы. Старухи присматривали за малышнёй. Женщины выделывали шкуры, готовили еду, собирали запасы, кормили младенцев. Дети затевали игры, визжали, смеялись, дрались, плакали. Каждый был занят каким-то делом.

Чем дольше Леонард смотрел, чем больше видел, тем ярче что-то разгоралось в его груди – странное, непостижимое чувство любви к людям. Некоторые старики и старухи, уже встречавшие ангелов, неодобрительно поджимали губы, но Леонард вёл себя скромно, и вскоре и они прекратили обращать на него внимание.

Люди утверждали право на жизнь в этом мире, спокойно и твёрдо, и им не требовался никто, кто мог бы их научить. Они учились всему сами, пробовали, ошибались, оступались, терпеливо начинали сначала. А Леонард жадно учился у людей.

– Вот тебе каменный нож, вот тебе кусок сухого дерева, – говорил один из стариков. – Ты можешь кинуть его в огонь, а можешь сделать счастливее пару детишек.

И ангел неумело, но старательно вслед за стариком вырезал из дерева простые игрушки. А потом осторожно, чтобы не сжечь, добавлял к ним каплю магии, с которой теперь обращался всё лучше.

– Смотри, вот человек впервые ударил камнем о камень. Возникает искра. Попробуй и ты тоже. Пробуй-пробуй.

Леонард брал протянутые камни. Вначале неловко, потом увереннее. Искры летели на землю, на сложенный трут, и гасли. Минуло немало времени, прежде чем занялся огонь.

Дети не сводили с ангела восхищённых глазёнок. Он ещё не мог знать, что вера, так расточительно и безоглядно им розданная, навсегда наложит отпечаток на их судьбы и судьбы многих поколений вперёд. Часто достаточно одной крохи веры, капли любви, чтобы запустить целую волну изменений во всём мире. Он поймёт это потом. Проводя бесконечные расчёты ночами напролёт в кабинете, разочаровываясь в своих методах, перечёркивая проект за проектом, он будет вспоминать светящиеся глаза детей, рождённых на заре этого мира, и это будет давать ему сил снова и снова начинать всё сначала.

Леонард наблюдал за обыденной жизнью людей, и чем больше он смотрел, тем шире казалась ему пропасть между ними и ангелами. Всё больше он понимал, что ангелы, ослеплённые властью и первородством, на самом деле ничего не знают о людях.

Ангел поднимался на гору к шаману и обучался магии огня. Он научился движением ладони создавать искры и разводить костры, научился создавать пламя, похожее на пламя свечи, и удерживать в руках мощь, способную уничтожить целый лес. Шаман одобрительно кивал, покачиваясь над землёй в клубах дыма.

Это не фокусы и не чудеса, а исконная, земная, настоящая магия, которой владеют только люди. Обыденная и незаметная, но способная разгореться в невообразимое пламя. Им не требовались проводники. Люди сами по себе волшебники, но многие предпочитают не признавать этого. Так проще. Безопаснее. Но всегда, в любое время находятся безумцы, творцы, мечтатели, которые идут против правил.

– Следующее, чему ты должен научиться, – говорил шаман, – вовремя уходить в сторону. Если станешь раздавать себя направо и налево, быстро сгоришь. Вот так. – И под рукой шамана звездопадом осыпалась еловая ветка.

И шаман захохотал, увидев выражение лица ангела.

Лео слышал об этом, наверное, с самого рождения. Надо вовремя остановиться, уйти в сторону, не вмешиваться. Он пришёл к людям с тайной мечтой помогать, но понял, что им не нужна ничья помощь.

Он раздал всю свою веру, ничего себе не оставив, но теперь в его руках горел огонь. Им созданный, им поддерживаемый, чистый и яркий. И Лео думал, как переоценено всё, чему его учили всю жизнь. Ведь без веры человек прожить может, а без огня – нет.

Ты можешь потерять былую веру, упасть с небес, разочароваться во всём, что было тебе дорого, но если внутри горит твой собственный огонь, если в тебе достаточно сил, чтобы хранить его и поддерживать, – ты сможешь жить. Если в тебе достаточно сил – ты обретёшь веру в себя.

«Не так уж мы и нужны людям, – с горечью думал Леонард. – Люди вполне могут справиться сами. Ещё как посмотреть, кто кому больше нужен: мы людям, или они нам. Ведь они обеспечивают нам рабочие места».

А потом пришла беда. Многие мужчины ещё находились на охоте, когда вражеское племя напало на селение.

Леонард смотрел на бегущих из селения людей. Наблюдал со стороны, с вершины горы – почти с небес, как и положено ангелу. Враги преследовали их. Люди, которые его приютили, вылечили раны от сломанных крыльев, люди, которые вдохнули в него новую веру и жизнь, бежали и не могли скрыться от смерти. Леонард вспомнил перепачканные крошками печенья лица детей, которым отдал веру, ничего не оставив себе. И сейчас ему следовало лишь отвернуться и уйти. Это естественный ход событий, обычная человеческая жизнь, одна из первых и далеко не последняя война. И даже потом, когда он будет стоять перед дверьми газовой камеры, не в силах принять реальность, когда станет изобретать эликсиры для забвения и облегчения страданий умирающих, когда впадёт в отчаяние от бессилия и невозможности защитить от смерти свою подругу, глядя, как она уходит в последнее рождение, всегда перед его глазами будут стоять люди, бегущие из жилищ через древний лес, а в ушах – звенеть крики о помощи в никуда.

Леонард вытянул руки вперёд. Теперь не звёздные искры, не волшебные огоньки рождались в его ладонях, но разгорался лютый пожар, который ещё немного – и невозможно будет сдержать. Да он и не пытался. Смертоносный огонь вырвался из рук, и лес впереди вспыхнул, ровной полосой разделяя убегающих и преследователей. Женщины закричали от ужаса, закрывая собой детей, ведь пожар мог быть страшнее врагов. Но движение руки ангела – и огонь остановился, не распространяясь дальше. Ещё движение – охваченный незнакомым доселе пьянящим ощущением власти, Лео действовал, как околдованный, – и огонь охватил преследователей. Заходясь в крике, люди метались в пожаре, а спасённые, сбившись в кучу, широко раскрытыми глазами смотрели на свершившееся чудо.

Кто-то тронул Леонарда за плечо. Шаман взглядом указал на его руки. Они оказались обожжены почти до локтей.

Лео стряхнул огонь. Пошатнулся, упал на колени и закрыл ладонями лицо. Сквозь сплошь покрытые ожогами пальцы он видел догорающую полосу леса, обугленные трупы вражеских воинов, осторожно пробирающихся через заросли людей. Шаман раскуривал трубку двумя руками, а третьей копошился в сумке.

В пещере шамана Леонард смотрел на свои руки, обложенные распаренными лечебными травами. Он сейчас почти радовался боли, ведь она затмевала страх. Эта сила, которая внезапно в нём проявилась, пугала.

– А ты как думал, – произнёс шаман, отвечая на невысказанный вопрос. – Если обладаешь даром, учись управлять. Это власть и ответственность. Ты ещё захочешь от него избавиться. Но такое решают сразу. Теперь живи с этим, как умеешь.

Леонард провёл в пещере шамана много дней, залечивая руки. Шаман смотрел на ангела сквозь огонь, покачивал головой и цокал языком.

– Не можешь, значит, да? Оставаться в стороне? – спрашивал шаман.

– Не могу, – отвечал ангел.

– А если вред этим нанесёшь, а? Не думал? Ладно себе, а другим?

Аромат лечебных трав окутывал пещеру. Ангел, шипя от боли, менял повязки на руках.

– По крайней мере, я что-то буду делать. Я хотя бы попробую.

Шаман покачивал головой и снова раскуривал трубку.

Ожоги на руках ангела зажили, и он собирался уходить. Поблагодарил шамана за всё, а шаман спросил, словно проснувшись:

– Как, говоришь, тебя зовут?

– Леонард.

– Хорошее имя. Оставайся, Леонард. Я бы продолжил тебя учить. Нечего тебе там делать. – Шаман указал трубкой в облака, проглядывающие из входа в пещеру. – Твоё место среди людей. Вечной жизни тебе здесь не увидеть, но одну жизнь ты проживёшь, и след свой оставишь.

Леонард остановился у выхода, подумал.

– Нет. Моё место не здесь, а где оно, я ещё не решил.

– Благодарю тебя, – вдруг проговорил шаман серьёзным тоном, так непохожим на привычное уханье. – Ты спас мою дочь и внуков, защитил моё племя. Мои потомки этого не забудут.

Леонард молча кивнул и вышел. В глубине пещеры снова смеялся и танцевал в клубах дыма шаман.

Леонард вернулся в заново отстроенное селение на берегу реки. Сынишка Ульмы увидел его первым и с радостным визгом рванул навстречу. Лео потрепал его по голове.

– А у тебя ещё есть вкуснятина? – требовательно спросил мальчик.

– Думаю, нам достаточно. – Подошедшая к ним Ульма поставила на землю корзину, полную грибов. Рядом, с корзиной поменьше, остановилась её дочь. – Он и так дал нам больше, чем мог.

Женщина коснулась его щеки и внимательно вгляделась в лицо.

– Когда ты только появился здесь, у тебя были глаза цвета моря. Не удивляйся, я дочь шамана и видела море во сне. Теперь к нему добавился цвет пожара. Пожар на море… Ты или научишься с этим жить, или сгоришь. Третьего пути не дано.

Леонард кивнул. Запустив руку в карман, извлёк горсть деревянных фигурок, которые так и носил с собой все эти дни. Неловко вырезанные, шершавые, они были тёплыми на ощупь, а когда на них падал солнечный свет, переливались разными оттенками. Лео отдал игрушки детям и улыбнулся, видя, как они буквально сияют от радости. Попрощался с Ульмой и, не говоря больше ни слова, отправился дальше, своим путём.

Наступал вечер. На небе зажигались звёзды, такие яркие и чистые, каких больше никогда не сможет увидеть человечество. От костров слышались горловые напевы. Мужчины возвращались с добычей. Мальчишки гоняли травяной мяч. По селению плыли ароматы готовящейся пищи. Под скалой на корточках сидел человек. На земле горели жировые светильники, а в руках у него была чашка с охрой. Леонард постоял у него за спиной, полюбовался. Художник изобразил людей, спасающихся бегством от врагов. От преследователей их отделяла полоса огня. А над ними, на горе, стояло диковинное существо – нечто среднее между богом и чудовищем, с воздетых рук которого срывался огонь.

«Археологам будущего придётся непросто, – подумал Леонард. – Впрочем, это не мои проблемы».

Вскоре отблески костров скрылись за деревьями, затихли вечерние песни, лишь ветер перешёптывался со звёздами о вечном. Леонард миновал лес, затем поле, дальше болото и снова лес. По небу проносились кометы, звёзды меняли расположение, и вот повеяло свежим ветром, который принёс запах соли. Наступал рассвет.

Ангел вышел на берег моря и побрёл по кромке прибоя, ни о чём особенно не думая, не замечая, как сменяются перед ним миры, времена и пространства.

На вершине горы у костра сидел, скрестив ноги, трёхрукий шаман. Он одновременно играл на варганеи подкидывал ветки в огонь. Глядя на удаляющегося ангела, он тоже ни о чём не думал. Есть огонь, музыка и звёзды, есть вечное течение времени, о котором потом ошибочно решат, что оно строго линейно, есть колесо жизни, а значит, всё как-нибудь устроится.

Да, от взора Леонарда не укрылась жестокость и несправедливость мира, когда он путешествовал через времена и миры, нигде не задерживаясь надолго. И везде он видел одно: когда всё рушилось, когда мир рассыпался, люди находили счастье в мелочах. Порой достаточно было зацепиться взглядом за плетущего паутину паука, за первый росток, пробившийся сквозь асфальт, чтобы найти силы жить дальше. И люди это делали сами. Отчаявшись ждать чудес, отчаявшись кричать в небо без ответа, они брали себя в руки и сами творили собственное счастье. Леонарда восхищали люди, их стойкость, упорство, любовь к жизни и друг к другу, несмотря ни на что. Пусть ангелы в большинстве своём смотрели на них свысока, снисходительно, как на червей земных, и не воспринимали всерьёз, но чем больше Лео наблюдал, тем сильнее крепла в нём уверенность, что ангелам есть чему поучиться у людей. Он определил своей специализацией невозможное. Оставалось сделать последний выбор.

Он вышел на разбитую набережную маленького приморского городка. На улице стоял март – время, когда почти нет туристов, а местные жители не горят желанием гулять по холодному берегу. Под прилавком одного из закрытых ещё с осени сувенирных киосков валялись солнцезащитные очки, ярко-жёлтые, как само солнце. Леонард поднял их, повертел в руках и зацепил дужкой за воротник рубашки. А потом спустился на песок, к волнам, которые становились всё выше, машинально нашарил в кармане мелкую монетку. Надвигался шторм.

Рыбаку наконец-то повезло. Он с азартом тянул к себе леску. В волнах виднелось что-то белое. Ещё несколько рывков – и в руках у рыбака оказался человеческий череп. Местами выбеленный морем, местами пожелтевший от времени. На верхней челюсти недоставало многих зубов, но в части отверстий застряли кусочки полупрозрачного янтаря. Рыбак вытащил один из них и покрутил в пальцах.

– В этих местах много янтаря, – сообщил он то ли ангелу, то ли морю. – Меня всегда завораживал этот камень. Представь только, когда-то это была живая смола, а теперь навсегда застывшее время.

Леонард же смотрел на череп, в провалы глазниц. Сколько он успеет совершить в мире людей, имея в распоряжении всего одну жизнь, мимолётный отрезок времени? В этом он завидовал людям: за много поколений они научились вмещать в жалкие десятки лет столько всего, на что некоторым ангелам не хватало и вечности.

Рыбак швырнул череп обратно в море, а кусочки янтаря спрятал в карман.

– Если мне будет позволено вернуться, то лишь с условием смирения и покорности, – сказал Леонард то ли рыбаку, то ли морю. – Буду выполнять обычную работу, как все ангелы. Ничем не выделяться. Я так не смогу. А если останусь здесь, то долго не протяну.

Распутывая узел на леске, рыбак поинтересовался:

– Зачем ты себя так ограничиваешь?

– То есть?

– Ты стараешься сделать выбор между двумя путями. Но не думаешь о том, что обычно есть ещё и третий.

– Третий путь?

– Да. Зачем выбирать, когда можно совместить?

Вернуться и ещё раз попробовать отстоять своё. Уверенно, спокойно, аргументированно. Теперь, когда он увидел магию своими глазами, а не через контрабандные книги, когда посмотрел на людей на равных, а не с небес, ему было что сказать. Или он делает выбор в пользу любимого дела, в которое верит, и отстаивает его, или выбирает жалкое подобие жизни – неважно, на земле или на небе.

Леонард подкинул монетку и, не взглянув, что выпало, швырнул её в море вслед за черепом. Монетка сверкнула в солнечном луче, единственном, последнем, пробившемся сквозь тучи. Волны поднимались уже в половину человеческого роста. Лео повернулся к морю спиной и направился прочь, на ходу кивнув рыбаку. Тот молча приподнял руку в прощальном жесте.

Рыбак смотал удочки и убрал их в чехол. Скинул капюшон с головы, оглянулся. Светловолосый парень в лёгкой не по погоде одежде поднимался по разбитым ступеням к набережной. На последней ступеньке он замешкался на миг, но сделал очередной шаг. Упрямый солнечный луч осветил набережную так, что казалось, будто над бетонными ступенями появились их воздушные копии. Они уводили прямо в небо, и парень стал по ним подниматься.

В ярко-голубых, молодых, контрастирующих с обветренным лицом глазах рыбака промелькнули озорные огоньки. Он поднёс ладонь к губам, раскрыл её и легонько дунул. С его ладони слетел сонм искр – фиолетовых, сиреневых, серебряных, похожих на стеклянные осколки. Завиваясь, обгоняя друг друга, они устремились к свету исчезающего луча, за спину поднимающегося по лестнице в небо ангела.

Луч сверкнул в последний раз, и всё исчезло. Осталась только безлюдная набережная, мокрый песок, низкие предштормовые тучи и шум моря. Рыбак отряхнул ладони от искр, упаковал удочки в рюкзак и накинул капюшон. А потом направился к кромке прибоя, шагнул в него и побрёл по волнам к горизонту, насвистывая под нос старую пиратскую песенку. Прогулки по воде в непогоду – что может быть лучше?

Вскоре разразилась гроза.

Леонард быстро миновал длинные отремонтированные коридоры Небесной канцелярии. На него оборачивались и шептались за спиной. Ещё бы: экстремально-фиолетовый ирокез, жёлтые очки, рваные джинсы, берцы, на груди – обычный, ничем не украшенный стальной крест на стальной же цепи, но главное – крылья. Теперь они походили на витражное стекло, каждое перо занимало своё место, словно отдельные стёклышки в сверкающей мозаике. Они переливались сиреневыми, фиолетовыми, тёмно-синими, глубокими бордовыми оттенками, и каждое было оправлено сияющим серебром. Вызывающе прекрасные, полупрозрачные крылья с острыми, как лезвия, краями. Не подходи слишком близко без разрешения – порежешься.

Ангел пересёк приёмную, проскользнул мимо нового секретаря, который запоздало сориентировался и заговорил что-то про запись в журнале посещений, но Лео уже распахнул двери в кабинет Христиана Сергеевича. Шеф разговаривал с Болеславом Казимировичем. Оба умолкли, Христиан Сергеевич поднял брови, приготовившись к самому невозможному.

Лео с размаху положил на стол отчёт о жизни в мире людей.

– Прочтите, – сказал он, обращаясь к Христиану Сергеевичу и начисто игнорируя начальника отдела кадров. – Если вы скажете, что это ерунда и не соответствует идеологии, будь по-вашему. Вы меня больше не увидите. Но вначале прочтите.

– Что с твоими руками? – спросил Христиан Сергеевич.

– Так. Издержки профессии.

Христиан Сергеевич взял отчёт и стал его пролистывать, хмурясь и поджимая губы. А Леонард продолжал:

– Я мог бы рассказать вам о том, как живут люди. Как они отвоёвывают себе право на жизнь там, где надежда потеряна. Как кричит новорождённый младенец, как пахнет свежая кровь добытого зверя, каковы на вкус губы женщины, впервые познающей любовь. Я мог бы говорить о чувстве, которому ещё нет названия, которое рождается в сердце человека, впервые, случайно ударившего камнем о камень и увидевшего искры. Искры, которые разгораются в человеческих сердцах в настоящий огонь. Каждый из них несёт в себе свою силу, свой дар, свою магию, и до тех пор, пока мы будем бояться слов, – повысил голос Леонард, заметив, как перекосилось лицо Болеслава Казимировича. – До тех пор, пока мы будем ставить себя неизмеримо выше, нам не стать ближе к людям. Я многое мог бы вам рассказать, если вы захотите меня слушать, если вы дадите мне шанс. Я был там, я видел, я знаю, о чём говорю. И ещё больше я смогу узнать, отыскать, придумать. Мне оказалось достаточно лишь коснуться мира людей, чтобы понять, сколько силы они хранят в себе, сколькому мы можем у них научиться. Какая разница, какие мы используем названия, если суть одна – сделать мир и людей счастливее? Может быть, пора открыть глаза и посмотреть на них по-настоящему? Если мы пойдём рядом с людьми, хотя бы маленькими шагами, всё получится.

Христиан Сергеевич долистал отчёт и со вздохом отложил в сторону. Потёр глаза под очками, пытаясь подобрать слова. Болеслав демонстративно зевнул и взглянул на золотые наручные часы.

– Послушай, Леонард… – начал шеф.

Вдруг открылась дверь, и на пороге появился секретарь Гарольд. У него был взволнованный вид, даже шрам на скуле покраснел. В руке он держал какой-то документ.

– Христиан Сергеевич, – ещё слегка неуверенным, но уже поставленным голосом сказал он, – простите, но это очень срочно…

Гарольд вручил шефу документ. На бумаге светилась печать, а по краю шла небрежная россыпь искорок, похожих на битое стекло.

Нахмурившись ещё сильнее, Христиан Сергеевич принял документ. Ему хватило одного взгляда. А затем морщины на лбу разгладились, он передал бумагу Болеславу. Тот широко распахнул глаза и промокнул кружевным платком мгновенно вспотевший лоб. Старшие ангелы посмотрели сначала друг на друга, потом на Леонарда. Болеслав выглядел ошарашенным и даже немного испуганным, а в глазах Христиана Сергеевича наряду с удивлением Лео заметил гордость.

– Ну-с, – севшим голосом проговорил Болеслав Казимирович, – раз уж такое дело… возможно, в порядке исключения…

– Леонард, завтра с утра придёшь ко мне, обсудим план работы, – велел Христиан Сергеевич. – А сейчас марш отсюда. Без вопросов.

Лео попытался заглянуть в документ, но шеф перевернул бумагу и указал ангелу взглядом на дверь.

Некоторое время спустя

Леонард, заместитель начальника отдела бытовой магии, презентовал шефу очередной проект. Получив заветную печать «В работу», он не торопился уходить. Христиан Сергеевич, уже срезавший золотую косу и чуть располневший, просматривал на мониторе новости из мира людей. На столе дымились две чашки свежесваренного кофе.

– Неплохо, Леонард, неплохо, – признал шеф, закрыв браузер. – Показатели растут, массовая доля счастья пусть понемногу, но поднимается. Продолжай в том же духе.

– Христиан Сергеевич, – отпив кофе, напомнил Лео, – вы мне наконец-то расскажете или нет?

– Я вот всё прикидываю, насколько у тебя хватит терпения и любопытства. И когда ты от меня отстанешь? – добродушно посмеиваясь и поигрывая очками, поинтересовался Христиан Сергеевич.

– Вы же знаете, что не отстану! Шеф, ну столько времени уже прошло, будет вам!

За окном собирались тучи, подкрашенные снизу в жёлтый цвет. Надвигался шторм. Уже слышались отдалённые раскаты грома. Резкий порыв ветра распахнул окно, наполнив кабинет свежестью, несколько документов слетели со стола. Леонард подошёл к окну, не торопясь его закрывать. С удовольствием вдохнул воздух, пахнущий далёким морем и совсем чуть-чуть – дымом.

– Всё просто на самом деле, – будничным тоном произнёс за его спиной Христиан Сергеевич. – Сынок босса за тебя попросил. Приглянулся ты ему. Он у него вообще новатор. Вот и прислал тогда записку, мол, так и так, прошу поспособствовать трудоустройству ангела Леонарда. Сам понимаешь, таким, как он, не перечат.

Лео не сдержал улыбки. Ветер хлестал его по щекам, приносил из ниоткуда древние напевы и треск костра.

– Я знал, – прошептал ангел. – Я знал, что не один. Что меня поддержат.

– А раз сам знал, так что ты мне жилы тянешь уже какую вечность?! – рявкнул Христиан Сергеевич, хлопнув ладонью по столу.

Леонард вряд ли расслышал эти слова. Не переставая улыбаться, он смотрел в чернеющие тучи. Гул лесного пожара и шум надвигающейся бури, силуэт рыбака в просоленном плаще и янтарные зубы старого черепа, смех детей и тепло женской руки, касающейся лба, – всё это сливалось в калейдоскоп образов, в вечную спираль, уходящую в тёмную глубину времён. Туда, где человек впервые разводил огонь для своего очага, чтобы вечно творилась на земле самая простая и одновременно самая непознанная магия – магия жизни.

Индульгенция

Я – Харальд Убийца, Харальд Живая Смерть. Я – сын мёртвого волка и богини войны. Так гласили легенды, сам я не помнил больше ни родителей моих, ни земли моей. Я – война и разрушение, смерть и насилие.

Я сжигал деревни вместе с людьми и скотом, я вёл за собой воинов, и дым пожаров был нашим воздухом, и крики жертв были музыкой нашей. Вошёл я в деревню, где жил брат мой, и не пощадил ни жены его, ни детей его, а череп брата своего сделал кубком своим, ибо не было для меня славы выше славы завоевателя, и дани слаще дани кровавой.

Жестокие боги народа моего с одобрением взирали на мои деяния. Ибо тот, кто способен убить брата своего, не остановится больше ни перед чем. Когда упал я, пронзённый копьём, и предстал перед богами в небесных чертогах, даровали они мне новую жизнь, спустился я снова к людям. Слава моя гремела впереди меня. Обещали мне боги жизнь вечную, и почёт безмерный, и приют душе моей в чертогах небесных, если я буду и далее приносить кровавую дань, и не будет для меня ни преград, ни законов людских.

Я – Харальд Безумный, Харальд Беспощадный. Мои руки всегда были в горячей крови, и кровью я упивался на поле брани, и боги мои хранили меня. Я верил им, ибо обещано мне было по вере моей.

Я ходил среди людей, соблазняя их на новые распри. Мои волосы цвета вороньих перьев летели по ветру и вплетались в грозу. Лицо моё навсегда украсила рана от вражеского удара, вечная память о моих кровавых подвигах. Бронзовые бляхи на поясе звенели, как звенели мечи. Мои доспехи отражали солнце, и рубаха навек приняла цвет крови. Стоны раненых – моя услада, кровь и слёзы – еда и питьё, тела павших – моя постель. Но главное, чем я дорожил, величайшая моя ценность – свобода! Свобода, смерть и вера в богов моих…

Прошло время, минули века, изменился мир. И однажды, воззвав к богам своим, услышал я могильное молчание. Взошёл я в чертоги небесные и увидел там лишь запустение и пыль.

Отцы мои, боги мои, сделавшие почти богом меня, погибли или растворились во времени. И меня ждала та же участь. Впервые я осмотрелся вокруг и ужаснулся, увидев своё отражение в зеркальном щите. Впервые познал я страх и, страхом объятый, бросился бежать неведомо куда. Ибо не было более веры во мне, один только страх терзал меня, и жизнь моя отсчитывала последние капли.

Впервые увидел я тогда, сколь огромны и тяжки мои грехи. Хоть свободен я был по-прежнему, не было успокоения мне. Боги мои оставили меня, и только пыль и прах остались в душе моей.

Я не знал новых богов, не знал, как они встретят меня. Я чувствовал, как силы покидают меня, как иссякает жизнь. От грехов моих не было спасения и укрытия, ночами меня терзали воспоминания о погубленных душах, и стоны их слышались уже не музыкой мне, а страшным наваждением. Каждого вспомнил я, каждому сквозь годы и века заглянул в глаза в ночном бреду, но не получал покоя, а лишь глубже погружался в безумие. Не было часа, чтобы меня не мучил страх: что станет со мной дальше, когда закончится моя жизнь. Наконец, вспомнил я брата своего, и жену его, и детей его, и понял, что нет мне прощения, и не чертоги небесные ждут меня, а адово пламя, о котором на городских площадях проповедуют монахи в рясах.

Меня прозвали Харальд Безродный, Харальд Нищий. Меня презирали все, и даже бродячие псы брезговали меня облаять. Жестокие дети швыряли в меня тухлятиной, а торговки хохотали надо мной. Помои стали моей пищей и питьём, булыжники мостовой – моей постелью. Во что превратился я, и был ли я кем-то, кто достоин жить?

Ночами и днями я молил о прощении и спасении богов, которых не знал, раскаивался в грехах своих, рвал одежды свои и однажды меня услышали…

Я брёл по городу, по тесным улицам, залитым помоями и грязью. Вдруг я услышал, как на главной площади кто-то выкрикивает слова: «Отпущение грехов!» Я бросился на этот голос и увидел монаха в рясе. Он потрясал жёлтыми свитками и обещал, что с каждого, кто купит сей свиток, будут сняты все грехи, и дан будет пропуск в жизнь вечную. Назывался свиток этот – индульгенция. Я отдал монаху последнее, что у меня было, что осталось от прошлой жизни, что я бережно хранил, – бронзовый перстень с кабаньей головой. Я увидел, как жадно схватил монах этот перстень, служивший мне ключом в чертоги богов, и на миг мне захотелось забрать его, чтобы вернуться в свои лучшие дни. Но я взял свиток, вышел за ворота города, сел под дерево и стал читать.

Чем дольше читал я, тем яснее понимал, что это враньё. Но много ли надо отчаявшемуся? Больше мне ничего не оставалось, и я раз за разом читал бессмысленные слова, написанные в свитке. Однажды я прокусил себе палец и кровью написал на бумаге своё имя. Стояла жара, запах падали приносил душный ветер, и надо мной, привязанная к ветке дерева, раскачивалась верёвка – верно, городские мальчишки сделали себе качели.

Я прочёл индульгенцию в последний раз и расхохотался в небо. Безумец, на что рассчитывал?! Затем отшвырнул свиток и полез на дерево – это всё, что мне оставалось. Я недостоин был ни надежды, ни веры и решил совершить последний и, возможно, единственный по-настоящему смелый поступок. Я не просил более прощения, не чувствовал и не желал ничего. Зацепившись за ветку, смастерил я петлю из верёвки и накинул себе на шею.

– Ну всё, будет с тебя, – раздался голос снизу.

Харальд пошатнулся на ветке, схватился за верёвку и бросил взгляд вниз.

Под деревом стоял человек в странной серой одежде. На шее у него виднелся кусок ткани, завязанный на манер петли, золотые волосы были заплетены в аккуратную косу, перевязанную чёрной лентой. В одной руке он держал нечто похожее на кошель, но явно неудобной прямоугольной формы, в другой – индульгенцию. На глазах у него оказались два круглых стекла в роговом обрамлении. Сквозь эти стёкла он смотрел на свиток и, посмеиваясь, вполголоса читал написанное.

– Слезай-ка оттуда, – повторил незнакомец. – Давай-давай.

Говорил он мягко, даже добродушно, но что-то в его голосе заставило Харальда повиноваться. Он спрыгнул на землю, даже попытался оправить грязную хламиду, в которую был одет, пригладил длинные немытые волосы.

Странный незнакомец достал из своего кошеля белый лист, покрытый непонятными символами.

– Харальд Убийца, также известный как Харальд Живая Смерть, Харальд Безумный, Харальд Нищий? – поинтересовался он, глядя поверх стёкол.

– Да…

– От вас поступил запрос на утверждение раскаяния. Всё верно?

– Да.

Незнакомец сложил и убрал лист. И только тут Харальд вдруг заметил за его спиной золотые крылья, сквозь которые пробивались солнечные лучи. Ещё он понял, что удушающая жара отступила, стало прохладнее, и не падалью больше пахло, а пихтой и ладаном.

– Ты ангел? – прошептал Харальд. – Вестник, о которых говорят монахи на площадях…

А потом упал на колени и коснулся лбом земли.

– Прекращай, – строго велел ангел. – Не люблю я этого. Вставай, заканчивай своё средневековье.

Харальд вскинул голову, но с колен не поднялся.

– Прими же моё покаяние в грехах, всем сердцем взываю к тебе, о, великий…

– Так не пойдёт, – решительно прервал ангел. – Во-первых, изволь обращаться ко мне по имени-отчеству и на «вы». Меня зовут Христиан Сергеевич. Во-вторых, если ты думаешь, что это так легко – раскаяться, и всё, то сильно заблуждаешься.

– Но я купил индульгенцию.

– Можешь ею… кхм, выбросить можешь подальше. Я ознакомился со списком твоих грехов. Что сказать, очень солидно. За такое веков десять в чистилище надо провести, а дальше уже определят, куда тебя отправить. Но я бы на твоём месте сильно не рассчитывал на снисхождение. Кругов пять ада тебе гарантировано.

– Что же мне делать, о, вел… Христиан Сергеевич?

– Есть у меня к тебе предложение. У нас сейчас идёт серьёзная реорганизация, и я подыскиваю себе секретаря. Работа в офисе муторная, нудная и ответственная. Должностную инструкцию соблюдать неукоснительно. График строжайший, с девяти до шести, с перерывом на обед. Никаких опозданий и отпрашиваний. Дресс-код. Кофе за счёт организации. Навсегда забыть о свободе, сражениях, приключениях, убийствах и так далее. За недобросовестное исполнение обязанностей и серьёзные недочёты – сразу в чистилище. Всё строго. Поработаешь вот так, а там посмотрим, насколько чистосердечно твоё раскаяние.

Харальд сглотнул и покосился на верёвку, которая раскачивалась над ним.

– Имей в виду, незаменимых нет, – подчеркнул ангел. – У меня таких, как ты, ещё тридцать в списке. Уже семеро предпочли смерть и ад офисной работе. Не могу сказать, что не понимаю их. Так что давай решай. Хочу управиться с этим к вечеру.

Харальд Убийца ещё раз оценил верёвку, потом костюм ангела, снова верёвку и решился.

Раздался телефонный звонок. Гарольд поднял трубку. Записал клиента в журнал посещений. Поправил органайзер на столе, закрыл ненужные документы на компьютере. Посмотрел на часы. До конца рабочего дня оставалось ещё сорок пять минут. В приёмной были огромные, от пола до потолка, окна, за которыми плыли облака. Приближался ноябрь, темнело рано. Заходящее солнце окрасило облака, сверкающий пол, стены и мебель в кроваво-красный, залило кровью документы, руки и белоснежные манжеты секретаря.

Гарольд встал, чтобы закрыть жалюзи, но помедлил возле окна. Снял прямоугольные очки, прикрыл глаза, коснулся пальцами старого белого шрама на скуле. Сквозь сомкнутые веки пробивались алые лучи. Как наяву, почудился запах крови, послышались стоны раненых – кошмары никогда не переставали мучить его. Они то отступали, то возвращались, становясь то слабее, то ярче, но память не исчезала ни на миг. Он чуть ослабил узел галстука – единственное, что мог себе позволить под конец рабочего дня. И к вкусу крови, от которого невозможно избавиться, примешался другой вкус – свободы, ярости, чего-то дикого, страшного, первобытного, что уже никогда не вернётся.

– Гарик! Эй, Гарик! Ты спишь стоя, что ли?

Гарольд открыл глаза, сделал глубокий вдох и, идеально сохраняя лицо, обернулся. В приёмной стоял Леонард, сотрудник отдела бытовой магии, улыбался и сверкал крыльями.

– Леонард, я прошу вас соблюдать профессиональный этикет, – спокойно и строго произнёс Гарольд.

– Да ладно тебе, – отмахнулся Лео. – Шеф у себя?

– Христиан Сергеевич сегодня в отъезде. Запишитесь в журнал посещения, я подберу время, когда он сможет вас принять.

– Не нужно, я потом сам забегу. А ты чего, иди домой, раз шефа нет!

– Мои обязанности обсуждению не подлежат, – отчеканил Гарольд.

Но Леонард уже не слушал его, разноцветным вихрем умчался прочь. Гарольд сел в кресло и принялся аккуратно заполнять документы. До конца рабочего дня оставалось тридцать две минуты.

Я – Гарольд, в течение долгого времени я лучший работник Небесной канцелярии, идеальный секретарь без единого нарекания за века работы.

Погибли боги мои, и оставили они меня. Нет прощения грехам моим, безгранично раскаяние моё, неизмеримо наказание моё. Это моя чаша, и я выпью её до дна, и душа моя однажды найдёт покой. Да будет так.

Ближе к людям

Вечность назад

– Я убеждён, что для дальнейшей продуктивной работы нам необходимо искать новые механизмы. Нашим кредо, девизом, принципом должны стать слова «ближе к людям». Наша задача – ответить на меняющиеся потребности общества, на его вызовы и запросы. Главное, на что нам следует сделать упор, – подготовка квалифицированных молодых кадров. Но мы должны учитывать интересы молодёжи. Приходится признать, что многие традиционные идеалы и ценности становятся для них неактуальными. У нас два пути: продолжать традиционный классический курс или внедрить некоторые инновации. Пусть ангелы станут ближе к людям, пусть попробуют понять их по-настоящему. Давайте выступать для людей не только наставниками, но и партнёрами. Немного сократим дистанцию, покажем, что мы ближе, чем кажется, что на нас можно рассчитывать. Я считаю возможным обоюдное сотрудничество. Не только люди должны обращаться к нам, но и мы к ним. Наши молодые ангелы – с колоссальным потенциалом, но реализовать его они сумеют только в условиях должной свободы, эксперимента, ранней профориентации и индивидуального подхода в обучении. Мир меняется. Люди меняются. И мы должны измениться. Конечно, в рамках нашей миссии и разумных границах. Нужно ввести новые должности, освоить новые профессии, не бояться экспериментов и ошибок, идти вперёд. Я считаю важным установить коммуникацию с людьми. Невозможно отрицать, что сейчас между нами и людьми стоит стена. Мы не слышим друг друга. Ангелы не знают людей, чем они живут, что чувствуют, что для них важно. Они учатся по старым книгам, многие сведения в которых уже устарели.

Докладчик перевёл дух перед самой важной частью выступления. В огромном полутёмном сводчатом помещении потрескивали свечи, было жарко, пахло ладаном. Шелестели крылья и одежды собравшихся, за стенами выл ветер. Докладчик убрал со вспотевшего лба прядь золотых волос и продолжил:

– Я предлагаю открыть ряд внештатных вакансий для людей. Предлагаю искать талантливых, ярких личностей, обладающих потенциалом творцов. С искрой. Мы будем обучать их и давать работу в мире людей. В рамках обмена опытом общение между людьми и ангелами напрямую позволит достигать нужных результатов в кратчайшие сроки. Нужно понимать, что это дело не одного срока жизни, и нам выгоднее увеличивать лимит перерождений, чем каждый раз обучать новых потенциальных внештатных сотрудников. Реализация и внедрение предлагаемых мной проектов укрепит нашу организацию и даст задел для нового витка развития нашей общей миссии. Уважаемые коллеги, благодарю за внимание, у меня всё.

Не прозвучало ни вялых аплодисментов, ни дежурных вопросов – ничего, что обычно сопровождает такие выступления. Стояла тишина, тени от свечного пламени метались по древним барельефам. Наконец один из участников сказал:

– Смело. Свежо. Неординарно.

– В качестве экспериментального участка – почему бы и нет? – добавил другой.

– В вашем докладе много пробелов и воды. Проект совершенно сырой. Огромные затраты и смутно определяемый результат. Не думаю, что здесь есть перспективы, – заявил третий.

– Это требует серьёзного обсуждения, – резюмировал руководитель конференции. – Христиан Сергеевич, спасибо. Если ваш проект одобрит большинство, будьте готовы принять на себя руководство.

В текущей вечности

Христиан Сергеевич со вздохом выключил экран, на который выводились новости мира людей, и с отвращением посмотрел на заваленный бумагами стол. Планы, отчёты, проекты… да что в этом толку. В таком настроении его и застал как всегда влетевший без церемоний Леонард. Отмахнулся от рявкнувшего вслед Гарика и запоздало постучал по дверному косяку.

– Можно, шеф?

– Всё равно уже явился. Проходи. Чаю хочешь?

– Хочу!

Христиан Сергеевич нажал на кнопку.

Леонард с опаской установил очередной отчёт на горе других бумаг, сваленных на столе. Сел в любимое кресло и уставился на шефа поверх жёлтых очков.

– Грустите, Христиан Сергеевич?

– А с чего веселиться? Ты посмотри, Леонард, что творится в мире. Предложил бы чего-нибудь.

– Запросто, шеф. Дайте подумать.

– Думай, гений, думай.

На ковре материализовалась фея в чёрно-белой униформе. На подносе в её руках стояли заварник, сахарница и две чашки. Она установила поднос в воздухе, разлила чай по чашкам и исчезла, оставив после себя облако мерцающей пыли.

Залпом выпив чай, Леонард произнёс:

– Миру нужно чудо. Нечто невообразимое, невозможное, но при этом близкое и понятное людям. Шеф, можно я закурю?

– И что ты предлагаешь? Драконов, что ли, на них напустить? – Христиан Сергеевич аккуратно взял чашку. – Кури.

– Зачем же так радикально, шеф, почему чуть что, сразу драконов? Ведь есть гораздо более прозаичное или, наоборот, романтичное – это уж кому как – действо. Любовь. Банально, просто и действенно. Что бы мы ни изобретали, шеф, как бы ни изворачивались, ничего проще и сильнее любви в этом мире ещё не придумали. И не придумают, точно вам говорю. Сами спросите. – Леонард неопределённо потыкал незажжённой сигаретой в потолок. – Это самая простая бытовая магия, маленький камушек, от которого может пойти волна изменений. Может и не пойти, конечно, всегда есть риск, но если бы мне предложили сделать на это ставку, я бы поставил. У мира, в котором существует настоящая любовь, ещё есть надежда… Шеф, поверьте, я на этом собаку съел, девяносто процентов работы на таких запросах завязано.

Он зажёг в пальцах огонёк, поудобнее устроился в кресле и закурил.

– Эх, Леонард-Леонард, и почему ты ещё не начальник отдела? Сколько раз я тебе предлагал…

– Увольте, шеф, не моё это. Пусть другие с бумажками возятся и отчёты составляют. Я полевик, неисправимый романтик, вольная душа поэта!

– Кресло мне не прожги, вольная душа. Хорошо ты плетёшь, красиво, но достаточно ли этого? Хватает в мире и настоящей любви, и ненависти, и чего угодно, а толку что…

– Ну что ж вы, шеф, совсем в уныние впали. Много, много от этого толку, говорю вам! Каждая любовь – это огонёк, костёр, пожар, в зависимости от силы. И от каждой тянутся свои нити, перемены. Кто-то посмотрит на влюблённых, и ему самому получше станет, пойдёт и сделает что-то хорошее, за ним – следующий, и так далее… И вот вы представьте только, – Лео подался вперёд, глаза его азартно сверкали, он яростно жестикулировал сигаретой, – представьте, что в этом мире возникла любовь, которой он – мир – никогда не видел! Невозможная! Нереальная! Но сбывшаяся! Против любых законов, правил, логики, здравого смысла! Против самого хода жизни!

Шеф скептически хмыкнул:

– Тебе не кажется, что такой любви у людей и так более чем достаточно?

– Да тьфу на вас, шеф! – Лео откинулся в кресле, но тут же вскочил и принялся ходить туда-сюда. – Я же не об этом! Как вы не понимаете! – Он пощёлкал пальцами, как будто собирался достать идею прямо из воздуха. Казалось, он фантазировал на ходу. – Я имею в виду… имею в виду… сейчас… постойте, дайте-ка сообразить. Шеф! – Леонард ударил обоими кулаками по столу. Христиан Сергеевич поморщился и потёр переносицу. – Любовь ангела и человека! – торжественно понизив голос, возвестил Лео.

Наступила тишина. Сияющий Леонард во все глаза смотрел на шефа в ожидании похвалы. Однако тот не торопился восторгаться.

– Ну ты и хватил, – покачал он головой. – Не думаю. Мы слишком разные.

– Правда? – Лео швырнул окурок за плечо, и он мгновенно растворился в воздухе. – А как же ваш проект, шеф? Разве не вы твердили о том, что мы должны сокращать дистанцию, понимать друг друга, становиться ближе, коммуниц… тьфу, общаться, короче говоря.

– Так речь-то шла совсем о другом. О помощи, о взаимодействии, о партнёрстве. Допустим, ещё о дружбе. Но о любви? Нет.

– Так, может, настало время немного доработать? А, шеф? Что скажете? Перейти на следующий уровень?

Христиан Сергеевич побарабанил пальцами по столу.

– Понимаешь, Леонард, в чём дело. Среди твоих способностей есть одна весьма примечательная: из любой информации ты выбираешь то, что тебе нравится или выгодно, и совершенно не смотришь на контекст. Если бы ты внимательно изучал мой проект, то, несомненно, обратил бы внимание на один важный пункт. Очень важный. Основополагающий, я бы сказал. Сокращая дистанцию, налаживая контакт и взаимопонимание, мы не должны забывать о границах, которые нельзя переходить. В любом случае мы и люди из разных миров, пространств, времён. Каким бы ни был лимит перерождений, люди смертны…

– Но любовь, любовь-то бессмертна, шеф! – перебил Леонард.

– Вот взрослый парень, сколько тебе там уже, а всё в сказки веришь.

– При чём тут сказки, я же говорю…

– А я говорю, – повысил голос шеф, – что если мы начнём переходить границы, которые переходить нельзя, то исчезнет разница между нами и людьми. Не забывай, в первую очередь мы на работе. На службе. Между нами так или иначе всегда должна оставаться стена. Граница. Пусть самая тонкая, пусть едва ощутимая, но она должна быть. Мы не равны. Если ангелы начнут чрезмерно привязываться к людям, если станут давать волю чувствам, то не смогут спокойно и бесстрастно выполнять необходимую работу. Вы не сможете. Моя ошибка, что я не делал на это упор в обучении, думал, и так понятно…

– Да понятно всё, шеф, но так я же и говорю, что в этом и будет вся фишка! Против законов, против правил…

– Что ты заладил, как попугай: «Против, против». Ещё о любви разглагольствует. Не должна любовь быть против чего-то. Любовь – это за, это вместе, это созидание, а не это вот твоё против.

Но Леонард упрямо гнул своё:

– Так что, шеф? Попробуем? Я ведь по вам вижу, что вы согласны! Не будь вы согласны, даже слушать не стали бы и уж тем более объяснять!

– Ты меня вообще слышишь, Леонард? Я тебе только что по полочкам разложил, почему я против.

– Против? Ясно. А за что вы тогда, шеф? Сами же только что говорили, любовь – это за! А вы ведь всегда были за любовь!

Несколько секунд начальник и подчинённый молча смотрели друг на друга, один с непонимающим, другой с торжествующим видом.

– Ты меня запутал вконец, клоун, – вздохнул Христиан Сергеевич. – Сколько можно трещать, уже голова от тебя болит. Сам понимаешь, что мелешь?

– Понимаю. Я предлагаю вам крутую, огненную идею, которая даст этому миру надежду. – Леонард внезапно посерьёзнел. – Хотя бы немного надежды – это уже что-то. Даже если не получится, разве мы что-то теряем?

– Допустим. И что дальше? Между кем и, главное, как ты собираешься всё это затевать?

– А вы присмотритесь повнимательнее, присмотритесь. Мне кажется, подходящие кандидатуры у нас прямо перед глазами. Что там затевать?! Там уже давно без нас всё затеяно! Просто другие ваши ученики оказались более прилежными, чем я, и прекрасно запомнили, что есть невозможное, есть то, куда даже близко соваться не надо, есть границы, стены… что там ещё у вас?

Христиан Сергеевич смотрел в окно, на пролетающие мимо тучи. Собиралась гроза. У Лео на руке запищали часы.

– Шеф, побегу я, ладно? Будем считать, что договорились? Вы хотя бы подумайте, пообещайте, что подумаете! У меня планёрка… закончилась полчаса назад, побегу.

– Леонард, – окликнул его шеф возле самых дверей. – Ты и вправду считаешь, что это возможно?

Лео обернулся, взлохматил фиолетовый ирокез и от души улыбнулся.

– Вообще-то, нет. Но невозможное – наша специализация!

Христиан Сергеевич, нахмурившись, постукивая по столу пальцами, читал черновой проект Леонарда.

– Сразу вопрос: мне непонятны критерии успешной реализации.

– Я сам над этим бьюсь, хотел с вами посоветоваться. Нам нужно закрутить спираль, нужна вечная любовь, которая будет запускать изменение за изменением.

– Не бывает вечной любви, Леонард. Зря я тебе разрешил, только время теряешь.

– Да подождите вы… Но ведь именно о такой любви все мечтают! Значит, нам нужно… нам нужна мечта, шеф.

– Ни одна мечта в здравом уме не возьмётся за такое задание. Я не имею права рисковать сотрудниками.

– Это зависит от того, насколько сотрудница амбициозна, насколько желает проявить себя. И я думаю, вовсе не обязательно давать прямое задание, всё может пойти совершенно иначе… Шеф, у вас есть новые отклики на эту вакансию? Можно глянуть резюме?

Леонард просматривал подшивку. Христиан Сергеевич подписывал накопившиеся документы. Наконец ангел задержался на одном листе. Внимательно прочёл, присмотрелся к фотографии и положил резюме перед шефом.

– Что скажете?

– Изабелла, претендент на должность мечты, – вслух прочёл Христиан Сергеевич. – Специализация – любовь… опыт… не спорю, богатый. Нам как раз нужны сотрудники с хорошей базой.

– То, что надо, шеф. Не знаю, какими путями это получится, но получится. Я уверен!

Новая работа

Ангел оглядывал офис отдела исполнения желаний, дожидаясь, пока Пафнутий изучит бумаги. Руки в карманах, выражение лица хмурое, видно было, что он готов проявлять корректность и профессионализм, но у самого на душе кошки скребут. Уж в кошках Пафнутий разбирался. Вспомнились предновогодние дни, приёмная шефа, истерия со сдачей отчётов, они с Лео ждали своей очереди. И тут вихрем в приёмную ворвался ангел смерти: меч, чеканный шаг, глаза сверкают. Послал всех, включая секретаря, пролез без очереди к шефу, только двери хлопнули, спасибо, что с петель не слетели.

И какое же разительно иное впечатление он производил сейчас. Причём дело было не в одежде и даже не в выражении лица. Как будто в нём надломилось нечто важное, похороненное теперь глубоко внутри.

Внимательно прочитав документы, Пафнутий кивнул.

– Хорошо. Добро пожаловать в отдел исполнения желаний…

– Аврелий, – представился ангел, протягивая руку.

– Пафнутий, – сказал он, отвечая на рукопожатие.

– Ты извини, что я тебя послал тогда, – неохотно произнёс Аврелий. – Неправ был. Но день слишком уж не задался.

Пафнутий легонько улыбнулся.

– Извинения приняты.

Ангелы сидели перед ворохом бумаг и разбирали их.

– Пафнутий, – обратил внимание Аврелий, – в штатном расписании указана должность мечты, а я смотрю, что на ней уже давно никого нет.

– Никто не идёт. Работа тяжёлая. И высокая смертность.

– Смертность?

– Да. Эта информация не подлежит разглашению, но мечты очень часто погибают. И каждый раз разбирательство.

– Снаряжение: лопата, рюкзак, парашют на случай бегства… ага, ружьё для самозащиты. И всё? Так не пойдёт. Считай, сотрудницы не защищены.

– Какая защита может быть у мечты?

– Смотри. – Аврелий придвинул к себе лист бумаги и принялся записывать. – Во-первых, броня. Мечта крайне уязвима и должна выжить, даже если её попытаются убить.

Пафнутий с любопытством посматривал то на записи, то на Аврелия, который, по-видимому, увлёкся не на шутку.

– Я уже несколько раз делал заказ на партию демократизаторов, но всё время получаю отказы, – отметил Пафнутий.

– А это что? – заинтересовался Аврелий.

– Штуковина такая, подправлять сознание людям, которые в упор своей мечты не видят. Хоть перед носом флагом маши. Бывает же?

– Бывает…

– Так вот, можно составить обоснование. Чем быстрее мечта нанесёт первый удар, тем больше у неё шансов выжить, – пояснил Пафнутий. – И производительность повысится.

– Отлично, – подхватил Аврелий. – Так и запишем. Демократизатор. Резьбой покроем, поярче раскрасим, у нас же любят, чтобы красиво и эффектно. Что у вас с пережитками: посохи, сапоги, что там ещё?

Аврелий, забывшись, протянул руку к поясу. Опомнился и неловко поправил рацию. Пафнутий заметил этот жест, но тактично не обратил внимания.

– Караваи, – ответил он. – Три железных каравая сгрызть, прежде чем исполниться.

– Вот-вот. Грызут?

– Как тебе сказать… – пожал плечами Пафнутий. – Давятся, но грызут. Жалко девчонок, конечно, но куда деваться – инструкция.

– Чтоб её… вычёркиваем. Оставляем одну пару бронзовых сапог и максимум один посох. При должной смекалке это один раз на дискотеку сходить. Что у вас с расшифровкой?

– Своими силами. Я постоянно говорю про отдел аналитиков, бесполезно.

– Этого до конца света ждать можно, – скептически заметил Аврелий. – Давай-ка составим запрос в бытовую магию, пусть разработают расшифровыватель нормальный.

– Отлично.

Ангелы сидели за столом над ворохом бумаг. Исполнение желаний – непростая работа, особенно, когда клиент толком не знает, чего хочет.

– Аврелий, вот что меня в тебе поражает, так это уникальная способность наводить суету на пустом месте, – сказал Христиан Сергеевич, откладывая проект. – Ладно в смерти тебе не сиделось, консерватизм, традиции, я могу понять. В исполнении желаний чего тебе спокойно не работается? Заданий тьма, всё разное, фантазию куда угодно приложить можно. В реорганизацию зачем лезть? Ты представляешь, сколько ресурсов придётся задействовать…

– Христиан Сергеевич, – мягко, но уверенно перебил шефа Пафнутий. – На самом деле необходимость изменений назрела давно. Как руководитель отдела я одобряю и поддерживаю предложение Аврелия.

Шеф посмотрел на обоих исподлобья пронзительными голубыми глазами. Ангелы разговаривали подчёркнуто официально и тактично. Но Христиан Сергеевич был достаточно опытным руководителем, чтобы понимать, сколько репетируются такие разговоры в кабинетах.

– Сработались, значит, – хмыкнул он, снова обращая взор на первую страницу проекта по реорганизации. – Молодцы, что тут сказать.

Апрель, апрель… месяц безумцев, творцов и романтиков. Месяц, когда открываются двери между мирами, и многое становится возможным. В апреле окончательно сбрасываешь с себя осточертевший зимний сон, перетряхиваешь мысли, умываешься первым дождём, открываешь дверь и выходишь за порог. Выходишь, ни о чём особенно не думая, ничего не планируя, отдаёшься на волю весенних ветров. Он заключает в себе всё: обманчивое тепло, промозглую слякоть, первую зелень и внезапные заморозки. Апрелю нельзя доверять до конца, но его невозможно не любить, он изменчив, ускользает, когда не желает быть пойманным, а когда ты уже потерял всякую надежду, ловит тебя в объятия тепла и обмахивает крыльями проснувшихся бабочек.

Ангел Аврелий, сотрудник отдела исполнения желаний Небесной канцелярии, смотрит на своё отражение в мутном оконном стекле. Смотрит и не узнаёт. Кажется, целая вечность прошла за последние три месяца, он успел умереть и родиться заново, хоть к ангелам это и сложно применить. Он изучил все документы, пролистал много архивных дел, наблюдал, как работают сотрудники, помогал и был на подхвате. Спустя три месяца стажировки он наконец-то выходит из офиса. Приходится признаться себе: несмотря ни на что, тянет в поле, невыносимо отсиживаться в кабинете, разбираться с документами и отвечать на телефонные звонки. Пусть эта работа совершенно не похожа на прошлую, пусть его разрывает тоска по ощущению рукояти меча в ладони, по прикосновению к миру-за-гранью – это апрель, а в апреле всегда хочется чего-то нового.

Аврелий и Пафнутий шагали по блестящему от недавнего дождя асфальту. Пафнутий в элегантном светлом костюме, с дорогим портфелем в руках, волосы зачёсаны назад, ботинки начищены до блеска. Аврелий выглядел куда проще: в чёрной футболке, рабочих штанах и видавших виды берцах.

Город слепил и оглушал смехом детей, дорвавшихся до велосипедов и самокатов, рёвом мотоциклов, отражением солнца от витрин, от стёкол автомобилей, реки, по берегам которой ещё лежал лёд.

– Надень очки, – посоветовал Пафнутий.

Аврелий кивнул, но не торопился следовать совету. Ему хотелось понять этот город, прочувствовать его до дна, до изнанки, на цвет, вкус, запах. Он смотрел на людей и пытался их увидеть не как ангел, не со стороны, а на равных. С непривычки через некоторое время ему неизбежно стало дурно от переполняющих пространство эмоций, звуков и красок, и он надел зелёные очки. Теперь люди походили на смазанные тени, и в глубине каждой горела искра разного цвета, размера, формы. Аврелий видел ещё и другое, от чего предпочёл бы сейчас избавиться, – остаток жизни каждого человека. Профессиональная деформация – штука такая, сложноистребимая.

– Теперь попробуй прислушаться к людям, – сказал Пафнутий, поправляя классические чёрные очки. – Практически у каждого в любой момент есть множество желаний. От элементарных физиологических до глобальных и масштабных. Твоя задача – найти золотую середину и исполнить максимально точно к формулировке. Первое и главное, на что ты должен ориентироваться: чётко высказанное «я хочу». Второе – желание должно касаться непосредственно того, кто делает запрос. Люди любят скидывать ответственность за себя на других. Не ведись на это. Вот смотри, у киоска ревёт пятилетний пацан, клянчит мороженое. Исполнишь?

– Ещё чего. Это дело родителей, пусть сами воспитывают своих детей.

– Поддерживаю. А вот, взгляни…

За стойкой у пит-стопа сидела светловолосая девушка в коротком красном платье и курточке, ждала заказ, разглядывая людей вокруг.

– Сумеешь расшифровать желание? – спросил Пафнутий.

– Легко. Что тут думать? Ей не хватает мужского внимания, не уверена в себе, но старается это скрыть демонстрацией. Посмотри, в какой позе сидит. Познакомиться хочет с кем-нибудь, самооценку поднять.

Пафнутий усмехнулся.

– В целом ты прав. Но слишком много добавил от себя. Твоя задача – поиск чёткой формулировки, а не психологический анализ. Давай ещё раз. Чего она хочет?

Аврелий скептически уставился на девушку.

– Да чего они хотят, эти бабы? Вот если бы она топиться сейчас отправилась, другое дело. А так не знаю я. Туфли новые.

– Сосредоточься, – спокойно произнёс Пафнутий. – Подумай. Почувствуй пространство. Не торопись.

Несколько минут спустя Аврелий выдал:

– Не пойму как, но я вижу формулировку: «Хочется приключений».

– Вот. Отлично.

– Что отлично? Что мне с этим делать? Ты это называешь чёткой формулировкой?!

– Ага. – Пафнутий явно веселился от души, усевшись на бетонном парапете набережной со стаканчиком кофе в руке. – Это ещё не худший вариант. Ты только представь, какой простор для фантазии. Вперёд.

Не дослушав толком, Аврелий сделал шаг из одной реальности в другую. Пафнутий ожидал хотя бы пары вопросов вроде «что делать?», «каков алгоритм исполнения?». Однако было поздно, и сейчас ему оставалось наблюдать, с наслаждением потягивая кофе. Он проследил, как Аврелий подходит к девушке, заводит непринуждённый разговор, потом – Пафнутий заинтригованно приподнял чёрные очки, чтобы лишняя преграда не мешала воспринимать реальность, – потом Аврелий провёл девушку к чёрной машине, что мирно стояла на парковке. Пафнутий снова надел очки и вздохнул: в принципе, ничего интересного, самый ожидаемый сценарий. Но почти сразу он понял, как ошибался.

– Ты, придурок, поверни обратно, немедленно!

– Ты же сама хотела приключений.

А ведь всё так хорошо начиналось. Апрельский денёк, припекающее солнце, наконец-то появилась возможность скинуть надоевшую тёплую одежду, сделать укладку и надеть что-то яркое и соблазнительное. Хотелось приключений, лёгких, ни к чему не обязывающих. И как по волшебству, впрочем, даже как по самому ожидаемому сценарию, появился он – красивый, обаятельный, желающий примерно того же.

– Что?! Откуда ты… откуда ты взялся вообще?! Чёрт!.. Ты что творишь?!

– Всё нормально, не бойся.

Конечно, он сразу покорил её ненавязчивой галантностью. Конечно, ей неоткуда было знать, сколько специфического опыта за его плечами. Разумеется, нельзя садиться в автомобиль через пять минут после знакомства… особенно, если автомобиль – первый попавшийся на парковке, а новый знакомый впервые держит руль в руках. Но что поделаешь, если вокруг апрель, который так и норовит подкинуть новый вызов?

Аврелий дорвался до чего-то нового. Он не думал, что делает, просто знал, что надо исполнить желание. Едва понадобились ключи от машины, и они оказались в руке. Он сел в машину, и девушка устроилась рядом, кокетливо на него поглядывая. Он никак не мог осознать, что ничего особенного не происходит, что от него не зависит ни жизнь, ни смерть, что можно спокойно выполнять свою работу без лишней рефлексии. Он сорвался с места, пулей, ураганом, почти сразу же разметав все реальности в клочья. До него уже потом, с опережением на секунду доходило, что надо делать, чтобы вести автомобиль, и он даже не замечал, что несётся по встречной полосе, сквозь медленно едущие в другой реальности машины, столбы и светофоры.

Зато девушка замечала. Сначала она просто потеряла дар речи, вцепилась в ремень безопасности, бледная и перепуганная. Потом потребовала повернуть обратно. Аврелий опомнился, уже догадываясь, что штрафа на работе не избежать, резко развернул машину назад и перед самой парковкой не справился с управлением. На миг машина появилась в мире людей посреди проезжей части, раздался визг тормозов, скрежет шин, мат из приоткрытых окон. Ангел выкрутил руль, снова смена реальностей, секунда, другая – в мире людей они растянулись надолго – и машина уже мирно припаркована на том же месте, словно ничего и не произошло.

Аврелий взглянул на девушку и подмигнул ей. Тяжело дыша, она уставилась на него широко распахнутыми глазами, затем, не сказав ни единого слова, резко скинула ремень и покинула салон, напоследок хлопнув дверью. К машине уже бежал хозяин. Аврелий ещё несколько секунд посидел, улыбаясь собственным мыслям, и вышел тоже.

Бросил ключи подбежавшему автовладельцу и небрежно отмахнулся, когда тот без лишних раздумий рванул на него с кулаками. Секунда-другая, и водитель уже стоял с обалдевшим видом, с ключами в руке, пытаясь проморгаться и вспомнить, что случилось. Девушка в мини-платье потирала лоб, её идеальная укладка растрепалась, развевающиеся на ветру волосы придавали особый шарм. В какой-то миг девушка и водитель посмотрели друг на друга – и уже не отвели взгляды.

За этой сценой ангелы наблюдали уже из своей реальности.

– Что скажешь? – спросил Аврелий.

– Эффектно, – ответил Пафнутий. – Неординарное решение. Укладывается в концепцию обучения людей грамотно формулировать желания. Думаю, это несколько не то, чего она ожидала. Но не будем делать поспешных выводов.

К месту аварии подъехала полиция. Пострадавших не было. Люди пытались вспомнить, что произошло, но выскочившая из воздуха машина теперь казалась настолько иррациональным явлением, что никто не решался об этом рассказать.

Пафнутий достал из портфеля планшет, включил его и стал просматривать линии реальности.

– Ого! – присвистнул он. – Ты только посмотри…

Аврелий заглянул в планшет.

– Ты спровоцировал аварию вот здесь, на перекрёстке, ни жертв, ни пострадавших нет, но движение застопорилось. А теперь переключим линии реальности… Если бы не эта авария, движение продолжилось бы без помех. – Пафнутий вёл пальцем по линиям. – Это привело бы к более крупной аварии через пятнадцать минут километром дальше…

– Были бы жертвы, – потрясённо заметил Аврелий. – Трое.

Ангелы молча посмотрели друг на друга, и снова уставились в планшет.

– А вот этот… – указал Аврелий.

– Он уже опоздал на футбол. Сейчас загонит машину в автосервис и пойдёт домой пешком. По пути ему встретится бездомный щенок, он возьмёт его домой, избавится от одиночества и начинающегося алкоголизма.

– Круто. А что с той девчонкой?

– Сейчас. Так, вот. Она сходит на свидание с хозяином этого авто, пересмотрит приоритеты, станет ценить то, что у неё есть, ну, и постепенно научится грамотно формулировать желания. Вроде ничего особенного, но фактически своим неоформленным желанием она спасла три жизни.

Пафнутий закрыл программу и убрал планшет.

– Всё, хватит. Нельзя смотреть слишком долго на линии, можно запутаться, где потенциальная реальность, где свершившаяся. Поздравляю, Аврелий. Для первого выхода в поле – превосходно. У тебя неплохое чутьё.

– Спасибо. Идём отсюда? Иначе я вырублюсь на ходу. Отвык столько находиться в мире людей.

– Идём.

Пафнутий первым пересёк границу мира людей и мира ангелов. Аврелий задержался, чтобы осмотреться ещё раз, сняв защитные очки. Вокруг витали запахи бензина, кофе и уличной еды, с пробуждающейся реки дул ветер, слышались яростные гудки машин и рёв мотоциклов. Город жил.

В отделе был наведён порядок, насколько это оказалось возможным. Закуплен современный инвентарь, составлена смета, написаны и утверждены проекты, поданы заявки в смежные отделы на разработку инновационного оборудования.

Подписывая очередную заявку, Христиан Сергеевич между делом поинтересовался:

– Как тебе новый сотрудник, Пафнутий?

Ангел подумал. Подвинул следующую заявку на подпись. И только потом ответил:

– Он старается. Очень. Но… у него другая искра. Мы все это прекрасно понимаем. Он нормальный работник, но не более того. И вряд ли прыгнет выше.

– Что же, что же… – со вздохом пробормотал шеф.

– Христиан Сергеевич, я как раз хотел внести предложение, – начал Пафнутий, аккуратно складывая в стопку подписанные документы. – Я не раз говорил вам, как заведование отнимает силы и время от непосредственной работы.

– И что дальше?

– Я хороший полевик, неплохо работаю с людьми и умею держаться на нужном расстоянии. Аврелий не такой, он чересчур включается в людей, в желания. Ему нужны границы. Зато посмотрите, как у нас закипела работа в отделе! Организация на достойном уровне. Один я так не справлялся и, буду честен, это не моя заслуга.

Христиан Сергеевич задумался, постукивая ручкой о стол.

По прошествии необходимого срока работы Аврелия назначили заведующим отделом исполнения желаний. Леонард, который уже не первую вечность отмахивался от заведования отделом бытовой магии, долго смеялся и уверял, что Аврелий сам не знает, на что подписался. Однако проницательный Пафнутий, много лет проработавший в исполнении желаний, разбирался в грамотной оптимизации процесса. Работа пошла в гору, отчёт за отчётом, показатель за показателем. Одно никак не удавалось – в отдел не могли никого найти на должность мечты. Ещё при Пафнутии одна за другой уволилось несколько сотрудниц, не выдержав чрезмерной нагрузки и постоянного риска. Впрочем, и сейчас, даже при хороших, по сравнению с прошлыми, условиях, сотрудницы не задерживались. Для мечты риск погибнуть был выше, чем для её коллег, – общеизвестный, хоть и не подлежащий разглашению, факт. Поэтому сотрудницы предпочитали наработать опыт и уйти на менее опасную и ответственную должность, не дожидаясь момента, когда придётся рисковать по-настоящему. Работать за идею не хотелось никому.

Белла пришла в отдел исполнения желаний майским утром, уверенно и спокойно, с внушительным резюме и опытом, как будто работала здесь всегда, как и положено мечте. Подобно недостающей детали мозаики, заняла своё место, одним только присутствием привнесла свет, свежесть, новизну, которых так не хватало.

Христиан Сергеевич лично провёл первый этап собеседования и велел Аврелию явиться в кабинет. Ангел заскочил прямиком из отдела инновационных разработок, как был, с усовершенствованной моделью демократизатора в руках. Ему показалось, что майское солнце окрасилось в рыжий цвет и заливает им всё вокруг. Встряхнул головой, отгоняя наваждение, и увидел девушку с рыжими, перевитыми алыми лентами волосами, с глазами цвета горького мёда. Она легко поднялась ему навстречу – почти взлетела, несмотря на высокие каблуки и отсутствие крыльев. Подала руку и представилась:

– Изабелла.

Он автоматически пожал протянутую ладонь, не зная, куда деть демократизатор. Тоже представился, сказал что-то вроде: «Добро пожаловать, уверен, мы с вами сработаемся». Она что-то ответила и улыбнулась, уверенно и от души. От неё пахло мёдом и яблоками. В ней чувствовалась лёгкость, заряд энергии, тепло и невероятная, незнакомая сила.

А Христиан Сергеевич, почти незаметный на её фоне, добродушно посмеиваясь, сообщил:

– Аврелий, принимай в отдел новую сотрудницу.

Это сотрудничество Аврелию далось нелегко. Он, достигший высот профессионализма в смерти, не имел ни малейшего представления, что делать с самим воплощением жизни.

Когда упущена вечность

В кабинете отдела исполнения желаний мы с Лео и Аврелием просматривали копии архивных документов, где теоретически могла найтись информация о возвращении из мира ангелов в мир людей.

Зазвонил телефон на столе. Аврелий поднял трубку.

– Отдел исполнения желаний, заведующий слушает. Да, Христиан Сергеевич. Понял. Скоро будем. Леонард здесь. Нет, вы лучше сами ему скажите.

Далее события развивались так быстро, что я не успела ничего осознать. Аврелий сунул телефонную трубку Леонарду, который автоматически поднёс её к уху. Схватил меня за руку, одновременно взял с первого попавшегося стола первые попавшиеся электронные часы, что-то на них нажал. Реальность исчезла и возникла заново.

Серые стены, огромные окна, захватывающий вид на облачные моря.

– Дай свой мобильник, быстро!

– Зачем?

– Позвонить хочу, Тина. Что за вопросы?

Я протянула ему телефон. Понимала, что он собрался делать, и у меня не было ни сил, ни тем более желания спорить, но я всё же попробовала:

– Аврелий, не надо… это же так сложно.

– Да брось. Я дома, это тебе не мир призраков. Запас есть?

– Нет, весь исчерпан, мне больше не добавляли.

– Ну и чёрт с ним, сейчас свой перекину.

– Подожди ты… ты же потратишь всё время.

Но он уже поменял настройки, отложил мобильный на подоконник и повернулся ко мне.

– Да, потрачу. А на что ещё стоит тратить время, Тина? На что ты предлагаешь откладывать эти петли, часы, минуты?! Чего ждать? Давай. Давай подождём ещё сто лет. Потом поговорим… как-нибудь потом будем любить друг друга. Сейчас поживём, как живётся, а всё остальное потом… время ведь неограниченно… время никогда не кончится. Да?

Я не могла ему ответить, сил хватало только перевести дух в перерывах между поцелуями. И всё же я нашла момент:

– Ты сумасшедший. Мой любимый сумасшедший ангел…

– Да и пусть. Надо же кому-то портить нашу репутацию. Тебе здесь не нравится? Посмотри, какой вид из окна!

– Значит, ты меня сюда видом любоваться привёл? – срывающимся голосом прошептала я.

Снова поцелуй, больше похожий на укус, Аврелий подхватил меня на руки, и вскоре я уже почувствовала шёлк простыней на коже, его губы, его руки…

Я даже не заметила кровать в этой комнате, как и запертую дверь, которую мы проигнорировали. Упади сейчас рядом комета, я и этого не заметила бы, мне нужен только он, мой ангел, моя вечная, невозможная, сбывающаяся любовь. Ослепительное солнце заглянуло в окна, я не успела ничего сказать, у меня не было времени перевести дыхание, но Аврелий понял без слов. Небрежный жест – и ставни захлопнулись, одни за другими, погружая нас в кромешную тьму, в хаос, в неизмеримую бездну.

…с того самого дня, как я впервые увидела тебя.

…до того мгновения, когда последняя искра погаснет в недрах этого мира.

Маленький, едва заметный огонёк вспыхнул во тьме. Я наблюдала за ним из-под ресниц. Постепенно он разгорелся ярче, превратился в световой шар. Движением руки Аврелий увёл его к изголовью. Я могла видеть ангела в полумраке, заметила каплю крови на губах и кровоподтёк на шее. Осторожно прикоснулась.

– Прости.

– Да ладно. Я заслужил, наверное.

Аврелий посмотрел на меня. В его глазах я видела одновременно отражение ангельского света и глубину древнего хаоса.

– Люблю тебя.

– И я тебя люблю.

– Сколько раз я должен это повторить, за каждый день, за каждую минуту?

– Столько же, сколько я. А чего шеф хотел?

Мы расхохотались.

– Ну, Тина, вот этого я сейчас не ожидал… можешь смело писать в резюме: «Первое, о чём вспоминаю после секса, – это работа».

– Смотри, такое с руками оторвут. А если серьёзно?

– Если серьёзно, то за тобой явился директор Ведомства смерти лично.

Я резко села на постели. Сразу пропало всё настроение шутить.

– Аврелий, я тогда лучше пойду.

– Никуда ты не пойдёшь. Во-первых, отсюда ты дорогу до офиса не отыщешь. Во-вторых, я запустил петлю на четыре часа и предлагаю не проебать хотя бы это время. Я, может, пока придумаю, как быть.

– Не надо ничего придумывать, – сказала я. – Сориентируемся по ходу.

– Как всегда?

– Как всегда.

– Тина, как же мне тебя не хватало всё это время…

На подоконнике стоял хрустальный кувшин с водой. Я обнаружила его, подсветив телефоном. Мерцания шара не хватало на всю комнату, и не хотелось открывать ставни и впускать дневной свет, я отчаянно желала побыть в этом сумасшедшем безвременье. Пока пила воду, едва удерживалась от того, чтобы не посмотреть на телефон, не выяснить, сколько времени нам осталось. Достала из валяющегося на полу рюкзака свою бутылку с нектаром. Его осталось совсем немного. Пригубив, почувствовала, как ещё ненадолго прибавились жизненные силы. Только вот они всё равно скоро закончатся.

Неторопливо вернулась к ангелу, он обнял меня крепко, но я чувствовала, что это ещё не всё. Да, мы были рядом, да, казалось, будто стёрты все границы, но я понимала, что если сейчас мы оба промолчим, между нами навсегда останется эта недосказанность, которая рано или поздно начнёт разъедать изнутри.

– Аврелий?

– Да? – отозвался он.

– У меня есть вопрос.

– Я знаю. Ты уверена, что хочешь тратить на это время?

– Уверена. Я никогда не прощу себе, что побоялась узнать всю правду. Даже если будет больно, всё равно да.

Аврелий немного отстранился от меня. И, не дожидаясь вопроса, решился:

– Мы любили друг друга. Больно?

Я прислушалась к себе и ответила:

– Да нет. Вернее, сейчас нет, а тогда было. Но, как сказал Лео, когда я ревела ему в жилетку, я свои жизни тоже не в монастыре проживаю.

– Бедный Лео. Сколько ему приходится выслушивать.

– Да уж.

– Уточню ещё раз: ты действительно хочешь знать об этом?

– Да.

Ангел помолчал, наблюдая за мерцанием светового шара. Он собирался с духом, это было заметно. Я не торопила.

– Нас всегда учили – насколько вообще затрагивали эту тему, – начал он, – что любить можно только одним способом, кого-то одного и на всю жизнь, только так, а не иначе. По сценарию. Что любовь – это нечто строго определённое, к чему нужно стремиться, что есть настоящая и ненастоящая любовь. Я более-менее стал в этом шарить, когда перевёлся в исполнение желаний. В смерти не до того было, там на другое силы уходили. И вот однажды я ей как выложил всё, сам от себя такого не ожидал. О тебе, о нас, обо всём.

– Она, наверное, не очень удивилась?

– Совсем не удивилась. Слушала, как будто давно этого ждала. Вот в такой же комнате я стою и говорю, говорю… как дурак. А она сидит и слушает…

Я хорошо представляла всё это.

Любить мечту

– Что с тобой? Расскажи мне.

– О чём ты? Всё хорошо. Я люблю тебя.

Эти слова звучат спокойно и красиво, повисают в воздухе комнаты с серыми стенами и вычурными барельефами.

Шёлк постели, атласный блеск крыла.

Запотевший графин, полупустой стальной бокал.

На чёрных простынях – рыжий огонь волос, бледная округлость плеча, губы, алые безо всякой помады.

– Кого ты хочешь обмануть? Я ведь всё вижу.

Он целует её губы, веки, вдыхает запах волос.

– Мечта моя…

Она отвечает на поцелуй но, улучив момент, произносит:

– Мечты должны сбываться.

Он отстраняется, откидывается на постель и закуривает. Предлагает ей сигариллу.

– Я не курю, ты же знаешь.

– Что ты хочешь от меня услышать? Тебе плохо со мной?

– Мне очень хорошо. Ты лучше всех. Я очень тебя люблю. И поэтому, прошу, расскажи мне.

Она обнимает его, касается губами груди, плеч, шеи… вдыхает дым.

– Вишнёвый аромат? Ты всегда куришь именно их, когда мы вместе.

– Наверное. Я не замечал.

Хрустальная стена, тонкая и прочная, стоит между ними. Стеклянный кокон на сердце, надёжный и непробиваемый. Но она прекрасно знает, что это такое, исследует это стекло миллиметр за миллиметром, ищет малейшие изъяны и трещинки. Ей известно, что если его разбить с размаху, можно и убить. И пораниться самой так, что придётся долго восстанавливаться. Она безошибочно распознаёт эту стену по слегка участившемуся дыханию от расчётливо-неосторожно сказанного слова, по чуть затуманившемуся взгляду, когда он смотрит вроде на неё, а вроде и нет. По уходу от прямых ответов, по аромату табака, нехарактерному в другое время, по внезапному отстранению, объясняемому усталостью. По словам «Я тебя люблю», которые произносятся с разными интонациями – это тоже может сказать очень многое. Ещё десятки, сотни мелочей она подмечает опытным взглядом, заносит в мысленную карту, подгоняет детали одну к одной, и перед ней складывается картина, которой недостаёт только центрального элемента – признания. Иногда ей сложно удержаться от улыбки, ведь многое из этого она уже видела тысячу раз.

Она – профессионал.

И так же профессионально, с лисьей изворотливостью, вкрадчиво, спокойно, настойчиво она старается пробраться под стеклянный покров, под неопределённую улыбку – лаской, поцелуем, вздохом. Где надо – расчётливым молчанием, где надо – безоглядной страстью. Она в курсе, что находится под этой бронёй, отдаёт отчёт, сколько там может быть боли, сколько несбывшегося, сколько похороненного. Она видит боль так же ясно, как её коллеги-ангелы видят людей насквозь, в зависимости от специализации.

Изабелла – специалист по боли, по невысказанному, по сгоревшему, но не погибшему.

Она – Мечта.

Она высококлассный, почти невероятный эмпат. От неё невозможно ничего скрыть, никому, никогда. Ангелы быстро перестают звать её поучаствовать в азартных играх, ведь это попросту не имеет смысла. Белла – незаменимый сотрудник отдела исполнения желаний. Легко распутывает самые запутанные клубки желаний, над которыми её коллеги бились годами. Она обладает уникальной способностью сквозь паутину обходов, отговорок, иносказаний видеть главное, видеть горящую сердцевину желания, и она умеет одним движением снять всё наносное и обнажить истину.

Есть главное условие, красной строкой прописанное в должностной инструкции: заказчик должен сформулировать желание самостоятельно. Она может сколько угодно видеть насквозь, но если заказчик ходит кругами вокруг истинного желания, ничего поделать не в силах. Причинять добро строго запрещено.

И тогда в ход идут разные приёмы вроде ненавязчивых наводящих вопросов или вовремя подкинутых знаков. На этом этапе обычно подключаются творцы реальностей. Правда, порой и демократизатором подправлять приходится, не без того. Когда заказчик формулирует желание, касается его огненного сердца – это завораживает, это победа. С каждым исполненным желанием такого уровня мир становится лучше, словно что-то сдвигается в нём, словно подбавляют свежего масла в механизм, и он начинает работать ещё чуть-чуть правильнее.

Аврелий же стал для неё профессиональным вызовом.

С ангелами всегда выходило просто, куда проще, чем с людьми. Они были прямые, открытые. Не все и не всегда, но в любом случае положение обязывало их на порядок лучше ориентироваться в своих чувствах и желаниях, чем люди.

Поначалу Аврелий не заинтересовал её. Ангел как ангел, адекватный начальник, неплохой специалист, вполне приятный в общении. Методы работы у него в отделе, конечно, применялись специфические, но нельзя не признать, что они давали результаты. Она знала, что он не так давно ушёл с должности ангела смерти. Это было необычно, но тоже не стоило чрезмерного акцента. Мало ли что.

Впервые он привлёк внимание Беллы, когда ангелы несколькими отделами собрались после работы поиграть в карты на желание. Выпили какой-то сварганенной Леонардом бражки, сидели, веселились, загадывали друг другу желания. Уже и Пафнутий позвонил Христиану Сергеевичу с вопросом о проблемах миграции полярных сов, был послан, извинился и сказал, что ошибся номером. И Лео прополз на коленях весь коридор за бабой Шурой, умоляя взять его в приёмные сыновья. И вот в очередную игру Белла и Аврелий остались друг против друга, и он первый скинул карты. Естественно, все заржали, наперебой предлагая варианты, что может загадать начальник красивой подчинённой. Естественно, она велела всем заткнуться, хотя сама тоже хохотала до слёз. Естественно, он сходу придумал какую-то ерунду, и ей пришлось соорудить себе дурацкую причёску и пообещать, что завтра с утра придёт на работу с ней же.

Только вот она прекрасно отследила полумиг на границе сознания, который никто в жизни бы не заметил. Аврелий, осознав, что сейчас нужно загадать желание мечте, помедлил не больше секунды, опустил взгляд, вроде бы просто моргнул, но…

Но ей оказалось достаточно, чтобы взыграл профессиональный нюх, и она взяла след.

Белле стало интересно. Это что-то новое, что-то свежее – разгадать мечту ангела. Она принялась наблюдать за ним, исподволь и напрямую, подмечать незаметные ранее детали, присматривалась, как он ведёт себя с другими сотрудниками, штатными и внештатными, как и на что реагирует, и убеждалась, что не ошиблась. Как-то к слову спросила, почему он ушёл из Ведомства смерти, и после ответа: «Да надоело всё, неинтересно стало», она уверилась, что на правильном пути.

Беллу захватила мысль исполнить тайную мечту ангела. Мог получиться головокружительный карьерный рост, буквально взлёт. Ей уже давно наскучило исполнять рядовые человеческие желания. По крайней мере, те, на которых она специализировалась. Ангелы и сами прекрасно справлялись со своими желаниями, а тут такой шанс, такая строка в резюме! Если она сумеет это, то сумеет и ещё больше.

А Аврелий… Аврелий тоже не был дураком. Во всяком случае, он сам так думал. Он прекрасно видел, какое внимание проявляет к нему Белла. Да за один из тех взглядов, которые она периодически останавливала на нём, некоторые ангелы канцелярии себе бы перья из крыльев выдернули! Она была красивой, временами совершенно невозможной, головокружительной… В неё было очень сложно не влюбиться.

Они некоторое время играли в эту игру: смотрели друг на друга, улыбались лишний раз – короче, действовали по правилам, известным со времен первых мужчины и женщины, сотворённых по образу и подобию ангелов.

Аврелий поцеловал её впервые прямо в кабинете, когда они оба – не разберёшь, невзначай или намеренно, – задержались по окончании рабочего дня. И тогда же, как назло, в кабинет случайно заглянула Тина, внештатник-творец, с которой Белла любила сотрудничать. Тина, конечно, смутилась и быстро вышла. Белла тоже смутилась, но толком не успела этого осознать – Аврелий просто закрыл дверь на ключ, и когда она уже к ночи вернулась домой, то знала, что вряд ли сможет сегодня уснуть.

Назавтра, за пять минут до начала рабочего дня, он прошагал от входа в кабинет напрямую к Белле и поцеловал её. При всех, не обращая внимания на повисшую в офисе на несколько секунд тишину. Аврелий не собирался ничего скрывать. Он уверенно и без лишних слов утвердил своё право на мечту.

Эта любовь была пожаром, драконьим пламенем, выжигающим королевский замок вместе с королём, придворными, а заодно и всеми окрестностями. Такая любовь не оставляет камня на камне, это смерч, это сумасшествие, перед которым пасуют лучшие врачи. На Аврелия с завистью смотрели поклонники Беллы, у Беллы за спиной шептались о неприемлемости использования служебного положения в личных целях и наоборот.

Оба плевали на всех и любили друг друга так, как будто на завтра уже запланирован, утверждён и заверен во всех инстанциях конец света.

Он смотрит на неё, полумрак играет тенями, бликами, меняет очертания от малейшего движения. На её теле белые полосы, которые можно принять за оставшиеся на коже лучи ушедшего солнца. Он касается одной из них, ровно над левой грудью.

– Очень больно было?

– Наверное. Уже плохо помню. Самая болезненная первая рана. Потом привыкаешь. Сами шрамы не болят. Почти.

Она со вздохом потягивается и садится на кровати. На её спине – два самых заметных рубца, от плеч до поясницы. Он не спрашивает об этом. Знает, что есть вопросы, которые нельзя задавать.

Спрашивает о другом:

– Как тебе это удалось?

Она оборачивается в полупрофиль, под ресницами – влажный блеск. Улыбка, взгляд.

– Что?

– Выжить. После стольких шрамов, пережить столько боли и остаться… такой.

– Какой?

Она оборачивается полностью. Рыжие волосы напоминают пушистый лисий мех, белые зубы сверкают, кожа почти светится. Она, словно электричеством, заряжена лёгкостью, надеждой, предвкушением счастья. Она умеет смеяться, как никто, умеет утешать одним взглядом, исцелять боль одним касанием. Она – та, кто выживает всегда, несмотря на раны, на сломанные крылья, на трудности, на запреты. Она может спрятаться, затаиться, скрыть огонь волос покрывалом, она умна и хитра. Умеет годами, десятилетиями, столетиями скрываться, приспосабливаться, менять облик, надевать маски. Но выживает. Всегда.

– Я мечта. Это моя работа.

– Ты невероятная.

– Ну что ты, вполне обыкновенная. Ты просто ещё не привык.

– А если однажды ты столкнёшься с тем, что тебе не под силу?

– Да ну? С чем это? – интересуется она расчётливо-игривым тоном.

Кошкой льнёт к нему, заглядывает в его глаза своими – колдовскими огнями. И вот оно! Она едва сдерживает торжествующую улыбку. Неуловимое ощущение хрусталя под пальцами, внезапная прохлада, на градус ниже – и ей этого достаточно. Пока достаточно.

И прежде чем он придумает, что имел в виду, говорит первая:

– Как-нибудь справлюсь. Может, хватит о работе? Иди ко мне.

Среди ближайших друзей и коллег их отношения не вызвали ровным счётом никакой реакции – на работе не сказывается, и ладно. Продолжали общаться, как обычно, с поправкой на свежую тему для скабрезных шуток, но и это быстро всем надоело.

Когда схлынула первая, самая разрушительная волна страсти, во время которой Белла сама почти забыла о своей цели, она снова начала присматриваться. Не к Аврелию, который пока пребывал в таком состоянии, что с тем же успехом можно было считывать эмоции смерча: ничего не разберёшь и не добьёшься, сплошной хаос. К коллегам. Она замечала, как посматривает на них Пафнутий, благородный, добрый Пафнутий, выглядевший потомком королей Атлантиды. Он был последним, кого пришло бы в голову заподозрить в ревности. Казалось, он выше таких чувств, каким и должен быть ангел. Он любил Беллу, и она это знала, но в его любви не было и тени страсти, только дружба и поддержка. И в его взгляде мелькало нечто похожее на жалость или сострадание, как будто он уже прожил миллион жизней и знал наперёд, чем всё закончится.

А ведь был ещё и Лео.

Тот категорически не обращал на них внимания. Уже это было странно, от Леонарда-то стоило ожидать полный набор шуток. Были моменты, когда он едва сдерживался, чтобы не сказать что-то, что очень хотелось, но вместо этого разражался идеально выверенным саркастичным монологом на отвлечённую тему. Во взгляде его читалось разве что снисхождение. А однажды на очередных посиделках в конце недели случилось невиданное: Аврелий и Лео чуть не подрались.

Конечно, всякое бывало, и мелкие конфликты, и ругались насмерть в канцелярии. Но эти двое всегда стояли друг за друга и всерьёз не сталкивались. А тут Лео хорошо выпил и давай балагурить, по одному поводу проехался, по другому, зацепил чем-то Аврелия, тоже нетрезвого, и слово за слово.

– Лео, всё, хватит.

– Ещё чего! Я только начал!

– Ты перебрал. Или помолчи, или я тебя заткну. Сам же потом спасибо скажешь.

– Спасибо? Это ты мне должен говорить!

– Неужели? Тогда спасибо, – попробовал обратить всё в шутку Аврелий, но не удержался: – А за что?

Лео вскочил. Аврелий тоже. Оба уставились друг другу в глаза. Все вокруг замолчали.

– Ты придурок, – абсолютно трезвым и злым голосом заявил Леонард. – Ты хоть сам понимаешь, какой ты придурок…

– Так расскажи. Давай, тебе ведь есть чем поделиться. Выскажись.

– Перестаньте, – вмешалась Белла. – Вы чего?

Но её голос, который всегда действовал на окружающих успокаивающе, похоже, взбудоражил Лео ещё сильнее. Ангел метнул на неё быстрый злобный взгляд и бросился на Аврелия. Наверное, это кончилось бы хорошим выговором, но вмешался Михаил. Удержал Леонарда и вывел его, буквально полыхающего, на свежий воздух.

Через два часа Аврелий и Леонард сидели у парапета на заднем дворе Небесной канцелярии рядом с вечно набитой окурками урной. С бутылкой самогона и запасом сигарет, не иначе на случай самоизоляции, и разговаривали. Домой Белла ушла одна.

На следующий день Аврелий и Леонард получили от шефа очередной грандиозный разнос за пьянство на рабочем месте, в очередной раз пообещали, что больше так не будут, написали по очередной объяснительной, которые Гарик опустил в шрёдер, едва за ними закрылась дверь, и разошлись по кабинетам.

А Белла поняла, каким путём может вызнать всё, что ей нужно. Она долго раздумывала, как бы найти подход к Лео, с чего начать разговор. Но когда она, наконец, решилась, всё оказалось гораздо проще.

Они пересеклись у кулера в перерыве. Белла завела беседу о пустяках. Лео, не дослушав, прервал её:

– Белла, давай по-честному, сэкономим друг другу время и нервы. На меня твои штучки не действуют, я их насквозь вижу. – Он указал на свои жёлтые очки, сдвинутые на нос. – Что надо?

– По-честному так по-честному. Ты лучший друг Аврелия, и… я за него беспокоюсь.

– Ага, как же. Мимо, мечта. Где фразу вычитала?

– Ну, хорошо, – сдалась Белла. – Сколько у меня ещё попыток?

– Таких дешёвых – ноль. Говори прямо, или я пошёл.

– Лео, я вижу, что ты меня терпеть не можешь. Не понимаю почему, я тебе ничего плохого не делала.

– Да забей. Нормально я к тебе отношусь. Считай моими личными тараканами. Чего хотела-то? – Он сделал глоток из бумажного стаканчика. – Что про Аврелия речь, я уже понял. Дальше?

– Наверное, это профдеформация, но меня не покидает ощущение, что… он мне чего-то недоговаривает.

– Ого. Ты в первый раз в отношениях, что ли, Белла? Поздравляю. Привыкай.

– Нет, не в том дело. В общем, Лео, я точно знаю, что у Аврелия есть какое-то невысказанное желание. Может, даже мечта. Я на такие вещи очень хорошо настроена, я всё чувствую.

Лео поднял брови. Сделал ещё глоток.

– Так спроси у него. В чём проблема?

– Он уходит от ответа. Не признаётся.

Леонард помолчал, разглядывая Беллу.

– А тебе, собственно, зачем?

– Сойдёмся на том, что это профессиональный интерес?

– Ну-ну. Ладно. То есть ты не в курсе? Даже не догадываешься?

– Не в курсе чего? Лео, не заговаривай мне зубы! – Белла начинала нервничать.

Леонард усмехнулся, махом допил остатки воды и сказал:

– Да Тинку он любит. Тоже мне, великая тайна.

– Кого?..

– Тину. Творец наш, внештатник.

– Творец? Постой… человек? Погоди… Тину? Нашу Тину?!

– Дошло? А почему, ты думаешь, она здесь почти не появляется в последнее время, только удалёнку берёт? Она его тоже любит, прям с первого воплощения. Они оба тогда почти детьми были.

– Ангел и человек… это ведь невозможно!

– Ясен пень, невозможно, и они об этом осведомлены. Всё? Я на вопрос ответил? Бывай, мечта.

Лео отсалютовал пустым стаканчиком, смял его, кинул в ведро и зашагал прочь.

Это оказалось больно. Белла даже не думала, что будет так больно.

«Как же я сама не догадалась? Это элементарный ответ, чуть ли не простейший из возможных. Да что там, это первое, что мне пришло в голову, когда я стала распутывать нить! Пусть без точного имени, но сам факт, что здесь замешана любовь, я знала. Я ведь чувствовала, не могу такое не почувствовать. Я распутала столько любовных клубков, а здесь всё так явно. Так почему для того, чтобы я поняла очевидное, необходимо было, чтобы мне открыл глаза посторонний? Причём вот так, грубо, наотмашь, как это сделал Лео. Чтобы он прямо сказал мне то, о чём все и так в курсе. По крайней мере, близкие друзья. Все, кроме меня. Как мне теперь с этим справляться? Я уже не смогу сделать вид, будто ничего не знаю, что всё нормально. Не смогу играть в эту игру, максимально оттягивать момент, когда придётся признаться самой себе, для чего я всё это делала? Давай, Белла, наберись смелости. Виртуозно умеющая заглядывать в души других, загляни в свою.

Всё очень просто. Чтобы быть с ним рядом».

– Я ведь всё чувствую…

Он прерывает её поцелуем, целует крепко, но не так, всё равно не так, как в тот, самый первый раз. Сейчас на губах вкус пепла и лёгкой горечи. Он одевается и подходит к окну, приоткрывает одну створку. Уже светает. Она наблюдает за ним, кутаясь в чёрный шёлк, в её руках подрагивает бокал. Сумеречный свет наступающего утра играет на оконном стекле, выделяя пыль и неровности.

– Я любил тебя, – произносит он с трудом. – Действительно любил. Ты мне веришь?

– Да, – тихо отзывается она.

– Я не могу подобрать правильных слов. Может, Лео смог бы, а я могу говорить только прямо. Я всю жизнь, с самой ранней юности люблю одну женщину. Из мира людей. Всегда. Мы учились вместе, когда шефу одобрили проект по сотрудничеству с людьми. Я полюбил её тогда и, как оказалось, на всю жизнь.

– А она? – выдыхает Белла.

– Я не знаю. Между нами всё закрутилось так давно, и мы сами были совсем другими. Мы почти не виделись потом, разве что изредка, между её воплощениями. Стали чаще пересекаться только в последнее время. И ты же в курсе, что нам всегда говорили держать дистанцию с людьми. Любовь ангела и человека – это невозможно.

Он, наконец, смотрит на неё, и она чувствует, как тонкая броня даёт трещину, как оплывают стеклянные края под первыми рассветными лучами. Становится легче дышать, освобождающееся сердце бьётся всё сильнее. Появляется безумная надежда, точнее, её тень.

– Ты, наверное, презираешь меня сейчас. Думаешь, чего проще: пойти, поговорить, выяснить. Со стороны это и вправду так. Но мне кажется, я боюсь, что это действительно окажется невозможно, и это будет уже навсегда. Так проще.

– Проще любить мечту.

Стекло идёт мелкими трещинками, вот-вот рассыплется от неосторожного касания.

– Я, правда, любил тебя. Так, как мог. Кто сказал, что любить можно только по одной схеме и лишь кого-то одного? Ты представить не можешь, как вовремя оказалась рядом со мной…

Слеза срывается с его щеки. Слеза ангела, одна-единственная, и её хватает, чтобы стеклянная стена россыпью осколков рухнула к его ногам. Белле кажется, что она даже слышит звон.

Он быстро подходит, садится на край кровати, его глаза лихорадочно блестят, на скулах проступает румянец. Порывистое дыхание, дрожь в голосе – она видела такое сотни раз. Но всё равно не перестаёт удивляться, как меняется тот – человек ли, ангел ли, – кто высвобождает свою правду и идёт в неё. Как начинает биться сердце, освобождённое от хрустальных оков, как разгорается в груди огонь, настоящий, неуправляемый, с которым ещё предстоит научиться жить. На это невозможно смотреть, и нет сил оторваться.

Она не выдерживает и легонько касается кончиками пальцев его лица. Он будто ждал этого, хватает её за руку.

– Я верю тебе. Я тоже тебя очень любила. И сейчас люблю. Тоже по-своему. Ведь кто сказал…

И он снова прерывает её поцелуем. И это уже вкус не пепла, но возрождённого огня. Чёрный шёлк падает с её плеч, стальной бокал со звоном катится по полу, у неё на глазах слёзы, но и они исчезают под поцелуями. «Я верю тебе», – эти слова уничтожили последние остатки стены, всё сказано, всё принято, всё правильно, всё так, как есть.

После этой ночи Белла ждала продолжения разговора. Но не дождалась. Ей хотелось решительных действий, она была на взводе, и сама не могла взять в толк, чего хочет. Невыносимо было просто жить дальше и делать вид, будто ничего не произошло.

– Я могу тебе помочь. Если захочешь.

В обеденный перерыв они стояли у бетонного парапета. Ярко светило солнце.

– Белла, я не для того раскрывал тебе душу, чтобы ты её препарировала.

В голосе Аврелия звучал предупреждающий холод. Белла его уловила, но ей уже было всё равно.

– А как же моя душа? Мои чувства?

– Ты сама хотела услышать правду. Ты её услышала. Больше я ничего не говорил и уж тем более не делал запрос.

– Ты ведь можешь сформулировать желание, Аврелий. Это несложно.

– Тебе жить надоело? И меня заодно подставить хочешь? Мы лишь исполнители, Белла. У нас нет прав на свои желания. Это право людей. Сказано…

– Плевать мне, что там сказано! Ладно, карты на стол. Я сплю с тобой в целях использования служебного положения и карьерного роста. Сплетники не ошиблись.

– Да ну? – усмехнулся Аврелий. – И что, удачно?

– Очень удачно. Мне выпал потрясающий шанс дополнить резюме. Совершить невозможное.

– Скажи проще – красиво сдохнуть.

Она развернулась к нему, глаза сверкают, руки в бока.

– Даже если и так?! Ну и что? Какое тебе дело? Ничего со мной не случится! Я могу хотя бы рискнуть, иначе всегда буду жалеть, что не попробовала.

– Что значит – какое мне дело?! Самое прямое! Белла, ты забываешься. Ты пытаешься причинить добро. Инструкцию забыла?

– Я люблю тебя…

– Тогда лучше всего сделать вид, что этого разговора не было, и всё будет хорошо.

Эта фраза на неё подействовала подобно электрическому разряду. Белла сдула рыжую прядь с разгорячённого лба.

– Ну… ладно. Ладно, поступай как знаешь. Да, я не имею права причинять добро. Но не удивляйся, если потеряешь и её, и меня!

– Слушай, Мечта, чего ты ко мне привязалась? – всё с той же усмешкой произнёс Аврелий. – Я понимаю, тебе хочется карьерного роста, так оглянись вокруг, пожалуйста, у нас все столы макулатурой завалены. Выбирай по душе, для этого спать со мной вовсе не обязательно…

Белла с размаху ударила его по щеке. Повисла звенящая тишина.

– Очень непрофессионально с вашей стороны, Изабелла, – наконец нарушил молчание Аврелий. – Выговор. Пока без занесения. Ступайте работать.

Она развернулась и ушла, огненным облаком, сверкающей феерией, несбывшейся мечтой.

Белла задержалась в офисе допоздна. Домой не хотелось, а работать не получалось. Просматривала документы, не в силах сосредоточиться, строки расплывались перед глазами.

Кто-то поставил перед ней картонный стаканчик. Она подняла взгляд. Пафнутий придвинул стул к её столу и сел на него верхом. В его руке был такой же стаканчик.

– Повздорили? – спросил он сочувственно.

– Это мягко сказано, – криво улыбнулась она.

– Бывает. Выпей кофе. Он вкусный.

Белла сделала глоток. Оказалось и вправду очень вкусно – превосходный кофе, в меру сладкий, с молоком, корицей, с потрясающим ароматом неузнаваемых специй.

– Что это?

– Это пряности из моих личных запасов. Здесь таких не достать.

– Спасибо, Пафнутий. Ты настоящий ангел.

– Пожалуйста.

Некоторое время они пили кофе в молчании. За окнами феи зажигали первые звёзды и фонари.

– Знаешь, чего я никогда не умела?

Он лишь поднял брови, демонстрируя внимание.

– Ждать. Никогда не умела ждать. Мне нужно всё, сразу и навсегда. Я не умею вот так: вставать с утра, завтракать, идти работать, возвращаться и всё это время ждать, каждый час, каждую минуту, специально отведённым для этого уголком души. Меня это всегда выматывало, я предпочитала идти и делать, не думая о последствиях, без оглядки. Знал бы ты, сколько я желаний вот так запорола, из-за спешки, из-за горячки, не разобравшись…

– Представляю.

– И, знаешь, я ведь всё понимаю. Понимаю, что косячу, что потом будет плохо, но всё равно иду. Никаких границ. Сначала делаю, потом думаю. Я пыталась иначе, но не могу. Я столько отношений из-за этого испортила, столько друзей потеряла. Пафнутий… что смешного?

Ангел улыбался, и в его космически красивых глазах плясали огоньки.

– Белла, так жаль, что ты не можешь видеть себя со стороны. Ты замечательная – такая, какая есть. В этом и заключена твоя сила. Поверь, это далеко не каждому дано. Зачем тебе подстраиваться под кого-то? Ты – пламя, Белла, тебе не нужны границы, ты ставишь их сама. Ты меняешь всё вокруг одним присутствием. Тебе даже делать ничего не нужно, достаточно просто быть. Ждать, молчать, ходить кругами – на это много кто способен. А вот так идти, делать, говорить без оглядки, не просчитывая каждый шаг, поступать, как чувствуешь, даже если против весь мир – это огромный дар. Настолько редкий, что он кажется ненормальным. Ты – настоящая мечта, Белла. Ты невероятная.

Когда эти слова говорил Аврелий, она сходила с ума, задыхалась от страсти, теряла опору и готова была умереть в его руках. Когда те же самые слова произнёс Пафнутий, её наполнили спокойствие и ясность. Как будто в мире что-то щёлкнуло, сдвинулось и хотя бы на миг стало правильно – тот самый эффект, которого она так часто старалась добиться в своей работе. Под ногами появилась опора. Она вздохнула и заплакала.

Пафнутий взял с соседнего стола пачку салфеток и протянул ей.

Заканчивался кофе, заканчивались слёзы, стол покрылся кучей смятых салфеток. Они сидели друг против друга, над столом подрагивал шар молочного света – созданная ангелом модель луны.

– Я совсем запуталась, – призналась Белла, промакивая очередной салфеткой покрасневшие веки. – Запуталась в своих желаниях, в целях. Наше главное условие для заказчиков – грамотная и чёткая формулировка желаний, мы же сами смеёмся над невнятным бредом, который к нам поступает… А сейчас попроси, и я сама не сумею сказать, чего хочу. Я действительно веду себя непрофессионально. Нападала на Аврелия сегодня, но сейчас понимаю, что всего лишь защищалась… от себя самой. Переключила всё внимание на него, а сама же от себя закрылась. Никак не могу понять, что я к нему чувствую, люблю его или нет…

– А разве кто-то сказал, что любить можно только по одной схеме?

И вот снова. Аврелий говорил то же самое, слово в слово, но с протестом, с надрывом, с усилием. Пафнутий сказал это легко, походя, как само собой разумеющееся, как упоминал о вкусе кофе с исчезнувшими пряностями, о фонарях и феях за окном, о рабочих планах на завтра.

– Как ты это делаешь? – прошептала Белла.

– Что? – удивился он.

– Всё это. – Она неопределённо взмахнула рукой. – Когда ты рассуждаешь даже о самых сложных вещах, становится так спокойно и ясно. Сразу кажется – и как я раньше не понимала? Или понимала, но не верила, или слышала то же самое, но… Тебе хочется верить. Не получается не верить.

Он пожал плечами.

– Профессиональная деформация, наверное. Опыт. Но разве мы говорим о чём-то сложном? Разве есть в мире что-то проще и понятнее любви?

– Ну, знаешь… кому как.

Пафнутий элегантно повёл пальцами. Молочный шар увеличился. Ещё движение, и на его поверхности появились две фигурки.

– Рождаются в мире – неважно, в каком мире, неважно, кто – люди, ангелы или другие существа… – Рассказывая, он смотрел на шар и делал пассы пальцами, напоминая то ли кукловода, то ли изобретающего новое заклинание мага. Фигурки по его велению двигались, росли, менялись. – При рождении главное, основополагающее, что чувствует существо, – любовь. Это инстинкт, который позволяет выжить. Каждое существо зачато в акте любви. Любовь к жизни. К матери. К миру вокруг. И вот идут навстречу друг другу двое – пусть будут мальчик и девочка – и для них любить легко, понятно и нормально. Как дышать.

Светящиеся мальчик и девочка шагали по поверхности шара.

– Это чистая, первичная энергия. Но она существует не в вакууме, ей приходится сталкиваться то с одним препятствием, то с другим. Кто-то устанавливает правила, кто-то налагает запреты. Любовь учится выживать, прятаться, потом снова рвётся наружу, иногда почти потухает, но никогда до конца. Её ранит неосторожное слово. Опутывает паутина чужого опыта. Потом она внезапно разгорается в пламя, способное уничтожить всё.

Повинуясь его словам и жестам, фигуры метались, затмевались тенями, взрослели, горели.

– И когда они, наконец, встречаются, любовь уже умеет скрываться, надевать броню, она осторожна и недоверчива.

На шаре стояли две чёрные фигуры, покрытые спутанной сетью.

– Но посмотри. Иногда достаточно потянуть за конец нити. – Ангел сомкнул большой и указательный пальцы. – Снять всё наносное. – Ещё движение. – И ты увидишь искру, чистую концентрированную любовь, которая была всегда. – Из фигур пробился яркий свет. – А что будет дальше – это выбор каждого из них.

Пафнутий осторожно опустил ладони, и фигуры мягко осели, шар снова светился девственно-молочным светом.

– Куда и как будет направлена энергия любви, зависит от многого. Пройденный путь, образ жизни, сложившиеся привычки – всё накладывает отпечаток. Людей учат, что если любить, то один раз и на всю жизнь, и только одного человека. Выбирать направление раз и навсегда. Что есть любовь правильная и неправильная, настоящая и поддельная. Многие ставят целью жизни найти ту самую, правильную и единственную. Судя по всему, чтобы повесить себе медаль и с чувством выполненного долга лечь в могилу.

Завершение оказалось столь неожиданным, что Белла вздрогнула и рассмеялась. Пафнутий тоже улыбался.

– Но здесь нет финальной точки. Любовь изменчива, как и всё в жизни, у неё есть циклы расцвета и затухания. Любить можно по-разному, и здесь нет однозначно верного направления, нет важного и неважного. Вот, смотри. Я люблю тебя, Белла. Ты мне веришь?

– Конечно! Конечно, верю! Пафнутий, я тоже тебя люблю, очень!

– Вот видишь. Что тут сложного?

– Но это же… это… другое.

– Какое другое? Да, мы с тобой не отправимся в постель, я не буду тебя ревновать ко всем подряд, ты не врежешь мне пощёчину от переизбытка эмоций, а мой коллега не будет всё утро материться при виде бардака, который накануне мы с тобой в порыве страсти устроили в кабинете.

Белла спрятала лицо в ладонях.

– Ох, прости, пожалуйста.

– Прощаю.

– А как ты всё это узнал, я ведь тебе не рассказывала?

– Да чего тут узнавать, и так ясно. Какие ещё признаки настоящей любви я не перечислил?

Белла улыбнулась, поглаживая картонный стаканчик.

– Да… выслушать. Поделиться чем-то сокровенным. Сделать самый вкусный в мире кофе. Выпить его. Посмотреть на небо. Побыть в одиночестве. Проговорить всю ночь. Поплакать друг другу в плечо, жалуясь, что в мире больше не осталось настоящей любви… побыть рядом. Просто побыть.

– Разве ты жалеешь о том, что у вас было? Разве оно того не стоило?

– Стоило, – не задумываясь, ответила Белла. – Однозначно стоило.

– Вот и славно. Пойдём-ка отдыхать, уже глубокая ночь.

Пафнутий щёлкнул пальцами, и световой шар исчез. Теперь кабинет освещали только огни, медленно проплывающие мимо окон, и звёзды. В глазах ангела промелькнули задорные искры. Он прищурился в глубину кабинета, сделал несколько небрежных, но уверенных движений рукой. Со стола начальника отдела слетели и рассыпались канцелярские принадлежности, кипа документов, грохнулась и разбилась неведомая стеклянная штуковина. Белла прижала ладонь ко рту.

– Мне завтра с самого утра в вылет, только к обеду вернусь, – сказал Пафнутий, бросив стаканчики из-под кофе в мусорное ведро. – Тебе, насколько я помню, тоже.

Они смеялись, выходя из кабинета. Смех эхом отдавался от потолков, стен, раскатывался по пустому зданию Небесной канцелярии. Дежурные ангелы спросонья ворчали, нехотя открывая двери.

На свежем воздухе оказалось прохладно. Горели звёзды, по чёрному небу неслись серые облака – посланники мира ангелов.

– Тебя проводить? – спросил Пафнутий.

– Не надо. Мне недалеко.

– Тогда до завтра. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, коллега. Спасибо.

Огромное, стеклянно-зеркальное здание Небесной канцелярии уходило ввысь, в космическую черноту. От Врат слышался перебор гитары, виднелись отблески костра. Дул ровный ветер. У бетонного парапета стоял ангел. У него были длинные белые волосы, грустные красивые глаза, крылья с жемчужным отливом и профиль короля Атлантиды. Под его ногами переливалась прохладными огнями звёздная пыль.

Ангел извлёк из окружающей тьмы флейту, и незатейливый мотив влился в звёздную ночь, играючи подхватил гитару. Мерцающая пыль завилась в спираль, окружила ангела и лёгким облаком стала опадать вниз, растворяться в воздухе.

В мире людей начался снег.

Пафнутий шагал по утреннему заснеженному миру, спрятав руки в карманы. Никто не видел сероглазого ангела в элегантном костюме, но когда он проходил мимо, люди, немногочисленные в столь ранний час, приостанавливались, улавливая аромат пряностей из иного мира, и удерживали собак, которые недоверчиво лаяли в пустоту. Пафнутий смотрел на людей, изучал их, прислушивался к обрывкам разговоров из окон первых этажей. В Небесной канцелярии взяли курс на максимальное взаимопонимание с людьми. Это влекло за собой неизбежную профдеформацию и размытие границ между мирами. Но Пафнутий был одним из немногих, кто умел соблюдать дистанцию, о которой все говорили. Умел держаться на расстоянии, в нужный момент отступать в сторону.

Уличный рыжий кот проскользнул под ногами, оставляя цепочку следов на свежем снегу. Оглянулся на Пафнутия, сверкнул жёлтыми глазами, подождал ангела и двинулся рядом, шаг в шаг. На автобусной остановке стоял книжный шкаф, каких много по городу. Ещё горели фонари. Возле шкафа Леонард, сдвинув на нос очки, просматривал книги.

– Редкостная чушь попадается, – сказал он, когда Пафнутий приблизился. Вернул очередную книгу на место, присел на корточки и погладил кота.

На полупустой полке стоял фанерный ящик, обклеенный марками, с надписью «Для обмена чудесами». В ящике уже лежали несколько конвертов. Пафнутий взял один, покрутил в руках.

– Ничего себе. Люди так быстро втянулись?

– Куда там! – ответил Леонард. – Я сам полночи письма сочинял. Ещё по книгам несколько разложил. Быть может, начнут больше общаться друг с другом. А ты что тут делаешь?

– Да так, не спалось сегодня. Вышел понаблюдать за людьми со стороны, может, изменилось что.

– Хорошее дело, – кивнул Лео, отряхивая крылья от снега. – Это круто, когда умеешь наблюдать со стороны. Я профдеформирован в край, чересчур включаюсь в человеческий мир, не могу себя вовремя остановить. А на тебя смотришь, и кажется, что тебе чуждо всё человеческое.

– Почему чуждо? – удивился Пафнутий. – Я люблю кофе, например. И котов.

– Тоже мне, оригинал. Все любят кофе и котов.

– Ну и что? Разве это плохо?

– Эх, Пафнутий… – задумчиво протянул Лео. – Вот интересно, что ты будешь делать, если тебя долбанёт что-нибудь человеческое, как ты метаться станешь. Что, кофе с котами спасут?

– Вот когда долбанёт, тогда и поговорим. А кофе и коты и вправду могут спасти. По крайней мере, они точно никогда не подведут.

– В этом ты прав.

Город потихоньку просыпался. Гасли фонари, автобусы подъезжали к остановкам. Рыжий кот медленно брёл по неприметному переулку. Иногда он замирал и смотрел в пустоту, словно видел там что-то, недоступное людям.

Убить мечту

Черёмуха рядом с Кафе остановившихся часов набирает цвет. Фаэри особенно любят это время, любят отдыхать в прохладе под раскинувшимися ветвями. Кафе украшено букетами молодой полыни и гирляндами из первых цветов. Обманчивое время: уже тепло, но вечерами вдруг налетит пронизывающий ветер, принесёт запах гари из-за реки.

Май – обратная сторона Самайна. Поход по пыльной дороге в никуда. Время честности.

Котоглазый бармен прекрасно знает эту посетительницу. Её сложно не запомнить. Во-первых, она невероятно красива, даже среди фей и ангелов, обычных клиентов, она выделяется. Во-вторых, она редко пьёт кофе, совсем не пьёт алкоголь: с ней интересно, есть где проявить творчество. Ещё ни разу бармен не повторил для неё заказ. Она – это смесь трав и сушёных цветов, пряности, горькая рябина.

Он заваривает иван-чай из прошлогодних запасов, украшает горстью молодых смородиновых листов, добавляет несколько бутонов гвоздики. И отдельно, в глиняной чашке ручной работы, – полынный мёд под цвет её глаз. Приносит всё это на летнюю веранду и не торопится уходить, насвистывает незатейливый мотивчик, протирает столы, щурит свои кошачьи глаза на солнце, пробивающееся сквозь черёмуху.

Изабелла, мечта из отдела исполнения желаний, пытается принять решение. Можно сделать вид, что всё хорошо, что ничего не произошло. Подойти, извиниться, помириться. Снова быть вместе. Наступить на профессиональную гордость, закрыть глаза. Она знает, что это отразится на всём: она будет хуже работать, часть желаний станут ей недоступны. Постоянно делать вид, что всё хорошо, постоянно скрывать от себя правду – наверное, самое изматывающее занятие, какое только может быть. И эта зараза распространяется дальше. Когда запрещаешь себе чувствовать что-то одно, постепенно перестаёшь чувствовать и другое, начинаешь путаться, теряешь чутьё.

Можно оставить всё как есть, работать дальше, забыть, пережить. Служебный роман – дрянная штука, и все прекрасно знают, что ничего хорошего из этого не выходит. Но такого не позволяет уже личная гордость. Это снова значит обмануть себя.

Бармен всё ещё протирает стол в паре шагов от неё. Хотя вроде бы чистота наведена дальше некуда. Он делает это механически, на самом деле он где-то далеко в своих мыслях, уносится по тёплым солнечным дорожкам и майскому аромату. На лице, которым он всегда безупречно владеет, играет слегка рассеянная улыбка. Белла понимает, в чём дело. И сейчас ей от этого грустно. Когда рядом появляется мечта, всем становится хорошо, все испытывают прилив сил. Даже ощутить настоящее счастье вполне возможно. Но что чувствует при этом сама мечта? Кто способен полюбить её просто за то, что она есть? Кто её рассмотрит за пьянящей золотистой дымкой, за феерией алых лент и рыжих волос, за прекрасным – с каждым разом всё лучше и лучше – исполнением обязанностей? Кто увидит её, тоже жаждущую любви и тепла? Слишком мало тех, кто и в самом деле готов стоять до конца, хранить и лелеять свою мечту, упрямо добиваться её и не отворачиваться, когда становится невыносимо тяжело. Когда мечту становится проще убить. И даже не сильно пожалеть об этом – вместо неё просто придёт другая.

Белла думает об этом, и в душе разгорается ярость. Слепая, холодная ярость. Она устала быть тенью, устала бесконечно исполнять чужие мечты. Ей хочется совершить нечто такое, чтобы её заметили, чтобы её никогда не забыли. Она решительно достаёт из сумочки пустой бланк заказа и заполняет его. Всего несколько слов, выверенных и отточенных. Ей известно, что подобные формулировки недопустимы. Особенно в таком масштабе. Но ей всё равно. Белле хочется, чтобы её услышали, заметили, и чтобы она навсегда, навсегда, навсегда осталась в душе каждого, которого коснётся исполнение этого желания. Потом Белле приходит в голову ещё какая-то мысль, и она, горько усмехаясь, что-то пишет в графе расшифровки, отрывает эту часть листа и прячет в сумку. После того, как она ставит последнюю точку, бланк вспыхивает слепящим светом. Он становится похож на огненный клубок, и его невозможно взять в руки никому, кроме неё.

Белла откидывается на спинку стула, неотрывно глядя на огненный шар, и в её медовых глазах отражается пламя. Наступает прохладный майский вечер, темнеет, фаэри зажигают фонари в парке. И чем дольше она смотрит на шар, тем ярче он разгорается. А за её спиной росчерками искр, игрой горящих концов ветки у костра, огненными полосами по сумраку расправляются два тонких, прозрачных, но словно выкованных из раскалённой стали крыла.

Потом она достаёт мобильный телефон и набирает номер Тины, чтобы договориться с ней о встрече. Мечта не сбывается в одиночку, ей требуется мощное пространство, которое способен создать только творец из мира людей.

Закончив звонок, Белла спокойно допивает иван-чай и встаёт. На выходе она оборачивается и одаривает бармена улыбкой от всей души. Котоглазый джентльмен вежливо прикладывает руку к груди и отвечает поклоном.

Стоило Белле появиться в отделе исполнения желаний, в кабинете на несколько секунд повисла тишина. Потом все снова вернулись к делам, но флёр потрясения остался. Аврелий, который беседовал с одним из сотрудников, заметив её, умолк на полуслове и так и не смог отвести взгляда. За спиной у Беллы горели два крыла, золотые, ослепительные, пронизанные огненными искрами.

– Предоставьте ваш план работы на сегодня, – велел Аврелий, подойдя к её столу.

– Пожалуйста. – Белла, глядя ему в глаза, протянула бумагу.

– Это что такое? – понизив голос, поинтересовался он. – Ты с ума сошла?

– Почему? Я выбрала желание из макулатуры, которой завалены столы. Позвольте приступать. Мне нужно подготовиться, исполнение только вечером. – Белла аккуратно забрала лист и обворожительно улыбнулась.

Как назло, работы в этот день было невпроворот, и только к вечеру Аврелий вернулся в офис. Белла отсутствовала, сотрудники расходились по домам, а Пафнутий составлял личный план на месяц.

– Где она? – без вступления спросил Аврелий.

– Не знаю. Наверное, на задании.

– Откуда она взяла эту дрянь?! Что за чокнутый заказчик?

– А что там такого? – удивился Пафнутий. – Совсем плохо?

– Не то слово.

– Белла профессионал, она справится, не переживай.

– Да ты не видел… о, чёрт!

Вернувшаяся Белла выглядела ещё ослепительнее, чем с утра. Она походила на живое пламя, на готовую взорваться Вселенную, на неё было больно смотреть. Полупрозрачные крылья напоминали всполохи костра.

– Белла, я запрещаю идти на это задание! – заявил Аврелий.

Она шагнула к нему вплотную и улыбнулась.

– Да? Попробуй. Как ты это сделаешь? Основание?

Аврелий не нашёлся с ответом. Мечта послала ему воздушный поцелуй и развернулась, взметнув волосами и крыльями так, что заставила его невольно отступить. От неё исходил жар. Она села за стол и принялась что-то писать на чистом листе.

Пафнутий подошёл к ней, заглянул в лежащий рядом бланк заказа и нахмурился.

– Белла, это очень опасно.

– Ах, вы заодно? Аврелий, это вам. Проверьте, верно ли составлено.

Он взял лист.

– «Беру полную ответственность за исполнение желания на себя, от стандартного оборудования отказываюсь, в случае неудачи прошу…» Белла, я не пойму, кому и что ты хочешь доказать?!

– Я уже не в том возрасте, чтобы что-то доказывать. Я хочу исполнить хоть одно настоящее желание, а не всю эту ерунду, – пояснила она, подтягивая ремешки на туфлях.

– Это не ерунда, а человеческие желания!

– Прекрасно. Значит, я нашла одно нечеловеческое.

– Кто заказчик?!

– Какая разница? Главное, что не ты.

Она раскрыла карманное зеркальце, подкрасила губы и осмотрела причёску. Аврелий отошёл в сторону и закурил.

– Белла, – мягко произнёс Пафнутий, – ты ведь понимаешь, какой это риск. Здесь нет ни чёткой формулировки, ни цели. Одна чистая энергия и хаос. Ты даже не сделала предварительную расшифровку.

– Да, я вижу. И постараюсь направить эту энергию в конструктивное русло. А расшифрую в процессе. Не переживай, я справлюсь.

– Белла, почему тебе это так принципиально…

– Потому что это самоутверждение чистой воды! – рявкнул Аврелий от окна. – Потому что задело за живое, что я не повёлся на тебя и не захотел подавать запрос! И теперь ты хочешь выслужиться!

Белла поморщилась и легонько отмахнулась.

– От низкой самооценки ты не умрёшь, это точно. Пафнутий, помоги, пожалуйста, броню снять, я отвыкла с крыльями.

– Зачем? – спросил Пафнутий.

– Зачем?! – поддержал Аврелий.

Она резко развернулась лицом к обоим.

– Затем, что надоело всё это! Броня, демократизаторы, шифры… Я мечта, чёрт побери, а не солдат в окопе. Чего вы так боитесь?! Что за постоянные перестраховки?! Почему нельзя просто взять и исполнить свою мечту, прямо, смело, честно! Без путей отступления, без запасных аэродромов! Я занимаюсь этим всю жизнь, у меня стаж в стольких мирах, сколько вы и представить не можете! И только у вас я вижу вот эту всю чертовщину! Но я точно знаю, что и здесь мечты сбывались, движимые лишь верой и любовью! И я вооружена любовью, и желание это – о любви. И я не удивлена, что ты, Аврелий, этого не заметил, это вообще не в твоей компетенции! Так не мешай, пожалуйста, работать сотрудникам, которые разбираются лучше тебя! Это только моё задание, и я его выполню.

– Ты права, – сказал Пафнутий. – Всё, что ты говоришь, происходило. Но очень давно. Даже когда я пришёл, уже было иначе. Едва справлялся.

– Мы всю систему вдвоём в порядок приводили, – заметил Аврелий, снова закуривая. – Тут бардак творился невообразимый. Думаешь, нам это нравится? Нам это надо больше всех? Демократизаторами отмахиваться от людей, которые сами не знают, чего хотят, а когда исполняешь в меру понимания, выясняется, что они не то имели в виду, и приходится бежать. Спасибо, если не выстрелят вслед! Класс. Не работа – мечта. Ты думаешь, первая здесь, с верой и любовью?! Откуда вакансии мечты берутся, не задумывалась? Да не смотри ты так на меня!

Глаза Беллы сияли. Она подошла к Аврелию.

– Так позволь мне попробовать. Быть может, у меня получится.

– Но какой смысл…

– Я хотя бы попробую. Я не смогу жить, если буду знать, что могла, но не попыталась.

Ангелы беспомощно наблюдали, как она убирает в сейф расшифровыватель и разряженное ружьё, снимает броню. Сверкающая, прекрасная, крылатая, неземная. Аврелий уставился на неё бешеными глазами, но помалкивал. Пафнутий достал из ящика своего стола нож.

– Белла, возьми хотя бы это. От меня лично. Пусть будет, как талисман.

Мечта накрыла ладонью его руку с ножом.

– Не нужно, Пафнутий. Я справлюсь. Спасибо.

– Кто твой партнёр из творцов? – спросил Аврелий. – Я надеюсь, ты не забыла о пространстве для мечты?

– Разумеется, нет. Мой партнёр – Тина, самый лучший творец.

Аврелий молча достал очередную сигарету. Курил-курил, но не выдержал:

– И ты доверяешь ей?

– Как себе.

– На каком основании?

– Вот уж это тебя никак не касается, можешь поверить.

– Очень глупо с твоей стороны.

– Думай что хочешь.

Уже полностью готовая, Белла ещё раз посмотрелась в зеркало и расправила крылья. Весь кабинет на контрасте с ней казался погружённым во мрак. От неё исходил свет, но совсем не ангельский, скорее, зарево лесного пожара, звезда за миг до взрыва, жар самой первой в мире любви.

Аврелий сидел на подоконнике, в его руке дымилась забытая сигарета, сам он сейчас больше походил на статую или на змею перед броском. Только в чёрных глазах отражалось пламя пожара. Или его собственное? Пафнутий стоял посреди кабинета, скрестив руки, и сосредоточенно наблюдал за Беллой. Он погрузился в себя, словно старался что-то вспомнить. Под потолком мигала лампа.

Белла улыбнулась:

– Коллеги, ну вы чего? Как будто ни разу такого не видели! Я уверена, что справлюсь!

– Белла, – в голосе Аврелия слышался металл, – предоставь мне расшифровку желания. И имя заказчика. Это распоряжение. Если с тобой что-то случится, я должен знать причину. Ты подставляешь и меня, и весь отдел.

– Расшифровки ещё нет в наличии, сделаю по ходу. Заказчик пожелал оставить имя в тайне. Ещё вопросы? Нет? Тогда всем до завтра!

– Удачи, – сказал Пафнутий.

И вроде произнёс всего одно слово, но таким серьёзным тоном, вложил в него столько силы, что Белла перестала улыбаться. Они встретились взглядами и поняли друг друга без слов. Пафнутий только коротко кивнул. А она направилась к двери.

– Белла, нет!..

Она обернулась, бросила взгляд из-под полуопущенных ресниц, слегка наклонила голову и с оттенком горечи заметила:

– Если ты действительно желаешь меня остановить, так сделай это. Давай.

Но тишина. Белла подождала несколько секунд и быстро, почти бегом покинула кабинет. Мелькнули сверкающие крылья, полыхнуло пламя волос, повеяло жаром и ароматом летних ночей, да послышался затихающий в коридоре стук каблуков.

В кабинете отдела исполнения желаний стало темно. Хоть тусклое освещение и не выключали, после ухода Мечты это уже не играло существенной роли. Перегорающая лампочка мигнула ещё раз и погасла.

Ангелы стояли на крыше Небесной канцелярии. На небе вспыхнуло зарево. Золотое, рыжее, багровое. Оно осветило всё небо, весь мир – или миры? Искры сыпались дождём, и в самой глубине – раскалённое ядро. Аврелий потерял дар речи. Зарево наливалось, становилось ярче, больше, в нём ощущался пульс жизни. Аврелий рванулся с места.

– Стой! – удержал его за плечо Пафнутий.

Аврелий обернулся с бешеным видом.

– Не вмешивайся.

– Что?!

– Если ты полетишь туда, сгоришь сам и помешаешь ей. Это не твоё задание. Дай ей проявить себя.

– Она не выживет!

– Это не тебе решать. От тебя здесь ничего не зависит. Не вмешивайся. Ты прекрасно это умеешь, так стой и смотри.

– Ты знал?

– Догадывался. Когда она уходила, я видел, что она уже не принадлежит этому миру. Она идёт своим путём, даже если сама не до конца понимает, куда он ведёт. У каждой мечты есть точка невозврата: или сбудется, или умрёт. И сам знаешь, часто одно от другого сложно отличить.

– Чёрт…

– Аврелий, – тихо произнёс Пафнутий, завороженно глядя вперёд, на созданное Мечтой зарево, – вот чего ты сейчас хочешь добиться? Ведь если говорить начистоту, у тебя была возможность её остановить.

– Не такой ценой.

– В таком случае прекращай метаться. Ты свой выбор сделал, она тоже. Её бы устроила только эта цена. Всё, что ты мог и ещё можешь сделать, – пустые хождения кругами.

На небе горел пожар. Мир уже никогда не будет прежним. Каждая сбывшаяся мечта – это сдвиг, изменение. Для каждого в свою сторону.

– Что же это за желание такое? – сказал Аврелий, не отводя взгляда от пламени. – Сколько силы в нём должно быть…

– Она не могла взять твоё и подправить формулировку?

– Нет, без запроса никак. И у меня никогда в жизни сил на такой мощный запрос не хватило бы.

– Творцу сейчас нелегко.

– Справится. Она умеет творить реальности. Если только… – Глаза ангела вспыхнули недобрым огнём.

– Нет, Аврелий, Тина не пойдёт на подлость.

– Кто знает…

Зарево вспыхнуло так ярко, что Аврелий невольно отвернулся, отступил. Небесный огонь опалил лицо, ангел задохнулся и закашлялся от жара, его отбросило назад. Пафнутий не шелохнулся, он словно находился не здесь, и скорее походил не на ангела, а на странное существо родом из древних языческих культов. Пламя заливало его золотом и кровью. Пафнутий стоял в его центре, и всполохи огня плясали вокруг. Кожа отливала бронзой, волосы развевались от жара, а глаза налились янтарным оттенком и стали неподвижными, как у змеи. Теперь он выглядел страшным и недоступным. Ангел с доброй усмешкой, ангел с осанкой древнего короля словно превратился в неизвестное существо, обнажившее свою суть. Даже крылья, жемчужные белоснежные крылья Пафнутия были почти незаметны сейчас, их заменяли тени и огненные всполохи. И он откровенно любовался пламенем – пламенем сбывающейся мечты.

Аврелий наконец отдышался. Он смотрел в пламя, но не двигался с места. Не в силах ничего предпринять, он мог только стоять, смотреть и не вмешиваться. Привычным, давно отработанным жестом он потянулся к поясу и привычно же остановил руку. Он уже давно не носил меч. Хотя даже если бы и носил, ему нельзя было вмешиваться. Никогда.

Пусть вокруг гибнут люди, пусть обращается невесомым пеплом твой друг, пусть раз за разом уходит от тебя твоя любовь, пусть на твоих глазах умирает твоя мечта – смотри, не отворачивайся и не вмешивайся. Ты ничего не можешь с этим сделать. Ты всегда за гранью. Всегда по ту сторону. Настоящий ангел, истинный профессионал – это хороший исполнитель, вестник и проводник, который выполняет волю судьбы. Ты раз за разом переступал грань, ты искал обходные пути и лазейки, ты добивался своего там, где, казалось, невозможно ничего изменить. Но какое это имеет значение, если всё равно ты стоишь перед своей мечтой и не можешь сделать даже шаг к ней, не можешь ничем помочь. Ты снова на поле боя, только поле это – твоя душа.

Желание, которое так рьяно пыталась исполнить Белла, охватывало весь мир. Сама она находилась сейчас где-то вне времени и пространства, где-то между мирами старалась сотворить новую реальность, известную только ей.

И вдруг зарево изменилось. Небесный огонь вспыхнул несколько раз, потом резко собрался в багровый шар, по которому пробежали чёрные прожилки.

Аврелий не выдержал, сорвался с места, перепрыгнул через ограждение на крыше и скрылся во тьме. Пафнутий не успел его остановить и бросился следом.

Раздался взрыв, накрывший все миры.

Аврелий преодолел несколько слоёв реальности, прежде чем Пафнутий его настиг. Они оказались в тёмном холодном пространстве. Сверху едва пробивался слабый свет, серый и безжизненный. В воздухе чувствовался стремительно остывающий жар и запах гари. Левое крыло Аврелия было обожжено и надорвано у самого плеча. Но судя по всему, он не испытывал боли.

– Белла! – яростно выкрикнул Аврелий.

В тишине растворялось эхо взрыва. Серый пепел полетел с неба. Припорошил волосы и крылья ангелов, снегом лёг на землю.

– Белла… – прошептал Аврелий.

Пафнутий огляделся. Загрёб горсть пепла с земли, пропустил его сквозь пальцы. Обратил внимание на иное движение в воздухе, протянул руку, и в ладонь ему опустилась обгоревшая прядь рыжих волос, перевязанная красной лентой. Лента была перепачкана мокрыми пятнами, оставляющими алый след на коже. Пафнутий мельком глянул на Аврелия, который ничего не заметил, и аккуратно спрятал ленту во внутренний карман. Становилось всё холоднее. Пепел уже не просто сыпал, а превращался в серую завесу. Пафнутий шагнул к Аврелию и сказал:

– Идём отсюда. Ещё немного, и мы так и останемся здесь. Не стоит лезть в чужие мечты.

– Надо найти Беллу. Я не могу её бросить.

Пафнутий закрыл лицо рукавом. Дышать было всё труднее.

– Твоё крыло…

– Чёрт с ним, с крылом!

– Аврелий! – Пафнутий встряхнул его за плечи, заставил взглянуть себе в глаза, всё ещё змеино-янтарные. – Мы и так за гранью. Это не твоя мечта, не твоя ответственность. Пусть всё идёт своим чередом.

Аврелий в очередной раз в отчаянии осмотрелся. Только темнота, холод и мертвенно-серый свет вокруг.

– Да твою же мать!

Столб пепла от удара ногой взвился вверх и опал снова. На пустом остывающем поле боя стояла мёртвая тишина, даже эхо не желало отвечать. Аврелий, не оглядываясь, шагнул из одной реальности в другую. Ему было, в общем-то, всё равно, что он делает.

Это утро не забудет никто, но никто его и не сумеет как следует вспомнить. Разъярённые крики Христина Сергеевича разносились на много этажей. Работа должна продолжаться без сбоев. Всё утро Аврелий наводил порядок в охваченном паникой отделе и разгонял сотрудников по заданиям. По инструкции необходимо было отправиться на место гибели мечты для составления описи. Но в распоряжении сотрудников осталась только копия запроса в том виде, в котором взяла его Белла: ни имени заказчика, ни расшифровки. Перенесённое на бумагу, желание обрело бессмысленный и плоский набор символов. Аврелий и Пафнутий по негласному договору не проронили ни слова о прошлой ночи. Тина пыталась выйти на связь, но всем было не до неё. В конце концов, она выслала отчёт лично Христиану Сергеевичу, но это не только не внесло ясность, но лишь усугубило абсурдность желания.

Происшествие относилось к разряду редких, но на эксклюзивность не претендовало. Каждая мечта рано или поздно сталкивалась с невыполнимым. Каждая, вдохновившись успехами, бралась за задачу не по плечу. И каждая погибала. В отчаянии, на пределе возможностей. И всё, что оставалось от неё, – лишь мёртвая тишина и привкус пепла на губах.

Ближе к обеду в кабинете отдела исполнения желаний зазвонил телефон. Аврелий поднял трубку. Послышался голос шефа:

– Аврелий, в мой кабинет. Сию минуту.

Ангел швырнул трубку на рычаг и, как был с самого утра с демократизатором наперевес, переместился в кабинет шефа. На самом краю кресла, бледный как смерть, стиснув руки, сидел Леонард. Шеф, уже чуть успокоившийся, но с испариной на лбу, изучал личное дело Беллы. Не поднимая головы, протянул Аврелию чистый лист.

– Пиши объяснительную. Подробную.

– Каких подробностей вы хотите?

Христиан Сергеевич хорошо поставленным голосом ответил:

– Доскональных. Как ты допустил попытку исполнения Изабеллой заведомо невыполнимого желания. Почему не проконтролировал расшифровку. Как вышло, что Изабелла отправилась на задание без снаряжения и оружия.

Аврелий кивнул, сел и взялся за объяснительную. Через несколько минут открылась дверь, и вошёл Гарик.

– Христиан Сергеевич, вот проект, который вы просили предоставить.

Секретарь положил на стол шефа пачку листов. Аврелий машинально мельком взглянул на них. Потом присмотрелся внимательнее. Отложил ручку.

Христиан Сергеевич собрался взять проект, но Аврелий опередил его. Быстро схватил листы, встал и отошёл на несколько шагов, просматривая их.

– Ты что себе позволяешь?! – рявкнул Христиан Сергеевич. – Положи на место.

Аврелий не обратил внимания.

С тихим ругательством Леонард опустил голову на сомкнутые ладони.

Аврелий взглянул на Лео, на шефа, быстро просмотрел по диагонали проект и подчёркнуто спокойно вернул его на место.

– Слушай… – начал Лео.

– Заткнись.

Накалённая тишина. В воздухе разве что молнии не сверкали.

– Как вы посмели? Как вы смеете после этого требовать чего-то от меня?

– Тебя не касаются решения начальства, – заявил Христиан Сергеевич.

– Меня не касается, что вы влезли в мою жизнь?! По какому праву? Я не давал разрешения. Не делал запрос.

– Каждому бы сотруднику да твою самооценку, Аврелий. Ты как таковой не конечная цель. Проект направлен на увеличение массовой доли счастья в мире.

– Вы рехнулись? Массовая доля счастья?! По-вашему, все сейчас счастливы?

– Это неизбежный фактор риска. К сожалению, риск не оправдался. Такое бывает, сам знаешь. Вот чего ты на меня уставился? Ещё чем-нибудь кидаться начнёшь? Что у вас там в ходу? Принтер, степлер? Хреновина вот эта? – Шеф кивнул на демократизатор, который ангел так и держал в руке.

– Фактор риска, – повторил Аврелий задушенным голосом. – Массовая доля… Для вас сотрудники – расходный материал. Не говоря уже о людях. Надо же было до такого додуматься…

– Аврелий, давай я тебе потом всё… – снова начал Леонард.

– Я сказал, заткнись! С тобой говорить не о чем. Ты здесь никто и ничего не решаешь. Дайте ещё лист.

– Даже не думай, – предупредил Христиан Сергеевич. – Никаких заявлений я тебе больше подписывать не буду.

– Я не собираюсь писать заявление.

Ангел аккуратно, не торопясь, заполнил два листа. Лео за это время исчез из кабинета. Аврелий протянул документы на подпись. Шеф бегло просмотрел объяснительную и отложил. Начал читать второй. Поднял на Аврелия взгляд.

– Это ещё на каком основании?

– Ставьте согласование. Если откажетесь, я пойду к Гарольду за входящим номером, и вы всё равно будете обязаны отреагировать. Это мой отдел, и я решаю, кто из сотрудников подходит по компетенции. Дальше поступайте как знаете. Но сейчас вы подпишете.

Христиан Сергеевич внимательно перечитал текст. Вздохнул, вытер лоб рукой.

– Не придерётесь, – сказал Аврелий. – Даже не ищите лазейки. Бумажки правильно составлять я у вас научился. И обратите внимание на пункт «В связи с экстраординарным случаем перевод в смежные отделы невозможен до подтверждения необходимой квалификации».

– Не там ты злость срываешь, ох, не там. Откровенная глупость, так разбрасываться сотрудниками…

– Откровенную глупость сделали вы, шеф, когда всё это затеяли. Белла в любом случае была обречена. И вы это знали. Вы знаете, что есть желания, которые невозможно исполнить. А я не знаю, на что вы рассчитывали. Не могу понять. Есть ещё вопросы ко мне? У меня много работы.

Христиан Сергеевич подписал документ и вернул Аврелию. Ангел развернулся и зашагал прочь из кабинета.

– Смотри, пожалеешь ещё, – предупредил вслед Христиан Сергеевич.

– Идите к чёрту вы все, – вполголоса отозвался Аврелий, распахивая дверь. – К чёрту!

Кабинет отдела исполнения желаний был пуст. Окна раскрыты настежь, ветер гонял документы по столам. Горели не выключенные с ночи лампы. Время давно перевалило за полдень. Казалось, случившееся вчера произошло бесконечно давно, где-то в другой жизни. Аврелий взялся бездумно перебирать завалы на столе, обнаружил годовой план работы, потом план на месяц, потом отчёт за месяц.

Он сел на край стола, прямо напротив окна, и отложил бумаги. Обманчивый майский ветер усиливался, стал холоднее, принося с собой запах мокрого асфальта из мира людей, ледяные космические порывы и что-то ещё, из-за самой грани, острый аромат черёмухи и кострового дыма. В дневном небе бледно переливались никогда не гаснущие полностью звёзды. Среди них сурово и спокойно сиял Венец Рафаила.

Аврелий прикрыл глаза. Как в калейдоскопе, перед ним сменялись мгновения жизни. Запах крови, пропитавшая одежду грязь, боль вокруг, и он, молодой, неопытный, пытается что-то с этим сделать, проявить себя… Споры с начальством, проекты, подписи… Спасённые жизни – сколько их на его счету? Они были, это главное. И для каждого случая свой метод, который меняешь на ходу, импровизируешь, прикидываешь, что сработает. Это было нужно, было важно. Сколько боли ему удалось пропустить через себя и успокоить, сколько потухших взглядов зажечь заново, сколько надежды вдохнуть…

«Я не должен быть здесь, – думал он со злостью. – Это не моё место. Не следовало вмешиваться тогда. Пусть бы всё шло своим чередом. И всё сейчас было бы хорошо. Ничего этого бы не случилось…»

Ветер усиливался. Аврелий подошёл к окну и вдохнул свежий воздух полной грудью.

Где-то за гранью, конечно, вечно горят костры, и звёздные коты и собаки шныряют по бескрайнему небу.

Где-то за гранью сидят у костров люди, поют и едят, и старухи качают в ладонях нерождённых детей.

Где-то за гранью случается всё, чему не суждено случиться здесь, нет различий между ангелами и людьми, и мечты сбываются, потому что невозможно иначе. Мечты живут, чтобы сбываться, а не умирать.

Всё это где-то за гранью, где никто никогда не был и откуда никто никогда не возвращается, и даже те, кто вечно стоит на грани, могут уловить лишь слабый порыв ветра оттуда, но и этого бывает достаточно.

«По какому праву я возвращал людям веру в любовь, когда от своей любви отворачивался всю жизнь? Какое я имею право руководить исполнениями желаний, когда на моих глазах погибла моя мечта, а я ничего не смог с этим поделать? Как же вышло, что, возвращая любовь и надежду там, где они по всем правилам должны умирать, я не сумел сохранить их для себя?»

Аврелий уже знал, что никогда не забудет того, что довелось увидеть вчерашней ночью. Это воспоминание невозможно стереть. И всегда будет сомневаться: а как развивались бы события, поступи он иначе в каждый из тысячи моментов? Не сказал, не поцеловал, не промолчал или, наоборот, промолчал лишний раз, сказал больше, чем требовалось. Что следовало сделать, чтобы Мечта выжила? Что было бы, если бы…

– Шёл бы ты домой. Я приму отчёты вечером, – произнёс незаметно появившийся в кабинете Пафнутий.

– Мне некуда отсюда идти. – Аврелий делал вид, что наводит порядок в бумагах, но сам ходил от стола к столу и приводил и без того не сверкающий чистотой кабинет в состояние хаоса. – Некуда.

– И незачем.

– Что ты хочешь сказать?

– Ты можешь сбежать отсюда в другой мир, на другую планету, в мир людей, в мир призраков, можешь писать заявление за заявлением. Но каждый раз будет наступать момент, когда ты столкнёшься с системой и тебе придётся делать выбор… Оставь в покое документы и сядь!

Аврелий неожиданно для себя послушался. Пафнутий вдруг стал похож на странное существо из иного мира, изменился тон голоса, стал резким и властным, нездешними огнями сверкнули глаза. Но уже миг спустя за столом снова сидел беловолосый ангел с грустным лицом.

– Ты ведь сбежал, – сказал Аврелий.

– Да. И это был мой выбор. И ты тоже сбежал.

– У меня выбора не было.

– Был.

– Откуда ты знаешь? Что ты вообще знаешь? Это в своём мире ты был богом, а здесь ты рядовой ангел, только строишь из себя всезнающего и умудрённого!

– Выговорился?

– Нет.

– Подумал бы ты об отпуске в ближайшее время. Тебе не помешает привести мысли в порядок.

– Какой отпуск?! Я с ума сойду без работы. Это я виноват. Из-за меня Белла погибла. Я ничего не смог сделать! Снова ничего! Не смог честно высказать желание. Не смог удержать мечту. Не смог защитить её. Всё, что я умею, – только наблюдать и не вмешиваться.

– Что ты мог сделать? Сам подумай.

– Не знаю. Хоть что-то! Ангел я или нет?! Начальник, в конце концов! Мог бы запретить…

– Белле? Ну-ну… слышал я, как ты пробовал запретить.

– Не надо было ей рассказывать. Кто же мог предположить, что она так вцепится в эту мечту! Её точно это закусило, и она решила прыгнуть выше головы, нашла что-то похожее… Где только откопала, что же за желание такое…

– Так всё-таки мечту?

Аврелий промолчал.

– Ты сейчас договоришься до того, что лучше пусть в мире не будет ни желаний, ни мечты, всем проще жить станет.

– Не исключено.

– Не делай поспешных выводов. По крайней мере ты поступил честно. Ты открыл ей свою правду, а как поступить дальше – её ответственность.

– Нет, Пафнутий, – покачал головой Аврелий, – не только её.

Открылась дверь, и на пороге показался Леонард. За секунду оценив обстановку, сказал:

– Так, степлерами не закидывать и проклятиями не метаться. За попытки юморить прошу простить, мне тоже хреново, я так защищаюсь. Войти можно?

– Нет, – отрезал Аврелий.

– Входи, – сказал Пафнутий.

– В качестве компромисса побуду тут. – Лео сделал полшага вперёд от дверного проёма. – Но дело срочное. Наш творец весь день пытается выйти на связь, но она постоянно обрывается. Тина числится внештатником в вашем отделе, не знаете, в чём дело?

– Я составил докладную на отстранение от должности, – ответил Аврелий. – Шеф подписал. Я заблокировал все каналы связи. Бессрочно.

– Надеюсь, это шутка?

– Мне до шуток сейчас, по-твоему?

Леонард помолчал и спокойно поинтересовался:

– Основание?

– Некомпетентность. Она не справилась с сотворением реальности для мечты.

Леонард снял жёлтые очки. В его глазах плескалось ледяное море. Ни тени обычного оптимизма и задора, только холодные злые огни в самой глубине.

– Кретин ты, Аврелий. Редкостный, – сказал он. – Вечно путаешь личное и профессиональное. Если бы я один раз не стал свидетелем того, как это идёт на пользу, врезал бы тебе сейчас как следует. А так, ладно, посмотрим, к чему приведёт. Хотя и в тот раз ещё надвое сказано, что там произошло на самом деле…

Аврелий вскочил в ярости. Пафнутий сделал резкое движение рукой, и прозрачная, тонкая, но непробиваемая стена разделила кабинет.

– Лео, уйди, пожалуйста, – неестественно ровным тоном попросил Пафнутий.

– Не вопрос. Всего хорошего.

Хлопнула дверь, и огненные искры фейерверком рассыпались по кабинету отдела исполнения желаний.

Леонард стоял у телефона-автомата на заднем дворе Небесной канцелярии и раз за разом набирал номер.

– Возьми трубку, ну, давай же, трубку возьми…

Наконец гудки прекратились, и послышались шипение, треск, помехи, а затем знакомый голос:

– Слушаю!

– Тинка, это я.

– Лео?! Мать вашу, что у вас происходит? Что с Беллой?

– Тина, нет времени. Белла погибла.

– Нет…

– Да. Сейчас будет меняться график работы, тебя, скорее всего, переведут.

– Алло? Лео? Плохо слышно.

– Главное, знай, ты ни в чём не виновата. Я…

Связь оборвалась.

Леонард повесил трубку, постоял у парапета, выкурил сигарету. Всё, что он сейчас мог сделать, сказать, придумать, приведёт к тому, что наломает ещё больше дров. Ему нужна свежая голова, чистый лист и максимальная перезагрузка.

Через десять минут Леонард зашёл в приёмную шефа и написал заявление на отпуск.

Этот день навсегда запомнится всем как день, когда погибла Мечта.

Христиан Сергеевич допоздна сидит в кабинете и сосредоточенно продумывает планы на ближайшее время, работает над ужесточением порядка. Гарольд не отрывается от документов, всё проверяет за шефом, правит и структурирует. Леонард под оглушительный рок швыряет вещи в дорожный рюкзак. Михаил разводит костёр, прислушивается к доносящимся отзвукам рока, отлаживает механизм работы Врат и грустит о чём-то своём.

Аврелий наскоро лечит крыло в кабинете Натана Ивановича. Он не слушает и даже не думает выполнять дальнейшие рекомендации врача, и у него навсегда останется шрам на память об этом дне. Вторую ночь подряд Аврелий остаётся в офисе, делает вид, что много работы, и пьёт контрабандный абсент. Ближе к часу он наберёт номер, дождётся ответа, быстро пройдёт по зеркальной дороге, ведущей от Небесной канцелярии, и сорвётся с места в сторону клубящихся облаков и чёрных башен. На краю света, на обрыве над облачным морем, его уже будет ждать настоящий ангел, прекрасная женщина с профилем греческой богини, светлыми волосами и чёрными крыльями, атласным плащом ниспадающими до земли. До рассвета они будут сидеть рядом, говорить, молчать, вспоминать и снова очень долго молчать, ведь таким, как они, всегда есть о чём помолчать вместе. И однажды, через тысячу лет, первые лучи рассвета пробьются сквозь облака. Ещё слишком рано для того, чтобы смириться, обрести надежду и идти дальше. Но рассвет наступает, несмотря ни на что, – ему, в общем-то, всё равно.

Тина никому не может объяснить, что с ней происходит. Она теряет опору. Рассыпается в прах всё, во что она верила. Но она идёт дальше, пусть без веры и без мечты. Потому что ей каждое утро надо вставать и жить, воспитывать дочь, любить, творить, обретать новые желания. Потому что она первоклассный творец, профессионал. Потому что творит реальности она не для ангелов и не для отчётности, а для людей. Постепенно она обретёт новую неистовую веру – в себя. Она возьмёт себя в руки, стряхнёт пыль с красок и холстов, начнёт яростно работать, днями и ночами, до самозабвения. Она будет вкладывать всю любовь, злость, невысказанность в работу, и из-под её рук будут выходить по-настоящему прекрасные творения, которые способны изменить жизнь людей.

Впоследствии с ней попробуют выйти на связь из офиса Небесной канцелярии, из незнакомого отдела, заинтересовавшись переменами реальностей, которые происходят там, где она появляется. Но ей это уже будет ненужно.

Она сможет всё сама. Всегда.

Тёплым майским вечером хозяин Кафе остановившихся часов сидел в плетёном кресле-качалке на летней веранде и пил чай. Его ноги обмахивали хвостами приблудные коты.

В соседнем кресле сидел Пафнутий. Лёгкий ветер трепал перья на цепи – неизменное украшение ангела. На его коленях лежала резная флейта. Но пока он не собирался играть, да и бармен тоже не заводил граммофон. В руках ангел держал алую ленту, и в сумерках на ней почти не были заметны высохшие пятна крови. Фаэри зажигали фонари и плели черёмуховые венки.

Ветер усилился. Он был необычным – дул снизу вверх, создавал маленькие смерчи, поднимал остатки прошлогодних листьев и опавшие лепестки и уносил ввысь, в чернеющие небеса. Пафнутий разжал пальцы, и лента легко выскользнула из них, пройдясь гладким шёлком по коже. Миг, и ветер подхватил её, закружил вместе с лепестками и невесть откуда принесённым ароматом дыма костров. Где-то за гранью послышался отзвук звонкого смеха, и последним отблеском заката сверкнула прядь рыжих волос.

Ветер утих. Ангел поднёс флейту к губам и тихо-тихо заиграл. Коты устроились у его ног, а бармен задремал в кресле.

Жизнь во всех мирах шла своим чередом.

Безымянный бог

Здесь на ветвях растут фонари. В небе сменяют друг друга несколько лун. Безымянный бог живёт в лесу-на-краю-света, через который несёт воды чёрная река. Лес полон духов и древней магии, тайных святилищ и волшебных созданий. Деревья кронами достают до небес, и в летние белые ночи чудится, что если лететь дальше лун и звёзд, встретишь другие, неизведанные миры. Впрочем, род человеческий ещё слишком молод, чтобы задумываться об этом.

Ещё в незапамятные времена люди установили на границе леса каменный алтарь. Никому уже не прочесть высеченные на нём руны. Богу угодны жертвы – в дни летнего Солнцестояния жители окрестных деревень льют на камень вино, возлагают зелень, ягоды, пряности и молодую невесту.

В очередной раз повернулось колесо, снова наступила колдовская ночь Солнцестояния. Ах, как плясали девы вокруг шеста, увитого венками из полыни и клевера! Как летели свободно пущенные по воздуху волосы, рукава, подолы! Как бледные ступни баламутили речную рябь, приветствовали русалки новую подругу, подаренную людьми безымянному богу. Теплом дурманящим, травным был насыщен воздух, уносились в небо искры костра! Самая короткая, самая счастливая ночь в году.

Девушка озиралась осторожно, но храбро. Уже неживая, но ещё не утратившая румянца и блеска глаз. В руках её догорала свеча, которая должна освещать переход. Рукава и ворот платья белели под стать одной из лун, что бродила по небу в эту ночь. Но от груди и вниз платье было залито кровью, ещё тёплой, ещё не высохшей. Она шагнула под сень деревьев, куда не было хода живым. Лес расступался перед ней, шары с пойманным лунным светом лучами указывали дорогу.

Безымянный бог сидел на берегу реки и бросал камни в воду. Девушка с трепетом приблизилась. Поклонилась по завету старейшин – они дали много напутствий перед тем, как взвился над ней жертвенный нож.

– Прими меня в дар, о Великий! – заговорила она. – Я буду тебе верной женою…

– Да сядь ты.

Она удивлённо замолчала. Бог не смотрел на неё. Легенды не лгали, он был очень красив: длинные, серебристо-белые волосы, словно из кости выточенный профиль, одежды лесных оттенков, украшенные бахромой и вышивкой.

– Садись рядом, говорю.

Она повиновалась. Отставила оплывший огарок на камень.

Над водой летали ночные стрекозы размером с ворону, с обсидиановыми крыльями и переливчатыми глазами. Призрачные духи в неуловимом, изменчивом облике носились меж деревьями. Издалека слышался смех русалок, которые приплыли посмотреть на человеческий праздник.

– Долго ещё это будет продолжаться, не знаешь? – спросил бог.

– Что? – не поняла девушка.

– Жертвы.

– Это древняя традиция. А народ наш традиции чтит…

– Ясно. Конца не видно, значит. Тебя как зовут?

– Зоря, о Великий.

– Да какой я тебе Великий? Обычный бог, к чему пафос? А ты знаешь, как меня зовут? Бог чего я?

Зоря призадумалась.

– Вообще-то, нет.

– То есть ты вот так взяла и пошла на жертвенник, дала себя убить и даже не поинтересовалась, ради чего?

– Но традиция…

– Всё, не продолжай. Слышать не хочу о традициях. У меня к тебе есть деловое предложение, раз уж ты здесь.

– Предложение?

И он начал рассказывать. Или, быть может, это тёплый ветер летней ночи доносил истории из непроглядной древности?

С самого начала обитали в мире духи и боги, чьи имена давно позабыты, ведь тогда ещё некому было называть их богами. Леса и горы, моря и реки – всё принадлежало им. И летала по миру волшебная птица-оборотень в снежно-белом оперении. Когда птица его сбрасывала, обращалась в женщину с волосами цвета звёзд, и глаза тоже были звёзды звёздами.

Но вот из пещер, из первобытных жилищ, взглянули на мир первые люди, стали поклоняться богам и духам, спрашивали совета, а потом начали отвоёвывать себе новые земли. Проходили годы и столетия, мир менялся, возникали цивилизации, угасали, возрождались, сменялись эпохи. Всё меньше места в мире оставалось его древним обитателям. Кто-то из них отыскал ходы в иные миры, кто-то просто исчез, не выдержав перемен. Другие попробовали приспособиться и жить рядом с людьми, укрылись на окраинах, в старых лесах и развалинах крепостей.

Она однажды тоже исчезла, волшебная птица-женщина, превратилась в легенду, в сказку. Остались лишь несколько белых перьев, каких больше не сыщешь ни в одном мире. Безымянный бог бережно собрал их как память о том, что никогда уже не вернётся.

Когда безымянному богу начали приносить жертвы, он удивился, но против вина и пряностей не возражал. А когда жертвы стали человеческими, по девушке в год, – вот это заставило его понервничать. Бог не мог понять, с чего люди взяли, будто ему понадобились какие-то невесты, и чего они ждали от него за такую честь. Он тихо жил себе в своём лесу, заповеднике волшебства и, в принципе, ни на что особенно повлиять не мог. Если только по мелочи: дождь отогнать или, наоборот, призвать, когда надо, снег организовать. Но разве стоило это того, чтобы людей убивать ежегодно?!

А магию жертвоприношения не обманешь: в мир мёртвых девушкам этим хода нет. Вот и приходилось пристраивать их кого нимфой, кого русалкой. И не донесёшь ведь до людей: мол, хватит мне уже невест, этих девать некуда! Не было богу больше дороги из леса, как и люди живые не могли зайти в лес. Влюблялись девушки, в жертву принесённые, куда ж без этого. И ладно, если одним объяснишь, что ошибка вышла, не надо мне невесту. А ведь попадались такие, кто скандалы закатывали: мол, я для чего на жертвенный камень ложилась, платье пачкала?! А ну, давай долг исполняй! Благо, леших пока в лесу хватало, было на кого внимание переключить. Одна морока, короче.

Зоря с сочувствием смотрела на безымянного бога.

– Так вот, предложение, – продолжил он. – Хочешь быть хозяйкой этого леса?

– Я?! – ахнула девушка. – А как же ты?

– Я ухожу отсюда. Не нужен я здешним людям по-настоящему. Времена меняются. Исчезну, может, хоть бессмысленные жертвы прекратятся. Ты молодая, порядок тут наведёшь, придумаешь что-то новое.

– Но куда ты пойдёшь?

Безымянный бог улыбнулся, привычным жестом тронул украшение на груди – цепь с белыми перьями. Вдохнул тёплый, пряно-медовый аромат ночи Солнцестояния, посмотрел в небо, дальше звёзд и лун. В другом мире можно начать всё сначала, надо только его отыскать. Выбрать себе новое имя и стать кем захочется, а не кем тебя хотят сделать люди.

– Ещё не решил. Но точно знаю, что я слишком уже тут засиделся.

В огромном светлом кабинете, за окнами которого проплывали облака, сидел языческий бог с красивым усталым лицом, в покрытой космической пылью с долгой дороги одежде. Руководитель подразделения Христиан Сергеевич, уже с залысинами, но ещё сохранивший былую выправку и острое зрение, просматривал резюме.

– Что ж, солидный опыт, надо признать. Считаю, мы можем попробовать. Почему, вы говорите, ушли с прежнего места работы?

– Было недостаточно условий для профессиональной самореализации.

– У нас есть вакансия в недавно созданном отделе исполнения желаний. Работы очень много. Предупреждаю: из-за непосредственного взаимодействия с людьми нервы нужны железные. Конечно, потребуется переподготовка, пройдёте курс обучения без отрыва от деятельности.

Глаза бога загорелись, несмотря на усталость.

– Я согласен.

– Тогда пишите заявление. Вот бумага, ручка. Пишите-пишите. Прошу принять меня на должность ангела… хм… всё в вашем резюме хорошо. Вот только почему вы не указали своё имя?

– Я его не помню. Меня так давно не называли по имени, что я сам его забыл.

– Да, бывает, бывает. В таком случае у вас есть прекрасный шанс выбрать себе новое имя. И продумайте внешний вид, чтобы соответствовать корпоративному стилю. Он у нас достаточно неформальный, но сейчас вы слишком уж выделяетесь.

– Хорошо. И у меня просьба: я хочу, чтобы больше никто не знал о моём прошлом.

– Разумеется. Доступ к личным делам есть только у меня. Не беспокойтесь.

– Благодарю. А насчёт имени… – языческий бог подвинул к себе резюме, быстро написал что-то и вернул обратно.

Христиан Сергеевич наморщил лоб.

– Пафнутий?

– А почему бы и нет? – В глазах древнего бога снова промелькнули весёлые огоньки.

– Что ж, Пафнутий, думаю, мы с вами сработаемся. Добро пожаловать в Небесную канцелярию!

Звуки флейты, словно голоса из забытого мира, разносились в глубине старого заброшенного парка. Кафе остановившихся часов укрывал снег. Он искрился под ранними зимними звёздами, уже превратив крышу в сугроб. Крупные хлопья кружились в свете уличных фонарей. Голые ветки деревьев окутывала пелена.

Пафнутий с довольным видом осмотрелся и спрятал флейту в карман. Котоглазый бармен повесил последнюю новогоднюю гирлянду над входной дверью и слез со стремянки. Тоже огляделся, полюбовался падающим снегом.

– Превосходно, – сказал он. – Как всегда. Подождёшь пять минут?

– Конечно.

Они вошли внутрь. Бармен, насвистывая под нос, принялся готовить кофе. Пафнутий разглядывал стену с часами. Здесь находилась уникальная коллекция экземпляров: наручные, напольные, песочные, водяные, электронные, механические. Каждые часы – чья-то неповторимая история.

На одной из полок стояло ни на что не похожее устройство. Серебряные кольца и спирали из неизвестного металла, резной маятник. Ни одна из деталей не двигалась, часы иного мира навсегда остановились, как и все остальные, в переломные моменты судеб их владельцев.

Ангел Пафнутий, сотрудник отдела исполнения желаний Небесной канцелярии, коснулся одного кольца. Вспомнил древний лес, шары-фонари, впитавшие свет нескольких лун. Обсидиановые стрекозы над водой, белое оперение птицы-оборотня, девичий смех в день летнего Солнцестояния… Как он там сейчас, этот мир? Какое время пришло на смену минувшему?

Бармен удалился за стойку, перед этим молча поставив на столик чашку чёрного кофе без добавок. Пафнутий достал из внутреннего кармана пиджака бумажный свёрток, и кафе наполнил головокружительный аромат. Одна щепотка в кофе – запасов должно хватить ещё на какое-то время. Когда они закончатся, будет немного жаль. Ведь таких пряностей больше не сыщешь ни в одном из миров.

На границе леса, чуть поодаль от заросшего мхом и давно не используемого алтаря, стояла группа юношей в венках из красного клевера. Они с тщательно скрываемой опаской вглядывались в чащу. Здесь был установлен ритуальный столб: резной фаллический символ внушительных размеров. Каждый год в ночь летнего Солнцестояния проводился обряд инициации – достигшие половой зрелости юноши должны войти в лес, где нимфы и русалки откроют им тайну отношений между мужчиной и женщиной. Традицию соблюдали неукоснительно. Но рассказывать, что там происходит, строго запрещалось.

За деревьями мелькнуло белое платье. Послышался звонкий смех. Один из юношей приосанился и храбро шагнул под сень волшебного леса.

Случайный попутчик

Лео пытался поймать машину на пыльной обочине неподалёку от придорожной забегаловки. Наступающий майский вечер нёс с собой приятную прохладу. Сюда Леонарда подбросили сначала на новеньком авто с кондиционером, потом на старом драндулете. Конечно, можно было полететь или просто переместиться, но Леонарда всё достало. Достали работа, начальство, коллеги. Ему не хотелось никаких напоминаний о своей сущности. И он в очередной раз голосовал на трассе и наслаждался свободой. Он любил дороги, любил убегающие в неизвестность асфальтовые змеи, пролетающие мимо посёлки, утренние туманы над полями, полуразвалившиеся автобусные остановки. Обратно, скорее всего, придётся лететь, но туда – надо взять от дороги всё. Он чувствовал, что в дорогах кроется особая магия, но не торопился брать её в оборот, изучать, препарировать. Ему хотелось, чтобы эта магия подольше оставалось его личной, непостижимой, нетронутой.

– Эй, друг.

Лео обернулся на голос. Солнце светило в лицо, и он сразу не рассмотрел говорившего, различил только силуэт и гитару на накинутом через плечо ремне. Солнцезащитные очки, позволяющие видеть суть каждого, Лео закинул на самое дно рюкзака.

– У тебя молния разошлась.

Лео скинул с плеч рюкзак, тот и вправду оказался расстёгнут.

– Спасибо. – Он поправил замок.

Незнакомец прислонил гитару к отбойнику и принялся копаться в своём рюкзаке. Сейчас Леонард хорошо его разглядел. Парень был одет в потёртые джинсы и некогда голубую, но теперь вылинявшую рубашку. На ногах – пыльные сандалии. Волосы до плеч, тоже выгоревшие до светло-русого оттенка. Недельная щетина. Пара верёвочных браслетов на запястье.

Мимо промчалась очередная машина, подняв столб пыли. Леонард чертыхнулся и полез в карман за сигаретами.

– Куришь? – спросил он незнакомца.

– Нет, бросил. Где же… а, вот.

В его руках оказались скетчбук и коробочка с углём.

– А не возражаешь, если я с тебя набросок сделаю? У тебя типаж такой колоритный, и антураж как раз подходит. Это недолго. С меня кофе.

– Да делай на здоровье. Я никуда не тороплюсь.

– Тебе в какую сторону?

Лео указал рукой.

– Значит, не по пути. О, вот так постой минутку!

Придорожное кафе, своеобразный перекрёсток судеб. На парковке стояли фуры, курили водители, лежали приблудные псы. В одной стороне располагался деревянный туалет, в другой – автозаправка. Над входной дверью висело безвкусно исполненное название, обведённое неоновой лентой, – скорее всего, даже если иллюминация ночью и работала, то с перебоями. И само название было таким, что в жизни не запомнишь, все они однотипные: то ли «Маяк», то ли «Рассвет», то ли какое-то женское имя. Быть может, когда-то все владельцы придорожных кафе собрались вместе, и каждый вытянул себе из шапки бумажку с рандомным названием? Внутри пахло пережаренными чебуреками. Кофе здесь предлагали единственной разновидности – растворимый «Три в одном», в гранёном стакане с пластиковой палочкой.

Два случайных попутчика, которые видели друг друга впервые в жизни и через считанные минуты разойдутся навсегда, сидели за плохо вытертым пластиковым столом и разговаривали.

– Чем занимаешься? – спросил Лео.

– Я художник. Брожу по миру, ищу интересные типажи. Знаешь, что мне нравится больше всего? Показывать людям, кто они на самом деле, изображать душу.

– Я надеюсь, ты не творец? – сквозь зубы сказал Леонард.

– Что?

– Нет, ничего. Не обращай внимания, профдеформация.

– А, ясно. У тебя отпуск, что ли?

– Да, вот пара дней уже прошла.

– То-то я вижу, замотанный ты совсем. Кем работаешь?

– Да так. В офисе. Глобальная корпорация, ничего особо интересного. Так что ты там про изображение души говорил?

– Ну, бывает, человек внешне непримечательный, видно, что он сам в себя не верит. А когда я его рисую, стараюсь продемонстрировать, какой вижу его душу, раскрыть самые лучшие стороны. Знаешь, души такие красивые на самом деле, это всегда завораживает. Люди благодарят, им нравится, вдохновлённые уходят, верить в себя начинают.

– И как ты это видишь? – с подозрением спросил Леонард.

Художник улыбнулся, почёсывая небритый подбородок.

– Талант. Опыт. Насмотренность. Конечно, бывает, и ошибаюсь, и вдохновение пропадает. Тогда надо перезагрузиться, отвлечься. Вот на гитаре играть понемногу учусь, подумываю камерные концерты в городах давать. Уже приглашали пару раз.

– Круто.

– Ага. А ты чего совсем с лица спал? Проблемы?

– Проблемы…

– Хочешь, поделись. Всё равно сейчас в разные стороны разъедемся, а на душе, может, легче станет.

– Работа не отпускает. Накосячил я там сильно. Подставил друзей, коллег. Из-за меня погибла Мечта…

– Только ли из-за тебя?

Леонард вскинул голову. Художник смотрел на него, отпивая остывающий кофе из стакана. Удивительные ярко-голубые глаза излучали такой свет и добро, что, казалось, всё вокруг на миг померкло. И улыбка его была под стать глазам – добрая и открытая. Лео помедлил, но продолжил:

– Если бы я не придумал этот дурацкий проект, всё было бы хорошо.

– Хорошо? Возможно. А как насчёт счастья?

– Счастья?

– Именно. Я так понимаю, что всё и без того было хорошо. Но все ли были счастливы?

Лео задумался.

– Как я могу говорить за всех? Но предполагаю, что… нет.

– А ты сам?

– Я? Мне хотелось перемен. Мне осточертело это болото. Понимаешь, у меня должность такая… как бы тебе объяснить. Мне нужно постоянно придумывать новые проекты, привносить идеи, поддерживать и увеличивать производительность. Как будто я по умолчанию должен знать, какая идея выстрелит, а какая – нет, что принесёт счастье, а что обернётся провалом. Я очень редко ошибаюсь, у меня громадный опыт, но если уж ошибаюсь, то… как сейчас. Я, наверное, поступил неправильно, когда полез в чужие судьбы, но отчего-то был уверен, что сработает. И огрёб за это.

– Многовато ответственности, не находишь?

– Нахожу. А куда мне деваться?

– Ты бы попробовал посмотреть со стороны, – предложил художник. – Разве реализация проекта зависела только от тебя?

– Конечно, нет! Я же только запустил…

– Тебе его одобрило начальство?

– Хм. Да.

– После запуска ты часто вмешивался, контролировал, управлял?

– Да, вроде, нет. Как-то всё шло само собой. Естественно, присматривал, но чтоб контролировать – нет. Да и не возьмёшь под контроль такое, шутка ли…

– Так вот, посмотри, сколько тебе удалось сделать. Забудь про неудачи, оцени, сколько получилось. Не может быть, чтобы случился полный провал. И я не знаю, что у вас там за должности, но мечты не умирают. Если они настоящие, разумеется.

– Как думаешь, что происходит с мечтой после того, как она сбылась?

– Зависит от силы желания. Небольшие трансформируются, перерождаются. Какие-то меняют облик и приходят снова. Но если было что-то грандиозное – вот об этом знают только те, кого мечта коснулась. Может произойти всё что угодно, абсолютно непредсказуемо, в любой момент. Правда, здорово?

– Но Белла…

– Это был её выбор. Не пытайся понять мотивацию мечты. Как они рождаются, как уходят, какие у них пути и цели – известно только им. Самое глупое, что можно сделать, – это пытаться удержать мечту, переделать её, втиснуть в заданные рамки. Она способна жить и сбываться только будучи полностью свободной в решениях, в целях, в выборе. И если смерть стала её выбором, это можно только принять и проявить уважение. Уверен, она знала, что делает. Или хотя бы знала, чего хочет.

Они помолчали. Допили совсем остывший кофе. Художник купил в дорогу чебуреков. Сгущались сумерки.

Художник пошарил в рюкзаке и достал плеер. Самый обыкновенный, дешёвый, чёрная коробочка с проводами наушников. Положил на стол.

– Держи, это тебе. Не вздумай отдариваться, мне самому подарили и попросили передать дальше. Здесь всего одна песня. Ты потом тоже передашь, кому будет нужнее. И вот это тебе. – Он вырвал из скетчбука лист, положил рисунок лицевой стороной вниз. – Ладно, пора мне. Хочу до ночи добраться.

– Давай, удачи, – отозвался Лео. – Спасибо. Вдруг ещё увидимся.

– Всякое может быть. Счастливо.

Художник встал, набросил рюкзак, взял гитару, подмигнул Леонарду и покинул кафе, насвистывая что-то из регги.

Леонард подождал немного и перевернул лист. Усмехнулся. Это оказался быстрый набросок углём: пустая трасса, убегающие вдаль фонари, редкие деревца. На обочине ловит попутку парень с неформальной причёской, в свободной одежде, с рюкзаком на плече. А за спиной – два крыла.

Он спрятал подарки в карман и вышел из кафе. Солнце уже садилось. Случайный знакомый уже поймал машину на противоположной стороне. На миг Леонарду почудилось, будто голову художника окружило сияние. Но, конечно же, это была всего лишь игра лучей заходящего солнца.

Лео не спеша шагал по дороге, иногда останавливался, заслышав шум едущей позади машины. А когда она проносилась мимо, продолжал путь.

Он достал на ходу плеер, включил и настроил громкость. На его губах заиграла улыбка. Леонард прослушал песню, смотал наушники.

– Да. Магия дорог непостижима. Пусть подольше такой и остаётся, – сказал он сам себе. – Шоу маст гоу он, друзья… Шоу маст гоу он.

Мимо проехала, затормозила и остановилась фура. Из окна выглянул небритый дальнобойщик в кепке.

– Эй, ты! – крикнул он. – Подбросить?

Отпуск

У неё глаза невозможно чёрные, адова глубина. И волосы тоже чёрные, как ножом срезанное каре, только у лица чуть подкручены самые концы прядей. На волосах берет – небрежно, чуть набок, и алый, как её губы, как лак на ногтях. Как зарево заката над той крышей, где они сидели. И вино она пила тоже красное, из бокала на тонкой ножке. Остатки вина на дне, отпечаток помады на прозрачной стенке, луч заходящего солнца через стекло, через алую жидкость, на его щёку. Привычным рефлекторным жестом он касается лица, чтобы надеть солнцезащитные очки. Но нет, сегодня нет. Вся рабочая амуниция свалена в кучу на кровати дешёвого хостела. Сегодня последний день отпуска – истекают дни, которые можно провести в мире людей.

И смех у неё – как россыпь рубинов.

Этот город – город творцов, мечтателей и перелётных душ. Город талантов, дуэлей и пеших прогулок. Холодный и неприступный, дождливый и слякотный, яркий и безбашенный – это всё о нём. Это любовь с первого шага, это воздух, вкус которого не забыть никогда, бесконечная вязь дворов и улиц. Город романтиков, да… Город каменных стен, таинственных парков, бродячих менестрелей и бродячих котов.

В мире не так много городов, подходящих для отпуска ангелу, но этот один из них. Здесь легко затеряться среди храмов всех возможных религий, среди старых намоленных кладбищ и царских гробниц. Среди древних богов, навсегда обращённых в камень и глину. Он совсем неприметен, неинтересен ни богам, ни людям – обычный парень-неформал, их тут на каждом углу полно. Фиолетовый ирокез, драные джинсы, полурасстёгнутая рубашка, стальной крест на груди. А что до глаз… кто же в глаза ему будет заглядывать, когда столько людей вокруг, никому до других нет дела.

А она взяла и заглянула.

В круглосуточном книжном магазине, многоэтажной громадине, он рассматривал «Историю архитектуры», а она листала любовные романы. Казалось бы, ничего общего, даже от одного до другого отдела идти минут пять. Но встретились случайно на лестнице, одновременно заинтересовались чудом механики – старинными часами с кукольными персонажами, что с каждым оборотом часовой стрелки рассказывают свою историю. Как раз пробило десять вечера.

И были уличное кафе и кофе с шапкой из свежих сливок, золочёные люди-статуи и седовласый саксофонист на перекрёстке. Был май – преддверие белых ночей, чёрные воды рек и каналов. Её рука в тонкой перчатке (не холод, лишь дань моде) в его руке, благородно-серое пальто, ботильоны из последней коллекции. Бегом через лужи и грязь, со смехом, под одним зонтом на двоих. И кто не целовал взахлёб, под дождём, в переулке, освещённом медным фонарём и серым ночным небом, тот не узнал до конца этот город.

«И всё-таки, почему любовные романы? – удивлялся он каждый раз в книжном магазине или у развала в подземном переходе. – На другие книги она не обращает внимания, но ведь так умна, с ней можно говорить о чём угодно, часами. Говорить, смотреть на неё и не уставать».

Пролетали отпуск и май. Алое небо, отпечаток алой помады, взлохмаченные ветром и его рукой чёрные волосы.

– Уезжаешь? – спросила она, провожая взглядом закат.

– Завтра.

– Тогда я тоже.

«А вот было бы можно…» – отчаянно подумал он. Но что в этом толку, ведь сказано раз и навсегда: соблюдать границы между мирами. Что толку мучить друг друга, когда можно взять, что есть сейчас, унести с собой сладость воспоминаний, дыхание мая и очарование города.

Он успел соскучиться по работе, про которую и думать забыл на этот месяц. Даже вспоминать не хотел, кто он такой. Но теперь понял то, что почувствовал уже давно, но из принципа не желал обращать на это внимания. Пусть будут май и отпуск. Только вот и они заканчиваются.

«И кожа у неё идеально-бархатная, прозрачная, такой у людей не бывает…»

– Из какого ты мира? – спросил он, едва касаясь губами её волос.

Она грустно улыбнулась:

– Разве ты сам не можешь увидеть?

– Могу. Но не хочу. Я хочу ещё ненадолго, на оставшиеся часы этой весны, побыть просто человеком. Влюблённым дураком, который не видит ничего, кроме сразившей его любви. Давай представим, что ты рассказываешь мне сказку, а я верю каждому твоему слову.

– Как влюблённый дурак?

– Именно.

– Тогда слушай. Далеко-далеко отсюда есть один мир. Не юный уже, но и не старый. Хороший мир. Живут там люди, а присматривают за ними боги. Есть боги войны, охоты, торговли, земледелия… И работает там богиня любви, которой приходится сложно. Ведь никто никогда не учил её любить, и не знает она, как отвечать на обращённые к ней молитвы. Пошла она однажды к руководству и выбила себе командировку в другой далёкий-предалёкий мир… Я не очень скучно рассказываю?

– Нет.

– Говорят, в этом мире правит любовь. И каждый человек рождается для того, чтобы любить и быть любимым, а ведёт каждого искра, горящая в его сердце. Богине подписали командировку на месяц, прилетела она в этот мир…

– И что было дальше?

– Дальше? Сначала бесцельно бродила она по миру, а потом пришла в волшебный город, лучше которого выдумать сложно. Решила, чтобы понять людей и узнать о любви, нужно самой хоть ненадолго стать человеком. А что дальше? У вас об этом написаны тысячи сказок. Она влюбилась без памяти в обычного парня, узнала, что значит любить и быть любимой, узнала о счастье… Но всякая сказка подходит к концу, и богине пора возвращаться в свой мир, давать отчёт руководству и рассказывать людям, что такое любовь.

На её ресницах дрожали капельки слёз, и в них отражался закат. Последний закат этой весны, которой уже не случится.

– Ты сразу поняла, кто я? – спросил он.

– Нет, – улыбнулась она. – Я поняла совсем недавно. Точно не раньше, чем ты. Я не обращала внимания на очевидное, мне хотелось забыть, кто я на самом деле, и просто побыть человеком.

– Выходит, твоя командировка прошла напрасно? Ты ведь так и не узнала, что значит любить человека.

Она слегка отстранилась, посмотрела внимательно в его глаза цвета морской волны, на догорающий над крышами закат. Прислушалась к звукам вечернего города, просыпающегося к ночной жизни, вдохнула свежесть, что принёс ветер с залива. И ответила:

– Ты неправ. Я узнала гораздо больше, чем рассчитывала.

Год спустя

Майским утром в Кафе остановившихся часов было безлюдно. Пели ранние птицы, шныряли утренние коты. Пахло черёмухой. Котоглазый бармен в идеальнонакрахмаленном белоснежном переднике протирал уличные столы.

Сотрудник отдела бытовой магии Леонард стоял спиной к стойке, дожидаясь бармена, и рассматривал увешанную часами стену. Он подошёл ближе, снял жёлтые очки и тронул одни часы – чудо механической мысли, старинные, с резными дверцами и двигающимися кукольными фигурками. Стрелки часов теперь всегда показывали десять вечера.

Стоило прикрыть глаза, и снова: гитары уличных музыкантов, кафе под открытым небом, бесчисленные мосты, дождь и старые парки. И во всём этом алое пятно смазанной помады, рубиновый смех и стук каблуков по ночным тротуарам.

Рядом послышался лёгкий звон. Ангел открыл глаза. Бармен поставил на стойку чашку кофе с шапкой из свежих взбитых сливок.

– Тебе ведь как обычно? – уточнил он.

Возродить мечту

Несколько лет спустя

Дверь в отдел бытовой магии была открыта. Леонард сидел на полу у окна и проводил опыты с огнём. Аврелий постучал по дверному косяку.

– Здорово, Лео.

Леонард посмотрел на него сквозь горящее на ладони пламя.

– Ого. Вот это снисхождение. Или дверью ошибся?

– Нет. К тебе можно?

– Заходи.

Аврелий вошёл в огромный светлый кабинет. Хаотично расставленные столы, яркие, местами подпаленные жалюзи на окнах, разбросанные повсюду кресла-груши. Доски-флипчарты с записями и стикерами, прозрачные перегородки, на которых можно писать маркерами, несколько стремянок. Под потолком кружили неведомые твари, похожие на молодых драконов, но выводы могли быть преждевременными. На одном из столов кипел котёл над синим пламенем, его содержимое железной ложкой помешивал чёрт-практикант. Несколько ангелов в конце кабинета яростно совещались о чём-то. Стол начальника, как обычно, пустовал. Все знали, что эта должность номинальная, и занимающие её, постоянно сменяющиеся ангелы, трудятся исключительно над бумагами и отчётами.

Аврелий некоторое время наблюдал за тем, как Леонард сосредоточенно и увлечённо работает с огнём.

– Что это?

– Искры. Изучаю состав. Может, получится создавать в лабораторных условиях.

– А где берёшь?

– Да их дохрена по миру летает. Какие-то от умерших остаются, другие люди сами выкидывают.

– Я думал, они погасают в таких случаях.

– Погасают. Но не сразу. Вот, успеваю собирать, сохранять. Всё? Светская беседа закончена? Что надо?

– Я… в общем, вот.

Аврелий положил на пол стопку листов. Леонард мельком глянул на них, аккуратно перенёс огонь в колбу и сказал:

– Пошли курить, раз такое дело.

У бетонного парапета, рядом с набитой окурками урной, стояли два ангела.

– Тебе как, извинения принести? – спросил Леонард.

– Пошёл ты со своими извинениями. Что я тебе, красна девица? Моих косяков тоже хватает.

– Будем считать, что договорились. – Лео отложил прочитанные бумаги. – Теперь давай то же самое своими словами. В смерти ты писал хорошо, чётко, а это какая-то ересь, а не проект.

– Почему?

– Потому что ты ходишь вокруг да около, льёшь воду, но не можешь даже цель нормально сформулировать. Страшно, что не получится?

– Есть такое. Ладно, слушай. Я думаю, что Мечта может быть жива.

– Конечно, жива! – усмехнулся Лео. – Вон она в вашем отделе работает. Хорошенькая такая, на бабочку похожа. Лия зовут.

– Лео, это жёстко.

– Это ещё разогрев. Давай заново.

Аврелий затянулся сигаретой.

– Я думаю, что Белла может быть жива.

– Молодец. Можешь ведь, когда хочешь.

– Мечта просто так не умирает. Она прячется, меняет облик… ну, ты знаешь это всё. Я хочу снова её найти. Я не могу с этим жить, не могу нормально работать, желаниями этими грёбаными заниматься. Я чувствую, что виноват перед ней. Это моя личная мотивация. А ещё есть профессиональная. Лео, я убить тебя был тогда готов, но когда сумел взглянуть со стороны, то понял…

– Долго же ты понимал. Сколько лет уже прошло. Помнишь, как Тина любила говорить? У жирафа шея длинная, на ней резьба мелкая, пока гаечку докрутит и до мозга дойдёт…

– Это тоже ещё разогрев? – уточнил Аврелий.

– Да нет, это уже тяжёлая артиллерия.

– Заслужил, признаю. Так вот, я тебя понял. И про массовую долю счастья, и про невозможное. Сейчас нам очень не хватает настоящей Мечты. Лия… она нормально работает, учится быстро, но не более того. А мне хочется большего. И на мир этот посмотри сам, руки опускаются уже. Не знаю, что делать. А это хотя бы что-то…

– Может, проще резюме новые изучить?

– Изучал уже. Всё не то. Белла одна такая была. Я понимаю, что шансов почти нет. Но хочу хотя бы попытаться. Не смогу жить с осознанием того, что я мог что-то сделать и не сделал. Хотя пока смутно представляю, с чего начать.

– Перед собой оправдаться хочется?

– И это тоже, – признал Аврелий.

– Я не от фонаря спрашиваю, мне надо мотивацию хорошо понимать. Так, твою писанину я забираю. К Сергеичу не суйся с этим, убьёт и разбираться не станет. Я сам пойду, уже представляю, как говорить. А ты сейчас прямо отсюда идёшь и снимаешь блокировку связи с Тиной. Постараемся уговорить её, уж не знаю как…

– Ты считаешь, я буду после всего этого с ней нормально работать?!

– Ещё как будешь. Мне на ваши взаимоотношения плевать с крыши канцелярии. И не переживай, мой проект давно Гарик в шрёдер спустил. Вы двое – последние, кто контактировал с Беллой напрямую. Тина пробовала сотворить реальность для этого идиотского желания. Ты прекрасно знаешь, как хорошо она работает. И рекомендую подумать, как её замотивировать, потому что я уверен, она нас всех первым делом на хрен пошлёт и правильно сделает.

Леонард затушил окурок и бросил в урну. Аврелий ушёл. Лео стоял, крепко задумавшись, руки в карманах, взгляд под ноги. Наконец он взлохматил ирокез, улыбнулся собственным мыслям, достал мобильный телефон и набрал номер.

– Христиан Сергеевич? Когда можно к вам зайти? Нет, назначьте мне отдельное время, пожалуйста. Я думаю, наш разговор затянется.

Тина

О чём она думала, когда шла на это заведомо невыполнимое задание? Хотела отстоять свою любовь или сделать так, чтобы стала возможна любовь ангела и человека? Или это было вовсе что-то своё, что-то сокровенное, необлекаемое в слова, потому что таких слов мир ещё не выдумал, не дорос, не созрел? Что-то из далёкого будущего или из того неизвестного мира, откуда она родом, где все всегда счастливы, где нет того, что ломает крылья ангелам, слишком похожим на людей и слишком далеко от них находящимся. На людей, которые, пытаясь отыскать истину в небесах, забывают о том, что она живёт в их собственных душах.

Её сердце не выдержало этого мира. Она вся была слишком для него: слишком красивая, слишком честная, слишком несбыточная. А может, она всё же сбылась? Отчаянно хотелось верить. Может, так и надо, через боль, через огонь, через вихрь шагнуть в невозможное, сгореть в пепел и из единой сохранившейся искры возродиться вновь? В другом мире, времени, измерении, чтобы уже там делать то, что должна. И так раз за разом. И языки этого пламени коснулись всех нас, опалили каждое сердце, которое хоть раз забилось чаще из-за неё. Кто знает, сколько нитей реальности она вот так запустила, скольких согрело это пламя, сколько его отблески ещё будут плясать в глазах всех, кто смотрел на неё, и ложиться мазками кисти влюблённого художника на полотна закатов на разбитой набережной, где никогда не кончается ремонт.

Может, в этом и заключалась её цель, её суть – опалить каждого, немного изменить, подтолкнуть. И сгореть. Наверное, нам этого уже никогда не узнать, оставалось только строить догадки.

– Она знала, – тихо сказала я. – Знала, что умрёт. И всё равно шла. Ради мира. Быть может, ради нас.

Аврелий пожал плечами. И вдруг меня осенило.

– Постой-ка…

Я спрыгнула с кровати, отыскала свою куртку и нашарила во внутреннем кармане маленький медальон. Этой весной я начала брать его с собой на задания в качестве талисмана. Протянула его Аврелию. Было видно, что он узнал медальон, – Белла часто его носила.

– Откуда он у тебя?

– Белла отдала мне перед тем, как идти на задание. Бери. Пусть он будет у тебя.

– Нет. Если бы она хотела, то отдала бы мне сама.

– Да? И что бы ты на тот момент с ним сделал? В окно выбросил?

Не найдясь с ответом, Аврелий взял медальон.

– Белла говорила: «Не узнаешь точно, что там, пока не придёт время открыть». Ты ведь знаешь… помнишь её. Иногда как выдаст что-нибудь, а ты ломай голову, что она имела в виду. С тех пор я несколько раз пробовала его открыть, но ничего не выходило.

Аврелий покрутил в руках безделушку.

– Сейчас проверим.

Он нажал на кнопку сбоку точно так же, как я безуспешно делала много раз. Сработал несложный механизм, и в руку Аврелия упала сложенная во много раз бумажка. Ангел усмехнулся:

– Кажется, время пришло.

Я видела, что Аврелий медлит, даже пальцы слегка подрагивали. Но, наконец, он аккуратно расправил бумажку и поднёс к шару – источнику света.

Я следила за выражением его лица. Казалось, Аврелий сейчас действительно спалит её взглядом.

– Твою мать… – прошептал он. – Как же просто! И какая несусветная глупость. На что только рассчитывала… как так можно.

Он передал мне бумажку, глаза так и сверкали, на скулах проступили алые пятна. Я нерешительно посмотрела на неё, собралась с духом и перевернула. Оказалось, это оторванная часть бланка задания. В графе «Подпись заказчика» стояла подпись самой Беллы, а в графе «Расшифровка» её изящным почерком были выведены слова: «Я хочу, чтобы все были счастливы».

Я помню, как отчаянно бежала по ночному майскому городу, смотрела на небесное зарево, которое не видел никто, кроме меня. Пыталась отыскать место, человека, любое существо, которое достойно исполнения такой мечты. И не смогла сделать ничего. Я злилась на сотрудников канцелярии за нечёткие формулировки, за вечные недоговорённости, за то, что мне постоянно приходилось рисковать, многое додумывать самой. Смотрела по сторонам и отворачивалась от очевидного ответа – пространство для исполнения мечты мне следовало найти в собственном сердце.

Только разве моё сердце было способно вместить всё, что я видела на небе? Столько красоты, столько любви, столько огня! Я была недостойна этого, не хотела признавать своих желаний такой силы. Я отказывалась мечтать о заведомо невозможном, отказывалась признавать свою любовь к тому, с кем мы всегда были и будем разделены границами миров и времён. Лучше забыть о мечтах, похоронить их в своём сердце, в мёртвой пустоте, засыпать серым пеплом, даже если я постоянно буду ощущать его привкус на губах.

Белла сделала ставку на меня, как на сильного творца, обладающего яркой, но непризнанной мечтой. Изучила меня, стала моим другом, исподволь, складывая деталь к детали, разобралась, в чём заключается моя заветная мечта. Я должна была создать пространство для самой себя, открыть сердце, самостоятельно сделать шаг к счастью, и тогда бы за мной, исполнившей мечту такой силы, потянулась бы целая цепь изменений. Но я не справилась.

Все мы, сотрудники Небесной канцелярии, штатные и внештатные, умели помогать другим. Не жалея сил, мы трудились на благо миров, но нам до невозможности сложно было сделать что-то по-настоящему важное для себя. Так нас выучили, воспитали, сделали из нас профессионалов.

Но никто не рассказал, что делать, когда, выжав свою душу до самого дна, мы остаёмся в пустоте на остывшем пепелище, кричим в темноту и не слышим даже эха. Когда нам страшно заглянуть в собственные сердца, настолько мы привыкли освещать ими дорогу другим. И как важно, когда ты протягиваешь руку в темноту, вдруг коснуться руки, протянутой в ответ.

– И как я не догадался! – всё никак не мог успокоиться Аврелий. – И Пафнутий не догадался, а ведь у него больше опыта. Слишком просто, слишком очевидно, и при этом слишком невозможно и альтруистично, чтобы подумать о таком всерьёз. Ну, Белла… всех сделала.

Глядя на него, я не могла сдержать улыбки.

– Только что в этом толку? – продолжал он. – Где критерии исполнения, где результаты? Как она собиралась отчитываться в случае успеха?

– Ты считаешь, успеха она не достигла?

– Конечно, нет!

Я бережно убрала медальон и обрывок бланка в сторону. Поцеловала ангела в губы. Немного отстранилась и посмотрела ему в глаза.

– Скажи мне прямо сейчас, не оглядываясь назад, не думая о будущем, ты счастлив?

– Безумно, – ни мгновения не промедлив, ответил он.

– Значит, мечта всё же сбылась. А каким путём – это только её выбор.

Я допила остаток нектара. Когда прекратится его действие, закончатся мои жизненные силы в Небесной канцелярии, и для меня откроются врата мира мёртвых.

– Тина, – произнёс Аврелий, – останься. Останься со мной.

Он не мог этого не сказать. Я понимала. И промолчала.

Мы следили за тем, как синхронно сменяются цифры на экране телефона и табло электронных часов. Странно, когда в запасе десятилетия, годы, месяцы, совершенно не замечаешь изменений. Кажется, будто они стоят на месте и не закончатся никогда. Наблюдая за часами, начинаешь отмечать, что время всё же движется. А под конец видишь стремительное неумолимое уменьшение количества секунд, и ничего не можешь с этим поделать. А ведь скорость не меняется, та же стремительность была и в самом начале, но осознаёшь это только под конец. Вот и начался обратный отсчёт секунд: десять, семь, пять, три, две, одна…

Аврелий взял меня за руку, сделал шаг, и мы оказались в кабинете отдела исполнения желаний.

Ангел и Смерть

– Профессионально, – прокомментировал Лео и положил телефонную трубку.

– Годы практики, – отозвался Аврелий и поставил электронные часы на стол.

– У тебя хоть заначка времени осталась?

– Нет. Всё подчистую. Да пофигу уже. Пошли?

Мы прошагали через приёмную мимо Гарика, который выглядел по-особенному бодро. Он что-то насвистывал под нос, галстук был затянут не так туго, как обычно, и секретарь даже поздоровался с нами первым. Рядом с его печатной машинкой стоял забытый кем-то сиреневый флакончик духов, украшенный стразами.

В кабинете шефа в одном из кресел для посетителей сидел немолодой ангел с горбоносым профилем. В его чёрных длинных волосах сверкали седые пряди. Глаза были чуть навыкате, как у хищной птицы. Он посмотрел на нас, и я едва удержалась, чтобы не сделать шаг назад: вместо зрачков у него были вихри-воронки, так и затягивающие в себя. Одет он был в рабочую форму – в такой же я когда-то видела Аврелия. Пыльные сапоги, чёрная одежда. Меч в ножнах стоял, прислонённый к ручке кресла. На рукаве виднелся шеврон директора Ведомства смерти. Это был Аристарх Игнатьевич, о котором я столько слышала.

Спиной к окну, чуть позади кресла стояла женщина. Если бы в мире ангелов издавали глянцевые журналы, они бы передрались за её фото на обложке. Точёный профиль и идеальный рисунок губ, белокурые локоны с серебристым отливом рассыпались по плечам. Одета она была в блестящее чёрное платье с изысканными разрезами, на ногах – тоже форменные сапоги. Крылья окутывали её плащом, тонкой и прочной паутиной. Женщина слегка кивнула Леонарду и на миг задержала взгляд на мне, всё равно что молнию метнула из-под длинных ресниц. Глаза её оказались глубокого ртутно-серого цвета. Потом она посмотрела на Аврелия и улыбнулась одними уголками губ, но как-то по-особенному тепло. И снова перевела на меня взгляд, в котором светилась та же теплота, немного не вяжущаяся с её внешностью. Впрочем, оценивать в Небесной канцелярии кого-то по внешности, как я уже много раз убеждалась, дело неблагодарное. Меня странным образом приободрило её присутствие.

Директор Ведомства смерти тоже посмотрел на Аврелия и поинтересовался:

– И много я тебе должен?

– Здравствуйте, Аристарх Игнатьевич, – ответил ангел как-то нарочито уверенно. Я чувствовала, сколько кроется за этой уверенностью злости, бессилия, даже проскальзывали тени страха.

– Здравствуй. Я жду ответа на вопрос.

– Аристарх Игнатьевич, давайте говорить честно. Все мы и так потеряли слишком много времени, не вижу смысла терять ещё больше. Вы прекрасно знаете, что ничего мне не должны, я блефовал, прикрывшись вашим именем, чтобы защитить Тину и выиграть немного времени для неё.

Аристарх Игнатьевич приподнял брови. Его спутница снова слегка улыбнулась, будто Аврелий, назвав моё имя, подтвердил её собственные мысли. Лео под шумок проскочил к своему креслу. Христиан Сергеевич пока наблюдал со стороны и не вмешивался в разговор, но всем было ясно, что он здесь хозяин и никому не позволит лишнего.

Аврелий прошёл вперёд так, что оказался в самом центре кабинета. Я остановилась рядом с ним, и возникло ощущение, что мы снова на пригородной трассе в сумерках апреля, и нас пронизывают, словно лучи фар и фонарей, взгляды сотрудников Небесной канцелярии.

– Честно, – кивнул Аристарх Игнатьевич. – Хвалю.

– Не нужно меня хвалить, вы мне давно не начальник.

Христиан Сергеевич что-то пробурчал сквозь зубы, молчи ты лучше, мол, но Аврелий проигнорировал. Аристарха, похоже, это лишь позабавило.

– И как тебе оно? – спросил он. – Желания исполнять?

– Превосходно. Справляюсь.

– Христиан тебя очень хвалит. Говорит, порядок навёл, по струнке отдел ходит. – Аврелий глянул на Христиана Сергеевич, тот чуть развёл руками, мол, что могу, то делаю. А Аристарх задал очередной вопрос: – Обратно не хочется?

– Не хочется, спасибо.

– Никто и не предлагает пока…

– Христиан Сергеевич, у нас здесь внеплановое собеседование, или вы нас по другому вопросу вызвали? – обратился Аврелий к своему шефу, перебив директора Ведомства смерти. – Может, перейдём к делу?

– Разумеется, – поддержал Христиан Сергеевич. – Аристарх Игнатьевич обвиняет нас в незаконном укрытии души. К сожалению, не могу признать его неправоту, но считаю, что этот вопрос требует обсуждения.

– Никогда бы не подумала, что моя душа имеет такую ценность, что за ней придёт лично директор Ведомства смерти, – заметила я.

Похоже, наглость Аврелия – дело заразительное.

Аристарх Игнатьевич собрался что-то ответить, но тут немного вперёд вышла белокурая женщина, внимательно рассматривая меня. Я в отчаянии уцепилась за её взгляд, и нет, мне не показалось, в глубине её внешне холодных и неприступных глаз прыгали огоньки-бесы.

– Скажи, Тина, – заговорила она, – правда ли, что ты предпочла земную жизнь даже возможности остаться сотрудником Небесной канцелярии?

Голос её звучал под стать внешности. И говорила она медленно, тягуче, со вкусом.

– Правда, – коротко кивнула я.

– Меня зовут Лана, – представилась она. – Мне приятно наконец-то с тобой познакомиться. Я много о тебе наслышана… хоть и совсем недавно узнала, как тебя зовут.

Лана. Это имя всколыхнуло столько всего. Я слышала это имя в разных ситуациях, его произносили разные сотрудники, с восхищением, с презрением, с мечтательностью, но никогда – с равнодушием.

– Я о тебе тоже наслышана.

– Христиан Сергеевич, – обратилась Лана к шефу, – вы разрешите задать Тине несколько вопросов? Аристарх?..

Оба начальника кивнули.

– Мне хочется понять почему. – Казалось, колдовскими ртутными глазами она смотрела мне прямо в душу. – Как можно предпочесть земную жизнь жизни вечной? Насколько мне известно, ты прошла много перерождений, и многие из них были сложными.

Я бросила взгляд на Аврелия. Он, как всегда в таких ситуациях, непринуждённо изучал стену. Мол, не я это, и вообще считайте, что меня здесь нет. А Лана продолжила:

– Я прожила на земле одну жизнь до тридцати пяти лет и чуть не сошла с ума. Я больше никогда не решусь это повторить. Я ангел смерти, который видел очень многое. Меня сложно чем-то напугать или удивить. Но в мир людей я возвращаться не хочу. И я не знаю ни одного сотрудника, который бы прошёл перерождение или несколько и ни разу бы не сорвался, не разочаровался, не отчаялся. Расскажи, в чём твой секрет?

Я опустила ресницы. Спрятала руки в карманы кожаной куртки. Вдруг нащупала на самой глубине порванного кармана камень, подобранный на берегу реки, – есть у меня привычка набивать карманы разной ерундой. Даже вспомнила, когда подобрала этот камень. Только узнала, что у меня скоро будет дочь, и пошла бродить по любимым городским местам. Надо же, несколько лет он там пролежал и только сейчас обнаружился.

– Я человек, – заговорила я, сжав камень в руке. – Я проживаю человеческие жизни, одну за другой. Я не ангел и никогда им не стану. Да и не хочу. Когда-то давным-давно меня пригласили на должность внештатного сотрудника Небесной канцелярии во время проведения глобальной реорганизации. Я была совсем юной душой, не прожившей ни одной жизни, и с воодушевлением согласилась. Юная душа – это ведь то же самое, что ангел. Вы помните это время, я знаю. – Я поочерёдно посмотрела на Христиана Сергеевича, на Аврелия, на Леонарда. – Вы многому меня научили. Но есть вещи, которым можно научиться, только проживая жизнь за жизнью, которые невозможно понять, наблюдая со стороны.

– Поэтому гораздо большему нам пришлось учиться у тебя, – произнёс Аврелий.

Я с благодарностью коснулась его руки.

– Возможно. Да, я многое пережила, мне приходилось и на костре гореть, и… чего только не было. Но я неизменно понимала, зачем это делаю. Мне удалось пронести свою искру через всё это время и не только не погасить, но укрепить и разжечь её. Было сложно и будет сложно, мне не раз хотелось отступить, и у меня, как у многих, появлялись мысли покончить с жизнью… с жизнями. Порой мне казалось, что я сойду с ума, что я не могу так больше. Но было то, что поддерживало меня все эти жизни, – любовь. Любовь к тому, что я делаю, любовь к этому миру. Любовь к тебе, Аврелий, к своему ангелу. Да, я наконец-то могу говорить об этом прямо, смело, не пытаясь скрыть ни от себя, ни от других. Я полюбила тебя юной душой, без опыта, без знаний. Это была самая чистая и незамутнённая любовь в мире, которой впоследствии много пришлось вынести, но я сумела её сохранить, потому что помнила, как это было в самом начале. Потому что мне было ради чего её хранить. А что до этого мира… Я могу много рассказывать о том, почему так люблю этот мир, этих неидеальных людей, таких же, как я, со своими слабостями, страстями. Но, уверена, каждый из вас, кто хотя бы ненадолго прикасался к этому миру – а таких всё же большинство – кто прикоснулся и нашёл в себе силы не отстраниться, вы меня поймёте. Вот хотя бы взять кота. Лана, ведь у тебя же был кот?

– Был, – губы Ланы дрогнули в улыбке. – Как ты узнала?

– Да потому что у каждого в этом мире хотя бы раз был кот!

– Я так плакала, когда он умер. А когда здесь вспоминала об этом, стыдно стало… ангел смерти и плачет из-за какого-то кота.

– А любовь? Ты любила там, в мире людей? Это же невероятное чувство, мало с чем может сравниться.

Аристарх Игнатьевич легонько откашлялся. Но Лана не обратила внимания, и искорки в её глазах разгорались всё ярче.

– Вот сейчас немного обидно, конечно, – вставил Аврелий.

– Тебе всё равно придётся делать выбор между земной любовью и любовью вечной, – заметил Аристарх.

Я пожала плечами:

– Нет. С чего бы?

– Ведь кто сказал… – тихо произнёс Аврелий, и в голосе его слышались остатки ещё непрожитой боли. Я снова порывисто схватила его за руку.

– Да! – воскликнула я. – Кто сказал, что можно любить только один раз, только кого-то одного и только по одному сценарию?! – Ангел сжал мою ладонь почти до боли. – Почему сразу выбор? Я не хочу выбирать! Я хочу всего! Я хочу невозможного. Хочу успеть всё. И я успею. Почему не могу любить тебя по-настоящему, всем сердцем, и одновременно любить жизнь на земле, любить человека? Да, так не бывает, да, это невозможно, но ведь это и есть наша специализация – творить невозможное!

Я огляделась в поисках поддержки. Аврелий слушал меня вроде и внимательно, но я видела, как тяжело ему сейчас быть со мной на одной стороне, что ему ещё проживать и проживать эти слова. Я была ему благодарна уже за то, что он не стал на каждое слово противоречить двумя. Шеф постукивал пальцами по столу. Аристарх Игнатьевич вовсе уставился в окно. Лана слушала с идеально сдержанным лицом, только глаза пылали. А Лео…

Мой милый Лео сидел в кресле, нога на ногу, и улыбался мне. Улыбался от всей души, открыто, искренне, вовсю сверкал глазами, скалил зубы, потирал подбородок и кивал. Я воодушевилась.

– Я творец. Я один из лучших ваших творцов, вы сами часто повторяете. Я умею творить реальность и уж собственную как-нибудь сотворю. Я справлюсь. Аврелий, я люблю тебя. Но это не мой мир. Я хочу прожить очередную жизнь в мире людей, полностью, от всей глубины, от всей души. Хочу растить свою дочь, радоваться каждой весне, как первой, ощущать ветер в волосах, рисовать, заниматься любимым делом с полной самоотдачей. Хочу прочувствовать ещё одну жизнь сполна, до конца, ощутить кожей, на вкус, на запах. Так и только так я сумею понять, что нужно людям и миру, чтобы он стал лучше. Да, я хочу плакать, когда умрёт мой очередной кот, – долгих лет ему жизни! Так я буду вам полезна. Там я на своём месте. Здесь – нет. Что я буду здесь делать? С работы тебя встречать? Пирожки с амброзией печь? Крылья мне пришьёте? Моё место, моя миссия, моя жизнь среди людей. Только там я смогу делать то, что должна, то, что умею, то, чему вы меня учили. То, чему я училась сама все эти жизни, всё это время. Аристарх Игнатьевич, я знаю, что должна пойти с вами, так надо по бумагам, по протоколу. Но скажите, пожалуйста, Аристарх Игнатьевич, Лана, если уж вы лично явились сюда, если вы до сих пор слушаете человека, который пытается, как может, объяснить вам, почему так важно вернуться домой, – не может быть, чтобы не было хотя бы малейшего шанса?

Я выдохлась. Наступила тишина.

– А ты что скажешь, Аврелий? – спросил Аристарх Игнатьевич. – Ты свою карьеру под откос пустил из-за неё, и что теперь? Так легко готов отпустить?

– Мне кажется, что уж вы-то, Аристарх Игнатьевич, – со значением произнёс Аврелий, – уж вы-то должны меня понять!

– Не исключено. Но не понимаю. Почему так? У тебя есть возможность провести рядом с ней вечность.

– Вечность никуда не денется, – сказал Аврелий. – А полноценная человеческая жизнь ничуть не менее важна. Она бесценна. Каждая жизнь – огромный неповторимый опыт, благодаря которому мы станем лучше понимать людей и лучше работать с ними. Тина не прожила очередную жизнь до конца, не сделала всего, что должна была. Она лучший наш творец. И её место среди людей, она нужна людям там, и нам она сможет помогать, находясь в своём мире. А вечность… да чего вам далась эта вечность, постоянно одно и то же. Без человеческих жизней, без творцов нам и работать было бы не с чем, так, одни отписки. Если моё слово может на что-то повлиять, прошу вас, отпустите её.

– Слушай, Аристарх, ангел дело говорит, – заметил Христиан Сергеевич.

Аристарх Игнатьевич помолчал, разглядывая Аврелия своими глазами-вихрями.

– Да, Христиан, – сказал он наконец, – распустили мы нашу молодёжь. Нас-то не так учили.

– А кто знает, как правильно, – ответил Христиан Сергеевич. – Да и время сейчас другое.

– Другое? – оскалился Аристарх. – У вас оно, может, и другое, а нам всё одно. Смерть есть смерть, какой была в начале мира, такой и осталась, и невозможно здесь ничего изменить.

Я ясно почувствовала, одно лишнее слово – и Аврелий вспыхнет как факел. Но он только резко поинтересовался:

– Так уж и ничего?!

Аристарх Игнатьевич потёр покрытый морщинами лоб.

– Обмануть смерть, Аврелий, невозможно. Ты прекрасно это знаешь.

Ангел что-то скептически пробормотал.

– Даже если тебе и удалось в тот раз что-то сделать, это была не более чем предопределённая точка бифуркации. А здесь всё. Нам поступил запрос, мы обязаны отреагировать. Не спорю, ситуация интересная, поэтому я не отказал себе в удовольствии взглянуть на неё лично. Но если Тина отказывается вступать в штат Небесной канцелярии, мне ничего не остаётся, как забрать её. Тут ничего не поделаешь. Выбор есть выбор.

– Не может быть, – отрезал Аврелий. – Должна быть лазейка. Давайте подумаем.

– Да что ж ты упрямый такой! – потерял терпение Христиан Сергеевич. – Мы заведующие, а не всемогущие! Всё, заканчиваем этот детский сад. Тина, или пиши заявление на приём в штат, или марш в мир мёртвых! Голова уже болит от вас всех.

– Такое разрешение может дать только сама Смерть, – добавил Аристарх Игнатьевич. – Так что ничего здесь не поделаешь. Решай, Алевтина.

– Что вы сказали? – переспросил Аврелий.

– Ничего не поделаешь.

– Нет, про смерть.

– Если кто-то и может дать такое разрешение, то лишь сама Смерть, – терпеливо повторил Аристарх. – Но она давно передала полномочия, установила строгий порядок, и её саму много лет никто не видел.

– И всё?!

– Что всё?

– Нужно просто взять разрешение у Смерти? Почему вы сразу не сказали?

– Просто? Странные у тебя представления о проблемах.

– Это не проблема, – заявил Аврелий.

Мы дружно уставились на него. Христиан Сергеевич вздохнул и прикрыл лицо ладонью. Аристарх Игнатьевич откинулся в кресле, сцепив кончики тонких бледных пальцев. Леонард заинтригованно подался вперёд. Лана прищурилась, пытаясь разгадать, что он имеет в виду.

Аврелий подошёл к столу Христиана Сергеевича, поднял телефонную трубку, набрал номер, выждал гудки и произнёс:

– Госпожа Смерть, вы нам нужны. Приходите, прошу вас.

Положил трубку и стал ждать. Никто ничего не понимал, все хранили молчание.

Ветер распахнул окно. На нас повеяло теплом, ароматом черёмухи, свежескошенной травы и чего-то совершенно неузнаваемого, не из этого мира. Открылась дверь и, против обыкновения, мы не услышали возмущения Гарольда. Как профессионал он понимал, кого нужно пропускать без лишних слов.

Ведьма-без-имени медленно прошла по кабинету, поочерёдно останавливая взгляд на каждом из нас. Христиан Сергеевич поднялся с места и аккуратно поправил галстук. Аристарх Игнатьевич тоже встал и слегка склонил голову. Лана последовала его примеру. Встал и Леонард – спокойный жест вежливости. Я была поражена. Она выглядела так же, как я запомнила: длинное фиолетовое платье, чёрные волосы с проседью, красиво очерченные губы в лёгких морщинках. На руке у неё покачивалась корзинка, от которой шёл аромат трав. На шее – песочные часы на цепочке, в которых сам по себе из чаши в чашу пересыпался чёрный песок.

Аврелий смотрел на приближающуюся женщину. Он мог строить из себя бесстрастного профессионала перед начальством, мог отстраняться от меня или от Беллы, в конце концов, мог сколько угодно обманывать себя. Только вот обмануть Смерть невозможно. Так смотрят на что-то самое желанное, непознанное, недостижимое, с жадным трепетом, с безграничным почтением.

Она остановилась в нескольких шагах от него.

– Здравствуй, ангел.

– Здравствуй, Смерть.

Здесь Смерть живёт на опушке леса. Окна её избушки смотрят на мир людей, за частоколом же непроглядная глухомань. Пойди, коли не боишься, загляни, если очень нужно. Но кто же в здравом уме призовёт Смерть? Она всегда рядом, смотрится в стылые зимние проруби, бродит по весеннему городу, для развлечения гадает посетителям волшебного кафе. Она всегда за спиной каждого, обернись, быть может, та странная женщина в чёрном плаще и есть она, вышедшая понаблюдать за людьми, приглядеться, кого забрать с собой, а кому дать больше времени. Она так долго живёт среди людей, что позабыла своё имя. Немудрено, ведь его так боятся и ненавидят, что предпочли бы никогда не произносить.

Самое заветное её желание – чтобы её позвали по имени, когда она будет по-настоящему нужна. Она встречает ангела – того, кто любит её и предан ей больше всех на свете. Но он настолько далёк от неё сейчас, что не может узнать ту, к кому стремился всю жизнь. И только в миг крайнего отчаяния вспоминает: если не осталось других дорог – призови смерть по имени.

В руке Аврелия появился бланк с запросом на исполнение желания. Запрос был написан рукой Ведьмы-без-имени тем апрельским утром в Кафе остановившихся часов. Миг – и бланк объял огонь, а пепел осыпался на ковёр сквозь пальцы ангела.

– Я выполнил работу, госпожа Смерть, – сообщил Аврелий. – Надеюсь, у вас нет претензий.

– Благодарю. – Она благосклонно кивнула. – Что ты хочешь за свою работу?

– Время, – ответил Аврелий.

– Время? – переспросила Смерть. – Довольно ценный ресурс за исполнение желания.

– Аристарх Игнатьевич всегда учил нас: смерть призывают в момент крайнего отчаяния. Это правда. Если бы у меня оставалась другая надежда, я бы вас не позвал.

Смерть обратила на меня обсидиановые глаза-зеркала, вбирающие в себя весь мир. Я не отвела взгляда.

– Твоё время истекло, женщина из мира людей, – сказала она. – И я вижу, что истекло уже давно. Но ты почему-то всё ещё жива. Знаешь, сколько таких призывов отчаяния мне доводилось слышать? Я не могу помочь всем. Моё дело – стеречь границу между мирами.

– Зато наше дело – вся грязная работа! – резко проговорил Аврелий. – Мы не можем себе позволить спокойно жить на границе, отстраниться от людей и сбросить с себя ответственность. Потому что кто-то должен это делать! И помогать тоже кто-то должен, и на призыв отвечать. Пусть не всем, но хоть кому-то.

– Аврелий!.. – предостерегающе произнёс Аристарх Игнатьевич.

Но ангел и так осёкся. Вытянулся по струнке, побледнел и пылающими глазами смотрел в глаза Смерти. Никто и внимания не обратил, что он, говоря о смерти, произносит «мы», настолько это органично звучало из его уст.

– Что вы хотите, госпожа, – спросил он уже спокойным голосом. – Как мы можем договориться?

Ведьма улыбнулась. Похоже, её забавляло происходящее.

– Ты безуспешно поспорил со смертью, а сейчас пытаешься с ней сторговаться. Хорошо. Теперь попробуй меня обмануть, ангел. У тебя одна попытка. Не получится, женщина из мира людей уходит в мир мёртвых. А ты, ангел, чтобы другим неповадно было, поработаешь пару сотен лет в преисподней. Идёт?

– По рукам! – Аврелий не думал и секунды. – Я вас уже обманул, госпожа Смерть. А вы этого и не заметили.

Ведьма прищурилась.

– Когда же?

– Посмотрите на нить Тины, госпожа. И примите решение, – предложил Аврелий.

Попробуй пойми сейчас, всерьёз он говорил или снова блефовал. Но я скорее почувствовала, чем услышала неуверенность в его голосе. Он шёл ва-банк.

В руках у Смерти появилась нить. Она начиналась ниоткуда и уходила в никуда, и постоянно вилась, вращалась, словно непрестанно работали руки невидимой пряхи. Нить моей жизни. Ведьма прокрутила нить чуть назад, к началу, где она была более гладкой, яркой, светящейся… и сквозь её пальцы проскользнул узелок, появившийся в вечер, который мне запомнился надолго, а потом я о нём забыла, он превратился в один из многих эпизодов детства.

Аромат Нового года, папа приносит ёлку, книга сказок на кровати, мне четыре, праздничное платье, распахнутое окно, у которого внезапно сломалась защёлка, и нога скользит по наметённому снегу.

«Ты ангел, да? Ангел?»

На первый взгляд, узелок походил на обыкновенный узел бифуркации, каких бывает много в течение жизни. Но если присмотреться, становилось ясно, что это связана воедино уже разорванная нить. Миг, когда жизнь, согласно всем законам, уже оборвалась, и будущее, которое, вопреки им же, завивалось дальше.

Ведьма, вспомнившая имя, поднесла узелок к глазам и, слабо улыбнувшись, посмотрела поверх нити на Аврелия. Он торжествующе улыбался в ответ.

– Я тебя недооценила, ангел. Мало кому удаётся меня так удивить. Значит, тебе удалось обмануть Смерть?

– Похоже, что так.

– И ты рассчитываешь, что и второй раз тебе это сойдёт с рук?

– Я надеюсь.

Кабинет заполнял аромат мая, черёмухи, воздуха после дождя. И аромат иного мира, который я не могу описать, он не похож ни на что. Запах другой жизни, чего-то, что открывается по ту сторону. Каждому в своё время, после череды перерождений, после бесконечной волокиты и бюрократии. И на каждом из тех, кто стоит на границе, есть хотя бы тень, хотя бы едва заметный знак этого мира. Поэтому они – пусть не все, но хотя бы кто-то, сами не понимая зачем, – стараются подарить надежду там, где она, согласно всем правилам, должна умирать.

– Магия любви, – произнесла ведьма. – То, что всегда было сильнее смерти. Что ж, одобряю. Признаю твою победу, ангел. Смерть больше не имеет здесь власти.

Я увидела, как торжествующе усмехнулся Леонард, как сверкнули на внезапном солнечном луче его витражные крылья.

Нить исчезла.

– Госпожа Смерть, – подал голос Христиан Сергеевич, – я лично присоединяюсь к просьбе Аврелия. В том, что Алевтина оказалась в такой ситуации, есть и моя вина.

– Ладно, шеф, если уж вешать собак, так на всех по справедливости, – вмешался вдруг Леонард. – Это была моя идея – отправить Тину и Аврелия на поиски Мечты.

Я не так уж и удивилась. Во всей этой истории с самого начала чувствовалась рука профессионального сотрудника отдела бытовой магии: череда совпадений, мелочей, мозаика слов, событий, случайностей. Конечно, он прекрасно знал, что мы не станем следовать инструкции, пойдём какими-то нелепыми путями и – чем чёрт не шутит! – в сумерках апреля, опьянённые ароматом мокрого асфальта, раненые словами чужих исполненных желаний, обретём, в лучшем случае, друг друга, а в идеале – самих себя. Сбывшаяся невозможная любовь ангела и человека, соприкосновение миров, единая идея сделать мир лучше и счастливее, начав с себя. Какие волны изменений могут пойти от этого? Это уже не в нашей компетенции.

Я точно понимаю одно: наша мечта жива.

Смерть перевернула песочные часы, и в мои руки опустился бланк с золотистым оттиском – разрешение на мою жизнь. Я положила бланк на стол шефа. Смерть посмотрела на Христиана Сергеевича, тот сделал учтивый жест, коснувшись рукой груди. Задержала взгляд на Леонарде, и её обсидиановые глаза-зеркала странно блеснули. Лео вежливо кивнул в ответ. Благосклонно взглянула на Лану, та слегка поклонилась. Затем Смерть переключила внимание на Аврелия. Долго изучала ангела, а он смотрел на неё в ответ, и оба молчали.

– Аристарх, – она не отрывала от Аврелия цепкого взгляда, только лёгким движением подбородка наметила, что обращается к директору ведомства, – мой тебе совет: не разбрасывайся кадрами.

Аристарх Игнатьевич хмыкнул и что-то пробурчал, впрочем, вполне почтительно.

Двери закрылись. Смерть унесла с собой аромат свежескошенной травы и дух неизведанного мира. Аврелий смотрел на закрытые двери, как будто готов был бежать следом, как будто за ними окажутся не Гарик за секретарским столом и вылизанная приёмная, а нечто совсем другое.

В кабинете стояла тишина. Христиан Сергеевич просмотрел оставленный Смертью листок с печатью и произнёс:

– Ну-с, я думаю, сегодняшний вопрос исчерпан. Тина может быть свободна. Аристарх Игнатьевич?

– Разумеется. – Директор Ведомства смерти приподнял ладони. – Больше вопросов нет.

– Алевтина, идите к Гарольду, получите пропуск.

Я кивнула. Но осталась на месте. У меня пока в голове не укладывалось произошедшее. Да и никто больше не спешил покидать кабинет.

– Что, Аврелий, – серьёзно проговорил Аристарх Игнатьевич, – слышал, что мне госпожа сказала? Не думал вернуться к нам? Время сейчас сложное, самоубийцы прут, как… а у тебя проект такой хороший был.

– Так пользуйтесь, – ответил Аврелий. – Разработки все в отделе остались.

– Разработки-то остались, – согласился Аристарх Игнатьевич. – Только искры нет!

Лана отвернулась к окну, пряча улыбку.

– Искру и создать можно, – заметил Аврелий.

– Да нет, не создашь такую. Ты подумай, в общем. За узел не беспокойся, такой уже не развяжется, тем более, сама госпожа одобрила. Христиан, отпустишь парня?

– Это быстро не делается, две недели отработки никто не отменял. Бумаги подготовить надо будет. Да и захочет ли?

– А ты посмотри на него. Не ангел, а пёс перед весенней охотой.

Аврелий молчал. Гордость ему не позволяла вмешаться в провокационную беседу начальства. Стоял и делал вид, что его это не касается. Но выражения глаз не скроешь.

От меня – точно.

Лео и шеф переглянулись, будто безмолвно продолжили начатый давно разговор. И Христиан Сергеевич произнёс:

– Да, Леонард, ты прав. У этого мира есть надежда.

На своём месте

– Нет, нет и нет! Даже не уговаривай.

– Пафнутий, подумай здраво, кто ещё, если не ты?

– Нет! С меня хватит. Я этим наелся по уши. Никакого заведования. Знаешь, как я обрадовался, когда ты сюда пришёл? Сразу столько головняков с меня слетело…

– Конечно, всё сразу на меня повесили!

– Вот, в следующий раз будешь думать, прежде чем соглашаться.

– Пафнутий, не будь скотиной, мне Сергеич заявление не подписывает, пока я себе замену не найду.

– Это незаконно.

– Знаю, но у меня уже никаких сил нет с ним ругаться. Я хочу в нормальных отношениях отсюда уйти.

– Значит, тебе это не так уж и надо.

Пафнутий совершенно спокойно и с наслаждением пил кофе и наблюдал за Аврелием. Тот метался по кабинету и придумывал аргументы. Вошла Лия.

– Ох, ну и денёк. Вы не поверите, какой мне сегодня сложный клиент попался… А чего это вы оба на меня так уставились?

– Аврелий Рафаилович, вы что, серьёзно?

– Более чем. Должность прекрасная, коллектив дружный, ты талантливая, активная, коммуникабельная, целеустремлённая, это как раз то, что нужно для профессионального роста. Идём к шефу.

– Нет уж, подождите. Уверена, здесь много подводных камней.

– Никаких!

– Разумеется! – поддержал Пафнутий, смакуя кофе. – Какие тут могут быть камни? Не должность, а сплошная сказка. Ещё и молодые ангелы в подчинении. Красота!

Лия скептически стрельнула в него глазами и отмахнулась.

– Лия, – не унимался Аврелий, – ты действительно прекрасно себя проявила. Я считаю логичным, чтобы отделом исполнения желаний заведовала именно мечта. Ведь кто, как не ты, знает всё изнутри, как исполнять, как сбываться… я, например, в этом до сих пор как следует не разобрался. Да, много бумажной работы, но её можно делегировать. Вон, Пафнутию делегируешь. – Пафнутий поперхнулся кофе. – Ты настоящий профессионал. Реорганизацию проведёшь на своё усмотрение… но демократизатор всё-таки далеко не убирай. Если что будет непонятно в первое время, делай мне запрос, я помогу.

Лия во всём своём фейском великолепии: сверкающие сиреневые глаза, крылья, волны платиновых волос – стояла, скрестив руки на груди, чуть приподняв подбородок, и слушала.

– Ладно, – кивнула она, когда красноречие Аврелия иссякло. – Подождите, переоденусь. Имейте в виду, я ещё не согласилась.

Она убрала оборудование в сейф и вышла. Аврелий со вздохом облегчения сел на пол и закурил.

– Как же сложно это всё!

Пафнутий допил кофе и выбросил стаканчик. Наступал вечер, загорались первые краски заката. Под потолком мигала лампочка. Ангелы смотрели в окно. На миг они одновременно взглянули друг на друга.

– Ты как? – спросил Пафнутий. – Нормально?

– Наверное. Я не понял ещё до конца. А ты?

Беловолосый ангел с душой древнего бога пожал плечами.

– Я тоже. Но пока всё хорошо.

Наступал вечер, от Врат раздавался смех. Отблески костра, соперничающие с последними отблесками заката, плясали на древних барельефах. Ветер доносил аромат печёной картошки. Кэт снова удрала с перерождения во время сна, и строгий папа ей не указ. Можно-нельзя, возможно-невозможно… их, юных ангелов, упивающихся своей юной любовью, это не интересовало. Они были совсем другими, свободными, открытыми, уверенными. Кто знает, что им приготовила судьба. Не исключено, что сейчас они переживали нечто, о чём никто и не догадывался. Никто не мог знать, что скрывается за смехом, за боем гитары, за внешним блеском.

– Кэт, ну как там?

У Врат горел костёр. Стояла глубокая ночь. Девушка в полосатых гольфах, с чёрным каре и с густо подведёнными глазами, протянула руки к огню.

– Да что тебе сказать… как всегда.

Он кивнул, будто этих слов достаточно, чтобы всё понять. Взял гитару и начал её настраивать.

Ангел Михаил был одним из тех, кто спустился к людям в рамках проекта Христиана Сергеевича. Когда он брал в руки гитару в мире людей, они замирали, откладывали все дела, знали, что сейчас будет твориться волшебство. Жизнь его, как и у многих других, оборвалась быстро и глупо. Молодого музыканта, достигшего пика славы, нашли мёртвым в отеле после концерта. Передозировка наркотиков, рядовой случай. Он остался в душе и памяти каждого таким – упрямым, весёлым, зажигающим сердца, не успевшим сделать так много и одновременно оставившим людям целый новый мир. Многие не успели крикнуть «спасибо» лично из зала и передать с цветами на сцену, но его музыка для них стала тем, что помогает не просто выживать в сложные времена, но и сохранять важную часть души.

Вернувшись в Небесную канцелярию, он написал заявление на приём в штат. На должность привратника, на которую уже долго никого не могли найти на смену давно уставшему старцу.

Молодой, талантливый, перспективный – коллеги удивлялись, отчего он променял возможность блестящей карьеры на вечное бдение у Врат. Кто-то сразу же повесил ярлык разгильдяя, лентяя, не желающего стараться, можно ведь гораздо лучше. Но Михаилу только этого и хотелось – вечно творить волшебство музыки, на грани миров, на перекрёстке дорог, и открывать Врата в небеса тем, кто к ним стремится.

У Врат, изрисованных граффити, исчёрканных всевозможными лозунгами, с древними петроглифами с одной стороны и с лазерной резьбой с другой, стоял ангел. В джинсах клёш, в бандане с черепами, косухе и с серьгой в ухе. В руках он держал гитару. За спиной его угасал костёр, и огненный меч был небрежно отложен в сторону. Ангел настроил гитару и заиграл. Для всех, кто ушёл слишком рано, не вовремя, для всех, кто не успел сделать всё, что хотел. Для каждого, кто остался в памяти людей молодым, живым, ярким, кого сгубили земные страсти – неловко, нелепо, обидно, на пике, на вершине полёта, у кого сердце горело, кто шёл против, кто был слишком…

Ангел играет для вас каждую ночь, и гитарные аккорды огненным дождём осыпаются из-под его пальцев, опадая на землю и зажигая новые искры. Он играет, и за спиной у него разворачиваются крылья – чистые, белые с золотом, прекрасные ангельские крылья, которые были у каждого, кто оставил в мире людей свой след навсегда.

Слушай, они поют твои песни. Смотри, у них на глазах слёзы. Твои строки выжжены в их сердцах, и иногда только они помогают выжить им в этом мире. Им, которые ходят по городу в наушниках, когда у них не остается сил, когда все летит в бездну, им так важно слышать простые слова, написанные тобой когда-то.

Ангел играет, и звук гитарного перебора улетает далеко, дальше звёзд, до иных миров. Он обрывает игру на резком аккорде и ещё какое-то время стоит, глубоко дыша, вслушиваясь в последние отзвуки, улетающие за грань. Всегда казалось, что ещё немного, и ему ответят другие гитары.

Ангел Михаил, бессменный страж Врат Небесной канцелярии, посредник между миром людей и миром ангелов, смотрел на дорогу, ведущую вниз от Врат. Не больше десятка шагов, и она обрывалась. Мелодия гитары затихла в ночной тишине. До Врат доносились другие звуки: тихая-тихая музыка флейты, потрескивание угасающего костра и далёкий вой космического ветра.

Кэт вышла на дорогу, стройная, гибкая, вызывающе яркая. Ей было пора в мир людей. Она поцеловала ангела в щёку и попросила:

– Играй почаще.

– Даже если кажется, что меня никто не слышит?

– Тебя слышат. Таких, как ты, люди не забывают. Пожалуйста, твори это волшебство. Для меня. Для нас. Нам это очень нужно.

Кэт пошла вперёд, в ночь, на миг задержалась, сделала шаг в пустоту и исчезла в темноте.

Пора было закрывать Врата. Но Михаил всё стоял, сжимая гитару в руках, дышал космическим ветром на перекрёстке дорог и миров. Далёкие звёзды тихо звенели, срывались и сгорали в падении. И казалось, это не звон звёзд, а перебор гитары провожает тех, кто сорвался и сгорел, яркой вспышкой озаряя миры.

Ты только твори это волшебство.

Нам это очень нужно.

Две недели спустя я внимательно перечитывала своё заявление на перевод в отдел бытовой магии, приложенное к графику работы. Мы с шефом составили план на текущую жизнь заново. Так, что мне не понадобится появляться в офисе, а все необходимые встречи и согласования мы с Лео будем проводить в Кафе остановившихся часов. Я приняла это решение сама. Оно далось мне нелегко, но я понимала, что не смогу разрываться между мирами вот так всё время, не сумею до конца погрузиться в земную жизнь, и это будет сказываться на качестве работы.

– Но ты ведь можешь и забыть однажды, потерять веру? – спрашивала меня Лана.

Я рассказала ей об этом решении, когда мы вырвались хотя бы на час вдвоём пообщаться и познакомиться как следует на крышу Небесной канцелярии, захватив с собой картонные стаканчики с кофе. Она рассказывала о своей земной жизни и расспрашивала меня о моей.

– Нет, – отвечала я, – теперь никогда.

Итак, две недели спустя я оставила заявление у Гарика на столе, в папке с входящими документами. Сам Гарик отсутствовал, впервые в жизни отпросившись у шефа на час раньше. Лия по большому секрету рассказала, что он назначил ей свидание в каком-то неизвестном мире, где она ни разу не бывала. Причём подчеркнул, что её любимый кожаный костюм будет там весьма кстати.

Не обернувшись ни разу, я прошла по коридорам Небесной канцелярии, не замедлила шаг, минуя отдел исполнения желаний, не бросила лишний взгляд в окно на сломанный бетонный парапет – место экспресс-психотерапии каждого сотрудника. На выходе меня ждал Леонард.

Мы не спеша направились по зеркальной дороге к Вратам. Наступал очередной вечер, заканчивался очередной рабочий день. Мне нужно было уходить, и я не знала, когда в следующий раз появлюсь здесь и случится ли это вообще в этой жизни.

Мы услышали, как хлопнула дверь, ведущая в офисное здание, и обернулись.

Аврелий шёл к нам от главного входа в Небесную канцелярию. Вроде такой же, как всегда, но что-то показалось мне не так. Да, он снова сменил обычную одежду на форму ангела смерти. Я не сомневалась, если извлечь меч из ножен, он будет идеально начищенным и заточенным. Да, безумно обаятелен, впрочем, как почти каждый ангел. Нет, дело было не в этом. Главное – выражение глаз. Спокойствие, уверенность, решимость. Ровный шаг, прекрасная выправка – каждая мелочь в его облике обозначала: «Я на своём месте». Лео рядом со мной ухмылялся, но когда Аврелий подошёл, заметил только:

– Круто выглядишь.

– Ещё бы. Твоя школа.

Аврелий преувеличенно-эффектным жестом пригладил волосы. Мы дружно рассмеялись. Он обнял меня. Так просто, так естественно, как будто мы тысячу лет были вместе, как будто не случалось никогда никаких недомолвок между нами, и мы всего лишь в очередной раз расставались, уходя каждый на свою работу, и какая разница, что один рабочий день может растянуться на десятилетия. Алыми, фиолетовыми, багровыми тонами горел закат. Мы стояли и молчали, и было так невероятно хорошо, что я знала: это станет одним из воспоминаний, которые поддерживают в сложные минуты. Лео сказал:

– Я, конечно, тогда при Аристархе не стал… но вот ты мне скажи, я понять хочу. Добровольно вернуться в этот ваш ад – зачем?

– Потому что я там нужен, – ответил Аврелий. – Не начальству, не коллегам. Им, может, и всё равно. Там я нужен людям. По-настоящему.

– И ещё. Скажи честно: знал про нить? Что там не узел бифуркации?

– Откуда я мог знать? Я ведь тебе всё рассказывал. Не заметил я в тот раз, какой там узел. Наугад ляпнул. Что мне ещё оставалось?!

Я тихо улыбнулась, спрятав улыбку в его плечо. На самом деле я никогда не могла разобраться, почему так его люблю. Ведь ангел как ангел, ничего сверхъестественного, два крыла, в меру симпатичный, в меру прикольный. Ну, целуется отменно, и так далее. Но если здраво посмотреть, таких полная канцелярия, хоть каждый день влюбляйся.

А сейчас вдруг поняла.

Он горел своим делом. Он совершенно не умел жить наполовину. Он ни под кого не подстраивался, сам менял реальность и пространство вокруг себя. Он стал неотъемлемой частью моего вдохновения, моей силы, моей веры.

Я понимала: нужно будет ещё многое переварить и принять. Мне казалось, я не могу сравниться с ней: она была лучше, сильнее, смелее. Что ж, у меня на это впереди целая жизнь.

Он как будто уловил мои мысли. Коснулся моей щеки, и я только сейчас осознала, что не только улыбаюсь, но и плачу. Лео дипломатично умотал куда-то в сторону Врат, впрочем, мне было всё равно.

– Тина, помнишь, что я тебе сказал тогда, на пригородной трассе?

– В сумерках апреля?

– Да.

– Что я замечательная.

– Так не забывай об этом, хорошо?

– Это сложно. Когда ты рядом, я всё понимаю, верю в себя, в нас, в этот мир. Но когда я одна… мне очень тяжело. Я так легко теряю веру…

– Во-первых, насколько мне известно, Пафнутий неплохо тебя снабдил, да и шефу раскошелиться пришлось. Во-вторых, ты не одна. Мы рядом. Всегда. Даже если в какой-то момент ты перестанешь нас видеть, потеряешь память, запутаешься, всегда знай, хоть удерживай на краю сознания, хоть на зеркале напиши – мы тебя любим. Я тебя люблю. Пусть мы расходимся по разным мирам, это временно. И когда ты теряешь веру, когда очень сложно, если именно в эти моменты тебе что-то показалось…

– Значит, мне не показалось.

– Верно.

– Я запомню. Спасибо тебе. Ладно, иди. Иди-иди. Надо же кому-то первому уходить.

– Сначала ты ко мне иди…

Поцелуй ангела – воспоминание, которого хватит на всю жизнь.

Я смотрела, как он идёт по длинной зеркальной дороге, окружённой облаками, – быстрый шаг, чёрный вихрь за спиной: не то крылья, не то сумеречные тени. Я изо всех сил старалась не плакать. «Это ведь всего на одну жизнь, – уговаривала я себя. – И то я уже вон сколько прожила». Но не могла сдержаться, слёзы так и застилали глаза. Я ненавидела эти моменты.

Разумеется, ему не хватило выдержки спокойно дойти до поворота к Ведомству смерти – он сорвался с места в сторону и полетел прочь. Я стояла и смотрела в догорающий закат, понимала, что мне тоже надо идти к Вратам, но не могла себя заставить сделать хоть шаг. И тут рядом послышался голос Леонарда:

– Тинусь?

Я вытерла слёзы и постаралась улыбнуться.

– М-м-м?..

– Как насчёт чашечки кофе?

Я глубоко вздохнула, встряхнула волосами и улыбнулась уже свободнее.

– А знаешь, Лео… с удовольствием! Но у меня час. Мне ребёнка из сада забирать.

Несколько месяцев спустя

Маришка играла с фаэри. За ней присматривал хранитель, рыжеволосый веснушчатый ангел с рюкзаком, полным цветов. Говорили, он разрабатывает какой-то интересный проект. Ещё несколько лет я могла приходить сюда с дочкой. Потом память сделает своё, и она будет вспоминать эти дни, как детскую сказку. Но вера в чудо останется навсегда. Леонард рассказывал мне что-то о новых проектах, жаловался на начальство. Рядом с ним стояла прислонённая к столу и упакованная в чехол самая модная и качественная электрогитара, которую я сумела найти, – подарок Михаилу.

Я пила кофе, осенний латте, безошибочно приготовленный котоглазым барменом. Думала о том, что уже совсем близко осень, и будет сентябрь, и пряный дождь, и на маленькое здание Кафе остановившихся часов начнут опадать жёлтые листья. Немного останется до того дня, когда истончатся границы миров, и в тёмную октябрьскую ночь взойдёт над рекой багровая луна. Тогда можно будет на миг коснуться мира-за-гранью и понять – ничто не кончается. Пройдёт время, и взовьётся к небу костёр зимнего Солнцестояния. А там и старый волшебник раздвинет шторы, почуяв запах скорой весны, сядет за стол и задумается над новыми строками, хотя вряд ли полностью перестанет бухтеть и жаловаться, такой уж у него характер. Николай Степаныч отыщет себе новую куртку, покормит голубей и бездомных котов и напишет что-то по-весеннему забавное и хулиганское на обрывках бумаги. А дальше… дальше будет апрель. Я в этом уверена. Древнее Хтонь пробудится на болоте, бармен расставит столы на летней веранде, и подстреленный месяц взойдёт над блестящей от первого дождя дорогой. В апреле всегда случается что-то совершенно особенное, ведь это месяц, когда возможно всё.

Я буду идти жизнь за жизнью по этому миру, дарить людям чудеса. Так, как могу, как умею, как должна, как научусь ещё. Этого достаточно. Я не знаю, что произойдёт потом, когда оборвётся моя цепь воплощений, и оборвётся ли она вообще. Не знаю, что будет с этим миром дальше, насколько ещё хватит сил и терпения у его хранителей. Но я уверена, что они – мы – сделаем всё, что сможем. Каждый в меру своих сил, талантов, способностей. Достаточно сделать шаг навстречу, приоткрыть своё сердце для чуда, и вы почувствуете протянутую в ответ руку. Всё в вашем сердце. Всё уже есть. Нужен только один шаг.

Вы – волшебники. Каждый из вас – творец. Собственной жизни, реальности, мира. Каждый способен сделать этот мир лучше, стоит только заглянуть в сердце.

Я оказалась достойна любви ангела. Или, может, наоборот, это он оказался достоин любви человека. Любви одной из тех людей, которых они, несмотря ни на что, так стремятся понять. В мире, где возможна такая любовь, возможно всё. Пусть она не похожа на то, к чему мы привыкли, пусть кажется, что это пройдёт, пусть мы не можем быть рядом каждый день, не можем видеть друг друга так часто, как хочется. Мы делаем каждый свою работу и делаем её хорошо. Мы будем хранить нашу любовь так, как умеем. И будем хранить этот мир.

Вместе.

Несмотря ни на что, на разные времена, миры, пространства, – вместе.

Пока последняя искра не погаснет в недрах этого мира.

Знак

Где-то в одном городе, вне времени и пространства

Два ангела сидели на бетонном парапете. По недостроенной набережной реки гуляли люди. Мамы с детьми, хозяева с собаками, спортсмены, случайные прохожие. Один ангел – Леонард – рассматривал их через жёлтые очки.

– Ты только посмотри на них, Аврелий!

Второй ангел, похожий на студента-неформала, в берцах и чёрной одежде, надел зелёные очки.

– Ого. Круто.

– Они же все волшебники! Только не все знают об этом.

Ангелы сейчас видели, что в области груди у каждого человека горел огонёк. У кого сильнее, у кого слабее, едва тлеющая искра или целый костёр.

– Мир, населённый волшебниками, представь только себе, – мечтательно и вдохновенно продолжал Леонард, по привычке взлохмачивая фиолетовый ирокез. – Ты только представь, если каждый – каждый! – станет заниматься тем, куда ведёт его искра. Насколько лучше станет мир, сколько будет света, сколько головняков с нас снимется…

– Знаешь, по-моему, это невозможно.

– Но ведь можно хотя бы попробовать. В конце концов, невозможное – наша специализация! Понемногу, по шагу, идти к тому, что тебе нужно на самом деле. Изменения начинаются с мелочей. Не надо строить сразу глобальные планы, достаточно начать с того, что есть прямо сейчас, под ногами. Делать то, что можешь! А мы будем помогать. Тоже как умеем. О, смотри…

По набережной шла девушка, в одиночестве, с потерянным видом. Казалось, она то ли только что плакала, то ли вот-вот заплачет. И огонёк в её груди тоже горел неуверенно, словно стеснялся чего-то. Но необыкновенно ярко.

– Вот, пожалуйста, – сказал Леонард. – А ты всё: «Работы у вас нет, отдел бытовой магии фигнёй страдает…» Держи!

Он достал из рюкзака два баллончика с краской для граффити, один перекинул Аврелию, второй оставил себе. Ангелы критически посмотрели на бетонные плиты набережной.

Я люблю этот город. Люблю бесцельно бродить по тысячу раз изученным улицам. Обязательно заглянуть в какой-нибудь закуток, чтобы потом удивиться: как это я его раньше не видела? Люблю сидеть в кафешках и писать обо всём подряд. Люблю на ночь глядя вызвать такси и поехать на другой конец города, чтобы выпить самый вкусный в мире, хоть и чрезмерно сладкий кофе. Люблю осенние парки, закаты, старые кирпичные дома и полупустые элитные новостройки, гудки поездов, смех детей, играющих на площадке в жаркий полдень. Люблю реку, когда она освобождается ото льда, и когда асфальт пахнет так, знаете, по-особенному, после только что прошедшего дождя. Люблю этот город. Сколько моих слёз и радостей, разочарований и новых надежд он видел. Сколько я здесь мечтала…

А город любит меня. Я это знаю.

И есть в этом городе одно замечательное место. Я даже объяснить не могу, почему меня туда постоянно тянет. Вечно недостроенная огромная набережная, царство бетона и камня над водами великой реки. Там самые прекрасные закаты, самый свежий бешеный ветер. Там, где перебор гитары, костры и песни и мои друзья, лучше которых нет во всём мире. Дети и самокаты, танцы под дождём, алая луна в запахе дыма, самые доверительные разговоры и ледоход, конечно же, ледоход на реке, и небо, небо перед грозой… всего и не вспомнить, сколько слышали, видели, о чём молчат эти бетонные плиты.

Я шла по этой набережной, и мне было грустно и неуютно. Я всегда прихожу сюда в таком состоянии. Я не знала, куда мне идти, боялась начать что-то новое. Я чувствовала, что сбилась с пути, творческого, жизненного, душевного. Мне так хотелось, чтобы кто-то меня поддержал, кто-то понял без слов, мне требовался один-единственный знак от мира, чтобы снова расправить крылья. Только один знак – этого уже будет достаточно.

Вдруг я остановилась. На серой бетонной плите горела свежей алой краской надпись:

«У ТЕБЯ ВСЁ ПОЛУЧИТСЯ!»

Ангел и цветы

История, которая могла произойти в любом городе

Вечером восьмого марта я стояла на остановке и ждала автобус.

Весна отметилась в городе чисто номинально, было холодно и промозгло, и ветер гонял по замерзшей слякоти мокрые билетики. Я мечтала о том, как бы поскорее добраться до дома, где меня ждал – я не сомневалась! – приготовленный мужем ужин и роскошный букет – это уж точно! – моих любимых лилий.

Размышления о предстоящем вечере немного скрасили вид серой остановки со старой скамейкой и обшарпанной урной. Бесцельно оглядывая непритязательный пейзаж, я заметила, что из урны торчат, среди мятых бумажек, окурков и засохших плевков, зеленые стебли, обмотанные подарочной бумагой. Виднелся край пышного золотистого банта, которым украсили обёртку.

Похоже, кто-то не угодил даме с подарком на Восьмое марта.

Автобус все не появлялся. Люди стояли нахохлившимися пингвинами, попрятав носы в воротники и шарфы. Со смесью странной жалости и любопытства я подошла ближе, чтобы рассмотреть цветы, и вдруг чья-то рука вытащила букет из урны.

Я подняла глаза. Передо мной стоял парень с белокурыми волосами до плеч, с белёсыми ресницами и бровями, одетый в тоненькую, не по погоде, куртку и старомодные джинсы клёш. В руках он держал безнадёжно испорченный букет алых роз и с озабоченным видом убирал прилипшие окурки и билетики с ломких подвядших лепестков.

Мне сразу представился вечно голодный влюбленный студент, у которого нет денег на подарок девушке. Что ж, в такой день излишнюю сентиментальность можно и простить.

– Скажите, пожалуйста, – обратилась я к «студенту». – Зачем вам эти цветы?

Парень посмотрел на меня и вдруг усмехнулся, лукаво и игриво, что никак не соответствовало образу печального бедного рыцаря.

– А знаете, вы первая, кто спросил об этом, – ответил он. – Обычно люди крутят пальцем у виска или брезгливо морщатся. Разве что торговцы цветочных киосков уже привыкли и не обращают внимания, когда я наведываюсь к ним вечерами.

Глаза у парня были нежно-голубыми, с серебристым отливом. О таких, кажется, говорят, что в них можно утонуть.

– Преподнёс ли вам муж букет цветов? – весело и просто продолжал он, покосившись на мое обручальное кольцо.

– Мы ещё не виделись, но вечером…

– Какие вы предпочитаете? – перебил белокурый незнакомец. – Розы? Хризантемы? Эустомы? Лилии, орхидеи, тюльпаны?

– Лилии, – невольно улыбнулась я.

– Так, сейчас поглядим. – Парень спустил с плеч рюкзак. Старый, брезентовый, с коробом внутри. С похожим мой папа ездит на рыбалку.

Он расшнуровал завязки, и я ахнула. Рюкзак был доверху набит самыми разными цветами: жёлтыми мимозами, роскошными орхидеями, мелкими полевыми ромашками, розами всех сортов и оттенков. И все они были, если можно так выразиться, бракованными. Подсохшие, начинающие увядать, с оборванными лепестками или подгнившими листочками. Какие-то явно спасли из мусорного бака, подобно последнему букету. Его, кстати, парень затолкал в рюкзак с удивительной ловкостью, хоть казалось, там совершенно нет места.

– Лилии, говорите? Вот такие? – Он тронул белый лепесток с пожелтевшими краями. – Около полудня одна капризная девушка вышвырнула их в окно. Понимаете, она просила у своего кавалера розы, но он принёс лилии. А вот этот букет роз замёрз, пока влюбленные слишком долго прощались у подъезда. А эти тюльпаны мужчина даже не успел подарить – они с женой поругались по телефону, и он выбросил цветы в канаву, даже не сбавив шагу. А вот, смотрите, мелкие розочки, которые оборвал продавец, потому что, на его взгляд, они портили цветочную композицию…

– Что вы с ними делаете? – спросила я.

Незнакомец только таинственно улыбнулся.

– Это секрет. Но позвольте вас попросить. Когда ваши лилии начнут увядать, не выбрасывайте их в контейнер для мусора. Раскройте окно и положите букет на подоконник… О, ваш автобус! – неожиданно воскликнул он.

Я машинально обернулась, даже не подумав, что попадаюсь на старую школьную шутку. Но автобус и впрямь стоял у остановки, и люди толпились, стремясь поскорее нырнуть в тепло. Когда я перевела взгляд обратно, передо мной уже не было ни странного парня, ни его рюкзака, ни букетов. Только на земле лежал скрученный в трубочку розовый лепесток и пушистое снежно-белое пёрышко. Они так выделялись на грязной слякоти, что я подняла и лепесток, и перо и сунула в карман.

Я уже и думать забыла об этой встрече, но через неделю после праздника лилии – да, муж, разумеется, подарил мне мои любимые цветы, – так вот, лилии начали увядать. Я уже собралась с неизбежной грустью отправить их к остальному мусору, но тут в памяти возникли огромные глаза с серебристым отливом, розовый лепесток у моих ног и…

В общем, перед тем, как лечь в постель, я положила букет на подоконник, раскрыла окно настежь, сама закуталась в одеяло и стала ждать. Уверяла себя, будто жду мужа, который остался на работе в ночную смену, но в душе спорило с этим необыкновенное и уже подзабытое чувство. Словно я снова маленькая и в сочельник смотрю под ёлку, чтобы не пропустить момент, когда сами собой, по волшебству, появляются подарки. Но как бы я ни старалась бодрствовать, все же уснула с книгой в руках и включённым бра.

Проснулась я одновременно и от холода, и от скрежета ключа, поворачивающегося в замке. Уже совсем рассвело, но светло было как-то по-особенному. Комнату заливал чистый и белый свет.

И я поняла, что идёт снег, последний мартовский снег, который уже к обеду превратится в лужи и ручьи.

Я бросилась к окну. Букета на подоконнике не было. Зато за ночь намело целую снежную горку, а её вершину украшало белое перо, трепещущее на свежем ветру. С неба летели роскошные пушистые хлопья. Лёгкие и прекрасные, до невозможности похожие на цветы: мелкие розочки, причудливые орхидеи, нежные лилии, воздушные тюльпаны.

В комнату вошёл муж, стряхивая снежные хлопья с волос. Увидел, что я стою у раскрытого окна в одной пижаме, покачал головой, накинул мне одеяло на плечи и сказал:

– Наверное, это глупости, но ты же у меня любишь сказки, Маришка. Так вот, когда я подходил к дому, мне вспомнилась старая сказка, которую давным-давно рассказывала бабушка. О последнем весеннем снеге, который создают ангелы из цветочных лепестков, чтобы люди не переставали верить в чудо. Чем-то похоже, не правда ли? А теперь отойди от окна, простудишься.

– Не простужусь, – с улыбкой ответила я.

И незаметно спрятала в руке пушистое белое перо.

1

Узел бифуркации в данном контексте – поворотное событие, отмеченное на нити жизни, которое делит жизнь на «до» и «после» и после которого появляется несколько вариантов развития дальнейшего пути.

Content

Эльвира Суздальцева
Небесная канцелярия

Часть I Перерождение

Договор

Перерождение

Прямолинейное чудо

Репутация

Мечта

Творец

Кафе остановившихся часов

Первое желание. Старый волшебник

Второе желание. Призрак Лета

Третье желание. Приходите вовремя

Сумерки апреля

Признание

Свидание-вне-времени

Жизнь первая. Костёр и перекур

Жизнь вторая. Главное – результат

Жизнь третья. Сказки в аду

Жизнь четвёртая. Город

Инновация

Поиск решения

Часть II Смерть

Стажёр

Профессионал

Новатор

Ангел

Я подожду

Ритуальное агентство

Часть III Мечта

Магия жизни

Индульгенция

Ближе к людям

Новая работа

Когда упущена вечность

Любить мечту

Убить мечту

Безымянный бог

Случайный попутчик

Отпуск

Возродить мечту

Ангел и Смерть

На своём месте

Знак

Ангел и цветы

1