Джером Блум

Барин и крестьянин в России IX–XIX веков. Влияние исторических событий на земельные отношения во времена Киевской Руси, в монгольский период и последние 150 лет крепостного права

Посвящается Лизе

Jerome Blum

Lord and Peasant in Russia

From the Ninth to the Nineteenth Century

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО Центрполиграф», 2024

Введение

Из миллионов европейцев, которые в прошлые века находились в подневольной зависимости, русских крестьян освободили едва ли не последними. Но даже и после этого их освобождение нельзя было назвать окончательным. Им не предоставили все гражданские права, они по-прежнему оставались ограничены в возможности перемещаться с одного места на другое по своему желанию, и в большей части империи они не становились собственниками земли, которую возделывали. Не исчезла и сама «крестьянская проблема». Напротив, в ином обличье она стала еще острее, чем была во времена крепостного права. Тем не менее акт об освобождении от 19 февраля 1861 г. является важнейшим поворотным пунктом в истории крупнейшего в мире государства, ибо отмена крепостного права царским указом не только покончила с институтом, который позволял одному человеку быть «крещеной собственностью» (по выражению Герцена) другого человека: она также смела основы существовавшего тогда общественного порядка и тем самым завершила эпоху русской истории, длившуюся веками.

На следующих страницах прослеживается история господ и их крестьян и взаимоотношений между ними с того времени, когда крупные частные землевладельцы впервые утвердились на Русской земле, и до отмены крепостного права тысячу лет спустя. Читатель быстро обнаружит, что история в данном изложении не ограничивается только аграрными вопросами. Много места отводится также политическим и экономическим проблемам, потому что эта история рассматривается на фоне российской политической и экономической эволюции.

Потребность в данном методе изложения давила на меня по мере того, как продвигались мои исследования. Я пришел к этому без предвзятых интерпретаций или гипотез о русской истории. Вскоре мне стало ясно, что интересующая меня проблема будет осмыслена только в контексте политической истории России, начиная от киевских времен до XIX в. Распри киевских правителей; нашествия и княжеское соперничество монгольской эпохи; государственные амбиции великих князей Московских; безудержное стремление московских царей завоевать себе абсолютную власть; уверенность императоров династии Романовых в том, что личные интересы их подданных должны быть подчинены интересам империи, – каждый из этих факторов в свое время имел решающее значение для определения роли как землевладельцев, так и крестьян, а также характера социальных и экономических отношений между ними. Поэтому я счел необходимым на протяжении всей книги обсуждать эти вопросы, иногда подробно, чтобы предоставить информацию, необходимую для понимания того, что происходило на этой земле.

Мне потребовалось немало времени, чтобы понять, что существовал еще один внешний фактор, который также имел большое значение в эволюции аграрных институтов. Экономические аспекты этих институтов, а также взаимодействие сельского хозяйства с другими факторами экономики потребовали изучения общего экономического развития России. По мере продолжения исследований мне стало ясно, что экономическая жизнь России (как и в других странах) переживала длительные периоды подъема и упадка и что эти вековые тенденции имели большое значение в формировании моделей аграрных отношений. Таким образом, долгосрочные колебания в торговле, производстве, рыночном спросе, ценах, денежной стоимости и предпринимательской деятельности занимают свое место рядом с историей политических событий как неотъемлемые части истории.

Охваченное здесь хозяйственное значение земледелия на протяжении столетий и внимание, уделяемое общему экономическому развитию, в совокупности делают эту книгу исследованием экономической истории России с IX по XIX в. Но этот труд также предназначен для изучения истории человеческой свободы. Он пытается объяснить, как небольшая группа людей смогла лишить свободы миллионы своих собратьев, почему этой социальной несправедливости было позволено существовать так долго и как люди стремились извлечь урок из этой несправедливости или избежать ее. Обычно книги о свободе имеют дело с политикой, философией и революциями. Они рассказывают о людях, вдохновленных идеями, которые определяли свободу с точки зрения конкретных целей, о людях действия, возглавлявших борьбу за эти цели, об их победах и поражениях. Эти работы, конечно, важны и поучительны. Но у свободы есть и экономическая история, которую часто упускают из виду, и в каком-то смысле это самая важная часть истории. Я утверждаю это не из убеждения, что способы производства всегда и везде определяют ход событий. Эта книга не есть выкладка экономической интерпретации истории. Но для понимания системы ценностей общества необходимо знать его экономическую жизнь. Следующие страницы показывают, что личная свобода в обществе тесно связана с мерами, принимаемыми обществом в его стремлении удовлетворить свои потребности за счет ресурсов, находящихся в его распоряжении. Феликс Христиан Клейн – немецкий математик и педагог – хорошо выразился, когда написал: «Качества, выраженные в экономической деятельности, составляют большую часть того, чем является жизнь. Большинство людей большую часть времени заняты зарабатыванием на жизнь. Ценности, которые существовали для них не только как устремления или идеи, о которых следует говорить, но выражались в действиях и как качества личного характера были воплощены в повседневной деятельности, которой они обеспечивали свое существование. Если запугивание и подхалимство, высокомерное принуждение и рабское послушание являлись правилом экономической жизни, то таковыми были и люди, – таким было и общество. Другие темы – религиозное устремление, художественное восприятие и творческая интеллектуальная энергия – вознаграждают бесконечные исторические исследования ради самих себя, даже когда они не имеют заметной связи с общественным устройством, но историки, интересующиеся справедливостью, свободой или какими-либо другими качествами общественной жизни, имеют основания уделять первостепенное внимание человеческим отношениям, вступающим в процесс производства и распределения».

Надеюсь, что эта книга в конечном счете будет способствовать пониманию истории свободы в европейском мире.

Особенности русского опыта, конечно, отличались от опыта других европейских стран. Но исследования, подобные этому, должны позволить сформулировать обобщения истории свободы с точки зрения устремлений, социальной закономерности, экономических и политических мотивов, выходящие за национальные границы и свободные от методических недостатков.

Как я только что указал, русская история рассматривается здесь как часть европейской, а не восточной истории. Между русскими институтами и институтами других стран Европы существовало множество различий, но, как однажды задал вопрос Марк Блок: «В какой науке присутствие вариаций или разновидностей когда-либо мешало признанию рода?» Структура русского сельского общества имеет те же самые фундаментальные черты, что и аграрные общества других европейских стран. Сравнительное исследование показывает сходство между русскими и другими странами в отношении таких понятий, как характер юридической и фискальной власти, которую господа имели над своими крестьянами, формы сельского поселения, применяемые сельскохозяйственные приемы и т. д. Наличие этих единообразий убеждает меня в том, что российские аграрные институты следует изучать в европейской системе координат и описывать их европейскими терминами, такими как «крепостной» и «сеньор» в значении синонимов зависимого крестьянина и его господина. Это, разумеется, не отрицает того, что в России ощущались неевропейские влияния, но их воздействие заключалось лишь в том, чтобы видоизменить то, что в основе своей являлось европейскими институтами.

Многие из этих институтов не нуждаются в подробном объяснении. Такие термины, как трехпольная система, общинная обработка земли, рабское владение, хутор и деревня, сеньоральная юрисдикция и т. д., либо говорят сами за себя, либо могут быть легко определены. Слово «крепостной» или его эквиваленты применялись – иногда в то же время и в том же месте – к большому ряду европейских крестьян, то есть людей, чье положение едва ли можно было отличить от положения невольников, до людей, которые были почти свободными. Наличие или отсутствие определенных обязанностей или штрафов, которыми надлежало платить сеньору, иногда являлось своего рода лакмусовой бумажкой того, являлись ли крестьяне крепостными или нет, но эти принудительные обязанности нередко требовались от людей, которые, как известно, оставались юридически свободны. Часто под крепостным понимают человека, прикрепленного к земле, но это тоже неадекватное и во многих случаях и во многих местах даже ошибочное понятие. Самая глубочайшая и полная форма крепостничества проявлялась именно тогда, когда землевладелец имел возможность (как это часто бывало) перемещать своих крестьян по своему желанию, переводя их из одного владения в другое, превращая их в безземельных полевых работников или в домашнюю прислугу и даже продавая, даря или проигрывая их без земли. Вместе с тем в истории крепостного права существовали периоды, когда прикрепленный к земле человек имел право покинуть свой участок, предварительно уведомив своего господина, после чего он становился свободным человеком.

Не более точным будет определить крепостного как личность, прикрепленную к своему господину, поскольку это верно только в определенное время и в определенном месте. Во Франции, например, крепостной некогда был прикреплен к своему сеньору теми узами, которые описывались как неразрывная, почти телесная связь, не имевшая ничего общего с землей, которой крепостной мог владеть. Так, если свободный человек брал себе землю, ранее занятую крепостным, он оставался свободным. Короче говоря, существовало четкое различие между личным статусом и владением. Затем начиная с XIII в. «порок крепостничества» стал прилипать к земле, а не к человеку, так что свободный крестьянин, взявший на себя усадьбу, признанную рабской, считался крепостным до тех пор, пока он оставался на этой земле. Теперь владение землей определяло статус. В России развитие пошло в прямо противоположном направлении, по крайней мере в отношении крепостных и помещиков (владевших поместной землей, пожалованной царем за службу). В XVI и XVII вв. эти крепостные были прикреплены к своим владениям (за исключением некоторых особых случаев), а не к личности помещика. Но это положение игнорировали помещики, которые стали переселять своих крестьян и даже продавать их без земли. В XVIII в. правительство узаконило подобную практику, вследствие чего крепостные крестьяне оказались прикрепленными к личности своих помещиков.

Имелась, однако, одна черта, общая для европейского крепостного права, когда бы и где оно ни существовало: крестьянин признавался несвободным, если он был связан с волей своего господина узами, которые унижали и лишали его социальных прав и которые были институциональными, а не договорными. На практике это означало, что сеньор обладал законными полномочиями над своими крестьянами при полном или почти полном невмешательстве государства, так что во всех отношениях крестьяне имели только те права, которые их господин был готов им позволить. Сопутствующие обстоятельства этого условия заключались в том, что крестьяне не могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится, без разрешения своего господина и что господин мог требовать любых обязательств, которые он мог пожелать. На деле действовало общее, хотя и далеко не всеобщее, правило, в соответствии с которым эти повинности фиксировались и даже подробно определялись обычаями, но сеньор мог увеличивать или уменьшать их, изменять характер или приказать, чтобы повинности выполнялись в любом угодном ему порядке. Однако власть сеньора над крепостными была не настолько велика, чтобы лишить их правосубъектности. В этом и заключалась разница между крепостным и рабом. Крепостной, даже когда его статус упал настолько низко, что его можно было покупать и продавать без земли, все еще имел определенные личные права, хотя и жестко урезанные. Раб, насколько бы благополучно он ни жил – а случались периоды, когда по крайней мере некоторые рабы пользовались большими социальными и экономическими преимуществами, чем крепостные, – в глазах закона представлял собой не личность, а лишь движимое имущество своего хозяина.

Признак ослабления крепостничества проявился тогда, когда центральная власть начала вторгаться в отношения между землевладельцем и крепостным, урезая юридическую и административную власть сеньора и устанавливая нормы повинностей, которые он мог требовать от своих крестьян. И наоборот, уход государя от вмешательства в барско-крестьянские отношения обрекал свободное крестьянство на крепостничество.

В наши дни слово «крепостничество» стало частью лексикона полемистов, использующих его для описания обществ, которые они не одобряют. Употребляя его таким образом, они подрывают историческое значение этого понятия. Хотя принуждение и угнетение не исчезли из нашего мира, формы, которые они принимают, значительно отличаются от форм того института, который когда-то ограничивал свободу миллионов европейцев.

Прежде чем начать дальнейшее повествование, остается оценить физические характеристики страны, в которой это происходило. Как будет показано ниже, топография, характеристики почвы и климат обширной Русской земли имели непосредственное отношение к ходу ее исторической эволюции.

Почти вся территория европейской части России расположена к северу от 46-й параллели. Таким образом, Россия находится как в холодной, так и в умеренной климатических зонах. Здесь нет по соседству великих морей, которые могли бы смягчить крайности ее погоды, так что климат в стране континентальный – то есть подверженный резким сезонным контрастам температур. Зимы длинные и суровые, а лето короткое и на большей территории жаркое. Сезон выращивания – период, свободный от сильных морозов, – относительно короткий, даже в южных частях. В Архангельской области, далеко на севере, в среднем он составляет 120 дней, в Московской области – 130 дней, в Казани – 146 дней, Саратове в низовьях Волги – 161 день. Относительная непродолжительность теплого периода в России ограничивает выбор и разнообразие культур, которые можно выращивать, и вынуждает сосредотачиваться на интенсивной работе в короткий период.

Недостаток влажности создает еще большие трудности для сельского хозяйства. В северной части России, из-за низких температур и, как следствие, небольшого количества испарения, осадков обычно достаточно для выращиваемых там культур. В действительности же этот район с его обилием болот и озер чаще страдает от избытка, чем от недостатка влаги. Однако в южных регионах незначительные осадки, высокие летние температуры и обжигающие суховеи высушивают влагу из почвы. Вдобавок к этому количество годовых осадков весьма неравномерно, а их сезонное распределение часто неблагоприятно для сельского хозяйства. Засушливые периоды не часто случаются в мае и июне, когда молодые растения остро нуждаются во влаге, а дожди в июле и августе приходят слишком поздно, чтобы помочь многим культурам, а иногда и мешают сбору урожая. Если засушливой весне предшествует малоснежная или совсем бесснежная зима, а летом дуют суховеи, то неурожай, а в прошлом часто и голод захлестывают сельскую местность.

Топографически европейская территория России является частью Великой Европейской равнины.

Путешественники, пересекающие эту равнину, поражаются ее необъятностью и однообразием. Без видимых границ создается впечатление, что она простирается в бесконечность. Но из-за некоторых географических особенностей, придающих разнообразие ландшафту, равнина фактически делится на пять горизонтальных поясов, каждый из которых резко отличается от других по своим природным характеристикам.

Первый из этих поясов – зона тундры. Она расположена за полярным кругом между Белым морем и Северным Уралом. Холодный климат, бедная почва и недостаточное количество осадков сильно ограничивают сельское хозяйство в этом регионе. Весной нижнее течение рек остается заблокированным льдом еще долго после того, как их истоки тают, так что здесь много затопленных участков и болотистых мест. Здесь значительно облачнее, чем в любой другой части Европы, и часто бывают туманы. Снег может выпасть в любой месяц года, но его покров ничтожен из-за малого количества осадков и из-за того, что его сдувают сильные ветры. В результате здесь нет достаточного покрытия для защиты почвы в холодные зимы и большая часть подпочвы постоянно промерзает. Вдоль северных границ области нет ни деревьев, ни даже кустарников, но с продвижением на юг растительность постепенно становится обильнее, пока на самой южной окраине тундра не переходит в следующую большую полосу – лесную зону.

Второй регион, самый большой по территории из всех пяти основных поясов, тянется от полярного круга на северо-восток в Калугу, затем на восток через Рязань, Нижний Новгород, Казань и далее в Сибирь. Эта граница, примерно приближающаяся к 55-й параллели северной широты, обычно считается разделительной линией между Северной и Южной Россией. Когда-то эта зона была покрыта хвойным и смешанным лиственным лесом. Многие судоходные реки медленно текут по ней. Здесь много болот, особенно в северной части, где также много озер. Преобладающую почву региона составляют светло-серые земли, известные как подзолы. Песчаные, глинистые или каменистые по составу, они содержат мало гумуса и являются глубоко выщелоченными. На них можно производить сельскохозяйственные работы, но без удобрений и углубленного пахотного слоя они дают относительно низкие урожаи.

К югу от лесной зоны проходит сравнительно узкая полоса, сочетающая в себе качества леса и степи и поэтому называемая лесостепной зоной. Главная особенность лесостепной зоны – это сочетание луговых ландшафтов с покровом из травянистых растений и участков леса отдельных групп деревьев. Почвы, как и рельеф, представляют нечто среднее между землей леса и степи. Почвы зоны лесостепи – это главным образом различные варианты черноземов (выщелоченные, обыкновенные, карбонатные, южные), в также лугово-черноземные почвы и солонцовый комплекс. Они отличаются высоким содержанием гумуса. Хотя эти почвы не такие плодородные, как настоящий чернозем, они хорошо подходят для земледелия.

По мере продвижения на юг леса редеют, пока не начинается безлесный простор степи. Это край чернозема, который делает эту зону самым плодородным регионом Европейской России. Черноземный пояс, более чем в два раза превышающий территорию Франции или Германии, покрывает около четверти европейской территории России. Он идет от российской границы через Урал, а на юге достигает гор Крыма и Кавказа. Его самая большая ширина с севера на юг, в долине реки Дон, составляет более 966 км. Средняя глубина его почвы составляет от 76 см до 91 см, а в некоторых местах доходит до 152 см. Однако погода, отмеченная резкостью, характерной для континентального климата, мягче, чем в лесной зоне, а осадки незначительные.

На своей южной границе черноземный пояс постепенно переходит в полузасушливый регион, называемый сухой степью. Эта зона к северу от Каспийского моря и в бассейне нижней Волги образует юго-восточный угол европейской части России. Каштановые и светло-коричневые почвы, преобладающие в этих местах, обычно относят к чернозему, хотя они и не являются такими плодородными. Из-за небольшого количества осадков сельское хозяйство в этом регионе не имеет большого значения, но при искусственном орошении почвы приносит хорошую прибыль.

Часть первая

Киевская Русь

Глава 1

Начало эпохи экономического развития

В первом тысячелетии нашей эры восточнославянские племена поселись в долине реки Днепр. Они сделали правильный выбор, так как почва в этом регионе была рыхлая и легко поддающаяся обработке. Открытые участки чередовались с лесами, служившими лесозащитными полосами. Сеть судоходных рек пронизывала долину и соединяла ее с тремя великими пограничными морями – Балтийским, Черным и Каспийским. Со временем соплеменники расселились вдоль этих рек, пока к середине IX в. их группы не распространились от Ладожского озера на юг до долины Днепра и верхней Волги.

Большая часть истории этого раннего периода опирается лишь на предположения, поскольку источников очень мало. По-видимому, различные племена в конце концов образовали федерации, каждая из которых имела город в качестве центра и отряд наемных воинов для защиты. Часто этими наемниками служили викинги – или варяги, как они известны в русской истории, – которые стали спускаться по водным путям Руси из родной Скандинавии, вероятно, в VHI в. Некоторым вождям отрядов варягов удалось утвердиться в роли наследственных правителей городов, которые они были призваны защищать, а затем распространить свою власть на другие города. Между этими честолюбивыми династиями возникало множество конфликтов, но к рубежу IX в. одной из них удалось подчинить себе все русские города, а Киев, главный город княжества, стал его столицей. Так началась киевская эпоха русской истории.

Образовавшийся союз представлял собой свободную федерацию почти автономных городов-государств, каждым из которых предположительно управлял князь, назначаемый киевским князем, который обычно выбирал на эти престолы своих родственников. Границы федерации не были четко определенными, а ее внутренняя политика изобиловала непрекращающимися раздорами. Поначалу, по-видимому, никакого принципа престолонаследия в Киеве и других городах установлено не было, и соперничающие претенденты на престол служили главной причиной внутренних беспорядков и междоусобиц. При Владимире I (978—1015) и его сыне Ярославе I (1019–1054) государство приобрело максимальную стабильность, которой ему суждено было достичь. После смерти Ярослава политическая организация федерации и особенно установленный метод престолонаследия заметно усложнились, что привело к дальнейшему раздору, а естественное разрастание правящих семей привело к последовательным разделам территории с целью предоставить княжества братьям и сестрам великого князя. Эти раздоры усугублялись военной агрессией правителей друг против друга и периодическими вспышками народных волнений, когда правящих князей иногда сгоняли с престолов и на их место приглашались новых. К этим факторам внутренней нестабильности прибавлялась также постоянная угроза варварского нашествия, ибо на протяжении всей своей истории Киевскому государству угрожали волны кочевников, выкатывавшихся из евразийских степей.

Экономическая история этих первых столетий еще более туманна и неопределенна, чем их политическая история. Тем не менее имеющиеся данные ясно показывают, что киевская эпоха стала эпохой экономического развития, во многом напоминающей опыт Западной Европы тех же столетий. Как и на Западе, здесь наблюдался активный рост межрегиональной торговли. Викинги-завоеватели, установив свое господство над долиной Днепра, устремились в Византию, чтобы утолить свою страсть к наживе драгоценными товарами Востока. Хотя их отношения с греками омрачались вооруженными конфликтами, в конце концов между ними установились дружеские торговые связи. «Путь из варяг в греки» – как называли летописцы большую торговую магистраль, шедшую от Черного моря до Днепра и реке Ловать, через озеро Ильмень мимо Новгорода, затем вниз по Волхову в Ладожское озеро и оттуда в Балтику – служил главной артерией торговли Киевской Руси. Помимо торговли с византийцами русские установили сухопутные связи с Востоком, и их купцы ходили к берегам Каспия и еще дальше. Развивалась также активная торговля со странами Центральной и Западной Европы. Русское государство стало пользоваться большим уважением в остальной Европе, о чем свидетельствуют браки между киевскими княжескими домами и правящими родами Византии, Польши, Венгрии, Швеции, Норвегии, Дании, Франции, Германии и Англии.

Интенсивная внешняя торговля дала мощный толчок внутренней торговле. Купцы путешествовали по стране, чтобы покупать товары на экспорт и продавать товары, которые они импортировали. Предметы роскоши, предлагаемые ими для продажи, имели лишь ограниченный рынок, но на некоторые их товары, такие как соль, металлические изделия и дешевые украшения, существовал массовый спрос. Города, особенно Киев, Новгород и Смоленск, стали центрами этой торговли. Киев, расположенный в центре крупной речной сети, которая соединяла долины Днепра, Буга, Оки, Вислы и Дона, и с проходившими через него основными сухопутными путями, являлся самым важным из них.

Наряду с ростом торговли в условиях рыночной экономики увеличивалось использование денег. В докиевскую эпоху средством обмена служили скот и меха, использовались и иностранные монеты. Во времена Киевской Руси во всеобщее употребление вошли металлические деньги. Монеты чеканились с начала XI до первой четверти следующего века. Также были в ходу небольшие серебряные слитки, имели широкое распространение и иностранные монеты.

Городская жизнь развивалась быстрыми темпами, так же как это происходило в современной Западной Европе. Разрастались старые города и появлялись новые. Киев превратился в самый крупный европейский город. Титмар Мерзебургский (975—1019) поведал в своей хронике о его 400 церквях, восьми рынках и «бесконечном множестве» людей. Адам Бременский (1076 г.) писал, что Киев соперничал с Константинополем, а русский летописец сообщал, что большой пожар, бушевавший в городе в 1124 г., уничтожил 600 церквей. Летописцы той эпохи непреднамеренно приводят частичный показатель роста городских поселений, поскольку, хотя они и не слишком интересовались освещением таких мирских вопросов, как рост городов, они часто упоминали их названия в своих рассказах о героизме, предательстве и благочестии. В своих летописях за IX и X вв. ими упоминается 24 города, за XI в. – еще 62, а за XII в. – также еще 120 городов, то есть всего 206 городов. Напротив, только 32 из них впервые упоминаются поименно в источнике XIII в., когда (как будет видно далее) стала наблюдаться устойчивая тенденция к упадку экономической жизни.

Предположительно большинство из этих городов служили главным образом торговыми центрами, но многие из них занимались также ремесленным производством. Обычно рынки сбыта ремесленных изделий ограничивались окрестностями, но некоторые из этих изделий продавались за сотни миль и даже в чужие земли. По мере расширения рынков сбыта технические приемы ремесленных мастеров усложнялись, а специализация возрастала. Русский историк Рыбаков в своем монументальном труде по истории древнерусского ремесла смог выявить до шестидесяти особых ремесел в некоторых городах XII и начала XIII в.

Колонизация новой территории стала еще одним свидетельством того, что этот период являлся периодом экономического роста и имел дальнейшее сходство с теми процессами, что происходили на Западе. В Западной Европе поселенцев вытеснили за старые границы, и волна немецких колонистов хлынула на Восток через Эльбу. В России славянские колонисты переселились из старых районов поселения в лесной треугольник, образованный рекой Окой и верхней Волгой. Поначалу мигрантов было немного, но в XI в. их число возросло. На первом этапе заселения большинство пришельцев были новгородцами, перебравшимися в новые места в поисках пушнины и других продуктов леса, или земледельцами, ищущими лучшую почву, чем они могли найти на своей неплодородной родине. Затем поселенцы начали перебираться из Днепровской долины. В конце XII и в XIII в. поток миграции быстро возрастал, но эти более поздние переселенцы искали убежища от нашествий новых кочевников, угрожавших Приднепровью, а также от внутриполитических и экономических неурядиц. Так что их передвижение, таким образом, не является свидетельством развития, поскольку колонизация проходила уже и до этого времени; скорее оно служило доказательством обратного явления – экономического упадка старой зоны расселения.

Россия в XII и начале XIII в.

Все эти изменения, а особенно рост городов и колониальное движение вплоть до конца XII в., позволяют сделать вывод о значительном увеличении населения в киевский период. В землях Западной Европы во время длительного подъема экономической жизни в эти столетия отрывочные и неточные данные указывают на удвоение и даже утроение населения. К сожалению, демографической информации о Киевской Руси настолько мало, что даже самые приблизительные обобщения о размере или росте населения не могут считаться достаточно надежными.

Из-за скудности данных характер основного занятия массы людей в киевскую и докиевскую эпохи долгое время служил предметом споров среди историков. Одни ученые утверждали, что большая часть населения зарабатывала себе на жизнь такими лесохозяйственными занятиями, как рыбная ловля, охота и сбор меда, и что оседлое земледелие имело второстепенное значение в их экономике. Предполагалось, что торговля продуктами лесного хозяйства обеспечивала основу экономического развития вплоть до распада Киевского государства. Но перенос центра жизни страны на северо-восток изолировал людей от старых торговых связей и рынков, и только после этого оседлое земледелие стало их главным занятием. Напротив, другая группа историков утверждала, что земледелие было основным источником средств к существованию для большинства людей до и во время киевской эпохи, а также и после нее.

То, что в эти ранние века как местная, так и межрегиональная торговля была обширной и что главными товарами русского производства являлись продукты лесного хозяйства, достоверно установлено письменными, археологическими и языковедческими свидетельствами. Более скудные данные о группе торговцев указывают на то, что многие люди, как славяне, так и иноземцы, были предприимчивыми купцами, но главными иноземными торговцами в Киевской Руси, по всей вероятности, были князья и их приближенные – истинные варяги, впервые пришедшие на Русскую землю в поисках богатств, которые предстояло приобрести посредством мирной торговли или силы, в зависимости от обстоятельств; пиратство часто становилось начальной стадией торговли. Возвысившись до положения правящей клики над территорией, расположенной в бассейне Днепра, они продолжали вести торговлю, используя свое новое превосходство для обеспечения высоких прибылей. Константин Багрянородный, правивший Византией с 945 по 959 г., в наставлении, которое он составил для своего сына по управлению империей, писал о том, как русские князья (он называл их архонтами) со своими свитами каждое лето прибывали в Константинополь из Новгорода, Киева и других речных портов. Их суда – изготовленные путем выдалбливания ствола дерева – были загружены до самых фальшбортов товарами. (Пятьсот лет спустя после того, как Константин написал свое руководство, Иосафат Барбаро, венецианский посол к крымским татарам, рассказывал о русских купцах, плававших по Волге на похожих судах. Барбаро писал, что «в русских лесах растут огромные деревья, которые, будучи выдолбленными изнутри, служат для лодок-моноксил, таких больших, что они способны перевозить одновременно восемь или десять лошадей и столько же людей».) Константин пояснял, что каждую зиму князья и их свита передвигались по Русской земле, взимая дань со славян, подчиненных их власти. Наиболее часто упоминаемыми в источниках предметами их грузов служили меха, мед, воск и рабы. Они обменивали эти товары на предметы роскоши, такие как шелка, вина, фрукты и искусно изготовленное оружие.

Несмотря на неоспоримое значение торговли и активную роль в ней князей и их приближенных, имеющиеся данные и, в частности, археологические свидетельства, которые в последние десятилетия обнаруживаются во все большем количестве, явно указывают на земледелие, как на преобладающее занятие основной массы населения, начиная с докиевской эпохи. Даже в пограничных районах, где лесное хозяйство, как можно было ожидать, имело первостепенное значение, поселенцы с самых ранних времен занимались регулярной обработкой почвы. Вероятно, торговля служила главной экономической деятельностью князей и знати, но большинство простого народа обеспечивало себе жизнь, следуя за плугом. Продукты лесного хозяйства служили главной статьей экспорта по той причине, что они больше всего востребовались на внешнем рынке, а не потому, что являлись главными продуктами русской экономики. Во внутренней торговле гораздо большее значение имели земледельческие товары. Жители городов, хотя они, скорее всего, выращивали овощи в своих огородах, большую часть продуктов получали из окружающей их сельской местности. Также велась активная межрегиональная торговля земледельческой продукцией. Новгород, например, приобретал зерно из более южных частей России; есть также свидетельства, что зерно иногда отправляли в Константинополь.

Первоначально использовались две основные системы обработки почвы. В лесных районах применялся подсечно-огневой способ земледелия (подсека). Срубленные весной деревья оставляли лежать до осени, когда их ветки обрубали, а стволы увозили на санях. Следующей весной кусты и щепки вокруг поджигали, после чего производили посев прямо в золу, часто без вспашки. Такой участок использовали непрерывно от двух до восьми лет в зависимости от урожайности. Когда он истощался, его оставляли отдыхать на 10–12 лет (после прекращения хозяйственной деятельности через 40–60 лет восстанавливался лес) и засеивали другую, заранее подготовленную подсеку. Очевидно, что эта нерациональная система была возможна только там, где земля имелась в изобилии и была дешевой. Такой способ земледелия был столь же расточителен с точки зрения вложенного труда. Было подсчитано, что ежегодно приходилось тратить семьдесят рабочих дней, чтобы расчистить, подготовить и обработать один участок (2,7 акра) земли. Одно семейство не было в состоянии обработать необходимый для своего пропитания участок, так что использование подсечной системы предполагало существование некой формы общественной организации.

В лесостепной и степной зонах занимались хлебопашеством. Здесь поле возделывали непрерывно в течение нескольких лет, пока его урожайность не падала. Затем поле оставляли зарастать травой и использовали под пастбище, после чего переходили на другие поля. После неопределенного числа лет поле снова обрабатывалось и засеивалось до тех пор, пока оно снова не истощалось. Регулярной ротации полей в этой системе не существовало. Подобно подсечно-огневой технологии, этот метод был возможен только там, где имелось много дешевой земли.

По мере увеличения населения и роста соотношения человек – земля от этой нерациональной системы обработки почвы пришлось отказаться. Ко второй половине IX в. данный этап, по-видимому, был достигнут даже на севере и северо-востоке, а в долине Днепра от старой системы уже давно отказались. Предположительно преобладающей стала двух- и трехпольная система земледелия, хотя утверждалось, что эта система начала вытеснять старые методы лишь в первой половине XIV в. Собственно, бесспорные свидетельства широкого применения трехпольной системы обнаруживаются лишь начиная со второй половины XV в. На первых стадиях земледелия главными земледельческими орудиями служили топор для расчистки леса и примитивный плуг для обработки поверхности почвы. По мере развития обработки почвы стали использоваться более эффективные орудия. Археологические находки показывают, что настоящий плуг с железным лемехом, запряженный лошадьми или волами, применялся в долине Днепра по крайней мере уже в VII–VIII вв. Ближе к Северу использовалась соха. Это легкое и мобильное орудие, которое тянули тягловые животные или люди, хорошо зарекомендовало себя на неглубоких почвах Севера и продолжало использоваться там вплоть до настоящего времени. Помимо этих орудий, было обнаружено множество других основных сельскохозяйственных инструментов, таких как серпы, косы, мотыги и т. д., относящиеся к киевской и докиевской эпохам.

Усовершенствования в технике земледелия, а также рост числа городов, оживленная внутренняя и внешняя торговля, увеличение ремесленного производства, более широкое использование денег и колониальное движение свидетельствуют о том, что киевская эпоха являлась периодом экономического роста. Улучшение обработки почвы само по себе должно было стать результатом экономического роста, поскольку вполне разумно предположить, что оно произошло в ответ на растущий спрос на сельскохозяйственную продукцию. Это было не единственное нововведение в сельском хозяйстве. Новые формы землевладения и новые методы ведения хозяйства также появились в рамках развивавшейся экономики и в ответ на открывавшиеся ею возможности. Эти изменения в сельском хозяйстве станут предметом рассмотрения следующих двух глав книги.

Глава 2

Крестьянские общины и частные землевладельцы

В Киевской Руси, как и в любом обществе, которое было преимущественно аграрным, отношения между его членами должны были зависеть в первую очередь от способов владения землей. Но в скудных источниках содержится лишь небольшое количество фактических данных о владениях, да и то лишь в виде информации, второстепенной по отношению к основному содержанию текста. Так что мы можем снова разглядеть лишь смутные очертания, и о многом остается только догадываться.

Один из самых спорных вопросов, который оживил русскую историческую литературу, касается происхождения и роста крестьянской общины и ее роли в русской истории. Следует отметить, что многие из этих противоречий как при имперском режиме, так и в советское время не велись в академической изоляции. Они приобрели большое значение для современного этапа, вызвав важные политические и философские последствия и широкий интерес. Особенно это касается историографической шумихи вокруг общины. Поскольку большая часть споров касалась изменений в институте, произошедших после XV в., спорные вопросы будут более подробно обсуждаться в одной из последующих глав. Достаточно указать, что почти каждое утверждение в отношении общины вызывало по крайней мере опровержение, а часто и продолжительные дебаты. Однако со временем по многим спорным вопросам установилось «а communis opinio doctorum» – так называемое общее мнение ученых.

Принято считать, что восточные славяне отказались от племенной формы организации задолго до киевской эпохи, за исключением некоторых периферийных зон, где она сохранилась до XI в. Рода распались на свободные общины. Считается, что эти первые общины представляли собой большие семейные ячейки, возглавляемые патриархом, старейшиной, в которых несколько поколений жили и трудились вместе, вели совместное домашнее хозяйство и делились плодами коллективного труда. Считается, что они были очень похожи на «задругу», общинную форму, существовавшую в современный им период у южных славян. Эта гипотеза основана на сравнительных исследованиях славянской социальной истории, а также на изучении крестьянского быта в более поздние времена и на рудиментарных свидетельствах некоторых институтов, сохранявшихся в великорусской деревенской жизни до последних столетий.

Ранняя русская большая семейная община, по-видимому, имела близкое сходство с тем, что считается примитивной формой социальной организации в первые века германского заселения Центральной и Западной Европы. Этот институт был описан Марком Блоком следующим образом: «Terra unis familiae: слова Беды[1], по всей вероятности, дают нам ключ к институту в его первобытной форме. Но мы не должны думать о маленькой супружеской семье наших более поздних веков. Будучи плохо осведомлены об истории кровных отношений на заре нашей цивилизации, мы имеем все основания полагать, что группа, первоначальной оболочкой которой служил общинный двор, представляла собой патриархальную семью из нескольких поколений и нескольких побочных хозяйств вокруг общего очага».

Некоторые историки настаивают на том, что патриархальная община являлась доминирующей формой сельской социальной организации в киевскую эпоху. Однако представляется более вероятным, что к X–XI вв. патриархальная община превратилась или находилась в процессе превращения в территориальную общину. Члены этого нового типа организации были связаны друг с другом не кровным родством, а близостью проживания и общими социальными и экономическими интересами. Каждый общинник жил отдельно с женой и детьми в своем жилище, вел индивидуальное хозяйство, имел в собственности земледельческие орудия и животных, обладал личными правами на пользование и распоряжение обрабатываемой им земли и ее продуктов, но разделял со своими товарищами использование общих пастбищ, лесов и рек, а также выполнение общих обязательств. Поскольку прямых свидетельств об истории и внутреннем устройстве патриархальной общины не существует, о причинах ее распада можно только догадываться. В предыдущей главе было высказано предположение, что на первом этапе сельского земледелия необходимо было объединение множества рабочих рук для выполнения тяжелой работы по расчистке леса и подготовке земли к посеву. Одна семейная ячейка – супружеская семья (или малая семья) – не обладала трудовыми ресурсами, необходимыми для тяжелых работ, и предположительно должна была объединиться с родственниками в совместных усилиях.

Когда сельское общество миновало стадию подсечно-огневой обработки почвы, потребность в коллективном труде уже отпала. Можно сделать предположение, что супружеские ячейки затем вышли из большой патриархальной общины и каждая стала вести собственное хозяйство своими собственными трудовыми ресурсами.

Историку А.Я. Ефименко (первая в России женщина – почетный доктор русской истории) удалось показать, что этот переход от большой патриархальной семьи к индивидуально-семейному хозяйству произошел в более поздние века на крайнем севере Европейской России, когда крестьяне перешли к оседлому земледелию. Фактором этого распада мог послужить и естественный прирост внутри патриархальной общины. Возможно, такая форма организации прекращала действовать эффективно, когда превышался определенный размер общины. При достижении этого момента большая патриархальная семья распадалась и ее земли разделялись между составляющими ее малыми семьями. Эта предполагаемая эволюция в России аналогична тому, что произошло в других местах Европы, где земля, занимаемая патриархальной семейной общиной, разделилась на более мелкие владения, обрабатываемые малыми семьями.

Территориальная община, пришедшая на смену патриархальной, была известна как «вервь» в Поднепровье и как «мир» в Новгородской области. Эти названия, несомненно, использовались и для патриархальных общин. Но из контекста киевских сводов законов ясно, что ко времени составления этих сводов вервь и мир относились к географическим единицам с определенными границами. Например, если был убит человек князя, то «вервь, в границах которого лежало тело», должен был заплатить денежную пеню – виру или в случае обнаружения украденного имущества владелец мог потребовать вернуть его немедленно, если оно находилось в пределах его собственного «мира».

Свободные крестьяне, жившие в общинах, назывались смердами. Филологи предположили, что это слово происходит от древнего корня слова, означающего «человека», и что когда-то оно могло использоваться для определения всех людей. Однако к киевскому периоду оно применялось только к низшей группе свободных людей и стало ассоциироваться со словом «смердеть», то есть вонять. Использование слова «смерд», означавшего вонючий, красноречиво свидетельствует о презрительном отношении к крестьянам. Трудно себе представить, чтобы люди, носившие такое неприятное имя, могли считаться их современниками значимыми людьми.

Гипотеза, которую выдвигает филология, подтверждается данными, найденными в немногочисленных источниках киевских времен. Они позволяют сделать вывод о том, что новая социальная среда, созданная в эту эпоху появления княжеской свиты и бюрократии, и особенно в период роста частного землевладения среди людей высших слоев, повлекла за собой ухудшение положения свободного крестьянства. Так, самый ранний из известных сводов законов, Правда или Закон Ярослава, устанавливал виру в сорок гривен за неотомщенное убийство любого свободного человека, будь то член княжеской свиты, один из его дружинников, изгой или Словении. Этот список, по-видимому, предназначался для охвата всех свободных людей в обществе, поэтому представляется справедливым предположить, что под словенином подразумевались свободные люди, конкретно не названные. Это список включал и смердов. Правда Ярослава относится к первой половине XI в., и предположительно все свободные люди были равны перед законом в предыдущую эпоху. Однако в позднейшем Киевском своде законов это равенство было заменено на сословное деление. Правда Ярославичей (сыновей Ярослава), относящаяся к третьей четверти XI в., устанавливала штраф в 80 гривен за убийство главных сподвижников князя. В следующем своде законов, так называемой Пространной редакции, принятой предположительно в начале XII в., вира за убийство людей князя, под которыми подразумевались его главные сподвижники и дружинники, также была повышена до 80 гривен. Однако вира за убийство других свободных людей, включая и смердов, оставалась 40 гривен.

Смерды, как можно предположить, нечасто появлялись в летописях киевского периода, но некоторые из немногих упоминаний об этих людях раскрывают их скромный статус. Новгородский летописец в своей записи за 1016 г. повествует нам, что князь Ярослав, после победы над своим братом Святополком, заплатил каждому из воевавших за него мужей города Новгорода по десять гривен серебром, а смердам выдал всего лишь по гривне на человека из его войска. В 1100 г. группа враждующих князей собралась для мирных переговоров и, согласно летописным сведениям, поручила князьям-братьям Васильку и Вол одарю вернуть «холопов и смердов», которых эти двое князей захватили в плен. Киевский князь Владимир Мономах, умерший в 1125 г., в своих наставлениях писал сыновьям, что он оберегал как оставшуюся без средств вдову, так и некоего смерда от дурного обращения с ними более сильных людей.

Крестьянская община в той или иной форме сохранялась на протяжении столетий и во многом способствовала приданию русской истории особого и неповторимого характера. Но даже в то время, когда из патриархальной общины стали вырастать такие организации, как вервь и мир, появился другой способ землевладения, имевший большее значение в эволюции русской жизни. Этой новой формой стала частная собственность на большие участки земли, принадлежавшие представителям правящей элиты. Первое появление такого рода владений не может быть датировано с уверенностью ранее X в., а его прочное становление произошло лишь в XI в. Введение частной собственности на землю знаменует собой отправную точку центральной темы всей последующей – и можно сказать, трагической – истории России, порабощения крестьянства. С этого момента люди, управлявшие государством, добавили к своим полномочиям роль синьора и, тем самым, низвели крестьян, живших на земле, которую они превратили в свою частную собственность, до положения арендаторов в лучшем случае, а в худшем – до рабов.

Важнейшим и единственным источником истории становления частного землевладения (как и по всем другим разделам ранней русской истории) является летопись, которая известна под названием «Повесть временных лет». Датируемая первой половиной XII в., она основывается на более ранних летописях, сделанных в предшествующие семьдесят или восемьдесят лет. «Повесть временных лет» содержит свидетельства очевидцев или, по крайней мере, современников о периоде, начиная с последних лет правления киевского князя Ярослава (умер в 1054 г.) и на протяжении правления его сыновей и внуков. Записи о более ранних веках (летопись начинается с 852 г.), вероятно, были взяты из устных рассказов и, в меньшей степени, из византийских описаний. Многие из событий, зафиксированных в эти первые века, излагались летописцем в обычных эпических формах, которые явно позаимствованы из других, более ранних фольклорных произведений. Некоторые из повествований содержали в себе зародыши исторической правды, но большинство из них были привезены в Россию из других земель и связаны сказателями с русскими историческими персонажами и событиями. Однако в «Повести временных лет» содержатся и подлинные летописные события ранних времен, зачастую вкрапленные в легендарные сказания. Эти события изложены сухим прозаическим стилем, который резко контрастирует с поэтическим изложением литературных повествований. Летописные сообщения и терминология, используемая как в исторических, так и в художественных повествованиях, дают большую часть крайне скудных свидетельств о землевладении.

Другие источники сведений о частном землевладении подкрепляются некоторыми статьями самых ранних сводов законов – Русской Правдой. Некоторые историки полагают, что эти правовые нормы были официальными указами, но большинство исследователей согласны с тем, что дошедшая до нас версия была неофициальным правовым сборником, составленным из множества источников. И все сходятся во мнении, что они являются подлинным памятником русского законодательного права XI–XIII вв. Таким образом, сведения, которые они предоставляют о частном землевладении, были действительны в тот период, в который составлялись эти правовые нормы. Но они дают лишь скудные данные для экстраполяции знаний о более ранних условиях землевладения.

Ввиду скудости сведений трудно определить с какой-либо степенью точности, когда на Русской земле впервые появилась земельная собственность господствующего класса. Ключевский полагал, что до XI в. о частной земельной собственности не имелось никаких свидетельств, а конкретные указания на ее существование относятся лишь к XII в. К такому же заключению пришли Дьяконов и Кулишер. А.А. Экк, менее расплывчато, поместил происхождение частного землевладения в XII в., назвав первыми собственниками церковников.

Точка зрения, что частное земельное владение появилось относительно поздно, основано на воззрении, что в XII в. правящий класс, как славянский, так и скандинавский, черпал свои доходы из торговли, дани и награбленной добычи. Некоторые историки, утверждающие, что земледельческая деятельность служила главным или, по крайней мере, крайне важным источником экономической мощи высшего класса, настаивают на более раннем происхождении частного землевладения. Ключевский утверждал, что в IX–X вв. богатство уже существовало в виде земельной собственности. Хенч писал, что к IX в. представители исконно славянской аристократии были владельцами земель, на которые они имели неотъемлемое право собственности. Согласно Грекову и Юшкову, ведущим советским историкам ранней Руси, собственники земельных участков зародились в славянском обществе еще до скандинавского завоевания. Греков предполагал, что его истоки восходят к VI в. и, возможно, даже более раннему периоду.

В обычных условиях, по-видимому, политическая организация племен, на которые первоначально делились восточные славяне, была полу анархической. Отдельное племя было разбито на ряд общин или групп, каждая со своим старейшиной или старейшинами, между которыми часто возникали вооруженные конфликты, присущие межгрупповым отношениям. Местные старейшины составляли родовую аристократию, но, когда все племя или большая его часть объединялись в общем стремлении – быть может, для сопротивления вторжению или для начала захватнической войны против другого народа, – руководство объединенной группой брал на себя «властитель». Эти властители, получавшие свое высокое положение в результате выборов или по наследству, происходили из числа местных знатных людей.

Ранние источники свидетельствуют о существовании такого рода иерархии у восточных славян с начала их письменной истории. Иордан, римский историк (VI в.), в своем повествовании о войне между остготами и восточнославянским племенем антов около 375 г. н. э. рассказывает, как победившие остготы распяли «властителя» антов вместе с его сыновьями и семьюдесятью представителями знати (приматами). Менандр Протектор, византийский дипломат и историк (VI в.), писал, что после того, как анты были побеждены аварами, тюркским народом, около 560 г., антские правители (архонты) выбрали некоего Мезамера в качестве посла для переговоров с победителями. Он, должно быть, обладал выдающимися способностями, потому что Котрагеус, союзник аваров, описал его как обретшего большую власть над своим народом, чем любой другой человек до того времени. Но Мезамер повел себя не как проситель, авары убили его и стали еще более разорять земли антов.

Такой примитивный метод организации оставался до первого века киевского периода. Славянская аристократия сохраняла самостоятельную идентичность как автохтонная элита, независимая от благосклонности и щедрости правящих князей. Об этом свидетельствуют записи в «Повести временных лет», охватывающие середину и более поздние периоды X в. Например, в 945 г. киевский князь Игорь был убит в походе против древлян, славянского племени, проживавшего к западу от Киева. После чего древляне отправили двадцать своих «лучших мужей» к вдове Игоря, княгине Ольге, с просьбой выйти замуж за их боевого начальника Мала. Мстительная Ольга, по рассказу летописца, заживо похоронила этих сватов в глубокой яме. Затем она послала к древлянам известие, что приедет к ним, если они предоставят ей сопровождение из своих «знатных мужей». Древляне прислали ей «лучших людей, управлявших землей древлянской». Ольга велела сжечь их заживо, пока те мылись в бане, а затем с небольшой дружиной приехала к древлянам, дабы, по обычаю, справить тризну на могиле мужа. Опоив во время тризны древлян, Ольга велела порубить их. Летопись сообщает о пяти тысячах перебитых древлянах. В 946 г. Ольга пошла походом на древлян, завоевала их земли и разрушила главный город Искоростень, истребив часть «городских старейшин» и поработив остальных.

В 987 г. Владимир, князь Киевский, созвал совет из своих дружинников (военных начальников) и старейшин, представителей разных городов, а также бояр и посадников, дабы помочь ему принять решение, какую из основных религий надлежит принять государству. В записи за 996 г. сообщается, что «старцы, или старейшины городские, являются об руку с князем Владимиром, вместе с боярами, в делах управления, как и при всех придворных торжествах, образуя как бы земскую аристократию рядом с княжеской служилой».

Прямых свидетельств того, что представители этого славянского высшего сословия являлись землевладельцами в до-киевскую эпоху, нет. Однако Греков, используя источники киевского периода, приходит к выводу, что эти люди владели землями в более ранние века. Он обратил внимание, что источники ссылаются на крупные частные владения киевского периода без каких-либо указаний на то, что они представляли собой новшество. Из чего он сделал заключение, что собственность на землю была настолько общепринятым институтом, что летописи не считали необходимым давать особые комментарии по этому поводу. Исходя из достаточного числа свидетельств того, какую важную роль играло земледелие у оседлых восточных славян до прихода варягов, Греков делает предположение, что местные аристократы должны были получать доходы (хотя бы частично) с земли, которой они владели. Но тот факт, что в летописях ничего не говорится о том, что частная собственность на большие участки земли была чем-то новым, вряд ли может быть принят как свидетельство длительного существования подобного вида землевладения. Преобладание сельского хозяйства как образа жизни нельзя считать убедительным подтверждением предположению, что местные аристократы являлись крупными землевладельцами. Вполне возможно, что они получили свою власть и доход исключительно благодаря своей роли политического, коммерческого и военного предводительства в коммуне. Скорее всего, истина заключается в том, что на основании имеющихся сведений нельзя с уверенностью полагать, что в докиевскую эпоху частное землевладение существовало в крупных размерах.

Лишь в X в. появляются указания на единоличное владение крупными земельными комплексами, и не славянской знатью, а князьями варяжского происхождения. Когда скандинавы впервые пришли на Русскую землю, они довольствовались прибылью, получаемою от разбоя, войны и торговли. Затем знать стала смещать источник своих доходов на земельную собственность. В начальных отрывках старой Новгородской летописи, относящейся к первой половине XI в., летописец с горечью отзывается об этой перемене экономических интересов. Он пишет, что в прежние времена князья и их свита наживали свое богатство на войне с другими народами. Теперь главным средством их обогащения становится получение доходов от их владений на Новгородской земле. Летописец сетовал на лишения, которые это принесло людям.

Первым частным землевладельцем, упомянутым в летописях, была грозная вдова княгиня Ольга. После разгрома древлян в 946 г. она основала на завоеванной территории свое подворье и охотничьи угодья. Затем она отправилась на север, в Новгородскую землю, где стала собирать дань и присваивать себе новгородскую землю. «Ее охотничьи угодья, пограничные заставы, города и торговые посты до сих пор существуют по всему краю», – писал летописец. Большинство других довольно редких упоминаний в самых ранних источниках о земельной собственности князей встречается в отчетах о дарах правителей, пожалованных обычно церкви в виде земли или доходов с некоторых из их владений. Сообщается, что в 996 г. князь Владимир, входя в только что построенный собор Успения Пресвятой Богородицы в Киеве (получивший название Десятинной церкви), сказал: «Я дарую церкви Пресвятой Богородицы десятину от моей собственности и моих городов». Под имуществом Владимир подразумевал свои личные владения, в которые входили в том числе и его земли. Исландский историограф Снорри Стурлусон в своих сагах о святом Олаве Норвежском повествует, что этот самый Олав после 1028 г. отправился в изгнание к своему зятю Ярославу, тогдашнему князю Новгородскому. Ярослав тепло приветствовал Олава и предложил ему взять столько земли, сколько ему надобно для содержания людей, которых он привел с собой. Преподобный Нестор Летописец в своем Житии Феодосия Печерского, одного из основателей Киево-Печерской лавры, составленном не позднее конца XI в., сообщает, что Ярослав Ярославич (умер в 1078 г.), князь Киевский, даровал монастырю села. Сын Ярослава и наследник Ярополк (умер в 1086 г.) пожаловал этому монастырю земли, которыми он владел в трех частях своего княжества. Кроме того, он отдавал ежегодную десятину со своего имущества церкви Пресвятой Богородицы в Киеве. Более обильные источники XII в. фиксируют ряд таких княжеских даров церковным учреждениям.

Еще одно указание на существование и распространение частного землевладения среди князей дают ссылки на княжеское владение некоторыми городами и селами в «Повести временных лет». Вышгород описывается как город княгини Ольги, и летописец также упоминает «ее города» в Новгородской земле и «село ее Ольжичи». По некоторым утверждениям, князь Владимир до обращения в христианство содержал в своих городах Вышгороде, Берестове и Белгороде не менее 800 наложниц. Он основал последний названный город и заселил его людьми из других городов. Дабы защитить свое княжество от набегов печенегов, Владимир построил ряд городов по берегам рек на степной границе, заселив их жителями, привлеченными из северных и северо-восточных областей его княжества. Ярослав основал города вдоль реки Рось (правый приток Днепра), куда он поселил пленных, захваченных им во время похода на Волынь в 1031 г. Считается, что эти новые города стали укрепленными владениями, исполнявшими роль военных и государственных центров для окружающих сельских районов. Кроме того, они служили административно-хозяйственными органами управления прилегающих земельных владений князей или их наиболее важных сподвижников. Со временем в этих центрах и вокруг них, как и во многих местах Западной Европы, поселились купцы и ремесленники, и они превратились в настоящие города.

Таким образом, имеющиеся данные указывают на князей варяжской династии как на первых крупных частных землевладельцев на Руси. Они образовывали и увеличивали свои владения за счет завоеваний, пограничных заселений, внутренней экспроприации и колонизации. Княгиня Ольга воспользовалась первым способом, когда устраивала свое подворье и охотничьи угодья в земле древлян. Владимир и Ярослав основали поселения на границах своего княжества. Во время путешествия в Новгородскую землю в 947 г. Ольга, по-видимому, экспроприировала земли свободных крестьянских общин. Кроме того, вокруг имелось достаточно свободных пустующих земель, особенно на лесистой равнине, лежавшей между реками Окой и Волгой, из которых князья выкраивали себе крупные владения. Однако попытки приобрести собственность в Новгородской земле обернулись неудачей для княжеских особ. После народного восстания 1136 г. Новгородское вече постановило, что только новгородские граждане могут владеть землей на территориях, подконтрольных городу. Земли князя были переданы в вотчину Софийского собора, и собрание наложило запрет на приобретение, будь то путем покупки или дарения, недвижимого имущества князем, членами его семьи или же его приближенными.

Поскольку на своей родине норманны были знакомы с институтом частной собственности, не исключена вероятность, что они принесли его собой и в Русь. Существует предположение, что Киевская Русь была взята под скандинавское правление непосредственно из Холугаленда (самой северной провинции средневековой Норвегии) людьми, принадлежавших классу землевладельцев, и управлялась не королями, а самими землевладельцами, как части Холугаленда и другие районы Центральной и Южной Норвегии. Рассказ Снорри Стурлусона о том, как князь Ярослав предложил земли изгнанному Олаву Норвежскому, может служить тому иллюстрацией. Потерявший свои владения беженец должен был быть обеспечен такой же формой материальных богатств, которой он владел на родине. Однако самые ранние свидетельства частной собственности на большие земельные владения на Руси не могут быть датированы ранее X в., хотя скандинавы пришли как завоеватели задолго до этого. Объяснение такого отставания может заключаться в том, что создание частных владений пришлось ждать до тех пор, пока варяги окончательно не упрочили свою власть. Произошло это в последней четверти IX в. Возможно, только тогда, когда они почувствовали твердую уверенность и постоянство своей власти на завоеванной ими территории, они стали землевладельцами.

Церковное землевладение стало появляться вскоре после того, как христианство сделалось официальной религией Руси, хотя оно, вероятно, не принимало больших размеров до конца XI в. Христианство имело своих обращенных на Руси и раньше X в., но стало государственной религией только после того, как князь Владимир принял крещение (988 г. – традиционная дата его обращения). Духовники, прибывшие для становления новой государственной церкви, были византийского происхождения. Они принесли с собой методы и традиции церковного устройства и церковно-государственных отношений, существовавших в Восточной империи. Среди них была правовая автономия церкви, ее традиционная роль предоставления приюта лицам, утратившим свой социальный статус, и право церкви владеть и эксплуатировать земельную собственность.

Поскольку до обращения в христианство князя Владимира церковь на Руси не была организована, у нее не имелось возможности накопить ресурсы, с помощью которых она могла бы себя содержать. Поначалу ей приходилось полагаться на щедрость князя. Вероятно, первые несколько лет после своего крещения Владимир лично брал на себя расходы церкви, оплачивая их как бы из собственных средств. Затем, как уже упоминалось ранее, он пообещал отдавать церкви десятину со своего «имущества и со своих городов». Положение о сохранении этого источника церковных доходов было включено в так называемый Церковный устав Владимира, устанавливавший правила церковной организации и церковного права[2]. Князь Новгородский содержал Софийский собор на доходы от своих владений, пока они не были отобраны у него и переданы собору. И вскоре после основания церковь стала получать в дар земли от князей.

Помимо приобретения земли за счет даров, владения церкви расширились за счет колонизационной деятельности монастырей. На Руси монашество появилось вместе с христианством. К XI в. известно о существовании 20 монастырей, а в следующем столетии возникло около пятидесяти новых. Большинство из них располагалось в крупных городах или вблизи них, но в XII в. некоторые из монастырей стали появляться в приграничных землях северо-востока. Многие из этих обителей начинались как скиты для монахов, искавших большего уединения, чем в своих прежних монастырях. Слухи о святости сиих отшельников привлекали других монахов в их скиты, и вскоре их усилиями там был воздвигнут новый монастырь. Общая площадь земли, принадлежавшей церкви или какому-либо отдельному церковному учреждению, неизвестна, но существующие источники дают понять, что к XII в. монахи обладали крупными владениями. На это указывают отчеты о щедрых дарах местных князей, жаловавших рабов и земли церквям, а также описание внутреннего устройства крупных земельных угодий, принадлежавших церкви.

Третий элемент в классе крупных землевладельцев составляла знать. Как и в случае с церковью, собственники высшего сословия в значительной степени были обязаны своими владениями щедротам князей. Еще одно сходство заключалось в том, что до конца XI в. встречаются лишь единичные указания на землевладения знати.

Когда варяги установили свое господство на Русской земле, возникла новая элита, отличная от местной славянской аристократии. Эта элита происходила из дружины или соратников вождей викингов – людей, которые служили ему помощниками и советниками и, прежде всего, сражались за него. Его слава, его власть и даже его жизнь зависели от их верности и храбрости. В «Слове о полку Игореве», великом эпическом произведении киевского периода, певец воспевает этих мужей, говоря, что они

…опытные воины:

под трубами повиты,

под шлемами взлелеяны,

с конца копья вскормлены,

пути им ведомы,

овраги им знаемы,

луки у них натянуты,

колчаны отворены;

сами скачут, как серые волки в поле,

ища себе чести, а князю славы[3].

Дружинники служили своему князю на условиях взаимного и добровольного соглашения, которое могло быть расторгнуто в любое время по желанию их самих или же князя. Они могли свободно покинуть его и поступить в подчинение к другому князю, и князь мог уволить любого из них по собственному желанию. В обмен на услуги, оказанные ему соратниками, князь обеспечивал и защищал их. Первоначально они жили с ним вместе при его дворе и зависели от добычи, захваченной князем в войне, и взимаемой им дани. Летописец в своем сообщении за 945 г. повествует, как люди из дружины князя Игоря сказали своему господину: «Слуги Свенельда[4] украшены оружием и прекрасными одеждами, а мы наги. Иди с нами, о князь, за данью, дабы и ты, и мы могли разжиться добычей». В более поздней записи летописец сообщает, что свита князя Владимира сетовала на то, что им приходилось есть деревянными ложками, а не серебряными. На что князь поспешил распорядиться насчет серебряных ложек, не преминув заметить, «что серебром и золотом он не может обеспечить дружину, но со дружиною он сможет добыть эти сокровища, как это делали дед его и отец, когда искали богатства со своими дружинами».

По мере разветвления правящей династии обострение внутренних междоусобиц и усиление борьбы с кочевниками привели к увеличению числа свиты. К концу XII в. не менее 100 князей содержали свои дружины. Кроме того, у некоторых из наиболее важных княжеских сподвижников имелись свои свиты. Произошло это еще в X в. Свенельд, дружине которого позавидовали воины князя Игоря, сам был видным представителем этой княжеской свиты. В саге об Олаве Трюггвасоне, впоследствии короле Норвегии, сообщается, что когда он был взят в дружину князя Владимира, то «он содержал большой отряд воинов на свои собственные средства, пожалованные ему королем». В более поздний период Киевского государства, когда стали возникать удельные княжества, у некоторых представителей знати имелась дружина, превосходившая по численности дружины мелких князей.

С самого начала своей истории дружина делилась на старшую и младшую. Старшая дружина состояла из избранного круга приближенных к великому князю дружинников, которые составляли военный и политический совет князя и занимали высшие посты в военных и административных организациях. Ее члены, как правило, имели собственные дружины, которые они могли предоставить в распоряжение великого князя. В качестве постоянного войска дружина служила ядром вооруженных сил и становилась во главе воев – военного ополчения. Младшая дружина (кметы) отличались от простых пеших воинов наличием коней и лучшим вооружением. Низший разряд ее составляли отроки, исполнявшие различного рода служебные обязанности при княжеском дворе; в случае надобности они вооружались и назывались тогда отроками дружинными (позже – детьми боярскими). Некоторые из них были сыновьями старших членов свиты, тогда как другие имели скромное происхождение и даже, подобно министериалам средневековой Германии, имели несвободный статус. Они могли подняться до членов старшей дружины, когда становились старше или когда они отличились на военном или административном поприще перед князем. Богатство и семейные связи также способствовали продвижению из младшей дружины в старшую.

Карьера в дружине великого правителя открывала путь к богатству и известности, независимо от национального или социального происхождения слуги. До конца X в. княжеская свита состояла в основном из варягов. В XI в. к ним стала присоединяться местная славянская аристократия. Слияние местной знати с княжескими сподвижниками породило новую аристократию, известную под общим названием «боярство» – термин, который до сих пор применялся только к главным членам княжеской свиты. Первые указания на создание нового высшего сословия появляются в «Повести временных лет» в конце X в., когда термины «бояре», «свита», «старейшины» и «знатные люди» стали употребляться взаимозаменяемо. С этого времени летописец уже не делает различия между местной и княжеской аристократией, называя боярами всех людей, составляющих верхушку киевской общественной, политической и экономической жизни. Слияние завершилось к XII в., за исключением Новгорода. Там местная знать сохраняла свою самостоятельную идентичность со своим набором интересов, которые часто сталкивались с амбициями князей и их сподвижников.

Одной из основных характеристик дружины являлось то, что ее члены жили со своим князем и полностью зависели от него в содержании. В XI в. от этой системы начали отказываться в пользу пожалований князьями земли своим сподвижникам. Это изменение, вероятно, связано с увеличением численности свиты, из-за чего князю слишком дорого стало содержать ее за счет собственного дохода, а также с тем фактом, что богатство князей все больше заключалось в земле, а не в более ликвидной форме военной добычи и дани. Князь, конечно, рассчитывал, что сподвижники, которым он даровал землю, останутся в его свите и будут выполнять все те обязанности, которые они исполняли, будучи частью его двора. Но киевский тяжеловооруженный всадник, в отличие от своего аналога в средневековой Западной Европе, не получал эту землю в феодальное владение на условии продолжения службы своему хозяину. Вместо этого он становился полноправным владельцем земельной собственности. Если же он решал покинуть княжескую службу, то сохранял за собой землю и не имел за нее никаких обязательств перед князем, который ее ему пожаловал. Таким образом, человек мог состоять в дружине одного князя и иметь землю во владениях одного или нескольких князей, в свите которых он прежде служил. После его смерти имущество разделялось в соответствии с указаниями, которые он давал в своем завещании; если он умирал, не оставив завещания, то имущество делилось поровну между его наследниками, а если он не имел сыновей, то имущество могли наследовать его дочери.

При таких условиях вассал, получивший землю, неизбежно должен был занять гораздо более независимое положение, чем он имел до сих пор, поскольку теперь его жизнь больше не зависела от постоянных щедрот князя. Его доход, его власть и его социальный статус все больше основывались на владении недвижимостью. Как и следовало ожидать, первыми от непосредственной зависимости от князя освободились члены старшей дружины. Младшим дружинникам было труднее покинуть двор, так что их заселение на землю происходило медленнее. До конца XI – начала XII в. упоминания в летописях о боярских земельных комплексах крайне редки. Затем о них стали чаще упоминать, особенно в связи с разорением боярских селений в междоусобных княжеских войнах. Кроме того, Пространная редакция Русской Правды носит информативный характер в отношении землевладения знати. В более ранней Правде Ярославичей упоминаются только имения и состав живущего при дворе княжеского персонала, а в исправленном и дополненном издании, датируемом предположительно началом XII в., боярин выступает наряду с князем как крупный частный землевладелец.

Нет оснований полагать, что к концу киевской эпохи частная собственность князей, бояр и церкви получила такое широкое распространение, что большая часть земли принадлежала им. Представляется гораздо более вероятным, что большая часть земли осталась в руках независимых крестьянских общин. Но совершенно ясно, что задолго до конца киевского периода частная собственность на крупные земельные владения стала обычным явлением среди высших слоев киевского общества; и что земля, которой они владели, либо была отнята у крестьянских общин, либо была вновь колонизированной; и что частная собственность некоторых из этих землевладельцев должна была представлять из себя обширные сельские хозяйства. Именно к обзору того, как управлялись эти крупные комплексы, а также рабочей силы, которая их обрабатывала, мы сейчас и обратимся.

Глава 3

Организация поместья и рабочая сила

Сведения о внутреннем устройстве земельных владений крупных земельных собственников скудны и косвенны. Но достаточно указать, что это были тщательно спланированные хозяйства, укомплектованные сложной управленческой иерархией и содержавшие в качестве трудовой силы большое количество закупов (зависимых крестьян), рядовичей (наемных работников), а также холопов. Принимая во внимание сложную организацию, можно предположить, что большая часть их продукции шла землевладельцам. Киевский магнат, по-видимому, предпочитал эксплуатировать большую часть своей собственности, занимаясь непосредственным производством, а не сдавать ее арендаторам и получать доход от земли в виде ренты в денежной и натуральной форме. Если бы он выбрал второй путь, ему не понадобился бы административно-хозяйственный аппарат и работники, которых он нанимал. Князья и бояре долгое время занимались торговлей, и, возможно, когда они стали землевладельцами, они воспользовались растущим спросом на сельскохозяйственные товары, которые стали сами производить для рынка. Конечно, вполне вероятно, что большая часть того, что они собирали, шла на содержание их собственного большого поместного хозяйства. Но они могли бы получить многие из необходимых им для этой цели товаров, сдавая свою землю в аренду в обмен на оплату натурой. Поскольку скудные свидетельства позволяют сделать вывод о том, что они непосредственно занимались производством, представляется вполне оправданным считать, что по крайней мере часть того, что они выращивали, а возможно, и даже большая часть предназначалась для продажи.

Частные владения князей, первых крупных землевладельцев, были хорошо организованы уже в XI в. Головной постройкой земельного комплекса, принадлежавшего князю, был усадебный дом, где жил огнищанин, управляющий княжеским хозяйством, и где князь останавливался во время своих случайных визитов. Вокруг большого дома располагались жилища слуг, среди которых были тиун (управляющий по хозяйству) и главный конюх или конюший и повар. О важности этих людей (которые, по всей вероятности, часто являлись холопами) можно судить по установленному в позднейших изданиях Русской Правды вире в 80 гривен за их убийство – высшая сумма, взимаемая по закону. Весь комплекс поместья разбивался на несколько полунезависимых единиц, каждая из которых называлась селом, что соответствовало вилле в империи Каролингов. У каждого села имелись свои поля, луга, огороды, амбары и прочее. Во главе села стоял чиновник, именуемый в Русской Правде старейшиной села, который был аналогом западного виликуса. Кроме того, за полевыми работами наблюдал ратайный староста, который руководил работой закупов, холопов и рядовичей, возделывавших господские земли в каждом селе.

Наиболее ранние данные, свидетельствующие о реальных размерах отдельных княжеских поместий, дает запись Ипатьевской летописи за 1146 г., сообщающая о разграблении двух поместий, принадлежавших двум сыновьям Олега, князя Черниговского. В одном из поместий имелось 700 холопов, а также обширные подвалы, где хранились 500 берковцев медовухи и 80 бочек вина. В другом было 900 зерновых стогов на гумнах, а также склады и подвалы с неуказанным содержимым. Летописец также сообщает, что 4000 лошадей, принадлежавших этим князьям, были захвачены мародерами.

Ранние источники содержат еще меньше сведений о собственности церкви и бояр. Их организация, по-видимому, была почти такой же, как и в поместьях князя, хотя, несомненно, не столь сложной, поскольку они, скорее всего, не были столь крупными. В жизнеописании Феодосия, игумена Киево-Печерской лавры, составленном вскоре после его смерти в 1074 г., содержатся упоминания о развитой манориальной системе эксплуатации на монастырских землях с упоминанием административных чиновников, закупов и холопов. В более поздних монастырских записях часто упоминаются относящиеся к нему деревни и усадьбы, а также иерархия управляющих этими усадьбами и работниками.

Выборочное упоминание о церковных владениях в источниках XII в. свидетельствует о том, что они должны были быть обширными. При учреждении Смоленской епархии в 1137 г. Ростислав Мстиславич, князь Смоленский, преподнес новому архиепископу в дар земельную собственность, включавшую в себя две деревни с арендаторами и холопами, огороды, луга, участок непаханой земли и озера. Киевский князь Ярослав Ярославович пожаловал Киево-Печерской лавре три округа своего княжества, а его дочь Анастасия после своей смерти в 1159 г. оставила монастырю пять деревень. Когда князь Андрей Боголюбский построил во Владимире церковь Богородицы во Владимире-на-Клязьме (1158–1161), летописец зафиксировал, что он отдал церкви «многие имения и лучшие села и наделы земли». Эти и другие намеки на щедрые дары церквям и монастырям оставляют впечатление, что уже в XII в. монахи владели большими земельными богатствами.

Несмотря на увеличение числа таких крупных частных поместий, вполне вероятно, что к концу киевской эпохи большая часть земли, как указывалось ранее, все еще находилась в руках независимых крестьянских общин.

Смерды, входившие в состав этих организаций, продолжали вести свое хозяйство либо индивидуально, либо коллективно, в зависимости от характера общины. Но когда общинная земля переходила в частную собственность князя, боярина или церкви, общины теряли вместе с землей свою экономическую автономию. Те, кому повезло, становились арендаторами. Других, по-видимому, вытесняли из их владений, чтобы освободить место для создания сеньоральных поместий. Они становились рядовичами или закупами у собственника. Третьим, должно быть, приходилось продавать себя в холопство, дабы обрести средства к существованию для себя и своих семей.

Смерды, ставшие арендаторами или рядовичами у землевладельцев, которые забрали их земли, оставались свободными людьми. Но поскольку их жизнь теперь зависела от собственников, то их правовой и экономический статус сделался более шатким, чем у смердов, которые продолжали жить в независимых общинах и их социальный статус стал ниже[5]. Эти выводы вытекают из анализа ряда статей в двух более поздних сводах русского права, содержащихся в Пространной редакции Правды Ярославичей. Прежний свод законов касался в основном людей, которые управляли и работали в их владениях. В статьях, рассматривавших вопрос денежного возмещения князю за нанесение ущерба его имуществу или его слугам, смерды перечислены наряду с людьми, явно относившихся к нанятым князем тиунам, огнищанам, старостами, рядовичам и холопам. Такое постановление основывалось, по-видимому, на том, что подобные правонарушения противоречили личным экономическим интересам князя, лишали его службы его работника или пользования его имуществом и, таким образом, давали ему право на возмещение убытков от виновного. Ущерб, который надлежало выплатить князю за плохое обращение со смердом, указывал на то, что крестьянин попадал под действие законодательства только по той причине, что он, как и тиуны, огнищане и прочие, работал непосредственно на князя, или потому, что он был арендатором в одном из княжеских имений.

Если эта гипотеза верна, то за правонарушения в отношении тех смердов, которые продолжали жить в своих самостоятельных общинах, князь не мог требовать возмещения ущерба, так как они не являлись ни его наемными работниками, ни его арендаторами. Нет также никаких оснований полагать, что выплата князю заменяла виру в сорок гривен, которые надлежало заплатить за убийство какого-либо смерда, будь то независимый общинник, нанятый в услужение, или арендатор князя. Видимо, эти деньги требовалось заплатить помимо этого.

Уложения о выплате контрибуции князю не только указывают на зависимое экономическое отношение арендаторов-смердов и наемных работников к князю, но и выявляют их приниженное положение. Ибо размер возмещения ущерба, взимаемого за убийство или жестокое обращение с княжескими людьми, варьировался в зависимости от их важности. За убийство княжеского тиуна, огнищанина или конюшего следовало заплатить 80 гривен; 40 гривен – полагалось за убийство одного из княжеских слуг; и 12 гривен за его сельского тиуна или за ратайного (полевого) тиуна (ст. 19–24). А вот за убийство смерда взималось всего 5 гривен (ст. 26). Именно столько пришлось бы заплатить за убийство одного из рядовых холопов. Князь ценил своих арендаторов-смердов и рядовичей не выше «смердьего холопа» или изгоя, стоявшего в самом низу киевской социальной лестницы. Если кто-нибудь без приказа князя «истязал» тиуна, огнищанина (княжеского холопа, например тиуна или конюшенного, а не простого холопа), ему должно было быть выплачено 12 гривен в качестве возмещения за «муку». Но за то же самое в отношении смерда полагалось заплатить только 3 гривны (ст. 33).

Свидетельством того, что смерды в частных поместьях обладали меньшими привилегиями, чем проживающие в самостоятельных общинах, служит статья Пространной редакции Русской Правды XII в. Она предписывала, что в случае, когда смерд умирал, не оставив наследника, его владения возвращались князю. Мне кажется, что подобное могло относиться только к крестьянам, проживавшим на частной земельной собственности князя. Князь не мог отстаивать прерогативу выморочного землевладения в отношении самостоятельных крестьянских общин. Хотя свидетельства для киевской эпохи практически отсутствуют, данные последующего периода показывают, что оставшиеся без наследника владения на таких землях, как правило, возвращались к общине и что общинник мог завещать свою собственность кому угодно, включая наследниц женского пола.

В Пространной редакции бояре выступают наравне с князьями как крупные землевладельцы. В ряде статей упоминаются их работники, инвентарь и скот, но нет прямого упоминания о том, что смерды живут или работают в их частных поместьях. Однако можно предположить, что они подразумеваются; так, в одной из статей содержится переформулировка ряда положений о возмещении ущерба, требуемого за убийство работников князя. В одной из них (ст. 14) говорится: «А за рядовича 5 гривен. Также и за боярских». Кажется очевидным, что этот последний пункт предназначался для применения к трем последующим (и, возможно, трем предыдущим) столь же кратким статьям, касающимся возмещения убытков. Статья 13 постановляла «за смердии холоп – 5, а за робу (женского полу) 6 гривен». Другие документы XI–XII вв. также показывают, что смерды действительно жили в поместьях светских и церковных владык. В некоторых случаях они упоминаются особо, как, например, в документе, изданном князем Изяславом Мстиславичем в 1148 г., в котором он заявляет, что отдает земли и смердов Пантелеймонову монастырю.

Статус смердов, проживавших на некняжеских землях, должен был быть таким же, как и у их собратьев на собственных владениях правителя. Представляется вероятным, что положения различных сводов законов Русской Правды отражали обычаи, которым следовали в отношении имущества светской и церковной знати, а также прав князя, даже когда статьи относились конкретно только к последним. Одно указание на это отмечено в предшествующем параграфе: возмещение убытков боярину за утрату службы его работников. Другие статьи Пространной версии относятся к работникам и имуществу некняжеских, а также княжеских землевладельцев. Серия статей, посвященных холопам и закупам, служит этому примером, поскольку эти категории работников были найдены в светских и церковных, а также в княжеских поместьях. Другой документ той эпохи, Церковный устав Ярослава, датируемый предположительно первой половиной XI в., содержит данные, свидетельствующие о том, что статус смердов на собственности церковных владениях был таким же, как и на княжеских. Одна из статей предписывала, чтобы владения «церковных и монастырских людей» перешли к архиепископу в случае смерти владельца, не оставившего наследника мужского пола. Это положение, очевидно, служит аналогом статьи в Пространной версии о возвращении князю владений смердов, умерших без наследников мужского пола.

Хотя статус смердов был ниже, чем у их собратьев, которые все еще жили в своих независимых общинах, нет никаких свидетельств того, что смерды, бывшие арендаторами и наемными работниками у земельных собственников, утратили личную свободу. В отсутствие каких-либо данных об обратном и ввиду тех прав, которыми люди из этих категорий пользовались в следующую эпоху русской истории, можно с уверенностью предположить, что они могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится, при условии, что они не заключали никаких особых договоренностей с собственником. Но существовали еще две группы сельских работников, не имевшие такой свободы. Это были холопы, чей социальный статус приближался к рабам и закупам.

Рабство являлось древним институтом в Русской земле, и рабы, как показывают самые ранние греческие и арабские сведения о России, долгое время служили одним из основных предметов русского экспорта. Князья, крупнейшие купцы Киевской Руси, рассматривали продажу рабов как один из основных источников своего богатства. Когда умирающая княгиня Ольга уговаривала своего сына Святослава занять киевский престол, он сказал ей: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае – ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли – золото, паволоки, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы». Сын Святослава святой Владимир до обращения в христианство, по слухам, содержал в трех городах для своей услады 800 наложниц. Учитывая такое большое количество рабынь и торговую деятельность князей, эти женщины вполне могли быть живым товаром Владимира, который он намеревался продать (хотя летописцы изображали Владимира в его бытность язычником «как само воплощение порока»). Русские продавали рабов Византии и восточным покупателям, и, по крайней мере, уже в IX в. еврейские купцы из Южной Германии ввозили русских рабов для перепродажи в земли Западной Европы.

Но рабы ценились не только как статья экспорта. Сами русские также были рабовладельцами, и рабы имели большое значение в управлении внутренней экономикой. При составлении сводов законов Русской Правды им уделялось больше внимания, чем какому-либо другому отдельному предмету. В.О. Ключевский полагал, что в те ранние времена рабы считались столь значимой формой частного богатства, что концепция частной собственности на землю выросла непосредственно из рабской собственности. «Эта земля моя, потому что мои люди ее обработали». «Таким должен был быть диалектический процесс, посредством которого право владения недвижимой собственностью дошло до наших дней», – писал Ключевский. Закон предусматривал существенное вознаграждение поймавшему сбежавшего раба и налагал большие штрафы на любого, кто сознательно помогал беглецу.

Сведения о доле рабов в рабочей силе частных владений киевской эпохи отсутствуют, но имеющиеся скудные данные указывают на то, что они составляли существенную (а для некоторых историков и преобладающую) ее часть. В сводах законов Русской Правды имеется ряд упоминаний о рабах на землях крупных землевладельцев начиная от тиунов и других важных чиновников и заканчивая земледельческими работниками. По летописному свидетельству, в 1146 г. в одном имении черниговского князя Святослава содержалось 700 рабов, и Нестор в житии монаха Феодосия Печерского сообщал о рабах, работавших на землях этого монастыря.

Главным источником рабов являлись военнопленные, взятые на войне, ибо русские, следуя многовековому обычаю, обращали в рабство как пленных воинов, так и мирных жителей. Многие, а может быть, и большинство из этих пленников выкупались после окончания войны либо их семьями, либо друзьями, либо они сами отрабатывали свой выкуп. Правители также были заинтересованы в возвращении своих людей. Самые ранние русские договоры, заключенные с греками в 912 и 945 гг., содержали положения о выкупе военнопленных. Таким образом, рабство для многих военнопленных должно было быть лишь временным.

В Пространной редакции Русской Правды описаны и другие источники невольного рабства, то есть холопства. Закон причисляет «плод от челяди» к составу имущества наследователя, то есть объявляет их холопами. «Если по смерти отца остаются дети, прижитые с рабой, то они права наследования не имеют, а получают свободу вместе с матерью» (ст. 98). Холопом мог стать и закуп. Русская Правда постановляет, что если закуп убежит от господина, то становится через то полным (обельным) холопом; если же он отлучился явно или бежал к князю или судьям, не стерпев обиды на своего господина, не обращать его в рабство, но дать ему суд» (ст. 56, 64). Если закуп украдет что-либо, господин может поступить с ним по своей воле: либо, после того как закупа поймают, заплатит (потерпевшему) за коня ими иное (имущество), украденное закупом, и превращает его в своего холопа; либо если господин не захочет расплачиваться за закупа, то пусть продаст его, и отдав сначала потерпевшему за украденного коня или вола или за товар, остаток берет себе (ст. 54, 55). В любом случае закуп становился холопом, так же как при побеге от господина.

Кроме тех, кто становился холопами невольно, были и другие, которые попали в рабство по своей воле. Русская Правда объясняла, что они могли сделать это тремя способами: продав себя в холопство, женившись на холопке или приняв должность тиуна или ключника (ст. ПО). В двух последних случаях особым соглашением – «рядом» возможно было установить и иные отношения в отмену обычных правил. Для предотвращения злоупотреблений законом были установлены гарантии. Для человека, продавшегося в холопство, устанавливалась минимальная цена в полгривны, причем сделка должна была совершаться в присутствии свидетеля. Мужчина, собиравшийся жениться на холопке, мог сам избежать обращения в холопа, если господин его будущей жены давал на то согласие. И точно так же человек, ставший тиуном, мог избежать участи холопа, если его господин позволял ему сохранить свободу.

Холоп считался движимым имуществом своего хозяина и был совершенно бесправен. Пункт статьи Русской Правды об опеке предписывал опекуну несовершеннолетнего отчитываться за все имущество, находящееся на хранении, включая «потомство как холопов, так и скота». Статья 99 в Русской Правде гласит: «Если остаются в доме малолетние дети, которые не в состоянии заботиться о себе сами, а мать их пойдет замуж, то ближайший родственник берет их вместе с имением под опеку до совершеннолетия. А товар отдавать в присутствии посторонних людей, и что тем товаром наживет, продавая или отдавая в рост, то опекун берет себе, а самый товар полностью возвращает опекаемым; прибыль он потом берет себе, что кормил и заботился о них. Приплод от челяди и скота сдает весь в наличности детям, также в случае утраты чего-либо за все им платит». Процедура, установленная для возврата украденного раба, была такой же, как и для украденного имущества (ст. 38), хотя закон объясняет, что «холоп не скотина, про него нельзя сказать „не знаю, у кого купил“, но его указаниям должно идти до последнего ответчика – когда будет найден настоящий вор, краденого холопа возвратить его хозяину». Однако холоп уподоблялся скотине, поскольку находился во власти своего хозяина, который делал с ним все, что хотел, вплоть до убийства. За убийство холопа не налагалось штрафа, если только жертва не принадлежала другому хозяину. Это считалось преступлением против собственности, и злоумышленник должен был возместить ущерб. «За холопа нет виры; но кто убил его безвинно, должен платить господину за холопа или рабу урочную цену… а князю 12 гривен сверху» (ст. 89). Господин нес юридическую ответственность за все действия своего холопа. «Ежели воры будут холопы княжеские, боярские или монастырские, которых князь не карает продажей, потому что они не свободные люди, то за холопью кражу платить двойные урочные цены в вознаграждения за убытки» (ст. 46). Холопы могли покупать и продавать, брать взаймы и владеть имуществом, но всегда от имени своего хозяина. «Если кто дозволит своему холопу торговать и холоп тот одолжает, то господин обязан платить за него долги, но не властен от него отступиться» (ст. 116, 117).

Хотя в правовом отношении все холопы находились в одинаковом положении, на самом деле между ними существовали резкие различия. Холоп, распоряжавшийся господским имуществом, или тот, которому разрешалось заниматься торговлей и приобретать собственное имущество, или служивший в свите князя или боярина, безусловно, стоял намного выше смиренного домашнего или земледельческого холопа. Разница отражалась на штрафах, которые надлежало заплатить за убийство холопа, принадлежавшего князю. «За княжого приказчика или конюшего – 80 гривен; за убийство княжеского слуги, конюха или повара брать 40 гривен; за княжеского приказчика сельского или земледельческого – 12 гривен; за дядьку так, как и за кормилицу, – 12 гривен; за смерда и за холопа – 5 гривен, за рабу – 6 гривен» (ст. 12, 13, 16, 17).

Холоп мог купить свою свободу, если его хозяин на это соглашался, но этот путь к свободе, вероятно, был доступен лишь немногим. Чаще освобождение от холопства приобреталось по завещанию его владельца. Такая практика поощрялась церковью. В отличие от западной церкви, русская церковь мирилась с порабощением христиан. Но она изначально стремилась облегчить участь холопа, пыталась поднять моральный уровень отношений между господином и холопом и поощряла освобождение.

На основании разрозненных упоминаний в источниках подсчитано, что обычная цена раба в X–XII вв. составляла около 5 гривен. Другие источники той эпохи показывают, что овца или коза продавалась за 6 ногатов или дирхем (в 1 гривне было 20 ногатов), свинья – за 10 ногатов, а кобыла – за 60 ногатов. Во времена перенасыщения рынка цена на людской товар резко падала, и можно было заключать выгодные сделки. Так произошло, например, в 1169 г., когда Новгород выиграл крупную битву против войск суздальского князя. Победители захватили такое количество пленных, что рынок рабов был наводнен и им пришлось продавать пленных всего за 2 ногата, или одну пятую обычной цены.

Закупы составляли еще одну большую группу несвободных людей в Древней Руси. Закупами становились разорившиеся общинники, получавшие от землевладельца участок земли и сельскохозяйственный инвентарь – «купу». Закупы находились в принудительном рабстве, пока они не возвращали долг господину. Фактически работа, которую они выполняли для своего кредитора, оплачивала только проценты по их займам, так что вернуть им свободу собственными усилиями представлялось почти невозможным. По-видимому, таких закупов было немало, поскольку они частично ответственны за восстание 1113 г. в Киеве. В законодательстве, изданном после этого восстания, а затем включенном в Пространную редакцию Русской Правды, им уделялось значительное внимание.

Не все закупы были обязательно земледельческими работниками; купцы и ремесленники, которые не могли выполнить свои обязательства, могли быть отданы в залог своим кредиторам. Однако из содержания соответствующих статей Русской Правды явно следует, что многие, а может быть, и большинство из них были крестьянами.

Условия залогового договора были настолько суровыми, что только люди в крайней нужде могли согласиться брать ссуды на таких условиях. Должник вынужден был выполнять любую работу, которую ему приказал кредитор. Если он пытался уклониться от своих обязательств бегством, то становился постоянным холопом своего господина, если был пойман (ст. 46). Если он украл, его господин должен был возместить ущерб пострадавшей стороне, но после этого крестьянин становился его холопом, или, если господин хотел, он мог продать его в рабство, используя вырученные средства, чтобы возместить жертве ущерб, а остаток забрать себе (ст. 64). Закуп не мог быть свидетелем в судебном процессе, кроме мелких споров, да и то в случаях крайней необходимости его показаний (ст. 66). «На свидетельство холопа ссылаться нельзя; но если не случится свободного человека, то по нужде можно сослаться на боярского тиуна, но ни на кого более. А в малом иске и по нужде можно сослаться на закупа». С другой стороны, закон давал ему определенную степень защиты от господского произвола. Закуп мог обратиться к княжескому суду, чтобы пожаловаться на несправедливость, причиненную ему его господином, и суду поручалось оказать ему помощь (ст. 56). Господин подвергался штрафу, если он хотел продать своего закупа в рабство или бил его беспричинно. «Если же он совсем продаст его, как своего полного холопа, то наймит свободен от всех долгов, а господин платит за обиду 12 гривен продажи» (ст. 61). «Если господин бьет закупа за дело, он за то не отвечает; если же он бьет его пьяный, сам не зная за что, без вины, то должен платить за обиду закупа, как платят за оскорбление свободного» (ст. 62). Господин также подвергался штрафу, «если он отдаст своего наймита в заработок другому хозяину за взятую у последнего вперед плату, эту плату он также должен отдать назад, а за обиду заплатить 3 гривны продажи» (ст. 60), или же «если господин обидит закупа, отнимет у него данную ему ссуду или его собственное имущество, то по суду все это он обязан возвратить закупу, а за обиду заплатить 50 кун» (ст. 59).

Помимо закупов, в Русской Правде упоминается еще две категории работников, которые также были обязаны выполнять повинности у господ. Одна такая социальная группа людей, которых можно назвать полусвободными, называлась вдачи. В тяжелые для себя времена они получали ссуду хлебом или деньгами (дачу) от богатого землевладельца с условием отработки долга в течение определенного срока и попадали в кабальную зависимость к ссудодателю. Долг, взятый хлебом или деньгами, не превращал их в холопов, и, как только долг выплачивался, человек снова становился свободным. Другая группа, близкая к закупам, называлась рядовичи и служила землевладельцу по договору (ряду). Как правило, рядовичи попадали в зависимость от господина на период отработки займа, взятого деньгами, зерном или орудиями труда. Вероятнее всего, рядовичи использовались на обычных земледельческих работах, так как по Русской Правде за убийство рядовича назначалась такая же вира, как и за убийство смерда или простого холопа, – 5 гривен.

Кроме этих людей, добровольно обязавшихся работать на господина, существовала еще одна группа свободных людей, попавших в зависимое положение. Они были известны как изгои – изгнанные или ушедшие из своей среды в силу каких-то обстоятельств. Церковный устав XII в. перечисляет среди людей, находившихся под покровительством церкви, следующие категории изгоев: «Три изгоя: попов сын, не знающий грамоты; холоп, из холопства выкупившийся; одолжавший купец; к этому добавим четвертое изгойство: если князь осиротеет». Это была странная смесь, от скромного вольноотпущенника до представителя княжеской фамилии. Но у каждой из них имелась одна общая черта – всем им грозила опасность потери своей социальной функции. Духовенство, малочисленное в первые годы христианства на Руси, являлось наследственной кастой (восточная церковь разрешала своим священникам жениться). Сыновей, по-видимому, обучали следовать по стопам отцов на духовном поприще; юноша, не обучившийся грамоте, не мог следовать своему предназначению и стать служителем церкви. Так же как и освобожденный холоп, у которого не имелось средств и который продавал себя обратно в холопство или находил кого-то, кто был готов дать ему взаймы, он не мог найти себе места в обществе. Или как обанкротившийся купец, которому посчастливилось избежать продажи в рабство ради возмещения долга своим кредиторам и который не имел капитала, необходимого для продолжения своей торговли. Князем-изгоем именовался «осиротевший», лишенный удела князь, которому отец или старшие родственники не успели (из-за преждевременной смерти) передать удел. В сложной и до сих пор неясной системе престолонаследия, сложившейся после смерти Ярослава в 1054 г., киевский князь, видимо, наследовал отцовское положение по отношению к своим братьям, занимавшим престолы в меньших городах. Когда князь умирал, его старший брат наследовал киевский престол, а все остальные князья поднимались на одну ступень выше (лествичное право). Если один из братьев киевского князя умирал раньше его, то сын умершего уже не числился в линии престолонаследия при условии, что у киевского князя или его оставшихся в живых братьев имелись сыновья. Воспитанные быть правителями и теперь лишенные возможности ими стать, они не имели социальной функции и попадали в ранг изгоев. Часто князья-изгои, используя помощь кочевников, воевали с правящими князьями за тот или иной удел.

Часть вторая

Монгольский период

Глава 4

Монгольское иго: период упадка

В XII в. оживленная экономическая эпоха начала давать сбои. Основной причиной тому, по-видимому, являлась неспособность Русского государства из долины Днепра защитить себя от степных кочевников. В истории Киева их нашествия практически не прекращались. Вплоть до второй четверти XII в. киевлянам удавалось сдерживать последовательные волны набегов пацинаков (печенегов), турок и куманов, накатывавших на их земли. Затем разразившаяся в 1125 г. после смерти Владимира Святого разрушительная междоусобная война, повлекшая за собой внутренние беспорядки и анархию, практически не оставила им возможности эффективно обороняться от захватчиков, и опустошительные набеги стали происходить с небывалой частотой. Постоянная угроза и реальность вторжений в сочетании с внутренними раздорами внесли новую и пугающую нестабильность в жизнь и торговлю Днепровской долины. Все больше и больше людей бежало на северо-восток в надежде обрести безопасность в лесистой местности между Окой и Волгой. К концу XII в. значение Киева настолько уменьшилось, что теперь самым могущественным правителем на Руси признавался главный князь северо-восточных земель.

Иностранная торговля, столь важная для киевской экономической жизни, также пострадала от завоеваний кочевников. Они установили свой контроль над территорией между Доном и Дунаем и все сильнее затрудняли русским купцам торговлю с Византией и Востоком. Но окончательный крах этой ветви киевской торговли повлекли за собой успехи первых крестовых походов. Рост прямой торговли между Западной Европой и Востоком, последовавший за победами крестоносцев, отменил необходимость пользоваться окольным путем Киев— Новгород. Тем не менее эти препятствия вполне могли быть преодолены, и экономическая жизнь Киевской Руси могла, по крайней мере, сохраниться. Некоторые потери в торговле с Востоком компенсировались увеличением балтийской торговли Новгорода и Пскова, а также усилиями смоленских купцов, стремившихся развить сухопутные торговые связи с Центральной Европой. Б.А. Рыбаков в своем труде по истории древнерусского ремесленного производства установил, что в XII и начале XIII в. в Киеве и других местах действительно шло развитие важных экономических отраслей.

Однако в XIII в. Русь получила сильнейший из серии ударов, от которых ей не суждено было оправиться более 200 лет. Этим потрясением стало татаро-монгольское нашествие. Приближение опасности, предвещаемое набегами их всадников, уже давно бросало зловещую тень на Русскую землю. Наконец, в конце 1237 г. под предводительством Батыя, внука великого Чингисхана, монголы ворвались на Русь. Пройдя через Око-Волжский регион, они остановились у Новгорода и повернули на юг, в Польшу и Центральную Европу. Оставляя за собой повсюду следы смерти и разорения, они стремились сжечь дотла каждый захваченный ими город и поработить как можно больше покоренных жителей, а остальных предать мечу. «Не было тут ни стонущего, ни плачущего – ни отца и матери о чадах, ни чад об отце и матери, ни брата о брате, ни сродников о сродниках, но все вместе лежали мертвые» – так древнерусский летописец рисует трагическую картину разорения Рязани, которая первой подверглась уничтожению. Спустя шесть лет после взятия Киева Плано Карпини, папский посланник к монголам, проезжая через киевскую территорию, видел «бесчисленные черепа и кости мертвецов, валявшиеся на земле», и обнаружил, что в самом Киеве осталось едва ли две сотни домов. Город за городом встретили подобную участь. Только за февраль 1238 г. захватчики разрушили 14 городов, в том числе и несколько самых важных городов государства.

Нет никаких данных, свидетельствующих о размере общих потерь русских людей и имущества от этого первого монгольского вторжения, но они должны были быть чудовищными. Помимо многих тысяч убитых людей и уничтоженного имущества, монголы, согласно Плано Карпини, забирали с собой не менее десяти процентов всего населения и все оставшееся имущество. Однако даже после того, как монголы ускакали на запад из Руси, потери русских не закончились. Вскоре они повернули назад и расселились по евразийской степи, где возникло монгольское государство под названием Золотая Орда. Отсюда на протяжении двух с половиной веков они сохраняли свое господство над русскими землями. То была эпоха монгольского ига.

Киевская федерация, уже сильно ослабленная предшествовавшим набегами кочевников, внутренними междоусобицами князей, сокращением торговли и неуклонным падением престижа самого Киева, не смогла пережить этого последнего и величайшего из бедствий. Многие люди, которые все еще жили в некогда многолюдных днепровских княжествах, бежали на запад, в Галицию. Другие мигрировали на северо-запад, в княжества, лежавшие между Окой и верхней Волгой. Этому региону суждено было стать центром нового Русского государства. Бассейн Днепра, центр эпохи Киевской Руси, в конечном итоге оказался поглощенным правителями Литвы, а затем стал частью Польши. Так возникло тройственное деление русского народа на великороссов, живших на северо-востоке, чья история теперь стала историей России; белорусов, обосновавшихся по верховьям Днепра; и малороссов, или украинцев, чья земля находилась в средней долине Днепра.

Монголы, управлявшие русскими княжествами из своей ставки в степи, собирали ежегодную и обильную дань. Но хуже всего было то, что они совершили еще множество набегов на северо-восточные районы, в которых часто повторялись ужасы их первого нашествия. За время монгольского господства было 45 войн, не считая бесчисленных набегов. Монголы не являлись единственными иноземными врагами, против которых русским приходилось сражаться в эти столетия. Они были вынуждены вести не менее чем 41 войну с литовцами, 30 – с немецкими орденами крестоносцев и еще 44 – со шведами, булгарами и прочими врагами.

Вторжение стало лишь одной из бед, которые навалились на русские княжества. Пандемии не были неким новым явлением, как и в остальной Европе. Первая зарегистрированная вспышка чумы произошла в XI в. За время эпидемии в Смоленске в 1230 г. умерло 32 000 человек, а в Киеве за две недели в 1290 г. – 7000 человек. Но эпидемия чумы в середине XIV в. в России, как и в остальной Европе, была самой смертоносной из всех предыдущих. Черная смерть свирепствовала в деревне и городе – говорят, что в двух городах от нее умерли все жители, – и возвращалась опять и опять. В летописях за 1348–1448 гг. сообщается о двадцати вспышках чумы, из которых по крайней мере пять охватили всю или большую часть страны. После одной из таких эпидемий в Смоленске в 1387 г. в живых осталось всего пять человек, если верить летописцу, а иноземный автор утверждал, что в 1390 г. в Новгороде от чумы умерло 80 000 человек.

Еще одним бедствием на Руси в этот период времени стала практически непрекращающаяся борьба между княжествами, на которые делилось государство. Девяносто из этих междоусобных войн произошло между 1228 г. и восшествием Ивана III на московский престол в 1462 г. Неизбежно, они вызвали множество смертей и ужасных разрушений. И наконец, нередко наступали голодные годы, вызываемые непогодой, тучами саранчи, лесными пожарами, охватившими распаханные поля, а также разрушительными войнами и нашествиями. Чаще всего неурожай был локальным явлением, но иногда он охватывал целые регионы, а бывало, и всю Русь.

Последствия всех этих бедствий неминуемо подтолкнули Россию к длительному периоду экономического и политического упадка. Из-за скудости данных можно проследить лишь контуры спада экономической жизни. Но имеющиеся свидетельства, как прямые, так и косвенные, ясно указывают на то, что депрессия была продолжительной и глубокой и что она повлекла за собой значительное сокращение населения и множество пустующих крестьянских хозяйств. Примечательно, что как процветание Киева имело свою европейскую параллель, так и эта эпоха упадка с XII по XV в. Спад в России начался на столетие раньше, чем в остальной Европе, которая избежала нашествия монголов, если не считать их краткого похода в Центральную Европу. Но как только началось длительное ухудшение экономического положения в других странах, оно отметилось такими же чертами, как сокращение населения и увеличение пустующих земель, что и на Руси.

В современных российских материалах находятся лишь единичные прямые высказывания об этих событиях. Наиболее обильные свидетельства дают частые упоминания в источниках о пустошах, под которыми подразумевались заброшенные земли. В документах XIV и XV вв. многие земли и многие деревни неоднократно описываются как пустоши. Не менее существенным, хотя и косвенным, свидетельством малочисленности населения служат многочисленные грамоты, издаваемые князьями, которые предоставляли землевладельцам право предлагать крестьянам свободу от различных государственных повинностей, с тем чтобы они могли привлечь их к поселению на своих землях. Князья заботились о том, чтобы новые поселенцы не происходили из великокняжеских владений или других поместий в их владениях, а были привезены из других княжеств; арендодатели с готовностью выдавали ссуды и дотации потенциальным арендаторам; они прилагали большие усилия для ограничения свободы перехода крестьян. Малочисленность поселений произвела большое впечатление на венецианца Хосафа Барбато, одного из очень немногих европейцев, посетивших Россию в монгольскую эпоху. Описывая путешествие из Москвы в Польшу примерно в середине XV в., он писал, что «путешествовал по лесам и небольшим холмам, которые, по сути, представляли собой пустыню. Путешествуя с места на место, там, где раньше останавливались люди, вы обнаружите места, где разводили огонь… а иногда немного в стороне вы найдете несколько небольших деревень: но это редко», – писал он.

Депопуляция не ограничивалась сельской местностью. Города, занимавшие центральное место в экономической жизни Киевской Руси, лишь за немногими исключениями, потеряли свое значение. Их число сократилось почти вдвое по сравнению с тем, что было до прихода монголов. Появилось лишь несколько новых городских поселений, которые не имели большого значения. Перечень упоминаний о городах в современных документах показывает, что всего в источниках XIV в. упоминается 79 городов, из них только четыре новых, а в XV в. – 78, в том числе девять новых.

За немногими исключениями, города монгольской эпохи представляли собой не более чем административные и военные центры. Их экономические функции не выходили далеко за рамки удовлетворения некоторых потребностей князей и их дворов, а также княжеских административных лиц. Поскольку эти люди получали большую часть того, что они потребляли, из продукции своих собственных земель или, в случае должностных лиц, в виде платежей натурой от управляемых ими крестьян, рынок, который они обеспечивали, должен был быть очень ограниченным.

Новгород (который никогда не подвергался набегу татар), а также Москва были двумя выдающимися исключениями из этой картины общего упадка городов. Во многом благодаря расположенной в нем фактории Ганзейского союза Новгород стал одним из главных торговых центров Восточной Балтики. В период своего расцвета, в XIII–XV вв., его население насчитывало от пятидесяти до ста тысяч человек. Москва, в начале монгольского владычества ничем не примечательное место, неуклонно росла. В 1337 г. пожар сровнял город с землей – как и другие русские города, он был построен почти целиком из дерева, и, если верить летописи, пожаром было уничтожено 18 церквей. В 1343 г. случился очередной великий пожар – четвертый за 15 лет, и на этот раз летописи сообщают о сожжении 28 церквей. Существует предположение, что в 1382 г., когда монголы под предводительством Тохтамыша разграбили город, не менее 35 000 москвичей были убиты и еще 25 000 угнаны в плен. Но город был уже настолько велик, что смог быстро оправиться от огромной потери. Немногим более десяти лет спустя Москва занимала большую территорию, чем до прихода Тохтамыша. В 1446 г. монголы потребовали от москвичей 2000 рублей дани, из расчета 2 рубля на 100 жителей, что указывает на то, что они оценивали население города в 100 000 человек.

Если эти оценки верны, Москва и Новгород были одними из величайших городов всей Европы. В позднем Средневековье очень немногие городские центры где-либо еще насчитывали более 20 000 жителей. Единственными, кто соперничал с русскими митрополиями по размеру, были Милан и Венеция, в каждом из которых проживало более 100 000 человек (середина XIV в.), Париж с населением в 80 000 человек (1378 г.), а также Флоренция и Гент с примерно 55 000-ным населением каждый (середина XIV в.).

Помимо физических разрушений от рук монголов, города не смогли восстановить свое былое значение в экономике, ибо монголы лишили их ремесленных мастеров. Этих работников забирали на ханскую службу и увозили жить в монгольский мир. Захватчики следовали этой практике не только потому, что они нуждались в товарах, которые умели изготовлять эти ремесленники. Они также преследовали и военную цель. Они рассчитывали, что, лишив русских их мастеров, умевших изготавливать оружие и доспехи и строить крепости, они ослабят военный потенциал России. Результатом такой политики стало почти полное исчезновение городского ремесленного производства в первом веке монгольского владычества. Это отняло у города большую часть его экономических функций. Теперь, не имея возможности приобретать городские товары, крестьяне вынуждены были полагаться на собственные навыки и деревенское ремесленное производство, а землевладельцы набирали и обучали штат ремесленников для работы в барских мастерских для удовлетворения своих потребностей. Некоторые из этих мастеровых в княжеских и монастырских владениях были бывшими городскими ремесленниками, которым удалось бежать от своих похитителей или которые были выкуплены у них их нанимателями.

Другой важной причиной ухудшения городской жизни в течение этих столетий явилось снижение значения торговли. Большая степень самообеспечения, развившаяся в сельском хозяйстве, свидетельствует о низком уровне торговли. Внутренняя торговля почти полностью носила местный характер. Транспортировка товаров, всегда трудная и часто опасная до появления современного транспорта, теперь стала еще более опасной из-за татарских и русских разбойников, которые охотились на странствующих купцов. Однако существовал некоторый региональный обмен, и договоры между князьями, а также между Новгородской республикой и различными княжествами начиная с XIV в. содержали некоторые коммерческие оговорки в виде тарифных уступок и обещаний неограниченных торговых прав купцам друг другу. Новгород играл особо важную роль в межрегиональной торговле не только из-за своего превосходства в качестве торгового центра, но и потому, что город зависел от хлеба в Окско-Волжском районе.

Монголы были заинтересованы и активно принимали участие во внешней торговле, и купцы, будь то монголы или иностранцы, пользовались среди них особым уважением и высоким статусом. Но они предпочитали монополизировать торговлю, когда могли, так что прямой обмен между Русью и Востоком практически исчез в первом веке после монгольского завоевания. Со временем русские купцы стали проникать на монгольскую территорию, но иноземные купцы, кроме монголов, редко заходили в Окское Поволжье. Единственным местом, где торговля с Западной Европой сохраняла свое значение, оставался Новгород. Основными статьями экспорта этого города служили меха, шкуры, кожа, воск, пенька, лен и рыбий жир. Некоторые из этих изделий производились в княжествах Окско-Волжского региона, но большинство из них поступало из великой новгородской колониальной империи, которая простиралась по всей России от Балтики до Урала. В обмен на это сырье и полуфабрикаты ганзейские немцы, доминировавшие во внешней торговле Новгорода, привозили промышленные товары, в первую очередь ткани.

Русь по-прежнему продолжала оставаться источником рабов для иностранных государств. На самом деле количество русских рабов, перевозимых итальянскими купцами по Черному морю в Западное Средиземноморье, неуклонно возрастало с XIII в. до середины XV в. (когда падение Константинополя оборвало итальянскую торговлю на Черном море). Вероятно, это были люди, захваченные монгольскими налетчиками и проданные итальянцам, хотя, возможно, некоторые из них могли быть вывезены из России местными купцами. Всеобщее понижение роли профессиональной торговли отражалось в неспособности купеческого сословия развиваться во внутренних городах. Даже в таком большом центре торговли, как Новгород, русские, наиболее активно торговавшие и занимавшие высшие посты в городском управлении, были по большей части землевладельцами, а не купцами. Данные о владениях около 60 из этих олигархов в 1478 г., когда Новгород был аннексирован великим князем Московским Иваном III, показывают, что они или члены их семей владели крупными участками земли в новгородской глубинке. Большинство из них владели более чем одним участком, многие более чем десятью, а двое из них, будучи городскими старейшинами, владели 25 участками. Предположительно большая часть доходов поступала от продажи товаров, произведенных на их собственных землях, особенно таких продуктов, как меха, рыба, соль, железо и деготь, а не от их деятельности в качестве торговых посредников.

Сокращение внешней торговли также послужило важным фактором изоляции России от остальной Европы. Широкие торговые связи Киевского государства сделали Русь хорошо известной на Западе. Теперь единственный прямой контакт с этими землями осуществлялся через Новгород. Страх, наполнявший христианские сердца перед мыслью о монголах, удерживал их от проникновения вглубь страны, не считая горстки смельчаков. Россия стала таинственной страной для остальной Европы.

Несмотря на такие резкие различия, а также другие, обсуждаемые на последующих страницах, между обстоятельствами, преобладавшими эти два периода, все еще шла непрерывная линия развития от киевских веков до эпохи татаро-монгольского ига. Многие правовые и социальные институты и большая часть культуры, которые развились в долине Днепра, сохранились и на северо-востоке. Переселенцы, обосновавшиеся в треугольнике Ока – Волга, принесли с собой даже старые топонимы, как и первопроходцы, колонизировавшие Америку, так что часто можно проследить происхождение групп колонизаторов по названиям, которые они дали поселениям и рекам в своем новом доме.

Одним из самых прискорбных наследий Киева была непрекращающаяся междоусобица между князьями. Обычай разделения княжеств для выделения владений сыновьям каждого поколения правящих домов был еще одним печальным наследием. Судьба Великого княжества Владимирского иллюстрирует влияние этого обычая. Через два поколения после смерти князя Всеволода Большое Гнездо в 1212 г. это княжество было разделено по наследству на двенадцать частей, каждая со своим правителем. Процесс дробления продолжался, так что к XV в. то, что когда-то представляло собой единое княжество, оказалось поделенным на множество мелких княжеских престолов. Та же участь постигла и другие княжества, степень их раздробленности напрямую зависела от плодовитости каждого последующего поколения правящего дома.

Эти мелкие домены назывались уделами, поскольку они представляли собой аллодиальную долю владельца в его фамильной вотчине. В пределах своего удела удельные князья являлись полновластными государями, но они не могли вести самостоятельную внешнюю политику и обязаны были участвовать в походах, предпринимаемых великим князем. Люди в удельных владениях не составляли постоянного политического сообщества. Они считались подданными князя до тех пор, пока жили в его уделе, и, за исключением его рабов и закупов, вплоть до конца XV в. были вольны уйти когда угодно, и, по-видимому, их перемещения между уделами происходили довольно часто. В результате этих событий любая общность княжеских интересов, существовавшая в довольно свободной Киевской федерации, распалась в татаро-монгольскую эпоху.

Единственное повсеместное политическое превосходство принадлежало монголам. Но они не включили северо-восточную территорию в свою собственную политическую организацию, Золотую Орду. Управление северо-восточными землями позволялось оставить в руках местных князей. Ханы Золотой Орды выдавали ярлыки, верительные грамоты на великокняжеское правление князьям, которых они утверждали в качестве главных правителей своих княжеств; все остальные князья, владевшие уделами в этом княжестве, должны были им подчиняться. После распада Киевской федерации Владимирское княжество получило всеобщее признание как главное русское княжество, так что князь, имевший ханскую грамоту на признание его великим князем Владимирским, становился, по крайней мере номинально, главным среди всех русских князей Северо-Восточной Руси. Борьба за обладание этим титулом, которая велась между тверскими и московскими княжескими домами, в конце концов была выиграна московитами, которые тем самым выступили в качестве господствующих местных правителей в монгольскую эпоху и в конечном итоге стали объединителями и самодержцами всей Руси.

История возвышения московской династии от мелких князьков до верховных правителей государства началась в 1263 г., когда Даниил (родоначальник московской линии Рюриковичей: московских князей, великих князей и царей), младший сын Александра Невского, великого князя Владимирского, стал князем провинциального города Москвы, тем самым превратив его в столицу самостоятельного, пусть небольшого и не имевшего особого политического значения, княжества. Спустя два века, когда на престол взошел его прапраправнук Иван III, княжество, собранное им путем приобретений, завоеваний, наследования и дипломатических ходов, занимало около 600 000 кв. км.

Успех Московского княжества лучше всего объясняется сочетанием выгодного географического положения Москвы и крупного везения. Столица княжества находилась на пересечении важных сухопутных путей, а Москва-река, на берегах которой возвышался город, соединяла две главные речные системы европейской части Руси. Но основную роль в становлении Москвы сыграла удача. Первое и, возможно, самое важное везение заключалось в том, что практически все из двенадцати правителей рода Даниила, занимавших московский престол, обладали куда более неординарными врожденными способностями и хитростью, чем это обычно бывает среди князей. В целом они не отличались особыми военными талантами, но оказались дальновидными политиками в отношениях с собратьями-князьями и, главное, в своем умении пользоваться благосклонностью монгольских ханов до тех пор, пока это шло на пользу государству. Однако к людям они были безжалостны. Только последний из их династии, Федор Иоаннович (1584–1598), отличался болезненностью, слабостью и умственной неполноценностью, но ко времени его правления уже была проделана огромная работа.

Еще одной удачей можно считать то, что с момента основания династии до ее угасания 335 лет спустя каждый из князей, за исключением одного, правил достаточно продолжительное время. Семеро из них носили корону более четверти века, а пятеро из этих семи правили 36, 37, 42, 43 и 51 год соответственно. Такие длительные сроки означали, что внутренняя нестабильность и политические бедствия, которые так часто сопровождали смену правителей в других местах, в Москве случались значительно реже. И хотя московские князья следовали тогдашней традиции раздела своих владений между оставшимися в живых сыновьями, удача снова улыбнулась, ибо до конца XIV в. их потомство оставалось немногочисленным. К XV в. семья умножилась и возникла опасность сепаратистских тенденций, которые могли подорвать растущее могущество династии. Но начиная с наследников Дмитрия Донского (1350–1389) старший сын всегда наследовал наибольшую часть княжества и благодаря своему большему богатству и могуществу мог устанавливать контроль над другими членами семьи. Успеху Московского дома во многом способствовало и решение митрополита Русской церкви, принятое им в первой половине XIV в., сделать Москву своей официальной резиденцией, тем самым значительно повысить престиж этого города.

Избавление от монгольского владычества послужило существенным элементом возвышения Московской династии. Это освобождение на самом деле было связано скорее с внутренним крахом Золотой Орды, чем с военной доблестью русских. В течение XV в. Орда становилась все слабее, и ее контроль над северо-востоком постепенно сходил на нет. Иван III (1462–1505) совершил окончательный прорыв, отказавшись признать сюзеренитет хана, платить дань или совершить традиционный визит к монгольскому двору, дабы отдать ему дань уважения. Затем был убит последний хан Золотой Орды, его сыновья погибли в битвах с крымскими татарами, и Золотая Орда распалась. Ненавистное татаро-монгольское иго наконец ушло из Русской земли. Но монгольская угроза осталась, ибо вдоль русских границ бродили другие вражеские полчища. На всем протяжении XVI в. совершались крупные набеги татар, а сама Москва пала перед крымскими татарами в 1571 г. Спустя два года кочевники снова двинулись на Москву, но на этот раз они были остановлены, не дойдя до столицы. Это стало их последним массовым нашествием, но борьбе России с набегами татарских разбойников суждено было продолжаться следующие три столетия.

Из-за того что монголы за века своего господства не занимали лесистую равнину северо-востока и благодаря значительной автономии, которую они предоставили русским князьям, а также по той причине, что московские летописцы XV и XVI вв. постарались возвысить значение русских князей и, как предполагается, внесли изменения в письменные источники, чрезвычайно трудно установить, в какой степени русская жизнь и русские институты подверглись влиянию степных кочевников. Мнения ученых охватывают весь спектр, начиная с тех, кто утверждает, что последствия монгольского ига оказались незначительными, до мнения, что русские люди превратились практически в азиатов. Однако не приходится сомневаться, что влияние татар оказалась недостаточно сильным, чтобы нарушить преемственность в развитии аграрных институтов, о которых идет речь в этой книге. Однако не стоит отрицать, что монгольское иго вполне могло повлиять на определенные аспекты этой эволюции. Например, русские князья, возможно, решили, что будет легче собирать дань, требуемую от них татарами, если они ограничат свободу передвижения своих людей, живших в их владениях. Но как будет видно из последующих глав, другие мотивы, по-видимому, оказывали гораздо большее влияние на убеждение правителей в необходимости такого ограничения. Поборы татар если и имели влияние, то они носили вторичный и внешний характер.

Глава 5

Землевладельцы монгольского периода

Бояре Киевской Руси не были организованы в некий особый орден или привилегированную касту, а также не были наделены особыми индивидуальными или общими привилегиями. Перед законом у них имелось не больше прав, чем у любого другого свободного человека. И боярство не являлось закрытой группой. Представителем этой группы мог стать любой, отличившийся на княжеской или городской государевой службе или сколотивший большое состояние, независимо от своего социального происхождения, хотя сыну боярина, несомненно, легче было достичь боярского чина, чем выскочке-простолюдину. Тем не менее, несмотря на отсутствие каких-либо правовых положений, гарантирующих им более высокий статус, киевские бояре из-за своего политического, военного и экономического значения занимали высокое положение в общественном устройстве.

Социальное превосходство боярства сохранилось и после распада Киевской федерации и перемещения государства на северо-восток. Но характер княжеской дружины, в которой бояре служили в киевский период, претерпел серьезные изменения. Уже ко второй половине XII в. старшие бояре начинают выходить из княжеской дружины. Теперь ее ядро составляли младшие дружины, которые стали называться в совокупности княжеским двором. Со временем бояре и двор превратились в отдельные группы. Бояре продолжали служить князю в мирное и военное время, но опорой правителей теперь становятся их придворные, пользующиеся большим доверием князя. Они были двух типов: те, которые, как и бояре, могли покинуть двор по своему желанию и которые назывались «слугами вольными»; и те, которые звались «слуги под дворским» и были прикреплены к службе в течение определенного срока. Существовала также особая категория вольных слуг, известная как дети боярские – происходившие из обедневшей линии боярских фамилий. Среди «слуг под дворским» были как и свободные люди, так и холопы. Свободные люди при поступлении на дворовую службу могли указать срок, который они хотели отслужить, и не могли уйти до истечения этого срока. Слуги-холопы, разумеется, оставались при дворе до тех пор, пока их владелец, князь, считал это необходимым.

Именитые бояре продолжали иметь своих дружинников, а крупные церковные вельможи также содержали отряды служилых людей. Они использовали их в своих целях, но, когда князь требовал от них военной службы, они или их воеводы должны были повести своих сподвижников в бой на стороне князя. Великий князь Московский Василий I в договоре с митрополитом, заключенном около 1400 г., образно выразил этот долг, объявив: «А будет война, когда я, сам великий князь, сяду на своего коня со своею братию, то и бояр и челядь митрополичьи послать мне на помощь», поясняя, что им должно сражаться «под знаменем великого князя», но под «воеводою митрополичьи».

Тем временем в самом княжеском сословии происходила трансформация. Уже в XIII в. люди княжеской крови стали настолько многочисленны, что вотчины, а следовательно, общественная и экономическая их значимость, кроме немногих, сократились до пропорций, сравнявшихся с владениями знатных бояр. В XIV и XV вв. появились князья, владевшие только одной деревней, а были и такие, которые и вовсе не имели земли. Эти обедневшие княжеские родичи вместе с другими князьями, у которых еще имелась земля, но которые нуждались в пропитании, поступали по уговору на службу к более могущественным князьям, особенно к великим князьям Московским. В результате возник новый аристократический класс, известный как «князья служилые» или подручники. Князья иностранного происхождения также поступали на службу к московским правителям и становились членами этой группы. Благородная кровь не давала этим людям автоматически более высокого ранга на службе у князя, но обеспечивала социальное превосходство над слугами менее знатного происхождения.

Князья служилые продолжали получать землю от своих правителей, но в XIV и большей части XV в. главное вознаграждение они стали получать через назначение их наместниками или волостелями областей или городов. На назначенца возлагалось гражданское и судебное управление территорией, к которой он был приписан, а также ответственность за управление любым княжеским имуществом, оказавшимся в волости. Взамен он получал определенные денежные выплаты, такие как судебные издержки, а иногда ему предоставляли монополию на продажу спиртных напитков. Однако самым важным источником его дохода была продукция, которую платили подчиненные ему люди. Этот платеж должны были производить все в волости или городе, включая владельцев собственности из высшего сословия, хотя членам этой группы иногда предоставлялось право вместо исполнения обязательства заплатить деньгами, если они того пожелают. Продукция становилась собственностью служилого князя, который мог продать ее или использовать сам. Он также имел право заменить исполнение обязательства частично или полностью деньгами.

Такое назначение называлось «кормлением», а назначенец, занимавший эту должность, – «кормленщиком». Вряд ли это можно назвать новшеством, поскольку, если верить «Повести временных лет», Рюрик, полулегендарный прародитель Киевской династии, жаловал города в кормления своим сподвижникам. Однако в послекиевскую эпоху кормление стали назначать служилым людям, вне зависимости от того, были они княжеской крови или нет. Размер выделенного кормления зависел от степени важности служилого человека. Самые выдающиеся люди ставились во главе крупных центров или богатых волостей, в то время как меньшие люди назначались на места, где доходы были скромнее. Количество служилых людей, которым выделялось кормление, было увеличено за счет кормления, предоставляемого индивидууму только на короткий срок в несколько лет, за время которого он должен был создать себе запас на следующие несколько лет, когда он не находился на управленческом посту. Когда его сбережения заканчивались, ему давали очередное кормление.

Представляется весьма вероятным, что использование кормления в эпоху монгольского владычества во многом было связано с неблагоприятными экономическими условиями того периода. Доход от земли, по всей видимости, был низким из-за множества заброшенных поместий и сокращения рынков сбыта сельскохозяйственной продукции. Таким образом, пожалование земли не обеспечивало ее получателю достаточно средств для удовлетворения его потребностей. Также, по-видимому, князь не мог платить своим слугам деньгами. Спад экономической активности отмечался падением хождения денег и их количества, так что у князя не было монет для выплаты денежного жалованья. Таким образом, единственным способом, с помощью которого он мог увеличить доходы своих слуг, было организовать для них получение платы натурой от людей в волостях, которыми они управляли от его имени.

Однако собственность на землю, несмотря на низкую денежную прибыль, которую она, вероятно, приносила, приобретала все большее значение в социальной и экономической жизни именно из-за экономического регресса. Сокращение масштабов рыночного обмена вынуждало отдельного потребителя становиться все более самодостаточным. Он был вынужден заниматься первичным производством или зависеть от дохода с ренты в виде оплаты товарами, чтобы удовлетворить свои потребности.

В монгольскую эпоху и до XVI в. не существовало ограничений в праве собственности на землю. Представители любого класса в обществе владели недвижимостью в полном аллодиальном отношении. Крестьяне, ремесленники, священники и их потомки, купцы и даже холопы – все фигурируют в источниках как землевладельцы, наряду с крупными духовными и светскими боярами и помещиками. Холопы, которые владели землей, должны были получить разрешение своих хозяев, дабы стать собственниками, но, как только разрешение было получено, они могли покупать, продавать и обменивать недвижимость, как свободные люди, и даже дарить землю монастырям. Если их владелец давал им свободу, они сохраняли за собой землю, которую приобрели, будучи холопами. Другим холопам после освобождения хозяин иногда предоставлял полное право собственности на участок земли, дабы обеспечить их средствами к существованию.

Несмотря на преобладание частных землевладельцев, правитель каждого княжества считал всю землю в своем княжестве собственностью, поскольку она была частью его вотчины. Он рассматривал свое княжество как свою вотчину, наследие, которое он как государь получил от своих предков. Фискальный доход, который он извлекал из земли и людей своего княжества, назывался также его вотчиной, ибо и он считался частью его вотчины. Ему приходилось признать существование частной собственности в своем владении, ибо в эпоху татаро-монгольского ига ни один князь не был достаточно силен, чтобы осуществить свои притязания на верховное владение всей землей в княжестве. Однако он никогда не отказывался от этого притязания и в грамотах и договорах отражал эти частные владения как находящиеся «в моей вотчине». Когда, наконец, на Руси установилась сильная централизованная власть, это притязание должно было иметь важные последствия.

Кроме того, считая себя собственником всей земли в своем княжестве как суверен, князь как частное лицо был землевладельцем. Собственность, которой он владел лично, описывалась в летописях как его деревни, его хутора или его приобретения. Главные представители самых значимых правящих домов были крупнейшими частными землевладельцами своего времени. Очевидно, их фискальные доходы как суверенов были недостаточно велики, чтобы удовлетворить их потребности, поскольку они, по-видимому, сильно зависели от дохода со своих личных земельных владений. Они постоянно стремились увеличить свои владения за счет покупки, брака, завоевания, конфискации или колонизации. По мере того как росла власть княжеской династии, росло и личное владение ее членов. Великий князь Московский по прозвищу Иван Калита (Иван I) в завещании, сделанном в 1328 г. перед отъездом на поклон к хану, отдал распоряжение относительно 54 объектов недвижимости, которыми он владел. Спустя столетие его праправнук Василий II в своем завещании перечислил более 125 принадлежавших ему имений, и кроме них оставались еще другие, которых он не назвал. Владимир Андреевич, князь Серпуховский (1358–1410), внук Ивана Калиты, оставил после себя 38 отдельных владений; Юрий Васильевич, князь Дмитровский (1441–1473), сын Василия II, оставил 31; и князь Иван Борисович Волоцкий (1483–1504), и после внука Василия II осталось более 50.

Церковные учреждения, и особенно некоторые монастыри, также владели огромными комплексами. В Новгородской республике в конце XV в., например, почти 25 процентов земли принадлежало духовенству. Большая часть имущества монахов поступила в виде пожертвований от князей и бояр. Часто эти люди преподносили свои дарения в старости и даже на смертном одре, чтобы стяжать вечную память для души посредством молитвы благодарных монахов. Кроме того, церковнослужители покупали имущество, а иногда и приобретали его, обращая взыскание на ипотечные ссуды, которые они предоставили мирянам-собственникам. Попадая во владение религиозных учреждений, земля становилась неотчуждаемой, ибо церковное владение признавалось бессрочным. В результате наблюдался неуклонный рост общего размера и числа церковных владений.

Примечательно, что в немалой степени церковь обязана своим мирским успехом религиозной политике монголов. Одной из немногих положительных характеристик монголов можно назвать их религиозную терпимость. Фактически ханы предоставили русскому духовенству особый привилегированный статус, освободив его, его крестьян и всех нецерковных лиц, связанных с церковью, от всех повинностей и дани. Монгольским чиновникам было приказано держаться подальше от церковной земли, и они строго наказывались, если плохо обращались с церковными лицами, присваивали или портили церковное имущество. Такие привилегии давали церковным владыкам преимущество перед другими землевладельцами по части привлечения мужчин на службу и убеждении крестьян арендовать у них землю. Религиозные учреждения также были наиболее привилегированными получателями иммунных грамот, пожалованных им русскими князьями, поэтому они могли предложить дополнительное преимущество в виде освобождения от многих обязательств в отношении князя.

В киевскую эпоху большинство монастырей было основано в небольших городах или неподалеку от них. Эта практика продолжалась и в последующую эпоху, но в приграничных районах их создавалось гораздо больше. Одной из причин этого послужило то, что там было легче найти землю. Князья с радостью отдавали ее монахам, а если земля уже принадлежала кому-то, то владелец был готов продать ее по низкой цене. Вторым и, несомненно, более основным объяснением этого монашеского пионерства послужил всплеск религиозности, имевший место на Руси в XIV и XV вв. Плачевное состояние современного мира, казалось, заставило многих прийти к выводу о тщетности и бесполезности своего бытия, поэтому они отвернулись от мира и предпочитали проводить жизнь в труде и молитве в монастырях вдали от цивилизации. В то время существовали тесные связи между русским монашеством и монахами Святой Горы Афон, в Греции. Аскетизм и вероучение, проповедуемые Афоном, вызывали подражание со стороны русских.

Монахи с благочестием и трудолюбием, характерным для их призвания, брались возделывать большие участки земли. Однако их старания иногда оказывались чрезмерными, поскольку зачастую новые монастыри возникали в местах, уже заселенных, хотя и не слишком плотно, крестьянами-колонистами. Иногда монахи пытались захватить землю у этих поселенцев. Естественно, что крестьяне оказывали сопротивление, либо легально обращаясь за помощью к княжескому двору, либо путем насилия. Бывали случаи, когда поселенцы поджигали монастыри и забивали скот, а в некоторых местах им даже удавалось прогнать прочь монахов. Жизнеописания святых Русской церкви, основавших важнейшие монастыри, свидетельствуют о «преследовании» этих благочестивых мужей взбунтовавшимися крестьянами. Вскоре некоторые церковные общины забыли о своей первоначальной затворнической цели, накопили большое богатство и зажили в большом комфорте и даже в роскоши.

Среди мирских магнатов также имелись крупные землевладельцы. Неполный перечень имущества, конфискованного у Федора Андреевича Свибло, некогда бывшего одним из главных бояр Дмитрия Донского (1359–1389), выявил, что ему принадлежало не менее пятнадцати владений, разбросанных по обширной территории. В своем завещании, составленном в 1499 г., Иван Юрьевич Патрикеев, сын бывшего великого князя Литовского, правнук князя Московского Василия Дмитриевича (Василия I) и один из самых именитых сподвижников Василия III, всего перечислил пятнадцать владений в четырнадцати областях, размером от небольших до крупных объектов недвижимости. Ранее упоминались обширные владения олигархов Новгородской республики на момент ее присоединения Иваном III. Сохранившиеся новгородские писцовые книги XVI в. показывают, что до конфискации Иваном III всего 27 человек владели более чем одной третью всей земли, принадлежавшей 1632 упомянутым мирянам-собственникам.

Однако значительная часть личных владений принадлежала мелким землевладельцам. Так, две трети из 1063 Новгородских землевладельцев-мирян из 1632 перечисленных владели вместе всего лишь около 10 процентами всей земли, принадлежавшей собственникам-мирянам. Эти мелкие земельные собственники были известны в Новгороде как земцы или своеземцы. Некоторые из них владели не более чем 100 десятинами (270 акрами) земли, но у большинства насчитывалось и того меньше. В княжествах самые мелкие собственники не отмечались особыми названиями. Они были настолько незначительны, что им не предоставляли привилегий, которыми обычно пользовались частные землевладельцы. Их поместья зачастую были не больше крестьянских, и их отличие от крестьян состояло лишь в том, что они были собственниками земли, а не ее арендаторами.

Отношение крупных землевладельцев к своим владениям резко отличалось от того, что было в киевскую эпоху. Как мы могли видеть, магнаты того периода организовали свои владения в латифундии, и рыночное производство, по-видимому, составляло важную часть их экономической деятельности. Теперь же большинство крупных землевладельцев, не считая новгородских, практически не было заинтересовано в производстве продукции на продажу. Вместо этого они, как правило, были оторваны от рынка и стремились к как можно большей самообеспеченности. Скудный объем торговли, в которой они принимали участие, заключался в первую очередь в приобретении товаров, не имевшихся на их земле, таких как соль или изделия из металла. Они покупали эти товары на доходы, полученные от продажи воска, меха, меда и других продуктов леса или путем прямого обмена. Все другая продукция, которая потреблялась в крестьянской избе, во дворах магнатов, монастырей или княжеских дворах, выращивались или изготавливались там же. Более того, лишь небольшая часть товаров, потребляемых землевладельцами, производилась путем их собственной земледельческой деятельности. В большинстве поместий имелись лишь небольшие барские запашки, а во многих их не было вовсе. Собственники отдавали свою землю крестьянам или холопам в обмен на рентную плату, преимущественно натурой, которую они использовали для удовлетворения потребностей своего хозяйства.

Отсутствие интереса со стороны собственников к непосредственному производству и их предпочтение роли рантье вполне объяснимо ввиду упадка рынков и сокращения населения. Даже если землевладелец хотел производить продукцию в больших количествах в своем хозяйстве, ему было очень трудно найти необходимую рабочую силу, если только ему не посчастливилось иметь большое количество холопов. Ибо, если ему удавалось привлечь крестьян на свою землю, они предпочитали статус арендаторов-крестьян статусу наемного работника, а также ренту натурой отработочной ренте. Поскольку крестьяне-арендаторы пользовались большим спросом, землевладельцы вынуждены были предоставлять им все, что они хотели. Нередко владения крупных землевладельцев были разбиты на относительно небольшие участки из-за лесов и болот. Такие земли было проще сдавать в аренду, чем пытаться управлять ими как единым целым.

Как и следовало ожидать, из этой общей картины имелись и исключения. Одним из таких исключений можно считать Медно, поместье среднего размера в 435 десятин. Оно находилось на главном пути из Новгорода в Тверь, на берегу реки Тверцы, притоке Волги, главного водного пути того времени. Такое выгодное расположение делало рынки легкодоступными, предоставляя владельцу Медно возможность выращивать сельскохозяйственную продукцию для продажи. Боярин Михаил Фоминский приобрел это имение около 1400 г. у новгородца. Спустя 35 лет его сын пожаловал имение Троице-Сергиевой лавре. В акте дарения указывается 42 лошади, 65 голов рогатого скота, 130 овец и коз и почти 2900 коробей (34 800 бушелей) зерна в амбарах, кроме того, что осталось на полях. Очевидно, что в Медно велось интенсивное сеньоральное производство. Большая часть необходимой рабочей силы обеспечивалась за счет полевых холопов (страдников), поскольку было установлено, что ими использовалось 25 лошадей Фоминского. В акте также записано, что крестьяне остались должны хозяину 54 рубля, так что вполне вероятно, что эти должники были дополнительными работниками, отрабатывавшими свои ссуды. Вполне возможно, что использовались также наемные работники, набранные из семей крестьян-арендаторов.

Однако обыкновенный собственник, если он вообще был заинтересован в прямом производстве, сосредотачивался на эксплуатации природных ресурсов своего владения, таких как соль, меха, воск и рыба. Такая продукция считалась не только полезной, но и пользовалась спросом, была достаточно дорогой по сравнению с ее объемом и могла быть доставлена на большие расстояния по существующим тогда плохим коммуникациям без потерь своей стоимости. Землевладельцы старались найти места, где эти ресурсы еще не использовались или находились в изобилии. Особенно высоко ценились соляные пласты. В Новгородской земле имелись богатые соляные залежи, но в княжеской Руси они были малочисленны и малопродуктивны. Таким образом, соль считалась одним из самых востребованных товаров того периода. Меха, особенно бобровые, также ценились очень высоко.

В договорах купли-продажи, дарения или обмена земли иногда использовались обычные средства определения границ владения путем ссылки на топографические характеристики. Но из-за того, что земли было в избытке, а население было крайне малочисленно, не было ничего необычного в том, что в документах указывалось, что границы должны проходить «дотуда, куда дошел топор, плуг или коса». Начиная примерно с XV в. это неопределенное указание стало употребляться значительно реже – видимо, из-за растущего спроса на землю и увеличения населения.

Организация землевладельческого хозяйства различалась по сложности в зависимости от количества земельной собственности, которой владел собственник. Самые мелкие собственники сами управляли своими владениями. Средние поручали общий надзор над своей землей управляющим (тиунам), которые часто были холопами. Магнаты нуждались в особой помощи для управления отдельными поместьями, которыми они владели, и поэтому они предоставляли своим помощникам большое количество и разнообразие товаров и услуг, необходимых для поддержания их домашних хозяйств.

Слуги магната, свободные и несвободные, каждый со штатом подчиненных, ведали разными отраслями хозяйства, и им часто предоставлялась широкая автономия. В качестве рабочей силы в основном использовались холопы, которые пополнялись крестьянами-должниками, отрабатывающими свои займы, и наемными рабочими. Приблизительное понятие о маноральном устройстве крупного землевладельческого хозяйства в конце XV в. дает нам завещание Ивана Юрьевича Патрикеева. Он упоминает в нем более 100 своих холопов по именам, а для некоторых из них указывает род их занятий. Среди тех, кого он перечислил, имелось 7 управляющих отдельными деревнями и прилегающими к ним землями, 2 оружейника, 3 портных, 2 плотника, 2 лучника, 1 писарь, 6 садовников, 2 егеря, 4 повара, 2 пекаря, 3 кочегара, 2 лучника, 1 рыбак, 4 мельника, 3 сокольника, 1 птицевод, 1 огородник и 1 мастер-серебряник. Широкий спектр занятий, охватываемый этим неполным списком, дает представление о масштабах деятельности Патрикеева и степени самообеспеченности, которой он пытался достичь.

Хотя князь претендовал на владение всей землей в своем княжестве, это мало что значило, если речь шла о правах собственности частного землевладельца. Он не был обязан ни нести службу, ни сохранять преданность князю, в чьем государстве находилась его собственность. Как и в киевскую эпоху, человек, состоявший на службе у князя, мог уйти, когда хотел, и, даже поступив на службу к другому князю, сохранял за собой землю, подаренную ему бывшим князем. Такая примечательная независимость продолжалась почти до конца XVI в., когда московские правители установили свою власть над Русской землей и остался только один князь, которому можно было служить. Однако уже во второй половине XIV в. великий князь Московский посягнул на право свободного выхода бояр и служилых князей. В царствование Василия I (1389–1425) был установлен принцип, согласно которому государь мог конфисковать имущество покинувшего его боярина, если он решал, что тот совершил измену. Во время междоусобной войны в Московской Руси (1425–1453) Василий II (Василий Темный) предъявил такие обвинения боярам, перешедшим со службы ему к неприятелю. Он конфисковал землю у некоторых из них, а некоторым оставил их имущество при условии, что они откажутся от своего права добровольно покинуть службу.

Собственник мог распоряжаться по своему усмотрению землей, которую он приобрел путем покупки, обмена или дарения. Но прежде, чем он мог передать право собственности на наследованное имущество чужому человеку, он должен был получить согласие всех членов своего рода. Такое имущество считалось частью родовой вотчины и не принадлежало исключительно унаследовавшему его лицу. Род представлял собой относительно небольшую группу людей, заявлявших о своем происхождении от общего предка, хотя в нее также входили и те, кто был связан с родом браком, а не кровью. Если тот, кто намеревался продать унаследованную землю, не получал согласия кого-либо из своих родственников, этот человек, каким бы дальним родственником он ни был, имел теоретическое право выкупить собственность по продажной цене. На практике этим правом пользовались только близкие боковые родственники – братья, дядья и племянники. Прямые потомки продавца не имели такой привилегии на том основании, что, будучи его детьми, они находились под его властью и поэтому придерживались такого же мнения, что и родитель. Поначалу право родственников на выкуп не ограничивалось сроком, но к XV в. выкуп надлежало совершить в течение 40 лет после отчуждения. (Срок на право родового выкупа сохранялся до 1830-х гг., когда был сокращен до 3 лет; таким образом, измененное право выкупа действовало до 1917 г.) Если имущество не было выкуплено представителем рода в течение этого срока, земля переставала считаться частью родовой вотчины. Собственность также могла утратить свой особый родовой характер и не подлежать выкупу, в случае если князь конфисковал ее, потому что ее владелец попал под его немилость; или если в судебном порядке земля была отобрана у владельца, поскольку он оказался банкротом или совершил преступление; или же если земля перешла по наследству по женской линии и тем самым стала собственностью другого рода.

Землевладелец мог завещать свое имущество любым способом по своему выбору (при условии, что он не оставлял унаследованное имущество чужакам без согласия семьи), но обычная процедура заключалась в том, чтобы разделить его между наследниками мужского пола. В результате такой практики последовательное дробление наследства могло легко привести к окончательному обнищанию семьи. Члены каждого последующего поколения наследовали все меньшие и зачастую разбросанные по разным областям участки земли. Поземельные книги рубежа XV в. в Новгородской земле показывают, что право собственности на ряд имений было разделено неравномерно между девятью наследниками, а одна деревня была поделена аж между шестнадцатью родственниками. Среди владельцев доли собственности можно было найти почти всех представителей общества, начиная от скромного арендатора до крупного духовного лица или светского магната.

Пагубное воздействие такого способа наследования семейного состояния усугублялось неопределенностью современной политической и экономической жизни и такими стихийными бедствиями, как голод и чума. Так, в 1332 г. в Москву из Киева прибыл могущественный вельможа по имени Родион Нестерович Квашнин со своей свитой из 1700 человек с целью поступить на службу московскому государю. Само собой разумеется, что великий князь Иван Данилович Калита встретил его с распростертыми объятиями, пожаловал его в московское боярство и наделил крупными земельными владениями. После смерти боярина Родиона его имущество было поделено между его наследниками, и этот процесс продолжался в каждом последующем поколении. Кроме того, часть вотчины отдавалась в качестве приданого женщинам – членам семьи, часть продавалась, а часть дарилась монастырям. Затем, когда в XVI в. царь Иван Грозный повел борьбу против бояр, роду стала грозить конфискация всего оставшегося имущества, а ее членам – казнь. Дабы избежать подобной участи, Квашнин передал свои владения монастырям, которые затем взяли бывших землевладельцев под свою защиту. К 1580-м гг. все, что осталось семье от огромных земельных владений, принадлежавших ее прославленному предку Родиону, представляло из себя крестьянское хозяйство приблизительно в 65 десятин.

Распад вотчины меньших родов часто происходил гораздо быстрее. Яков Воронин во второй половине XV в. владел около 6750 десятинами земли в Переславле. У него было пятеро сыновей, между которыми поделили имущество Воронина после его смерти. Подверженные бедствиям чумы, голода и продолжавшегося дележа земли между наследниками, потомки Воронина вскоре настолько обеднели, что были вынуждены продать свою вотчину, и ко второй четверти XV в. их род стал безземельным.

Большая часть земли, пожалованная князьями в эпоху монгольского владычества, становилась полноправным, частным владением одаряемого, и князь утратил дальнейший контроль над ней. Однако правители также раздавали землю на условии продолжения службы. Если получатель не выполнял своих обязательств, князь мог забрать землю обратно. Обычно условные пожалования давались мелким служащим, свободным и несвободным, составлявшим княжеский двор: его дружинникам, некоторым из дворовых людей, его ремесленникам, приказчикам, егерям и прочим. Более значимые люди на государевой службе иногда отказывались от условных дарений на землю, но они, скорее всего, награждались через назначение на прибыльное «кормление» или прямое дарение недвижимости. Земли, которые князья использовали в качестве этих пожалований, поступали из их личных владений; практика раздачи государственных земель в служилое пользование началась лишь во второй половине XV в. Состоятельные бояре и монастыри также давали землю своим вольным и невольным холопам на условии службы. Кроме того, мелкие и незадачливые землевладельцы иногда отдавали себя и свое имущество под покровительство какой-нибудь крупной церкви или светских магнатов, добровольно превращаясь в холопов, которые удерживали за собой свою землю при условии продолжения службы.

Эти условные пожалования делались либо по той причине, что князья или бояре не могли позволить себе содержать свои дворы за счет собственных доходов, либо потому, что они считали пожалования и привилегии более дешевым способом обеспечивать своих младших слуг, чем платить им деньгами напрямую. Более того, эта система давала крупным землевладельцам определенные экономические преимущества. Поскольку их земельная собственность зачастую была разбросана на большой территории и раздроблена на множество мелких частей, управлять ею эффективно и получать выгоду было крайне затруднительно. Раздавая эти участки в виде пожалований своим слугам, магнат не только получал надзирателя за хозяйственной деятельностью на этих землях, но и доход от услуг, оказанных ему человеком, которому он передал эти участки. Кроме того, малочисленность населения и спорадическое распространение крестьянских поселений означали, что большей части владений крупного землевладельца грозило остаться необработанной. Выделяя пожалования слугам, земельный магнат способствовал обработке неиспользуемой земли и более эффективной эксплуатации земли, уже обрабатываемой, тем самым увеличивая общую стоимость своих владений.

Самое раннее упоминание о предоставлении пожалований содержится в одном из двух дошедших до нас завещаний, оставленных Иваном Калитой и датируемых 1328 г. Великий князь пояснил, что он передал ростовскую деревню Борису Волкову в обмен на службу Волкова ему и его потомкам, и повелел отобрать землю у Волкова, если тот не выполнит своего обязательства. Более поздние источники явно свидетельствуют о том, что предоставление земли на условиях служебного владения стало довольно распространенным явлением в конце XIV в. и все более частым в XV в. Во второй половине XV в. земля, предоставленная на условиях службы, стала называться поместьем, а ее владелец – помещиком.

Однако служебное владение не получило широкого распространения вплоть до XVI в. Проблема его происхождения и ранней истории привлекла к себе большое внимание русских ученых, стала в конечном итоге чрезвычайно важной и превратилась в историографическую дискуссию о том, существовал ли феодализм западноевропейского типа в средневековой России. Хотя временами утверждалось, что служебное владение было известно и в Киевской Руси, как правило, считается, что оно возникло в эпоху монгольского господства. Тот факт, что оно, скорее всего, не использовалось до этого периода, позволил сделать предположение, что введение института служилого поместья стало результатом иноземного, и особенно татарского, влияния. Конечно, вполне возможно, что эта идея могла быть заимствована из-за рубежа, но представляется наиболее вероятным, что служебное землепользование было местным явлением, выросшим из потребностей времени. Учитывая проблемы современной политической и экономической жизни, это выглядело вполне логичным решением для князей и крупных землевладельцев.

Еще одним явлением эпохи татаро-монгольского ига, имевшим большое значение для будущего, было приобретение крупными землевладельцами государственной власти над людьми, жившими на их землях. Князья выдавали им грамоты, предоставлявшие землевладельцам такие привилегии, как свершение суда над своими крестьянами-арендаторами, иммунитет от вмешательства государственных чиновников в отношения с арендаторами, освобождение от уплаты налогов и других повинностей князю. Размер льгот, представленных правителем, мог быть разным; крупным землевладельцам давались более широкие полномочия, чем мелким, и князь всегда оставлял за собой определенные права. В большинстве случаев крестьяне, жившие на частновладельческих землях, становились в первую очередь подданными своих хозяев, а не князя.

Вполне возможно, что такая система сеньоральной власти начала формироваться уже в киевскую эпоху, но если она и существовала в то время, то должна была быть весьма ограниченной, по крайней мере в том, что касалось землевладельцев, не принадлежащих княжескому роду. Несомненно, такой господин имел права вершить суд, дабы наказать свободных крестьян, которые заняли у него деньги и обязались работать на него, пока не выплатят ссуду. Но и здесь его власть была ограничена, поскольку, как говорилось ранее, несвободный крестьянин, или закуп, имел право обращаться в княжеский суд, если он считал, что его хозяин повел себя несправедливо по отношению к нему, а в случае, если он избил закупа без причины, хозяин был обязан заплатить ему за обиду. Более того, вся его власть над закупом исходила из статуса последнего как должника, а не из того, что тот проживал на господской земле. Как только закуп выплачивал свой долг, он возвращался к своему прежнему состоянию свободного крестьянина и переставал подчиняться юрисдикции землевладельца.

Таким образом, в киевский период проживание на частной собственности не делало крестьянина полностью подвластным своему господину. Тем не менее имеются все признаки того, что в то время отправление правосудия господином над арендаторами было делом известным. Крестьяне, жившие на личных владениях князя, скорее всего попадали под его юрисдикцию. У этих людей не было никого, к кому они могли бы обратиться за защитой от произвола своего господина. По всем практическим соображениям они были вынуждены жить под сеньоральной властью, потому что их арендодатели являлись и их суверенами. Сохранившиеся документы также показывают, что иногда общественные права передавались частным землевладельцам. В грамоте ИЗО г. о пожаловании земли Новгородскому монастырю Святого Георгия дарители, князь Мстислав Владимирович и его сын Всеволод, предписывали монахам собирать подати и взимать штрафы с живущих на этой земле людей. Аналогичные привилегии предоставлялись в грамоте 1148 г. князем Изяславом Мстиславовичем Новгородскому Пантелеймонову монастырю. Другие данные указывают на то, что, возможно, к концу XII в. частные землевладельцы, особенно в западной части Киевской Руси, осуществляли многие функции государственного контроля над своими крестьянами.

Однако в период монгольского владычества сеньоральные иммунитеты являлись обычным институтом. Сохранилось около 500 иммунитетных грамот, большинство из них, XV и начала XVI в., предоставляли разного рода привилегии их получателям. Они жаловались не только крупным церковным и светским магнатам, но и более мелким собственникам и держателям поместий. Иногда даже группе крестьян или ремесленников разрешалось иметь на определенный срок некоторые льготы, дабы убедить их поселиться во владениях князя, предлагающего льготы.

Грамоты, выдававшиеся вплоть до конца XIV в., отличались обилием привилегий, которые они предоставляли одаряемому, и своими уступками. В XV в. объем льгот стал сокращаться, и князь предпочитал сохранять за собой больше власти. Вместо общих льгот правители издавали грамоты, дающие конкретные привилегии, такие как освобождение арендаторов получателей от определенных налогов и обязательств, запрет на доступ княжеских должностных лиц к их собственности, предоставление судебной власти и т. д.

Предоставление собственнику судебных прав означало, что живущие на его земле люди выводились из-под юрисдикции государевых судов целиком либо в случаях, непосредственно указанных в грамоте. Ни в одном из этих пожалований судебного иммунитета не содержалось указаний на то, что крестьянин может обжаловать в государственных судах решения сеньоральных судов, и не содержалось никаких положений, защищающих их от жестокого обращения со стороны господ. Масштаб налоговых льгот также варьировался. Некоторым получателям иммунитетных грамот дозволялось освобождать своих арендаторов-крестьян от всех налогов и повинностей на неопределенный срок, другие могли освобождать их от некоторых из этих повинностей, но не от всех, третьи могли освобождать их только на определенный срок.

Такое делегирование князьями своего полновластия магнатам объяснялось рядом причин. Изоляция и недоступность многих областей княжеских владений затрудняли, если не делали невозможным, правителям прямое управление своими подданными. Передача части собственного суверенитета магнатам была решением этой проблемы. Более того, слабость правителей после распада Киевской Руси и их зависимость от поддержки магнатов и духовенства оказали сильное влияние на то, чтобы убедить их отказаться от значительной части своей власти. Князья нуждались в магнатах, и это был весьма эффективный способ завоевать и сохранить их преданность. Экономические мотивы также имели значение. Иммунитет от княжеского налога поощрял привлечение к обработке пустующей земли и к другим неиспользуемым ресурсам, он также привлекал крестьян из других княжеств и тем самым обогащал государство. Крупные землевладельцы, со своей стороны, по понятным причинам стремились получить от князя как можно больше льгот, которые помогли бы им привлечь и удержать на своей земле крестьян-арендаторов, приносящих им доходы. В эпоху малонаселенности магнаты часто предлагали своим потенциальным арендаторам освобождение от уплаты сеньоральных обязательств на определенный период. Их предложения становились еще более заманчивыми, если они могли пообещать также освобождение от княжеских налогов. Для России этого периода уменьшение центральной власти и усиление власти знати не было уникальным явлением. Во всей современной этому периоду Восточной Европе правители были вынуждены делиться своим суверенитетом с магнатами почти по той же причине, по которой русские князья следовали этой политике.

В XV в. с усилением власти великих князей Московских и расширением московского владычества за счет других княжеских домов объем предоставляемых магнатам иммунитетов стал сокращаться. Ибо теперь московские правители не были так зависимы от своей знати, как прежде. Это стало особенно очевидным после окончания Междоусобной войны второй половины XV в., когда победоносный Василий II взялся за то, чтобы утвердиться и стать бесспорным хозяином Русской земли.

В целом самые обширные иммунитеты даровались церковным магнатам, хотя между привилегиями, предоставленными различным религиозным учреждениям, имелись большие различия. Некоторым из самых знатных светских магнатов были предоставлены такие же широкие полномочия, как и церковным учреждениям, но светские собственники в целом получили меньше привилегий. Фискальные иммунитеты в особенности давались им не так часто, как церковным вельможам, и, по-видимому, начиная с царствования Василия III (1505–1533) вообще перестали предоставляться светским магнатам.

К середине XVI в. барско-крестьянские отношения дошли до той степени, когда подчинение крестьянина своему хозяину стало настолько общепринятым, что монарху уже не было необходимости продолжать выдавать особые иммунитетные грамоты. Престол признал, что судебная и полицейская власть землевладельцев, крупных и мелких, над крестьянами, жившими на их землях, является неотделимой частью их прав владения недвижимостью. Это признание было крайне важной составляющей взаимовыгодной сделки, которую великие князья Московские заключили с землевладельцами в годы образования единого Российского государства. Поскольку эти полномочия принадлежали всем помещикам, монарху не было особого смысла издавать специальные грамоты, подтверждающие эти полномочия каждому из них.

В киевскую эпоху крестьянин имел право обращения в княжеский суд. В течение последующих столетий полу анархии он находился под юрисдикцией землевладельца, на земле которого он жил, и был лишен права обращаться к высшей власти. Однако это подчинение воле господина являлось результатом особых действий князя, навязанных ему нуждами времени. Кроме того, крестьяне нередко получали выгоду, в частности освобождение от государственных обязательств в течение часто длительных периодов, но при этом теряли право подачи апелляции. Однако в XVI в., когда Россия наконец освободилась от татаро-монгольского ига и объединилась под верховной властью местного княжеского дома, крестьяне остались под властью своих помещиков, и, кроме того (как будет показано дальше), они оказались обременены возрастающими обязательствами как перед государством, так и перед своими помещиками.

Умалчивание в Судебнике 1649 г. о правовых отношениях между барином и крестьянами, проживавшими на его земле, свидетельствует о полном принятии центральным правительством принципа сеньоральной юрисдикции. В этом длинном своде законов, в котором были собраны и систематизированы законы и обычаи, сложившиеся при создании единого государства, лишь одна статья косвенно затрагивала это отношение. В ней говорилось, что помещичий крестьянин, который к этому времени превратился в крепостного – в значительной степени из-за судебной власти, которую имел над ним его господин, – мог обратиться в царский суд, если он хотел сообщить о предательстве своего хозяина. Если его жалоба не была доказана, его били кнутом и возвращали к барину.

Сходство между русскими институтами XII–XV вв. и средневековой Западной Европы порождает долгие, часто жаркие и до сих пор незаконченные историографические споры о том, следует ли называть русское общество феодальным. Этот спор начался как часть полемики славянофилов и западников, потрясшей русский интеллектуальный мир в XIX в. Славянофилы, стремясь доказать уникальность русского опыта, утверждали, что русский народ непосредственно перешел от патриархальной или общинной стадии общественного развития к политическому единству, минуя промежуточную стадию феодализма. Западники, столь же полные решимости показать, что Россия разделяет общий европейский опыт, утверждали, что их страна пережила феодальную эпоху. Споры между славянофилами и западниками наконец улеглись, но споры о феодализме продолжаются и в современной России, хотя и в иной форме. В наше время все советские ученые согласны с тем, что Россия прошла через стадию феодализма, как и все общества. Они определяют феодализм как форму общественной организации, при которой помещик «присваивает» себе часть продукции крестьянина либо в виде отработки, либо в виде платежей в натуральной и денежной форме, и может делать это потому, что крестьянин находится в его сеньоральной юрисдикции. Однако классики марксизма-ленинизма не говорили, когда эта стадия началась и когда она закончилась в России, и советские историки продолжали вести долгие и нудные дискуссии по урегулированию этой проблемы.

Собирая данные для своих аргументов, спорщики прошлого и настоящего обнаружили много полезной информации. Но сам по себе спор является в основном словесной войной между защитниками идеальных моделей, которые зачастую значительно отличались друг от друга, но которые все их создатели называют «феодализмом».

Русские, конечно, не были одиноки в построении своей модели. Историки Западной Европы занимались этим долгое время. Фактически сама концепция феодализма является изобретением западных ученых, «абстракцией, полученной из некоторых фактов ранней европейской истории», как выразился один ученый. Возведенные конструкции, хотя и могут значительно отличаться друг от друга, имеют один или несколько следующих признаков. Все они предполагают преимущественно аграрное общество в эпоху политического или экономического надлома (или отсталости), в котором экономическое единство и рыночное хозяйство пришли в упадок (или еще не сложились). В ответ на этот вызов произошла медиатизация высшей политической власти. Возникла иерархия феодалов и вассалов, или высших и низших представителей общества, в которой каждый человек зависел от человека, непосредственно стоящего над ним по шкале иерархии. Эта иерархия обладала монополией (или почти монополией) на военную власть. Представители иерархии были связаны присягой, которая обязывала их подчиняться своему правителю и оказывать ему услуги, носившие преимущественно, хотя и не исключительно, военный характер. Этот правитель, или феодал, со своей стороны был обязан не только охранять своих вассалов, но и обеспечивать их содержанием. Для этого он выделил им феодальные владения, которые обычно, хотя и не всегда, представляли собой участки земли. Для того чтобы вассалы получали свои доходы из этих феодальных владений, не прикладывая собственных рук, им были даны широкие экономические и государственные полномочия над крестьянством, которое жило на земле и непосредственно обрабатывало ее. Тот или иной социум считается «феодальным» или «квазифеодальным», или «парафеодальным», или «протофеодальным» в соответствии с наличием или отсутствием тех атрибутов модели, которые создатель считает существенным элементом или элементами модели.

Очевидно, что некоторые условия жизни и общественного устройства на северо-востоке Руси в эпоху монгольского владычества отвечают нескольким из этих критериев. Это было аграрное общество в период политического и экономического упадка; военную службу вместо бояр несли их слуги, представители низшего сословия; землевладения являлись главным источником богатства и власти правящего класса; крупные бояре имели обширную власть над людьми, которые жили на их земле; поместные земли выдавались на условиях службы дарителю, а мелкие землевладельцы переходили вместе со своим имуществом к могущественным магнатам. Вместе с тем бояре и низшие представители правящего класса явно не являлись вассалами князей[6]. Не было договора о взаимной верности, который бы их связывал, поэтому боярин или представитель низшего сословия мог покинуть службу князя по своему желанию. Он держал свою землю как личную или вотчинную собственность, а не как лен (феодальное поместье) и не терял ее, если решался оставить государеву службу. Более того, боярин мог владеть землей, никому не служа. Разумеется, были люди, владевшие землей на условиях службы, но эта форма владения не стала еще господствующей в домосковскую эпоху.

Называть русское общество этой эпохи феодальным или же нефеодальным становится, таким образом, вопросом выбора и приверженности той или иной модели. Тем не менее представляется целесообразным вспомнить высказывание Фредерика Мейтленда, британского историка, о том, что «феодализм – неудачное слово», и его предупреждение о невозможности сделать так, чтобы «эта единственная идея представляла весьма значительную часть мировой истории». При изучении сравнительной истории представляется более полезным исследовать причины сходства и различия между институтами разных обществ, чем определять соответствия и несоответствия между институтами одного общества и некоего идеального типа.

Глава 6

Черносошные люди и помещичьи (сеньоральные) крестьяне

Частное землевладение представителей высших классов, как показано в предыдущих главах, значительно продвинулось вперед с момента его первого введения в киевскую эпоху. Но к концу XVI в. по-прежнему существовала обширная область, известная как «черная земля», где оно еще не было введено. Хотя количественные данные отсутствуют, представляется вероятным, что общая площадь черной земли превышала площадь частной собственности.

Крестьяне, жившие на этой земле, были известны с XII в. (а может быть, и раньше) как «черные люди», хотя иногда их называли «государевы крестьяне», или «податные люди», или «общинники» (позже – черносошные люди). Они действовали так, как будто земля принадлежала им, покупая и продавая владения друг другу или передавая их по наследству. Однако правитель каждого княжества считал черную землю, как и все недвижимое имущество своего княжества, частью вотчины. Сами черносошные люди принимали это, платя ему регулярный оброк. Однако его право собственности в более значительной степени проявлялось в том, что он мог отдавать черную землю по своему желанию тому, кому хотел, в качестве аллоидной[7] собственности или поместья. В таком случае черносошные крестьяне, жившие на этой земле, становились арендаторами нового землевладельца.

Со второй половины XV в. практика передачи черных земель в частные руки участилась. Черной земли было роздано так много, что к концу XVI в. она исчезла почти везде, кроме приграничных районов. Как следствие, подавляющее большинство крестьян в XVI в. являлись арендаторами земли, принадлежавшей частным собственникам или находившейся в служилых владениях у помещиков.

Превращение черносошного крестьянина в помещичьего, когда оно происходило в результате пожалования князем помещику черных земель, происходило без всякой связи с желанием самого крестьянина. Но были и черносошные крестьяне, которые добровольно становились арендаторами у частных землевладельцев. Отдельные лица, а иногда и целые общины начиная с XIII в. и, возможно, раньше самостоятельно решали покинуть черную землю и поселиться в частновладельческих имениях. Некоторых из них привлекали обещания об освобождении от податей и налогов и другие соблазны, предложенные им помещиками. Хотя льготы давались на ограниченный период, эти люди, возможно, полагали, что в долгосрочной перспективе им будет легче жить, если они станут помещичьими крестьянами. Однако представляется гораздо более вероятным, что добровольное принятие статуса арендатора явилось не столько результатом такого рода рациональных расчетов крестьян, сколько следствием непрекращающихся бедствий, которые обрушивались на село с XIII в. Нашествия, междоусобные войны, эпидемии, голод и пожары – особый бич в этой стране лесов, где все делалось из дерева, – должно быть, погубили многих черных людей. Пострадав от одной или нескольких из этих катастроф, они оставались практически без средств, необходимых для того, чтобы оставаться независимыми земледельцами и выполнять обязательства, которые от них требовали, и поэтому они были вынуждены поселиться в частновладельческом поместье, чтобы выжить. У некоторых из этих людей все еще оставался некоторый капитал, такой как скот и сельскохозяйственные орудия, и они не нуждались в помощи землевладельца, кроме тех льгот, которые он им предлагал. Другим не так повезло, и они вынуждены были занять у помещика ссуду, чтобы начать вести хозяйство, таким образом становясь зависимыми от него.

Черносошные и помещичьи крестьяне, которые колонизировали северо-восток, столкнулись с землями, покрытыми густыми лесами, непроходимыми болотами и множеством рек и ручьев. Поэтому им пришлось искать высокие сухие места или узкие открытые участки, которые иногда находились между опушкой леса и берегом реки. С этих выгодных мест первопроходцы углублялись в леса, стараясь расчистить как можно больше земли для своих нужд. Южнее, где лес становился реже, болота исчезали, и ландшафт выглядел куда более привлекательным. Но преимущества, предлагаемые природой, перекрывались теми опасностями, которые грозили колонистам со стороны человека, поскольку южные районы слишком часто подвергались татарским набегам. Так что они предпочитали защиту, обеспечиваемую естественной неприступностью лесов и болот, даже несмотря на то, что освоение таких мест требовало больших усилий и означало более скудную жизнь. Для расчистки земель необходимо было много рабочих рук, и колонисты трудились сообща группами на начальных и наиболее тяжелых работах по освоению новой территории. Как только предварительная работа была завершена, совместные усилия заканчивались, и каждая семья селилась на отдельном дворе вдоль какой-нибудь речки или в лесном анклаве со своими пашнями и лугами. Ближайший сосед часто находился далеко, а иногда добраться до него можно было только по воде из-за непроходимого леса или болота. Со временем на поляне появлялась вторая или третья изба для женатых детей и их семей, и тогда возникала уже деревушка.

Картина, которая вырисовывается из писцовой книги, составленной в конце XV в. по Новгородской земле, показывает, что иногда в одном из этих обособленных поселений насчитывалось более трех дворов, а в очень редких случаях – до восьми-девяти, но чаще всего на каждом хуторе было один-два двора. В записях также упоминается, что в этих дворах проживали супружеские семьи, поскольку обычно за каждым из дворов значился только один, редко два-три взрослых рабочих-мужчин. Например, в Деревской пятине (одна из пяти частей, на которые делилась Новгородская земля) в 653 хуторах насчитывалось всего 1316 дворов и 1413 взрослых работников мужского пола, то есть в среднем на поселение приходилось около двух дворов и один работник на двор. В 136 деревеньках Водской пятины было 475 дворов и 684 работника, то есть в среднем 3,5 двора на хутор и 1,5 работника на двор.

Отдельные дворы и деревни объединялись со своими соседями в территориальную общину, от имени которой ее представители выступали перед княжеской администрацией. Каждая община была полуавтономной и жила на принципах самоуправления. В XIV в. черносошная община стала называться волостью, хотя иногда ее называли погостом или станом. Она сама избирала своих должностных лиц (старост, сотских, пятидесятских, десятских), которые руководили общественной жизнью, следили за состоянием общинных угодий – пустошей, лугов, лесов, водных владений. Община распоряжалась свободными участками земли, которые нужно было приводить в культурное состояние, передавая их вновь прибывшим поселенцам или выделившимся из семьи членам общины. Однако земли, уже вошедшие в хозяйственный оборот, – дворовые, пахотные и сенокосные участки – находились в частном владении отдельных общинных дворов и передавались по наследству. Эту норму обычного права (подворно-наследственного землепользования) община всячески оберегала. Князь взимал налоги с общины как с единицы, а не с лиц, земель или доходов ее отдельных членов. Старосты общины сами распределяли княжеские повинности поровну между своими членами, собирали подать и передавали ее князю.

Они также отвечали за поддержание общественного порядка и безопасности в границах общины.

На частной земле землевладелец или его представитель имели дело непосредственно с выборными старостами общины. Они помогали им в оценке членов волости, и тот советовался с ними по вопросам, касающимся всей общины. Сеньоральные пошлины распределялись так же, как и княжеские повинности, и собирались волостными чиновниками, которые передавали их помещику.

С увеличением частной собственности в результате княжеской раздачи черных земель помещикам волостная организация, все более и более подчиняясь воле своих владельцев-помещиков, постепенно теряла часть своих хозяйственных и управленческих функций. Часто князья не обращали внимания на волостные границы при пожаловании земель своим подданным, так что органическое единство общины нарушалось распределением ее земли между несколькими помещиками-владельцами. Однако самым возмутительным событием стало вмешательство помещика в волостную организацию. Сначала агенты помещика стали действовать помимо воли общинных старост. Затем помещик запретил крестьянам выбирать самим своих должностных лиц. Вместо этого он сам назначал их, часто выбирая старост из числа своих приближенных холопов. Заключительный этап наступил, когда помещик отобрал у волости все ее оставшиеся полномочия самоуправления и передал все управление в руки одному из своих прислужников или холопов. Постепенное разрушение правления общины на частновладельческих землях и одновременное исчезновение черных земель на большей части государства, положили конец существованию самостоятельных волостей как формы организации, поскольку это касалось большей части крестьянства. Аналогичный процесс имел место и в других частях Восточной Европы, где примерно в тот же период времени сеньоры постепенно посягали на деревенскую автономию и заменяли выборных должностных лиц своими собственными ставленниками.

Помимо функций и видов деятельности, очерченных выше, волость не имела контроля ни над отдельными крестьянами-общинниками, ни над землей, которую они возделывали. Хотя земля, которой владел крестьянин, фактически принадлежала частному собственнику или князю, если это была черная земля, крестьянин имел почти все права собственности на свой земельный участок, пока он обрабатывал его и пока исполнял обязательства, требуемые его владельцем. Он мог арендовать или продать в пользование всю землю или ее часть любому, кому он хотел, при условии, что новый владелец был лицом, способным обрабатывать землю и выполнять обязательства, связанные с ее владением, он мог заложить землю или распорядиться ею в своем завещании. Он мог оставаться на ней сколь угодно долго и волен был покидать ее по своему усмотрению (хотя, как будет видно из следующей главы, время его выхода стало регламентироваться еще в конце XV в.). Широкие права русских крестьян на свои земельные участки были аналогичны тем, которыми пользовались крестьяне других стран Восточной и Центральной Европы, жившие в соответствии с положениями так называемого «германского права»[8]. Эти привилегии первоначально ограничивались германцами, которые хлынули на восток в ходе великих колонизационных движений, начавшихся в XII в., чтобы побудить их покинуть свои старые селения к западу от реки Эльбы. Но вскоре они были распространены на большую часть коренного населения в землях, на которых расселились германцы.

Очевидно, что эти полномочия крестьянина в отношении пользования и распоряжения землей, которой он владел, представляли собой серьезное посягательство на права лиц, являвшихся собственниками земли. Тем не менее князья и землевладельцы в России и других странах Восточной и Центральной Европы приветствовали возможность сдавать свои земли в аренду на этих условиях. Вероятное объяснение этому заключалось в малочисленности населения и острой потребности помещиков в крестьянах, дабы они могли продуктивно использовать свою собственность. Если бы крупные землевладельцы предложили менее выгодные условия, они, несомненно, не смогли бы привлечь поселенцев. Очевидно, они решили, что сокращение их прерогатив как собственников предпочтительнее, чем пустые земли, не приносящие им никакого дохода.

Черносошные крестьяне продолжали пользоваться своими широкими правами на земельные наделы до тех пор, пока их земля оставалась черной. Однако с течением времени на частновладельческих землях возникли существенные различия, разделившие помещичье крестьянство на отдельные категории с различными обязательствами и привилегиями. С начала XV в. часть помещичьих крестьян стала именоваться старожильцами, дабы отмежевать их от увеличившейся массы «новоприходцев» (новоподрядчиков) – крестьян, вновь призванных помещиком из других княжеств. Новоприходцы были обедневшими крестьянами, чаще всего утратившими свои земельные наделы и не имевшими средств вести собственное хозяйство. Старожильцы были исконными податными крестьянами, жившими на определенных земельных участках (то есть на определенных земельных наделах, в точно указанных селах и деревнях). Они пользовались правами свободного перехода, но находились в наиболее тесной зависимости от помещика. Старожильцам надлежало исполнять все повинности в пользу помещика или князя, в то время как новоприходцы освобождались от некоторых или даже всех этих тягот. Многие из старожильцев происходили из черносошных людей, живших на этой земле еще до того, как она была превращена в частную собственность, или были их потомками, унаследовавшими их земельные наделы. На самом деле черносошные крестьяне иногда идентифицировались как старожильцы, ибо в некоторых жалованных грамотах, передававших черные земли частным лицам, уже жившие на них люди упоминались как старожильцы. Другие старожильцы представляли собой бывших новоприходцев, которые остались на своих земельных наделах по истечению льготного срока, указанного в «порядной записи». Продолжительность этого срока, по-видимому, устанавливалась по договору (порядной записи) между помещиком и новым крестьянином по его прибытии. Обычно он длился от пяти до пятнадцати лет. На этот период крестьянин освобождался от всех повинностей, которые надлежало исполнять его собратьям-арендаторам. Такие льготы служили приманкой, используемой землевладельцем для привлечения поселенцев на свою землю. По истечении льготного периода новоприходец, если он решал остаться на своем наделе, становился старожильцем и отвечал за уплату всех пошлин и исполнение требуемых повинностей.

Старжильцы были, по всей вероятности, самой многочисленной группой помещичьего крестьянства. Они составляли как бы костяк сельской общины, и их подати и повинности обеспечивали основную часть доходов, получаемых помещиками со своих земель. Однако трудно понять, почему эти крестьяне оставались на земельных наделах, где им приходилось нести полные и часто тяжелые повинности, когда они могли бы освободиться от своего бремени, став новоприходцами в имении какого-нибудь другого помещика, который предоставил бы им льготы, поселись они на его земле. Возможно, старожильцы как класс составляли наиболее зажиточный слой крестьянства, они были довольны своей участью и не имели причин променять свое благополучное положение на неопределенное будущее в качестве новых поселенцев на чужой помещичьей земле. Исторические источники не предоставляют нам прямых доказательств в поддержку этой гипотезы, но она кажется вполне оправданным выводом из доступной нам информации. Льготы, которые давались другим крестьянам, предназначались для привлечения переселенцев, но возможно, что они давались и по той причине, что у пришлых не имелось средств для уплаты полных податей. Многие из новичков были настолько бедны, что им приходилось брать ссуды и субсидии от землевладельцев, дабы начать вести новое хозяйство. Старожильцы, напротив, должны были быть относительно обеспечены, поскольку они могли оставаться на одних и тех же землях и год за годом полностью выплачивать налоги. Однако, по имеющимся свидетельствам, они иногда покидали своего хозяина, что говорит о том, что не все из них были удовлетворены своим положением. Не исключено также, что помещики оказывали действенное, хотя и незаконное и нигде не запротоколированное давление на своих старожильцев, дабы не дать им уйти. И наконец, необходимо учитывать фактор человеческой инертности. Возможно, старожилец был и оставался таковым, потому что ему не хватало силы воли, дабы уйти и тем самым улучшить свое положение. Возможно, что большинство из них принадлежало к тому типу людей, которые в силу привычки принимали свое существование таким, какое оно есть, даже если оно не совсем их удовлетворяло.

Новоприходцы, другая группа помещичьих крестьян, являлась русским аналогом гостей (hospites) средневековой Западной Европы. Проблема привлечения этих крестьян имела серьезное значение для собственников, большая часть доходов которых, как мы видели, зависели от податей, собираемых со своих крестьян. Они изо всех сил старались предлагать потенциальным арендаторам всевозможные льготы. Как уже указывалось, эти льготы включали в себя займы и субсидии, а также освобождение от налогов, включая те, что причитались князю; степень и продолжительность освобождения от податей зависела от фискальных положений грамот, пожалованных помещикам князем. Помещики могли предлагать и другие поощрения, такие как обещание своей помощи в случае голода или какого-либо другого стихийного бедствия или же низкой цены на соль, если крестьяне владели солеварней.

В деле по привлечению новых поселенцев между помещиками существовала жесточайшая конкуренция. Как и следовало ожидать, самые крупные землевладельцы оказывались в ней самыми успешными. Они могли делать более выгодные предложения потенциальным арендаторам, поскольку их богатство позволяло им предоставлять больше средств, а их высокое положение давало им возможность получать от князя более обширные фискальные иммунитеты. Их военная мощь и политическое влияние привлекали крестьян, искавших защиты от насилия в тяжелые времена.

Издольщик, или половник[9], соглашался остаться с землевладельцем на оговоренное количество лет и платить ему фиксированную долю своего урожая в качестве арендной платы. Размер этой доли варьировался от одной пятой до половины. По приходу половник получал от помещика взаймы ссуду наличными или зерном, чтобы приступить к своему хозяйству и вести его до тех пор, пока он не соберет свой первый урожай. Как правило, издольщик либо освобождался от повинностей по отношению к князю, либо платил в меньшем размере, чем другие крестьяне-арендаторы. Тот факт, что им предоставляли ссуды, что они были готовы работать на паях, наиболее тягостном виде арендного договора, и что они платили меньше или вообще не платили налогов правительству, указывает на то, что они, вероятно, находились в очень стесненных обстоятельствах. Издольщики не ограничивались только крупными земельными владениями. Новгородские писцовые книги конца XV в. показывают, что они иногда обрабатывали землю, принадлежавшую своеземцам, наиболее мелким собственникам, и даже арендовали часть наделов помещичьих крестьян.

Сведения о характере и размерах податей и повинностей, требуемых землевладельцами от крестьян в эти первые века, фрагментарны. Однако можно предположить, что, поскольку не существовало общепринятых норм, должны были существовать большие различия в требованиях не только между регионами, но и между соседними владениями. Свидетельством этого служит отсутствие единообразия в льготных грамотах, дарованных князьями, что позволяло одним землевладельцам пойти на большие уступки новоприходцам, чем другим. Переход крестьян из одной помещичьей земельной собственности в другую, по-видимому, также указывает на то, что имел место разброс в размере требуемых обязательств, поскольку вполне естественно предположить, что при прочих равных условиях крестьяне переселялись на землю другого помещика, потому что он требовал меньшее количество податей и повинностей, чем помещик, от которого они уходили. И наконец, повинности крестьян в пределах одной собственности различались. Уже указывалось, что старожильцы платили больше податей, чем новоприходцы. Но новгородские поземельные книги показывают, что крестьяне одного и того же статуса в данном имении часто платили разные суммы податей и исполняли разное число повинностей.

Подати крестьян выплачивались в денежной и натуральной форме (известные в совокупности как оброк), исполнялись также и трудовые повинности (барщина). В XVI в. большая часть податей выплачивалась натурой по причинам, объясненным ранее. Новгородские писцовые книги показывают, что подати обычно устанавливались в определенном размере, хотя в некоторых местах требовались доли. В качестве главного оброка служило зерно, в первую очередь рожь и овес, а также производился ряд более мелких выплат другими продуктами. Например, хутор Враниково, состоявший из двух дворов, ежегодно предоставлял своему господину 4 короба ржи, 4 короба овса, половину короба ячменя, одного барана, полтуши мяса, 2 сыра, 2 ковша масла, 1 пяток льна, 1 овчину и 10 денег. Другой двухусадебный хутор в этом же имении, примерно с таким же количеством земли, отдавал 3 с половиной короба ржи, столько же овса, полкороба ячменя, 1 барана, полтуши мяса, 1 сыр, 2 ковша масла, 1 пяток льна и 10 денег. В другом имении один двор должен был собрать хозяину 5 денег, 1 с половиной короб ржи и столько же овса. Еще один двор в этом же имении, имевший значительно больше земли, отдавал по 1 с половиной коробу ржи и овса соответственно, 1 с половиной коробу пшеницы и 11 денег. Детальный анализ повинностей крестьян прихода Обонежской пятины на Новгородской земле показывает, что 129 из 157 обжей[10] в этом приходе обрабатывались на паях, причем уплата за 110 обжей составляла половину урожая. Кроме того, эти крестьяне вносили ряд мелких платежей натурой, но не наличными.

Описание всех обязательств, требуемых от крестьян в одном частном имении, к счастью, сохранилось в монастырской грамоте 1391 г. События, приведшие к выдаче этого документа, представляют интерес сами по себе, поскольку они дают дополнительную информацию об отношениях между хозяином и крестьянином. Священник по имени Ефрем был назначен настоятелем храма Святого Константино-Еленинского (Царевоконстантиненского) монастыря во Владимире, заменив собой игумена Царко, заболевшего и удалившегося в Москву. Игумен Ефрем, видимо решив, что новая метла должна мести по-новому, попытался внести некоторые изменения – что, несомненно, представляло собой увеличение трудовых повинностей монастырских крестьян-наймодателей. На что крестьяне ответили бурным протестом, поскольку его нововведения нарушали прежнее соглашение между ними и монастырем о размере их податей и трудовых повинностей. Так как этот монастырь входил в состав вотчины митрополита Киприана Московского, то крестьяне обратились к сановному лицу со своей жалобой. Тот решил провести расследование и послал своего помощника Окинфа к Царку, отставному игумену, узнать, какие подати платили крестьяне, когда он возглавлял монастырь.

Посланец выяснил, что крестьяне Царевоконстантиновского монастыря были разделены на две группы: больших людей и пешеходцев. Первые владели и использовали в работе тягловых животных, в то время как вторые – нет, и выполняли всю свою работу пешими – отсюда и их название. На больших людей возлагались гораздо более тяжелые обязательства, чем на менее зажиточных пешеходцев.

И Царко игумен отвечал так:

«…большим люд ем из монастырских сел церковь наряжати, монастырь и двор тынити, хоромы ставить, игумнов жеребий весь рольи орать взгоном, и сеяти, и пожати, и свести, сено косить десятинами и в двор ввести, ез бити и вешней и зимней, сады оплетать, на невод ходити, пруды прудить, на бобры им в осенине поити, а истоки им забивати, а на велик день и на Петров день приходят к игумену что у кого в руках.

А пешеходцем из сел к празднику рожь молоти, и хлебы печи, солод молоть, пива варить, на семя рожь молотить, а лен дасть игумен в села, и они прядут сежи и дели неводные наряжают… а дают из сел все люди на праздник яловицу, но одинова ми, господине, добили челом, а не в пошлину, тремя бараны и яз их пожаловал за яловицу, занеж ми была не на-добе яловица, а по пошлине по старой всевды ходит яловица на празник. А в которое село приедет игумен в братшину и сыпци дают по зобне овса конем игуменовым…»

(Все крестьяне вместе должны были отдать игумену телушку или три овцы. Они также были обязаны снабжать овсом лошадей игумена, когда тот посещал их село.)

Киприан включил свидетельство Цирко в «Уставную грамоту Митрополита Киприана Владимирскому Царевоконстантиновскому монастырю» от 1391 г., октября 21-го, в которой приказал сохранять старый порядок вещей без изменений; «И Киприан митрополит всеа Руси так рек игумену и Христианом монастырском: ходите же вей по моей грамоте, игумен сироты (крестьяне) держи, а сироты игумена слушайте, а дело монастырское делайте»[11].

Крестьяне одержали победу. Имеется несколько возможных объяснений решения Киприана в их пользу. Возможно, он воспринимал обычаи монастырского поместья неприкосновенными. Возможно также, что он довольствовался доходностью монастыря и не видел необходимости пытаться ее увеличить. Наиболее вероятным объяснением, однако, можно считать то, что он понимал, что, если недовольство крестьян не утихнет, они покинут монастырские земли и станут арендаторами других землевладельцев, готовых предложить им более выгодные условия.

В дополнение к податям, которые он платил своему хозяину, помещичий крестьянин должен был платить ряд пошлин и повинностей князю, если только он не пользовался освобождением от них. Крестьяне на черной земле тоже подвергались этим фискальным сборам сверх того оброка, который они отдавали государю. В эпоху монгольского владычества слово «тягло» стало использоваться для обозначения как общей суммы налогов, взимаемых с отдельного крестьянина, так и его способности выполнять свои финансовые обязательства. Князю, как и землевладельцу, платили наличными, натурой и трудовой повинностью. Как указывалось выше, они взимались с общины в целом, а не с крестьянина-домохозяина, и распределялись между отдельными налогоплательщиками самими общинными старостами. Требуемая сумма сильно различалась между общинами, и внутри каждой отдельной общины налоговое бремя членов разнилось в зависимости от способности общинников платить подати или их статуса в качестве старожильца, новоприходца или издольщика. Единица площади для поземельного налога носила разные региональные названия, такие как выть, соха, обжа. Как бы она ни называлась, эта единица, вероятно, изначально соответствовала, подобно хайду, хуфе, болу и подобным единицам в Западной и Центральной Европе, то есть количеству земли, которое считалось необходимым для содержания крестьянской семьи. Но если такое представление об оценочной единице как о земельном участке определенного размера действительно существовало в России, то от него впоследствии отказались. Теперь количество и качество земли, принадлежавшей крестьянскому двору, являлось лишь одним из элементов, который учитывался при определении платежеспособности (тягла) этого двора. Учитывались также все приносящие доход виды деятельности семьи, количество работников в ней, количество скота, которым она владела, постройки и инструменты, которые она имела, и т. д. Вес, присвоенный каждому из этих факторов, определялся в соответствии с местными обычаями старостами общины. Метод оценки объясняет, почему не было единообразия в соотношении между количеством земли и уплаченным налогом. Другими повинностями, требовавшимися как от черносошных, так и от помещичьих крестьян, служили строительство и ремонт укреплений, полицейская повинность, обозная и ямская (почтовая) служба, товары и деньги на содержание кормленщиков – княжеских местных административных чиновников – и деньги на выкуп пленных. Хотя княжеские грамоты позволяли землевладельцам освобождать новых поселенцев от большинства этих налогов на определенный период, исключения редко предоставлялись для извоза и ямских услуг, поскольку монголы требовали, чтобы дорожные коммуникации использовались их чиновниками. Существовал также ряд обязательств, которые можно назвать квазиправительственными, такие как обеспечение фуражом лошадей князя или содержание его егерей и собак, работа в качестве его загонщиков, когда он охотился, а иногда и работниками на его дворе. И наконец, надо было платить дань татарским властителям. Поначалу дань собирали сами монголы. Затем великим князьям Московским удалось получить разрешение у ханов собирать для них дань. До конца XIV в. они покорно отдавали собранные деньги. Но в следующем столетии, когда татарское иго начало ослабевать, они продолжали взимать дань, но не отдавали ее регулярно монгольскому сюзерену, а к концу века стали оставлять все собранные средства для своих собственных нужд.

Глава 7

Крестьяне, холопы и батраки

В эпоху татаро-монгольского владычества для обозначения крестьянства использовался ряд названий, таких как «сироты», «люди», редко старое киевское – «смерды». Но в XIV в. эти и другие термины стали вытесняться словом «крестьяне». Первоначальным значением этого слова было «христианин», превратившееся в «крестьянин». Оно применялось с XII в. еще до татарской эпохи, чтобы отличать русских от нехристи – ан, с которыми они контактировали. С течением времени это слово стали использовать только для сельского населения, и в конечном счете оно превратилось в nomen generate русского крестьянства.

Как бы его ни называли, крестьянин с киевской эпохи и до XV в. имел право приходить и уходить по своей воле, пока он не был закрепощен. Он мог выбирать, где ему жить, и переходить из одного места в другое, когда хотел. Он не был привязан ни к общине, членом которой мог состоять, ни к помещику, на чей земле жил, ни к правителю, в чьем княжестве поселился. Более того, социальная принадлежность тех столетий была довольно изменчивой, так что он мог оставаться крестьянином только до тех пор, пока продолжал заниматься земледелием и сельским хозяйством, и мог перестать им быть, если решался отказаться от сельской жизни. Понятие формального крестьянского сословия, в котором человек родился и к которому он сохранял пожизненную принадлежность независимо от места жительства и рода занятий, было еще неизвестно.

Но с XIII в. в отношении свободы крестьянского перехода сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, на переход постепенно накладывались ограничения, а с другой стороны, право на него по-прежнему сохранялось и поддерживалось. Объяснение подобного противоречия заключается в столкновении интересов князей и землевладельцев того времени и, в конечном счете, обуславливается малочисленностью населения. Крестьяне приносили львиную долю фискальных доходов князя; они составляли важную часть его военной силы; а их платежи натурой, деньгами и трудовыми повинностями служили главным источником сеньорального дохода. Они были слишком важны для мощи и экономического благополучия правящего класса, чтобы позволить им уйти, когда они захотят. Так, по крайней мере, уже с середины XIII в. правители стали заключать договора между собой относительно того, чтобы не переманивать крестьян из одного княжества в другое и не позволять это делать своим подданным. Такие соглашения не были направлены против крестьянина и не имели целью лишить его права свободного выхода. Они не мешали ему переходить из одного княжества в другое по собственному желанию. Скорее, это были указы правителей, обещавших не переманивать крестьян с чужих земель предложением более выгодных условий по земельным наделам или субсидиям, ни брать их силой, ни предоставлять убежище крестьянам, бежавшим от договорных отношений или скрывавшихся от правосудия. Тем не менее эти указы представляли собой попытки со стороны правителей ограничить возможности крестьянина улучшить свое положение за счет перехода в другое место. В этом свете их можно рассматривать как ограничение свободы незакрепощенного сельского населения.

Однако на практике такие попытки были безуспешными. Необходимость их повторения в княжеских договорах на протяжении двух столетий сама по себе свидетельствует о том, что крестьяне продолжали переходить из одного княжества в другое. Вряд ли могло быть иначе, ввиду малочисленности населения, наличия множества независимых княжеств и господствовавшей между ними атмосферы соперничества, а также общего для всех их стремления увеличить свое население ради получения податей, товаров и услуг, необходимых для существования правящего класса. Представляется весьма вероятным, что соперники не особо стремились выполнять эти соглашения, но, даже если бы они отражали искренние намерения договаривающихся сторон, реалии современной политической и экономической жизни свели бы их на нет.

И в тот же самый период, когда заключались эти соглашения, предписывающие не переманивать чужих крестьян, правители не противились праву крестьян на свободу выхода. По крайней мере три из сохранившихся до нашего времени договора между князьями включали положение, которое позволяло крестьянам свободно перемещаться между их владениями. Но самым убедительным свидетельством княжеского покровительства в отношении права крестьянского перехода служили грамоты об иммунитетах, пожалованные князьями мирским и церковным магнатам. Эти льготы, позволявшие землевладельцам предлагать налоговые льготы потенциальным поселенцам, дабы выманить их из своих старых домов, не только предполагали, что крестьянин может уйти по своему желанию, но и побуждали его использовать это право.

В то же время князья стремились защитить свои интересы. Так что даже когда они поощряли старания землевладельцев в отношении заселения своих владений, жалуя им иммунитетные грамоты, они иногда пытались ограничить места, из которых те могли привлечь новых арендаторов. Особенно они были озабочены тем, чтобы предупредить отток крестьян из черных земель, дабы избежать потери фискальных доходов. Поскольку князья напрямую зависели от сеньорального сословия, они не могли налагать общих запретов. Вместо этого им пришлось прибегнуть к окольным методам. Одним из используемых ими способов служило включение определенных ограничений в некоторые из дарованных ими грамот. Эти ограничения варьировались от конкретных запретов до их ослабления. В грамоте, которую великий князь Московский Иван I пожаловал монастырю Святого Георгия около 1338–1340 гг., он прямо заявил, что монахи «не берут себе податных крестьян Волока. А также крестьян из великокняжеских земель». В ряде других грамот вводилось менее строгое ограничение, позволявшее стипендиату предоставлять налоговые льготы только крестьянам, прибывшим из других княжеств, но не запрещалось принимать местных крестьян в качестве новых поселенцев. Некоторые княжеские грамоты позволяли их получателям предоставлять льготы крестьянам, проживавшим в пределах княжества. Срок освобождения от государственных повинностей, который эти землевладельцы могли предоставить потенциальным арендаторам, был, однако, короче, чем тот, который они могли позволить крестьянам из других княжеств. Так, грамота, дарованная рязанским князем в середине XV в., уполномочивала получателя предоставить рязанским крестьянам освобождение от податей на два года, а прибывшим из-за пределов княжества – на три года. В грамоте, пожалованной московским князем Василием I в 1423 г., ее получателю разрешалось предоставить освобождение от податей на три года московским крестьянам и на десять лет крестьянам, пришедшим из других владений. В другой грамоте, дарованной Василием митрополиту Фотию в 1425 г., сроки льгот для московских и немосковских крестьян составляли соответственно пять и пятнадцать лет.

Но в большинстве сохранившихся грамот не делалось различия между крестьянином, проживавшим в княжестве дарителя, и крестьянами, прибывшими из других княжеств. Обладатели грамот могли предлагать одинаковые льготы всем потенциальным поселенцам, независимо от места их происхождения. Из-за относительно небольшого количества грамот, сохранившихся до наших дней (большинство из них принадлежит религиозным учреждениям, поскольку церковные документы сохранялись более тщательно, чем частные архивы), невозможно категорически утверждать, что это был обычный вид иммунитетов. Однако ввиду зависимости правителей от своей знати и экономических потребностей сословия помещиков кажется вероятным, что князья редко препятствовали усилиям землевладельцев по привлечению арендаторов.

Когда в грамоты стали включать ограничения, они налагались в первую очередь на землевладельца, а не на крестьянина. Однако, как и договоры между князьями, и, возможно, даже с большим успехом, они ограничивали свободу перехода крестьянина, сокращая ему возможности выбора нового места жительства.

Тем не менее ограничения, которые непосредственно касались права свободного крестьянина приходить и уходить, когда ему заблагорассудится, уже существовали в эту эпоху. Самое распространенное ограничение заключалось в запрете покидать своего хозяина, кроме как в определенное время в течение года, и то только после того, как крестьянин заранее уведомил барина о своем намерении. Предположительно время выхода устанавливалось по обоюдному согласию, когда крестьянин заключал договор об аренде с барином, или, возможно, это был общепринятый и традиционный договор. Так или иначе, в течение XV в. такая практика превратилась в правовую норму. Самая ранняя известная законодательная попытка установить единообразие во времени выхода содержалась в Псковской грамоте (1396 и 1467). В одном из ее параграфов начало Филиппова поста (14 ноября) устанавливалось как время расторжения договоров аренды. В середине XV в. Ферапонтов монастырь пожаловался князю Михаилу Андреевичу Белозерскому на то, что крестьяне, бывшие у него в долгу, переманиваются другими землевладельцами в период, неудобный для монастыря, и что после выхода этим крестьянам дается двухлетний срок, дабы вернуть долги без процентов. Князь приказал, чтобы крестьянам дозволялось покинуть земли Ферапонтова монастыря только за две недели до и через неделю после Юрьева дня (25 ноября, в праздник Святого Георгия), но при условии, что они рассчитаются со всеми долгами до своего ухода. В другой грамоте князь Михаил издал общий указ, устанавливающий этот период единственным законным временем для выхода крестьян. Примерно в то же время московский князь Василий II наделил настоятеля Кирилловского монастыря полномочиями препятствовать выходу крестьян с земель этого монастыря в любое другое время, кроме Юрьева дня и через неделю после него. В 1460-х и 1470-х гг. князья Андрей Васильевич Белозерский и московский князь Иван III в своих грамотах монастырям ссылались на Юрьев день как на время крестьянского выхода.

Две другие дошедшие до нас грамоты XV в. налагали запрет на выход крестьян в любое время. Эти грамоты были выданы Свято-Троицкому монастырю московским князем Василием II между 1455 и 1462 гг. Одна из этих грамот предоставляла монахам право вернуть крестьян, ушедших с монастырских земель в район Углича – в имения, принадлежавшие самому Василию II или его боярам, а также давала распоряжение, чтобы никто из крестьян, проживавших в углицких владениях монастыря на момент выхода грамоты, не мог уйти. Другой запрет касался выхода старожильцев, проживавших на собственности Свято-Троицкого монастыря в Бежецкой пятине. Эти два документа были уникальными для своего времени из-за полного запрета крестьянского выхода. По предположению одного историка, это могло объясняться определенными политическими амбициями Василия II. Тогда он только что установил свою власть над Бежецком и Угличем после длительной междоусобной войны. Чтобы укрепить власть над этими областями, он стремился заручиться поддержкой богатого и влиятельного Троицкого монастыря[12], которому он предоставил полный контроль над переходом своих крестьян-арендаторов в этих местах.

Заключительный этап в установлении фиксированного периода как единственно законного времени, когда все крестьяне в любом месте могли отказаться от своих наделов, пришелся на конец века. Но затем Московское княжество установило свое главенство над всеми прочими князьями и над городами-государствами и могло издавать законы для всего государства. В Судебнике Ивана III, вышедшем в 1497 г., подтверждается право свободного крестьянина предупредить о своем уходе и покинуть арендодателя при условии выполнения всех взятых перед ним обязательств. Но по закону крестьянин мог выйти только за неделю до и после Юрьева дня осенью. Кроме того, чтобы получить дозволение на выход, он должен был заплатить помещику «пожилое» (плату за выход) в качестве компенсации за свой уход и оставление дворовых построек пустыми. Размер пожилого зависел от продолжительности пребывания на дворе, а также его нахождения – «в лесах» или «в полях». «В лесу» не обязательно означало на самом деле в лесу, но, как и «лес» и «бокаж» в средневековой Англии и Франции, эти термины означали, что лес находился где-то поблизости. «В полях», как champion в Англии и champaign во Франции, означало открытую или относительно безлесную местность.

«Дворы пожилые платят в полех за двор рубль, а в лесех полтина». Далее мы находим уточнение, касающееся крестьян, недолго проживших в волости: «А которой христианин поживет за ним год, да пойдет прочь, и он платит четверть двора, а два года поживет, да пойдет прочь, и он полдвора платит, а три годы поживет, а пойдет прочь, а он платит три четверти двора, а четыре годы поживет и он весь двор платит»[13].

Плата пожилого, вероятно, служила серьезным препятствием для выхода крестьян. По тем временам она представляла собой значительную сумму денег. Ценовые данные из Новгорода на начало XVI в. показывают, что на рубль можно было получить 50 четвертей овса, 33 четверти ячменя, 25 четвертей ржи и 20 четвертей пшеницы. Данные об урожайности в конце XVI в. свидетельствуют о том, что среднее крестьянское хозяйство в Новгородской области давало всего от 10 до 15 четвертей ржи и от 14 до 21 четверти овса, и еще больше подчеркивают непомерный размер платы пожилого.

Многочисленные упоминания, как прямые, так и косвенные, в скудных источниках эпохи монголо-татарского ига о переходе крестьян из княжества в княжество и из имения в имение породили широко распространенную теорию о том, что народы северо-востока вели едва ли не кочевой образ жизни в эту эпоху. Подобная интерпретация обычно связывается с Ключевским, хотя и другие историки до него высказывали ту же самую точку зрения. Ключевский описывал великорусского крестьянина XIII–XV вв. как человека, который жил на одном месте не более нескольких лет, а затем уходил, когда земля на его делянке истощалась. Он полагал, что такая постоянная миграция являлась «главным фундаментальным фактором», с которым «все другие факторы были более или менее связаны между собой» не только в истории этой эпохи, но и всей русской истории. Имеющиеся данные, однако, указывают на то, что его выводы преувеличивают мобильность населения. Некоторые историки обратили внимание на многочисленные упоминания в источниках о старожильцах, которые приобрели этот статус благодаря длительному проживанию в одном и том же месте. Этих крестьян иногда идентифицировали как лиц, проживших десятки лет в одном хозяйстве и чьи отцы жили в нем до них. Также отмечались физические трудности, которые были бы связаны с частым восстановлением приусадебных участков людьми, основными занятиями которых служила обработка почвы.

Личный интерес, а не привычка к кочеванию, кажется, лучше всего объясняет, почему некоторые люди действительно переселялись. Многие из переселенцев, видимо, были крестьянами, пострадавшими от какой-нибудь катастрофы, такой как неурожай, или татарский набег, или междоусобица. Эти люди были готовы ухватиться за возможность, которую предоставляло им право свободного выхода, и за льготы, предлагаемые арендодателями своим новым поселенцам, дабы начать новую жизнь в другом месте. Те крестьяне, которые находились в лучшем положении, несомненно, тоже меняли свое место жительства, но и здесь льготы, предлагаемые собственниками новым поселенцам, играли решающую роль в их намерении покинуть свои старые жилища.

Однако не все сельское население было свободными людьми с правом перехода по своему выбору. Так же как в киевскую эпоху были люди, связанные узами холопства или долговой кабалы.

Правовой статус холопа несколько улучшился по сравнению с тем, что было в XI и XII вв. По-видимому, владельцам холопов больше не разрешалось совершать преднамеренное убийство своих холопов и оставаться безнаказанным, а холопы могли инициировать судебные иски и давать свидетельские показания. Источники холопов остались такими же, как и в киевские века. Однако количество военнопленных должно было стать менее значительным, поскольку договоры между правителями почти всегда содержали положения о бесплатном обмене пленными и заложниками. Добровольное холопство, с другой стороны, вполне могло увеличиться, поскольку злые беды и неуверенность в завтрашнем дне, охватившие страну в те времена, должны были убедить многих людей в том, что лучший способ обрести безопасность – продать себя или отдаться в холопство боярину или князю. В Судебнике 1497 г. повторяются перечисленные в Расширенной редакции Русской Правды три способа, с помощью которых человек мог перейти в холопство добровольно (продать себя, жениться на холопке или принять должность тиуна).

Церковь продолжала вести политику гуманного обращения с холопами и особенно преуспела в поощрении освобождения по завещанию. К XIV–XV вв. этот обычай, по-видимому, прочно утвердился. Князья Московские начиная с Симеона I (1341–1352) и правители других княжеств освобождали в завещаниях многих своих холопов, так поступали и другие их владельцы. Однако в целом магнаты (не князья) освобождали своих холопов при определенных условиях; например, холопы должны были оставаться на службе у наследников завещателя в течение определенного срока, прежде чем они будут освобождены, либо должны были заплатить наследникам некую денежную сумму, либо освобождались только в случае смерти владельца, не оставившего живых наследников.

Для многих холопов освобождение могло обернуться малоценным подарком. За исключением относительно редких случаев, холопам предоставлялась свобода – и ничего более. Немногие счастливчики смогли зарабатывать на жизнь ремеслом, которому они научились, будучи холопами. Одних принимали в члены свободных крестьянских общин, другие отдавались на милость церкви. Но многие, понимая, что одной свободы недостаточно, чтобы прокормить себя и свои семьи, продали себя обратно в холопство. Фрейгерр фон Герберштейн, посетивший Московию в первой половине XVI в., был озадачен этим явлением. «Этот народ больше предпочитает холопство, а не свободу, ибо лица, находящиеся на смертном одре, очень часто отпускают на волю некоторых из своих холопов, но те тут же продают себя за деньги другим семьям», – писал он. Такая практика помогает объяснить, почему холопы оставались столь многочисленными в России XVI в. (если частые упоминания о них в источниках того периода могут служить показателем их обилия), несмотря на широко распространенный обычай освобождения от холопства в завещании.

Экономические функции холопов в XII–XV вв., в отличие от их в значительной степени неизменного правового статуса, сильно изменились по сравнению с предшествующим периодом. С уменьшением прямого сеньориального производства после развала киевской экономики исчезла потребность в большом количестве холопской рабочей силы. Холопы по-прежнему использовались для обслуживания имений и удовлетворения домашних нужд, они продолжали быть ремесленниками, домашними и административными служащими. Но свободные наемные работники и закупы, по-видимому, использовались по крайней мере так же, а возможно, и в большем объеме, чем холопы, особенно в крупных церковных поместьях. Вместо того чтобы использовать всех своих холопов в качестве работников, владелец начал селить некоторых из них на земле, давая им наделы для обработки земли в обмен на оплату деньгами, натурой и трудовыми повинностями. Короче говоря, эти холопы стали исполнять экономическую роль свободных крестьян-арендаторов. Особенно это касалось монастырских земель, где к XV в. использование холопского труда полностью прекратилось. Монастырские крепостные, в том числе и новые холопы, приобретенные монахами, расселились по земельным наделам и со временем слились с прочими крестьянами-арендаторами.

Владельцы холопов могли освобождать своих холопов, когда наделяли их земельными участками. С другой стороны, индивидуальный помещик ничего не выигрывал (возможно, лишь удовлетворение от «доброго дела») и многое терял в результате освобождения. Пока эти люди были холопами, они оставались частью его личного состояния, и он мог продать, заложить или передать их в качестве приданого.

После окончания киевского периода изгои больше не фигурируют в летописях. По-видимому, в изменившихся условиях жизни, сложившихся на северо-востоке, опасность стать деклассированным элементом лишь усилилась. Торговля настолько сократилась, что купеческий класс перестал быть важной категорией. Князья следовали вертикальному порядку престолонаследия (престол передавался от отца к старшему сыну), а постоянное деление вотчин обеспечивало княжества всем членам правящих родов, так что безземельных князей больше не появлялось. Духовенство, по-видимому, стало более тщательно воспитывать своих сыновей. И только отпущенный на волю холоп все еще рисковал остаться без общественной роли.

Само слово «изгой» тоже исчезло, но институт долговой кабалы продолжал существовать в новых центрах русской жизни. Теперь заключившее договор лицо, занявшее при поселении деньги у землевладельца, было известно как серебряник. Самое раннее известное использование этого термина было найдено в княжеском завещании 1253 г. В этом и более поздних завещаниях XIV и особенно XV в. завещатели, изъявляя свою волю, часто включали серебро (деньги) в деревни, имея в виду долги, причитающиеся им от крестьян. Однако по условиям займов не все из этих должников обязывались работать на своего кредитора. Некоторые брали их с условием, что они должны будут погасить займы наличными.

До второй половины XV в. задолженность, вероятно, не являлась препятствием для свободы перехода крестьян-должников, как это было в киевскую эпоху. Псковская грамота свидетельствует, что, если должник уходил, не выплатив долга, арендодатель-кредитор мог обратиться в суд с требованием о взыскании, но не имел права ни принуждать должника оставаться на своей земле, ни возвращать его, если тот уже покинул его владение. Жалобы Ферапонтова монастыря в середине XV в. князю Михаилу Андреевичу Белозерскому на крестьян, покинувших монастырские земли, не уплатив долга монахам, упоминались в этой главе ранее. Как уже отмечалось, свободный выход должника стал ограничиваться княжескими грамотами, запрещавшими выход серебряникам кроме как в период за неделю до и неделю после Юрьева дня, и то только в том случае, если они уплатили долги своим кредиторам.

Во второй половине XV в. и особенно в XVI в. крестьянские займы резко возросли. Причины роста задолженности, а также его последствий имели решающее значение для окончательного закрепощения массы сельского населения России. Эти события явились следствием экономических и политических изменений, происходивших в следующую эпоху русской истории. К этой новой эпохе мы теперь и обратимся.

Часть третья

XVI и XVII века

Глава 8

Новая эпоха экономического развития

В течение XV в. постепенно намечались признаки оживления экономической жизни. Действительно, уже во второй половине XIV в. русские ремесленники стали применять новые технологии и воскрешать старые, улучшать качество и увеличивать количество своей продукции, а также выпускать новые виды изделий. Среди нововведений того времени можно назвать водяные мельницы, отливку артиллерийских орудий и других тяжелых изделий, таких как большие колокола, которые требовали сложного оборудования, а также резкое увеличение использования каменного строительства. Возникло и новое, поначалу осторожное и неуверенное, оживление интереса к внутренней жизни. Главенствующая роль в этом принадлежала не горожанам, а крупным землевладельцам, особенно монастырям. Коммерческие привилегии, которые предоставляли им князья, позволяли этим собственникам создавать торговые предприятия в городах и обладать судебной властью над людьми, которые жили и работали на них, гарантировали, что правительственные чиновники не будут вмешиваться в их мануфактурные и торговые операции, а также освобождали их от различных пошлин. Сначала такой деятельностью занималась лишь горстка собственников, но с течением десятилетий их число стало увеличиваться все больше и больше. Из 90 известных грамот XV в., которые предоставляли монастырям торговые привилегии, только 14 были пожалованы до середины века, остальные были выданы позже этого времени.

Городское предприятие собственника, заинтересованного коммерцией, служило административным и экономическим центром управления деловыми интересами помещика. Им управлял проживавший в нем чиновник. В его обязанности входило наблюдение и исполнение роли судьи над людьми, работавшими и жившими там, надзор над деятельностью любого из промышленных предприятий, которые могли быть расположены в городе или рядом с ним, таких, как солеварни. Он также распоряжался торговлей товарами, произведенными в сельском поместье землевладельца или в его мастерских, а также покупкой того, что было необходимо для существования помещичьего хозяйства и чего оно не могло произвести само. По мере неуклонного роста торговли и промышленности в последние годы XV в. и первые десятилетия XVI в. деятельность этих городских центров настолько возросла, что для некоторых из них возникла необходимость захватить больше земли и зданий для размещения своего расширяющегося производства и работников.

Внешняя торговля тоже начала приобретать большое значение. Монгольское владычество значительно облегчило русским купцам возможность путешествовать и торговать в Причерноморье, Каспийском регионе и на Востоке. Иосиф Барбаро, служивший венецианским послом и ездившим к монголам на протяжении большей части середины XV в., сообщал, что русские купцы каждый год плавали по Волге в Астрахань. Московские дипломатические миссии, в свите которых находились и купцы, посылались к восточным правителям, а иноземные дипломаты и торговцы с Востока, Центральной Европы и Италии вновь стали пробираться вглубь России.

История денег дает еще одно свидетельство медленного подъема российской экономической жизни. В правление киевского князя Владимира Мономаха (1113–1125) прекратилась чеканка новых монет. С упадком торговли с другими землями иссяк приток иностранных монет, и в качестве средства обмена стали широко использоваться меха и мелкие серебряные слитки, что отражало низкий уровень внешней торговли. Затем, в конце XIV в., в правление московского князя Дмитрия Донского, возобновилась чеканка новых монет. Иностранные деньги снова начали поступать в государство. В первой половине XV в. серебряные монеты чеканились и в других княжествах, а также в Новгородской и Псковской республике. Медные деньги снова вернулись в хождение. Общее количество отчеканенных монет оставалось небольшим до конца столетия, когда Иван III объявил выпуск денег монополией правителя Московского государства и монетная чеканка удельных княжеств была практически прекращена. Теперь монеты, отчеканенные от имени государя Ивана III, использовались во всем Русском государстве.

Однако в течение XV в. происходило постоянное обесценивание монет. К концу века содержание серебра в деньге, наиболее часто выпускаемой монете, составляло менее половины того, что было до возобновления чеканки. Пара возможных объяснений этого феномена напрашивается сама собой. Так, несмотря на признаки подъема, XV в. оставался еще эпохой лихолетья. Правители нуждались в наличных деньгах и не могли сопротивляться истончению монет. Это стало особенно очевидным в годы политического кризиса: в период между 1441 и 1453 гг., когда московский князь Василий II вел борьбу за престол с соперниками, вес монет упал более чем на 40 процентов. В то же время начало экономического возрождения должно было породить спрос на большее количество монет. Поскольку в России не имелось источников новых слитков серебра, эту потребность удовлетворяли путем увеличения чеканки монет из имеющегося серебра. В частности, увеличение количества денег в обращении, произошедшее в результате их обесценивания, какой бы ни была его причина, вполне могло послужить стимулом для дальнейшего экономического роста.

Советские ученые утверждали, что с середины XIV в. свидетельства возрождения наблюдались и в сельском хозяйстве. Они настаивали, что улучшенная технология земледелия и усовершенствованные орудия производства, а в особенности трехпольная система, навоз, железные плуги и водяные мельницы, стали применяться на землях князей, светских и церковных магнатов в гораздо более широких масштабах, чем до сих пор. Ими утверждалось, что подобные нововведения привели к увеличению обрабатываемой площади и урожайности. Дошедшие до нас документы не поддерживает эти огульные обобщения. Тем не менее с учетом других признаков обновления экономической жизни кажется вполне вероятным, что в сельскохозяйственное производство были внесены некоторые улучшения, которые привели к увеличению объема продукции.

Эти признаки восстановления, появившиеся в XV в., послужили прелюдией к значительному подъему в следующем столетии. Но не все отрасли экономики были задеты с одинаковой интенсивностью, и к тому же значительная часть натурального хозяйства, характерного для более раннего периода, все еще сохранялась. Однако не вызывает сомнения, что в XVI в. Россия вместе с остальной Европой вступила в новую эру экономического подъема.

Одним из наиболее ярких свидетельств этому стало увеличение площади и населения государства. В XVI в. Россия, как и атлантические государства Западной Европы, принялась осуществлять масштабную программу колониальной экспансии. Крах монгольского могущества и образование единого Русского государства под руководством московских князей предоставили возможность для безграничных территориальных приобретений на обширной евразийской территории, лежащей за пределами Московии. Начиная с 1552 г. завоевания Ивана IV отодвинули границы на юге к берегам Каспия, а на востоке – в бассейны рек Камы и Волги и склоны Урала. Затем началось завоевание Сибири, которое проникало все глубже с каждым последующим десятилетием, пока в середине XVII в. Россия не достигла Тихого океана, а Иван IV унаследовал Российское царство, размером более 2 000 000 кв. км (900 000 кв. миль). К тому времени, когда в 1613 г. на трон взошел Михаил Романов, оно разрослось до приблизительно 8 500 000 кв. км (3,3 млн кв. миль), а к началу царствования Петра I в 1682 г. площадь государства охватывала около 14,5 млн кв. км (5,6 млн кв. миль).

Новая колониальная империя в большей ее части имела лишь малочисленную коренную популяцию, и многие ее земли были полностью безлюдны. Однако имеются свидетельства, которые указывают на значительное естественное увеличение общей численности населения России в XVI в. Из-за скудности демографической информации невозможно определить фактическое количество населения, и среди современных оценок существуют широкие расхождения. Однако грамоты и другие поземельные записи первой половины столетия для центра Московии – региона между Окой и верхним и нижним течением Волги – и для Новгорода на северо-западе свидетельствуют об этом увеличении. В отличие от аналогичных источников предыдущей эпохи, они показывают, что число брошенных земельных участков было небольшим и что появлялись новые вырубки. Писцовые книги Водской пятины на Новгородской земле свидетельствуют, что в 1500 г. около 4400 поселений было занято крестьянами. Из 41 поселения, значившихся в писцовых книгах (поземельных описях) Московского уезда, только в 6 упоминаются «запустелые» деревни, а в 8 указываются новые вырубки. В 43 грамотах другого уезда только в 4 из них упоминается о запустелых деревнях и в 3 говорится о новых вырубках. Из 58 деревень, перечисленных в писцовых документах Бежецкой пятины, 7 упоминаются как запустелые и 9 – как содержащие новые вырубки и т. д. Поземельные книги Тверского уезда 1548 г. показали, что из более чем 5100 населенных пунктов пустовали немногим более 5 процентов и почти 13 процентов составляли новые вырубки. В 1553 г. Ричард Ченслор, английский мореплаватель, по пути в Москву после высадки на берег Белого моря проезжал через некоторые центральные районы и был поражен густотой населенных пунктов. «Местность между Ярославлем и Москвой очень хорошо застроена небольшими деревнями, которые так плотно заполнены людьми, что диву даешься», – писал он. Наблюдения Ченслора подтверждают поземельные записи той эпохи. Они показывают, что в центральной части княжества на одно поселение приходилось в среднем от 7 до 10 дворов. По мере продвижения к границам среднее количество дворов падало до 4–6, а в самой северной части государства в большинстве поселений имелось только по одному двору.

Территориальная экспансия и рост населения имели огромное значение и способствовали экономическому развитию. Меха, соль, шкуры и другие товары текли рекой в старые регионы из колоний, создавая новые богатства и стимулируя торговую и промышленную деятельность. Увеличение населения обеспечило обширный потенциальный рынок сбыта товаров и предоставило дальнейшие возможности для торговли и новых рынков сбыта в других странах.

О новом значении обмена в экономической жизни свидетельствовало возрождение города как центра промышленности и торговли, а также рынка сбыта сельскохозяйственных и других товаров, произведенных в России и за границей. Возрождались старые города, возникали новые, а некоторые сельские поселения (как показывают новгородские писцовые книги) начали отказываться от сельского хозяйства в пользу торговли и промышленности.

Россия в конце XVI в.

Москва была самым крупным городом государства. Барон фон Герберштейн отметил в своих записках, что перепись, проведенная за 6 лет до его прибытия в столицу в 1517 г., показала, что там насчитывалось более 41 500 жилых построек. Герберштейн счел эту цифру «маловероятной». Но другие иноземные гости Москвы были ошеломлены ее размерами: отчет за 1517 г. утверждал, что Москва была вдвое больше, чем Прага или Флоренция, а Ричард Ченслор в 1553 г. и его соотечественник Флетчер в 1587 г., оба утверждали, что она была больше Лондона[14].

До второй половины XVI в. Новгород и Псков также оставались крупными центрами. Более мелкие города тянулись вдоль больших торговых путей, пронизывавших Русское царство от устья Северной Двины на юг до Москвы, вдоль Волги от Ярославля на восток до Нижнего Новгорода и его соперника Казани, а также вдоль западных маршрутов на дорогах, ведущих в Европу. Лишь в немногих из этих городов могло проживать от 7500 до 15 000 человек, в большинстве случаев их население составляло от 3 до 5 тысяч человек, а чаще всего – немногим более тысячи. Новое значение городов в экономической жизни проявлялось, однако, не столько в размерах отдельных городских поселений, сколько в увеличении их общего числа. Новые города возникали как в старых частях государства, так и на присоединенных территориях. В первой половине века было около 160 городов, к концу века их насчитывалось уже около 230. Многие из новых городов изначально служили укрепленными пограничными заставами. Но затем, когда быстро передвигающиеся границы вытеснились за их пределы и вокруг частоколов поселились купцы и ремесленники, они выросли в настоящие города. Некоторые из них, как старые, так и новые, стали торговыми или промышленными центрами благодаря своему расположению на торговых путях или близлежащим источникам природных ресурсов, таких как соль или железная руда.

Несмотря на возросшее значение, города составляли мизерную часть всего населения государства. Более того, города, большие и малые, сохранили сельские черты, выращивая большую часть потребляемых продуктов в своих пределах или в непосредственной близости от сельской местности. Даже в Москве вдоль рек тянулись широкие поля и луга, при домах имелись многочисленные сады и огороды, а сам город был окружен широкой полосой пастбищ, на которых москвичи пасли своих лошадей и крупный рогатый скот. Многие небольшие населенные пункты – особенно те, которые в основном служили военными поселениями, – на самом деле представляли собой большие деревни, жители которых обеспечивали себя, возделывая поля вокруг поселений. Однако крупные города, так же как и множество мелких, были не в состоянии выращивать достаточно продовольствия для удовлетворения своих нужд. Венецианский дипломат Амброджо Контарини, приехав в Москву в 1476 г., отметил большое количество продовольствия, ввозимого в город для продажи, а Ченслор 80 лет спустя писал об огромном количестве зерна и рыбы, ежедневно доставляемых в город. Новгород долгое время зависел от ввоза продовольствия из более плодородных частей государства. Возникшие в XV в. многочисленные еженедельные рынки в больших и малых городах, на которых помещики и крестьяне продавали свою продукцию горожанам, свидетельствуют о зависимости горожан от сельских производителей в приобретении значительной части продуктов.

Москва являлась ведущим экономическим центром государства не только из-за своего географического положения и политической функции, но и из-за благосклонности, оказанной ей государями. Цари были полны решимости усилить значение своей столицы, которая переходила к ним по наследству, за счет соперничающих городов. Они заставляли купцов и ремесленников переселяться из этих городов в Москву, тратили много денег на новое строительство и содержание царских дворов, а сами занимались обширной торговой деятельностью. Со всех концов России и из-за границы в Москву съезжались купцы, чтобы покупать и продавать товары, и с конца XV в. иноземные гости поражались масштабам коммерческой активности, которую они наблюдали.

Из Москвы товары отправлялись во все стороны, иногда преодолевая сотни километров, прежде чем добраться до места назначения. Другие центры, такие как Новгород, Рязань, Вологда, Ярославль, Астрахань, Нижний Новгород, Казань и Путивль, также служили важными центрами, откуда во многие части России поставлялись как отечественные, так и иноземные товары. Небольшие города часто имели обширные торговые связи. Устюг, расположенный на стыке торговых путей, идущих из Белого моря в Москву, Сибирь и Волгу, вел дела с купцами со всех концов государства. Вязьма, находящаяся между истоками Днепра и Москвы-реки, в середине XVII в. имела прямые торговые связи с более чем 40 другими городами, разбросанными по всей России. Тихвин, расположенный к югу от Ладожского озера, вел дела с 30 или более городами, протянувшимися от берегов Белого моря до западной границы и до Казани на востоке. Помимо участия в межрегиональной торговле, эти меньшие рынки, как и крупные города, служили основными поставщиками товаров для окружающих их сельских районов.

Возрождение городского ремесла явилось важным свидетельством расширения рыночной экономики и той роли, которую играл город. Как указывалось в предыдущей главе, когда в эпоху монгольского владычества города пришли в упадок, спрос на промышленные товары удовлетворялся в основном крестьянами или холопами-ремесленниками, работавшими в поместьях или общинах и производившими продукцию для местных нужд. Эта практика, конечно, сохранялась, и, по сути, ремесленники оставались важной частью сельского общества и в XX в. Однако в XVI в. деревенское кустарное производство уже не удовлетворяло местный спрос и должно было дополняться закупками у городских ремесленников, а сами растущие города представляли собой расширяющиеся рынки сбыта для промышленных товаров. Промышленное производство вновь стало концентрироваться в городах, как это было задолго до этого в киевскую эпоху. В отличие от Западной Европы, цеховая система не развивалась (хотя можно видеть некоторые признаки рудиментарной организации кузнецов), так что разделение труда между отраслями или внутри них было гораздо в меньшей степени принято в России, чем на Западе. Тем не менее наблюдалась существенная специализация: один историк насчитал 210 различных ремесел в городах, а более поздний автор утверждал, что этот список был неполным. Появилась и региональная специализация, когда отдельные городские районы стали центрами производства определенных видов товаров. Новгород и Псков, например, служили центрами изготовления изделий из железа и серебра. Новгород, наряду с Казанью и Серпуховом, был также крупным производителем кожаных изделий; Можайск специализировался на шерстяных тканях и т. д. В Москве имелись ремесленники всех мастей, но главной специализацией столицы было изготовление оружия.

Возрождение торговли не ограничивалось городами. Рынки, обычно проводившиеся раз в неделю, открывались во многих деревнях, где выставлялись на продажу товары местного производства. Покупателями были в основном жители деревни и ее окрестностей, но иногда среди покупателей появлялись купцы и более крупные потребители, например монастыри. На большинстве таких рынков располагалось до 20 торговых лавок, но их могло быть и намного больше – в Млеве, деревне на реке Мета в Новгородской земле, в 1551 г. насчитывалось 332 лавки. Появились также ярмарки, которые собирались один-два раза в год. Часто они находились под покровительством монастыря и проводились в дни церковных праздников, когда многие люди совершали паломничества в монастыри. На такие периодические рынки приезжали купцы из многих областей России, а иногда даже из-за границы, чтобы покупать и продавать товары.

Продукты земледелия, и прежде всего зерно, являлись важнейшими товарами внутренней торговли. Другими основными рыночными товарами служили лесохозяйственная продукция, рыба и соль. Наиболее активная торговля как земледельческими, так и другими товарами шла в центре, самой густонаселенной части царства. Хозяйства этого района не только производили продукцию для нужд самого центра, но и служили житницей северо-запада. Зерно также доставлялось из центра в некоторые недавно присоединенные колониальные территории, где сельское хозяйство отставало на первых этапах заселения.

Высокая стоимость транспортировки, особенно таких крупногабаритных товаров, как зерно, служила серьезным препятствием для торговли. Данные конца XVI в. показывают, что перевозка бочки зерна из Москвы в Архангельск, на расстояние в 1000 км, обходилась в 75 процентов от покупной стоимости товара. В 1596–1597 гг. представители Спасо-Прилуцкого монастыря закупили в Вологде 4100 четвертей зерна, переправили его за 1000 км на север, в Холмогоры, и продали там с валовой прибылью в 228 рублей. Но транспортировка обошлась настолько дорого, что монастырь получил чистым доходом всего в 125–150 рублей. Такие чрезмерные расходы были связаны не только с фактическими транспортными издержками, но и с высокими тарифами и сборами, которые приходилось платить в пути.

Во внешней торговле оживление, начавшееся в XV в., во многом стимулировалось территориальной экспансией XVI в. Присоединение южных и восточных земель предоставили России контроль над Доном и Волгой и укрепили торговые связи с Востоком. Возвращение Смоленска в 1514 г. распахнуло двери для торговли с Литвой, Польшей и Германией, а завоевание во время Ливонской войны в 1558 г. балтийского порта Нарвы, хотя и сохранявшегося лишь до 1581 г., способствовало дальнейшему развитию торговли с Западом. Весь водный путь между Россией и приатлантическими государствами был открыт в 1553 г., когда английские мореплаватели в поисках северо-восточного прохода в Индию проплыли выше Скандинавии в Белое море и достигли устья Северной Двины. Начался оживленный англо-русский обмен товарами, и вскоре голландские корабли также отправились в опасное путешествие. В 1584 г. был основан порт Архангельск. Его гавань была открыта только в течение трех летних месяцев, к тому же она находилась далеко от главных русских торговых центров, но преимущества морского пути перевесили все затруднения, поскольку частые политические разногласия России с ее западными соседями препятствовали потоку товаров по более доступным и прямым маршрутам. К тому же пошлины и другие расходы, которые приходилось платить при наземном транспорте, увеличили стоимость доставки товаров. Поэтому Архангельск стал узловым пунктом торговли России с Западной Европой. Каждый год здесь устраивалась большая ярмарка, сначала только раз в августе, но в 1663 г., по просьбе иноземных купцов, она была продлена с 1 июня до 1 сентября. Первоначально самыми важными иноземцами в этой торговле были англичане, но в начале XVII в. лидерство перешло к голландцам.

В торговле с Западом Россия обменивала сырье и полуфабрикаты на готовые изделия. Ее главным экспортным товаром служили овощи и продукты животного происхождения, такие как веревки из конопли, лен, смола, поташ, меха, щетина, шкуры, солонина, жир, воск и мазут. Зерно, основной экспорт современной Польши и Восточной Германии, не имело большого значения во внешней торговле России. В XVI в. на вывоз зерна из страны требовалось специальное разрешение царя, а в следующем столетии позволялось экспортировать лишь ограниченное количество зерна, несмотря на усилия западноевропейских правительств добиться разрешения на увеличение поставок русского зерна. Российский импорт с Запада включал в себя в основном предметы роскоши, но также и более прозаические товары, например цветные металлы, военное снаряжение и химикаты.

Восточная торговля, вероятно, имела для России большее значение, чем ее торговля с Западом. Безусловно, русские иностранные торговцы играли в ней гораздо более активную роль, чем в обмене с Европой. Продолжалась практика сопровождения купцами дипломатических миссий к правителям Востока, а иногда и сами купцы выполняли функции царских посланников. Развилась целая сеть маршрутов, но основная часть торговли шла по Волге и Дону. В отличие от торговли с Западом, большую часть российского экспорта на Восток составляли промышленные товары. Самыми главными считались изделия из металла, текстильные изделия, изделия из кожи, оружие и доспехи. Среди сырьевого экспорта наибольшее значение имели меха. За границу отправлялось лишь небольшое количество сельскохозяйственной продукции. Русские купцы также реэкспортировали западные товары на восточные рынки, хотя эта деятельность, по-видимому, не имела большого значения в XVI в. С Востока Россия ввозила предметы роскоши, а также более дешевые товары, такие как хлопчатобумажные ткани. Завозилось большое количество лошадей и овец, главным образом татарами Ногайской Орды, чьи лошади высоко ценились русскими за резвость и выносливость.

В отличие от Западной Европы, где торговля считалась преимущественно занятием среднего класса, коммерцией занимались представители всех слоев российского общества. Австрийский посол фон Майерберг, приехавший в Россию в 1661 г. из мира, где аристократы пренебрегали бизнесом, был встревожен, обнаружив, что тамошняя знать активно занималась торговлей. «Все знатные люди и даже послы, посылаемые к иноземным князьям, торгуют открыто. Они покупают, продают и обменивают без колебаний, тем самым подчинив свое высокое положение, столь почтенное, своей жажде наживы», – писал он. Сам царь, как и его древние предки, киевские князья, был самым главным предпринимателем во всей империи. Через его представителей велась обширная внутренняя и внешняя торговля, а правительственному ведомству вменялось ведение его коммерческой деятельности. Излишек товаров, произведенных на личной собственности царя, продавался на рынке и приносил, по словам английского доктора Джайлса Флетчера, посетившего Россию в 1588–1589 гг., при Иване IV, 60 000 рублей в год и 230 000 рублей при царе Федоре (который, по словам Флетчера, жил менее претенциозно, чем его отец). Не чуждались государи и торговли продукцией своих собственных хозяйств. Они сохраняли монополию на многие товары, в том числе (в разное время в XVI и XVII вв.) на такие товары, как соболь, зерно на экспорт, шелк-сырец, икра, поташ, ревень, весьма почитаемые как очищающее средство, и моржовые клыки (из которых изготовлялись ножи и ручки для плетей). Кроме того, у них была монополия на спиртные напитки. Иногда царь через своих торговых агентов и чиновников прибирал к рукам весь выпуск товара, повышал его цену, а затем принуждал купцов купить у него товар. Или он мог поднять цену на некий товар, а затем не позволить никому продавать такой же товар до тех пор, пока он не избавлялся от собственных запасов. Все товары, привозимые иноземными купцами, должны были быть предложены сначала царским представителям, и только после того, как они закупали для своего государя столько, сколько ему было надобно, купцам дозволялось продавать товары другим лицам.

Установление монополии не ограничивалось царем, хотя другие купцы не обладали его уникальной возможностью завладевать товаром и поэтому были вынуждены прибегать к менее эффектным приемам. В грамоте, пожалованной царем Борисом в 1601 г., упоминались купцы, имевшие повсюду своих агентов, которые скупали зерно и придерживали его для продажи по повышенным ценам. Практиковалось также скупка товара заранее с целью контроля цен. Та же грамота сообщала, что крестьяне, направлявшиеся на базар, были встречены по дороге купцами, которые перекупили у них зерно.

Монастыри с давних времен играли ведущую роль в торговле, несмотря на церковный запрет духовенства на торговлю с целью получения прибыли. В отчете, составленном в 1558 г. одним из первых английских посетителей России, сообщалось, что монахи Троице-Сергиевой лавры, самого богатого монастыря в стране, «являются крупными торговцами, как и все в земле русской, и впрямь занимаются покупкой и продажей не в меньшей мере, чем любые другие люди, и у них есть лодки, ходящие туда и сюда по рекам и перевозящие товары с места на место, где кто-либо из их соотечественников занимается торговлей». Монастыри продавали свою собственную продукцию, а также покупали товары для перепродажи на других рынках.

Ведущие профессиональные купцы назывались гостями. Помимо собственной торговли, они являлись торговыми агентами царя, выбиравшимися из числа самых успешных купцов в государстве. На них также возлагалась ответственность за сбор некоторых налогов, и им надлежало сдавать в казну сумму, установленную правительством. В обмен на эти обязанности им предоставлялся особый статус, родственный статусу служилой знати. Среди таких людей самыми известными были купцы Строгановы. Будучи крестьянского происхождения, они поднялись на ноги во второй половине XIV в., торгуя солью. Со временем Строгановы расширили свою деятельность на другие промышленные и коммерческие предприятия. Став крупными землевладельцами на присоединенном к тому времени севере, они сыграли ведущую роль в коммерческой разработке месторождений богатств Сибири.

В местной торговле активно участвовали и крестьяне. Несомненно, повышенные требования наличных денег, предъявляемые к ним землевладельцами, во многом способствовали их выходу на рынок. Но многие из крестьян, по-видимому, оставили свое занятие сельским хозяйством, чтобы стать владельцами торговых палаток и лавок в больших и малых городах. В некоторых небольших городах почти все хозяева лавок были выходцами из крестьянского сословия. К тому же крестьяне-ремесленники приходили на рынок и продавали свою продукцию непосредственно потребителю или купцам, надомная система организации труда, столь распространенная на Западе, в России была еще неизвестна.

Расширение экономической деятельности привело к увеличению использования денег в повседневной жизни. Правительственные чиновники, которым прежде платили в натуральной форме, теперь переводились на денежное содержание, все больше и больше налогов собиралось наличными, и, что наиболее важно, многие из крестьянских повинностей перед помещиком заменялись деньгами, особенно в тех регионах, где торговля шла наиболее активно. Увеличение спроса на монеты у людей, которые были вовлечены в денежный оборот, не могло быть удовлетворено за счет правительственной чеканки монет, и меха, которые издавна использовались в качестве средства расчета, продолжали широко играть эту роль в XVI и в XVII вв.

Основным металлом для чеканки монет служило серебро, хотя медь также использовалась. Медные деньги, по словам Джона Хассе, одного из первых английских купцов в России, «использовались только для мелких покупок бедняков». Золотые монеты чеканились по особым случаям, когда царь хотел наградить ими отличившихся приближенных. Рубль – самое раннее известное употребление этого термина встречается в документе 1316 г. – на самом деле не чеканился, а служил расчетной валютой. Он приравнивался к серебряной гривенке (серебряной палочке) весом в 48 золотников (1 золотник = 4,26 грамма). Выпускаемые монеты представляли собой маленькие серебряные монетки, которые назывались «деньга». Из-за обесценивания металлических монет в XV в. и первой половине XVI в. количество деньги в рубле и серебряный эквивалент самого рубля менялись в зависимости от времени и места.

Московская деньга в конце XV в., после того как Московское княжество захватило Новгородскую республику в 1478 г., составляла половину веса новгородской деньги. Более того, рубль в Москве ценился всего в 200 московских денег, так что равнялся лишь 22 золотникам, или был вполовину меньше новгородского рубля. Московский рубль, ценившийся в 200 московских денег или 100 новгородских денег, стал расчетной единицей. Однако продолжала использоваться и новгородская деньга, которая была настолько популярной, что к концу XVI в. московскую систему перестали использовать. С тех пор российский рубль стал стоить 100 копеек (то есть деньгу).

В царствование Ивана III и Василия III уменьшение веса монет продолжалось. В 1534 г. возникла единая монетная система Русского государства, ознаменовавшая собой завершение длительного процесса объединения вокруг Москвы прежде разрозненных княжеств (так называемая «денежная реформа Елены Глинской», матери Ивана IV)[15]. С этого года началась чеканка новой общегосударственной монеты, вдвое более тяжелой, чем деньга, – серебряной новгородки или копейки, в течение долгого времени оставшейся самой крупной русской монетой. Но сама-то московская деньга стала легче: реформа сопровождалась наиболее обычным в таких случаях уменьшением веса новых монет. После этого последнего обесценивания деньги оставались на удивление стабильными и в начале XVII в., несмотря на беды, охватившие всю страну после 1515 г.

Изучение цен XVI в. на основных российских рынках показало, что в течение века деньги росли вверх. Из-за скудости данных невозможно определить, шел ли этот рост в тех же пропорциях, что и при «ценовой революции»[16], происходившей в современной Западной Европе. Но совершенно ясно, что цены на зерно в России во второй половине века были гораздо выше, чем до 1550 г. Данные в отношении цен на сельскохозяйственные товары, лесную продукцию и промышленные изделия еще более скудны, чем на зерно, но имеющиеся сведения указывают на повышение цен и на эти товары.

Рост цен мог быть вызван рядом причин. До 1535 г. представляется вероятным, что часть (и, возможно, большая часть) этого являлась результатом обесценивания денег, но после денежной реформы того же года этот фактор уже перестал действовать. Неурожаи, войны, экономические и социальные неурядицы имели большое значение, особенно в отношении краткосрочного роста цен. Иностранные монеты, завезенные в страну через торговлю с заграницей, по-прежнему имели свободное хождение, хотя иногда их переплавляли и перечеканивали в русские деньги. Однако чаще всего европейские купцы обменивали свои товары на русские товары, так что вклад этого источника в денежную массу не мог быть значительным. Деньги поступали в государство и через восточную торговлю, но скудные данные не указывают на то, что эти суммы были значительными. Несомненно, имел место некоторый отток денег из России, хотя во второй половине XVI в. были введены меры, делавшие весьма затруднительным, а иногда и невозможным вывоз серебра и золота в каком бы то ни было виде. Слитки импортировались, но большая их часть, похоже, использовалась не в целях изготовления монет. Посетители царского двора были поражены огромным количеством золотых и серебряных блюд, зачастую инкрустированных драгоценными камнями, которые подавались сотням гостей на государевых пирах. Немало слитков использовалось также для украшения церквей и сакрального искусства. Однако отсутствует какое-либо свидетельство притока драгоценных металлов в Россию в масштабах, сравнимых с потоком американских сокровищ, хлынувших в Западную Европу в XVI в. Тем не менее некоторое вливание дополнительного количества серебра в систему, где использовалось относительно небольшое количество денег, могло оказать выраженное инфляционное влияние. И наконец, частичный рост цен можно объяснить ростом рыночного спроса. Рост цен на продукты питания, особенно на зерно, свидетельствовал о демографической нагрузке на запасы продовольствия. Говоря языком экономиста, увеличение спроса и неэластичность снабжения вместе привели к росту цен.

На XIV–XV вв. пришлась эпоха упадка, отмеченная депопуляцией и заброшенностью земельных наделов, замедлением развития городов и сокращением рынков. Тем не менее во время этого бедственного положения наблюдалось некоторое оживление экономики. Для объяснения этого парадокса можно использовать одни лишь предположения. Возможно, частичный ответ кроется в действиях небольшого числа индивидуумов, решивших опробовать новую тактику в своей экономической деятельности. Эти люди, возможно, рассчитывали, что, несмотря на трудные времена, такие новшества могут позволить им улучшить свое экономическое положение. Некий земледелец, начавший заниматься торговлей или внедривший на своей земле более эффективные методы земледелия, ремесленник, усовершенствовавший свою технологию и производивший новую и лучшую продукцию, торговец, увидевший возможность установить выгодную торговую связь с чужой землей, могли рассуждать так. Их успех мог вдохновить других последовать их примеру, и, каковы бы ни были их мотивы, совокупный эффект деятельности этих предпринимателей мог внести кинетическую энергию в застойную ситуацию и послужить стимулом к возрождению. Возможно, одних их усилий могло оказаться достаточно, чтобы вызвать восходящее движение в направлении развития. Но так случилось, что начиная с конца XV в. и на протяжении XVI в. происходили другие события, которые обеспечили среду, предлагающую гораздо большие возможности для новаторов и их подражателей, чем были для них приемлемыми до сих пор. Результатом стал внезапный подъем XVI в. Некоторые из этих новых обстоятельств обсуждались в данной главе: рост населения, территориальная экспансия и, вероятно, увеличение притока денег. Еще одним важным событием стало создание единого и централизованного государства, которое предоставило еще больше возможностей для роста торговли и регионального разделения труда. Возникновению этого нового государства и установлению над ним самодержавной власти московских князей посвящена следующая глава.

Глава 9

Абсолютизм и аристократия

Правление московского государя Василия II (1425–1462) стало решающим поворотным моментом в истории Российского государства. В силу того, что ему удалось покончить с междоусобными войнами, занимавшими большую часть его царствования, Василий смог ликвидировать старый политический строй и взять власть в свои руки. Тем самым он заложил основу самодержавной власти для своих преемников. Его сын Иван III (1462–1505) и внук Василий III (1505–1533) продолжили начатое им дело. Они настолько хорошо справились со своей задачей, что барон фон Герберштейн, дважды приезжавший в Россию в качестве посла императора Священной Римской империи в царствование Василия III, в своих «Записках о Московии» писал, что «властью, которую он применяет по отношению к своим подданным, он легко превосходит всех монархов всего мира. И он докончил также то, что начал его отец (великий князь Иван III), а именно отнял у всех князей и других властелинов все их города и укрепления… Он применяет свою власть к духовным так же, как и к мирянам, распоряжаясь беспрепятственно и по своей воле жизнью и имуществом всех; из советников, которых он имеет, ни один не пользуется таким значением, чтобы осмелиться разногласить с ним или дать ему отпор в каком-нибудь деле. Они открыто заявляют, что воля государя есть воля Божья и, что ни сделает государь, он делает по волей Божией…».

После смерти Василия в период несовершеннолетия Ивана IV, получившего впоследствии прозвище Иван Грозный, наблюдался короткий период боярской реакции (боярщины). Но после того, как молодой царь принял на себя управление страной в 1547 г., абсолютизм достиг своего апогея. Сам Иван в письме 1564 г. к князю Курбскому, когда-то своему любимцу, а ныне находящемуся в ссылке, употребил слова св. Павла (Послание к римлянам, 13:1) для описания своего понимания собственного положения: «Пусть каждая душа подчинится высшим силам. Ибо нет силы, кроме Бога; власть предначертана Богом… Да будет каждая душа подчинена высшим властям. Ибо нет силы большей, чем сила Бога; существующие силы назначены Богом… Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение…Поэтому тот, кто противится власти, противится тому, что повелел Бог, а всякий, кто противится, навлекает на себя Его суд».

Росту абсолютизма способствовала услужливость лидеров духовенства. Важные церковные деятели, такие как Зосима, митрополит Московский с 1490 по 1494 г., и Иосиф Санин (1440–1515), настоятель Волоколамского монастыря, выступали за подражание царем византийскому цезарепапизму, потому что почитали его за представителя Бога на земле, и учили, что народ должен подчиняться ему во всем. Среди церковников зародилась теологическая и политическая концепция, что Москва – это «Третий Рим», преемник Рима и Константинополя, как центр истинного христианства, во главе с царем, духовным и светским наследником Византии.

Клерикальный энтузиазм в отношении абсолютизма и сотрудничество с ним резко контрастировали с позицией и деятельностью крупных магнатов-землевладельцев. Противостояние представителей этого сословия царским амбициям было настолько упорным и устойчивым, что держало Россию в состоянии почти непрекращающихся внутренних распрей более века. Среди служилых князей нашлись самые яростные противники притязаний московского государя на самодержавную власть. Представители этой группы, известные как «княжата»[17], не могли забыть, что они были одной царской крови с московским правителем, которому теперь служили, что они произошли от людей, некогда правивших, и что генеалогически многие из них были равны, а некоторые даже превосходили потомков московского князя Даниила Калиты. Они признали – или должны были принять – политическую неизбежность объединения под руководством Москвы, но они хотели, чтобы новое государство основывалось на олигархических, а не на абсолютистских принципах. И они считали, что по крайней мере заслуживали превосходства на царской службе над теми его приближенными, которые происходили из менее родовитых фамилий.

Не вызывает сомнения, что притязания княжат не разделяли служилые люди некняжеского происхождения. Многие из этих бояр происходили из семей, длительное время служивших Московскому дому и оказавших неоценимую помощь в его возвышении. Они, разумеется, воспользовались успехами своих государей, ведь это и служило главной причиной того, что они и их предки остались на московской службе. Некоторые из них стали крупными земельными магнатами со своими слугами и собственными военными силами. Тем не менее в те времена, когда Москве грозила беда, их верность подвергалась испытанию и не всегда оставалась прежней. Московские правители не могли не ценить эту верность и преданность. Дмитрий Донской перед смертью сказал своим боярам: «При вас я родился, на глазах у вас вырос, с вами и царствовал и землю Русскую держал двадцать семь лет… Отчину свою, которую передал мне бог и родители мои, с вами сберег, чтил вас и любил, под вашим правлением свои города держал и великие волости. И детей ваших любил, никому зла не причинял, ничего силой не отнимал, не досаждал, не укорял, не разорял, не бесчинствовал, но всех любил и в чести держал, и веселился с вами, с вами же и горе переносил. Вы же назывались у меня не боярами, но князьями земли моей». И, призвав детей своих, дал им свой навет: «Бояр своих любите, честь им воздавайте по достоинству и по службе их, без согласия их ничего не делайте».

Чин боярина зависел главным образом от того, сколько времени его род находился на московской службе. Элиту XV и XVI вв. составляли около тридцати пяти родов, преданность которых восходит к началу истории Московского государства. Те, чьи предки начинали свою службу при Дмитрии Донском, были значительно менее родовитыми, а из многих, вступивших под московские знамена в царствование преемников Донского, Василия I и Василия II, только два известных рода добились выдающегося положения.

После долгих трений между соперничающими группами была выработана система назначения на царскую службу, основанная на генеалогии, которая получила известность как местничество. Система местничества была основана на критериях знатности происхождения (чем выше стояли предки претендента, тем более высокий пост в государственной иерархии он мог занять). Помимо знатности лица (принадлежности его к определенной фамилии, отечеству) учитывалось и положение претендента внутри своего рода. Старшие в роду имели преимущество. Имели значение и заслуги предков – сын боярина, проявившего себя на службе, имел приоритет перед своим же двоюродным братом, чей отец никаким образом себя не прославил. Между аристократами часто возникали «местнические споры» – кто знатнее, кто имеет право на должность. Основополагающий принцип системы заключался в том, что никому не следовало служить под началом другого человека, если он мог доказать, что один из его предков занимал более высокое положение, чем предки его предполагаемого начальника. Более того, каждый служащий был ответствен за честь всех своих нынешних родственников и всех своих потомков, ибо, если он принял бы более низкий чин, чем тот, который подтверждался его родословной, он создавал прецедент, который причинил бы вред карьере всех его нынешних и будущих родственников. Приведенный пример иллюстрирует запутанность и абсурдность этой системы назначения. Должность князя Д.М. Пожарского была чином ниже, чем должность князя Б. Салтыкова. Это оправдывалось тем, что Пожарский был генеалогически равным родственником князя Ромодановского, нижестоящего по службе некоему М. Салтыкову, который, в свою очередь, был более низкой по родословной позиции в роду Салтыковых, чем упомянутый выше Б. Салтыков.

Споры о происхождении неизбежно вызывали большие проблемы и серьезно мешали функционированию правительства. И правителям, и служилой знати необходимо было принимать меры, призванные урегулировать и удостоверить подлинность претензий противоположной стороны. Родовитые семьи составляли собственные генеалогические и служебные книги, которые служили документальными свидетельствами в спорах о чинах, а в XVI в. центральным правительством был составлен официальный генеалогический справочник[18].

Система местничества действовала как ограничение власти царя, поскольку вынуждала его избирать себе должностные лица по нормам, установленным его приближенными, а не по тем, которые он мог утверждать сам. С другой стороны, система укрепляла престиж и власть государя. Ожесточенная конкуренция за должности в его правительстве служила доказательством того, что аристократия признавала для себя почетным находиться на царской службе, а соперничество между претендентами на высокий пост ослабляло корпоративную силу знати и тем самым облегчало торжество царского самодержавия.

Боярская дума представляла собой еще одно аристократическое учреждение, которое могло служить для ограничения усиления монархической власти. Этот орган восходит к эпохе независимых княжеств, когда правители остро нуждались в поддержке и благоволении своих главных слуг. В те времена это имело большое значение. Но московские князья XV и XVI вв. сумели свести деятельность Думы к функции совещательного органа, представителей которого они сами избирали и к чьим советам обращались по своему усмотрению.

Одержать верх над знатью было лишь одним из этапов деятельности московских правителей по объединению русского народа под своим абсолютным господством. Они понимали, что для достижения конечной цели им необходимо уничтожить власть удельных князей и знати на аннексированных ими землях. Наиболее эффективной из мер, принятых ими для достижения этой цели, послужила конфискация земель собственников и принуждение их к расселению в других частях Московского государства. Первое массовое применение этой практики было осуществлено Иваном III после присоединения им Новгородской земли в 1447 г. В период между 1483 и 1500 гг. царь конфисковал 80 процентов или даже более здешних владений (включая церковные), включавших в себя, по оценкам, в общей сложности 1 млн десятин пахотных земель. Единственными собственниками, чьи участки остались не тронутыми, были некоторые из своеземцев, самых мелких землевладельцев. Царь, видимо, счел, что ему нечего бояться этих мелких собственников. Но и их перевели с аллодиального владения на поместное. Царь оставил за собой около четверти конфискованных деревень и поселений с присоединенными к ним полями. Остальное он раздал в виде поместий примерно 2000 своих сподвижников. Многих из обездоленных новгородцев взяли на царскую службу, но переселили с родных мест в московские уезды, часто расселяя их как помещиков на восточных границах.

При присоединении Пскова в 1510 г. Василием III снова была применена политика массовых конфискаций. В Рязани и Твери большое число сторонников свергнутых правителей этих княжеств присягнули на верность царю и, по-видимому, были оставлены, по крайней мере на время, в качестве аллодиальных собственников своих земель. В Чернигове-Северске землевладельцам также разрешили остаться на своих землях, которые были переведены с аллодиального на служебное владение. В Смоленске землевладельцы сохраняли полную собственность на свои владения в течение почти 50 лет после того, как в 1521 г. Василий III аннексировал это княжество. Затем, при Иване IV, там были произведены массовые конфискации. Большинство смоленских землевладельцев, по-видимому, были переселены в центральную Московию, а их земли были розданы в поместное владение московским слугам государя.

Московские государи были недовольны княжатами и не доверяли им, потому что те выказывали свою независимость от них и желали принимать участие в управлении государством как соправители своего московского родича. Они также готовы были изгнать служилого князя, навлекшего на себя их опалу, или заставить его постричься в монахи, или даже казнить. Если кто-либо из княжат замышлял «отъехать» от великого князя в Литву (больше отъезжать было некуда), то его хватали и обвиняли в измене и отступничестве. Когда княжата поступали на службу московскому государю, от них требовалось дать письменное обещание, что они будут служить ему и его детям до конца своих дней. Но одних этих залогов было недостаточно, чтобы удовлетворить правителей. В особых случаях они требовали от поступавшего на службу предоставить поручителей из числа своих товарищей, которые соглашались выплатить крупные денежные штрафы в случае, если он нарушит свое слово и «отъедет». В 1474 г. князь Даниил Холмский подписал Ивану III заклад о службе, за которым стояли восемь поручителей, которые должны были заплатить в общей сложности 8000 рублей, если Холмский не выполнит своих обещаний. Василий III применил такую меру предосторожности по меньшей мере в отношении девяти князей, а также одного нетитулованного боярина. Гарантии за служилых людей составляли от 2000 до 5000 рублей.

Подобные меры, очевидно, были направлены на ограничение или отмену традиционного, хотя и без того ограниченного, права этих служилых людей избирать своего князя и оставить его службу по своему желанию. Но право свободного выбора и свободного отъезда служилые люди продолжали отстаивать до XVI в. В 1537 г., когда Ивану IV было всего семь лет, его дядя, князь Андрей Старицкий, обратился с посланием к детям боярским, призывая их перейти от царя-малолет-ки к нему. Должно быть, на его призыв откликнулись некоторые из них, ибо правительство приказало схватить и бросить в темницы бояр, поступивших на службу к Андрею, детей боярских повесить «вдоль дороги к Новгородскому тракту, на значительном расстоянии друг от друга». Тридцать человек были посажены на кол. Самого Андрея бросили в темницу, где он и умер через несколько месяцев.

Мелодраматическая сцена 1553 г. у постели больного Ивана IV может служить еще одной иллюстрацией убежденности служилых людей в том, что они все еще вольны выбирать, кому служить. Царь, думая, что его дни сочтены, умолял своих главных слуг присягнуть на верность его маленькому сыну, поцеловав крест, – русский обычай скрепить клятву. Многие, в том числе некоторые из ближайших друзей и советников Ивана, намеревались принести присягу в пользу князя Владимира Старицкого, сына умершего Андрея, хотя Иван слабым от боли голосом спрашивал их: «Разве забыли вы данную вами клятву служить единственно мне и детям моим?» И только после долгих уговоров они согласились выполнить его волю.

Дело в том, что, пока царские сподвижники чувствовали, что государь недостаточно силен, чтобы навязать им свою волю, они пытались отстаивать свою традиционную свободу выбора. Но с усилением власти трона возможностей для проявления их независимости становилось все меньше. Наконец, в XVII в. некогда важное право свободного выбора служения правителю было сведено к пустой формальности, через которую государь и его служилый боярин устраивали показной торг.

Политика, проводимая Иваном III и Василием III, временно сошла на нет в период малолетства Ивана IV. Царевичу исполнилось всего 3 года, когда его отец, Василий III, умер в 1533 г., и в течение следующих 15 лет правительство оставалось в руках родовитых бояр. Затем, когда Иван достиг шестнадцатилетнего возраста, он принял правление на себя и почти сразу же приступил к реализации программы, направленной на укрепление централизованной власти.

Важнейшим нововведением первого периода правления молодого царя стала реорганизация воинской повинности служилых людей. Государству необходимо было всегда иметь в своем распоряжении войско, достаточно сильное, чтобы подавить внутренние угрозы его власти, защитить себя от внешних врагов и продолжить территориальную экспансию. Такую военную силу обеспечивала знать, от великого служилого князя до самого мелкого помещика служившая престолу. В обмен на их преданность государи жаловали им земельную собственность или позволяли тем, кто уже владел землей, оставить ее себе. Но никакой связи между землевладением и воинской повинностью, кроме как в отношении помещиков, не существовало. Так, из 574 землевладельцев, числившихся в поземельных книгах Твери между 1539–1555 гг., 150 фигурировали как никому не служащие. Царь решил, что всю светскую знать необходимо обязать воинской повинностью. В 1555–1556 гг. он отменил кормления и принял Уложение о службе. Вотчинники были обязаны оснащать и приводить ратников в зависимости от размера земельных владений (по 1 ратнику с 300 четвертей «доброй» земли) наравне с помещиками. Были проведены и другие значительные преобразования в сфере комплектования войск. Если землевладелец не мог предоставить нужное количество ратников, у него отбирали «излишки» земли. Те, кто не мог сам нести военную службу, должны были заплатить за нее деньгами. У иноверцев отнимали землю и отдавали ее людям, готовым преданно служить государю.

Еще одной крупной реформой этих лет стала отмена системы кормления. Официальная причина состояла в том, что это было необходимо для защиты населения от злоупотреблений кормленщиков. Согласно современным данным, целые регионы подвергались опустошению из-за их непомерных требований, и зачастую возмущенные люди поднимали бунты против их произвола. Фактически полномочия кормленщиков стали сокращать уже во второй половине XV в. Начавшееся в это время укрепление центральной власти, по-видимому, позволило усилить прямое управление из Москвы. Представляется также вероятным, что ограничение, а затем и отмена системы кормления послужили отражением подъема экономической активности в правительственных методах. С наступлением лучших времен царь все чаще мог использовать другие средства для обеспечения своих слуг, кроме как дачи им «кормления». Начиная с царствования Ивана III служилые люди часто получали денежное вознаграждение. Но наиболее распространенным видом вознаграждения было пожалование земли либо в аллодиальное, либо в поместное владение, что свидетельствовало о том, что теперь у служилых людей появилась возможность получать от эксплуатации земельной собственности достаточно средств для своего существования.

Эти и другие действенные меры первой половины царствования Ивана IV, направленные на укрепление его царства и собственного положения, послужили прелюдией к неуемному – и безумному – стремлению царя сломить всякое сопротивление его власти. Вряд ли можно было подозревать, что правление Ивана обернется таким образом, когда он пришел к власти шестнадцатилетним мальчиком. Ибо, хотя царь и ожесточился против некоторых бояр, управлявших государством в период его несовершеннолетия, своих близких друзей и советников он выбрал из числа родовитой знати. До 1553 г. он неплохо ладил с этими людьми. Потом у него, видимо, стали возникать подозрения, что они замышляют принизить его положение и взять на себя бразды правления. Возможно, эта мысль впервые пришла ему в голову еще в 1547 г., когда его высокопоставленные советники выступили против его женитьбы на Анастасии Романовой-Юрьевой, поскольку она была хоть и старинного, но некняжеского боярского рода. В любом случае отказ его ближайших соратников присягнуть на верность малолетнему сыну, когда царь считал, что он при смерти, заставил его осознать, насколько ненадежной была верность высокородной знати. Тем не менее после выздоровления он не выказывал своего недоверия, по крайней мере внешне, до 1560 г. В том же году умерла Анастасия, с которой молодой царь был очень счастлив.

После ее смерти, в которой он обвинял своих бывших сподвижников, он полностью ожесточился против княжат и стал бороться против их власти. Первые шаги царя носили ограничительный и правовой характер, ибо он осознавал, что должен действовать неспешно. Как выразился доктор Флетчер, побывавший в России вскоре после смерти Ивана: «…покойный царь Иван Васильевич, отец нынешнего царя, человек высокого ума и тонкий политик, желая более усилить свое самодержавие, начал постепенно лишать их прежнего величия и прежней власти, чтобы наконец сделать их не только своими подчиненными, но даже холопами, то есть настоящими рабами, или крепостными».

Следуя прецеденту, созданному его отцом и дедом, Иван IV потребовал от ряда служилых князей, а также от некоторых худородных бояр предоставить поручителей, которые соглашались выплатить большие суммы царю, если они оставят его службу. Он также возродил земельную политику своих предшественников, приказав конфисковать без компенсации все имущество, которое служилые князья приобрели или продали во время его несовершеннолетия на том основании, что они пренебрегли получением разрешения престола на эти сделки и тем самым нарушили законы, изданные Иваном III и Василием III. В 1562 г. царь постановил, что, если у них не останется наследников мужского пола, их земля должна перейти как выморочная государю, который выделит пожизненную долю вдове, приданое дочерям и средства на поминовение усопшего. Цель царя в этих действиях была той же, что вдохновляла его отца и деда: ограничить всеми возможными средствами свободу представителей знати, дабы держать их и их земли под своим наблюдением и тем самым контролировать источник их богатства и власти.

Эти притеснения были лишь первыми шагами. В 1556 г. царь решил, что пришло время для действий, которые навсегда положат конец аристократической угрозе абсолютистским притязаниям на престол. И тут он также последовал прецеденту и применил ту же практику массовой конфискации земель и переселения собственников, которой следовали его дед и отец. Но он наложил свой личностный отпечаток на эту унаследованную политику, добавив к ней репрессивные меры. Средством, которое он использовал для осуществления своего плана, стала «опричнина», утвержденная царем по образцу монашеского ордена, который подчинялся ему непосредственно. Для большинства современников цель создания опричнины была неясной. Многие, воспринимая внешние атрибуты и издевательства над установленным порядком, которыми царь обставлял свое странное творение, думали, что это какая-то ужасная игра, придуманная Иваном ради забавы. Не может быть никаких сомнений и в том, что зверства и непристойности в большей степени объяснялись извращенным умом царя и отрицательными чертами его личности. Но царь прекрасно осознавал, что делал.

Он тщательно подготовился к новой политике. В начале декабря 1564 г. Иван внезапно выехал из Москвы с большой свитой и пригрозил отречься от престола из-за, по его словам, изменнического поведения бояр и духовенства[19]. Он «позволил» уговорить себя пересмотреть свое решение на определенных условиях. Все это привело к разделению государства на две части: «Государеву светлость опричнину и земщину». В той части, что относилась к земщине, существующая государственная машина продолжала работать по-прежнему и землевладельцев не трогали. Во второй части, опричнине, царь конфисковал частную собственность, заявив, что эти земли нужны ему для обеспечения своей семьи и нового двора в Александровской слободе.

Территория, вошедшая в опричнину, вначале была относительно небольшой, но царь прибавлял к ней все новые и новые земли, пока она не захватила половину всего царства. Замысел царя стал очевиден, когда стало ясно, какую землю он избрал для опричнины. Он присвоил себе ту часть царства, в которой находились старые княжества, присоединенные Московским государством на первых этапах территориальной экспансии. Здесь были сосредоточены имения княжат, потомков бывших правителей этих княжеств. В земщину входили прежде всего территории, окружавшие эти княжества и завоеванные Иваном III и Василием III. Здесь крупные землевладельцы уже были лишены собственности или переведены на служебное землевладение. Теперь Иван IV применял политику своих предшественников на более старые части государства. Собственникам из опричнины, у которых были отняты земли и которые не подверглись казни или ссылке, предоставлялись поместья на границе, вдали от их старых домов и от людей, на которых они имели какое-либо наследственное или традиционное влияние. Себе царь Иван оставил около четверти конфискованного имущества, а остальное раздал в виде поместий опричникам.

Эти опричники набирались в основном из представителей мелкой знати. Но в состав опричнины входили и князья, и бояре, и иностранные наемники, которых привлекали возможности грабежа, и просто служилые люди. В начале их было около тысячи, а на пике – около 5 тысяч. Послушное орудие своего хозяина, они убивали, пытали и грабили по его приказу. Их организованный террор был направлен не только против княжат. Среди их жертв были и худородные бояре, и даже городские и деревенские простолюдины. Если царь подозревал в нелояльности жителей города или целой области, или если воины и крестьяне знатного боярина подозревались в сочувствии своему господину, он бросал на них своих удальцов, чтобы грабить, жечь и убивать.

Иван позволил своему фантастическому творению существовать до тех пор, пока противостояние ему, проявившееся во всех слоях общества, разложение и предательство среди опричников, а также разгром Москвы крымскими татарами во главе с Девлет-Гиреем, не убедили его, что с опричниной пора покончить. Опричнина достигла своей цели. По современным оценкам, количество убитых родовитых бояр варьировалось от 400 до 10 000 человек. Какой бы ни была истинная цифра, слой княжат был настолько истреблен, что осталось лишь несколько старинных княжеских родов. Теперь все в государстве должны были покориться всевластию Ивана Грозного и признать истинность максимы, что «великие и малые живут милостью государя». Так, в 1572 г. царь объявил, что опричнины больше не существует, – и со свойственной ему жестокостью приказал казнить всех, кто хотя бы упомянул это слово. На самом деле значительная часть его программы продолжалась еще несколько лет, но теперь опричники, состав которых был основательно «очищен», назывались «дворовыми людьми». Царь по-прежнему сохранял личную собственность и контроль над огромной территорией, которую он отнял у ее владельцев. Но террор прекратился. Землевладельцев больше не выселяли в массовом порядке, и вскоре тем, у кого отняли землю, даже разрешили снова занять свои старые владения.

Абсолютизм победил. Но Иван, если прибегнуть к метафоре Ключевского, «был подобен ослепленному Самсону, который, уничтожая своих врагов, закопал себя в развалинах храма». Потрясение от опричнины вместе с неуклонным истощением ресурсов страны в результате долгой и безуспешной Ливонской войны (1555–1583) нарушили социально-экономическую структуру государства. Крупный и продолжительный экономический кризис и огромная миграция из старых районов поселений в последние десятилетия века явились в значительной степени результатом политики царя. Конфискация крупного земельного комплекса и его разделение на поместья нарушили аграрную систему, на которой основывалась экономика страны, отбросив технику, сократив производство и создав новую напряженность между помещиками и крестьянами. И хотя репрессии сильно сократили численность и могущество родовой знати, царю не удалось устранить потенциальную угрозу, которую они представляли для абсолютизма. Ибо вскоре после его смерти бояре начали вынашивать планы по восстановлению своего прежнего положения и играли руководящую роль в Смутные времена в начале XVII в.

Царь, надеявшийся оставить наследникам единое государство, передал им в наследство страдания, недовольство и разобщенность, которые не удавалось ликвидировать еще долгие годы. Джайлз Флетчер проявил свой пророческий дар, когда написал об опричнине: «низкая политика и варварские поступки» Грозного, хоть и прекратившиеся при Федоре, «так потрясли все государство и до того возбудили всеобщий ропот и непримиримую ненависть, что (по-видимому) это должно окончиться не иначе как гражданской войной».

Царь Федор Иоаннович, сын и наследник Ивана, последний в роду Рюриковичей, оказался совершенно неспособным к управлению государственными делами. Слабый разумом и телом, с кривящимися в вечной ухмылке губами, возможно даже обладавший какими-то личностными качествами, был подавлен жизнью с жестоким отцом. Он был только рад передать управление царством брату своей жены, Борису Годунову, чтобы свободно посвящать себя любимой религии, постоянно совершать паломничества, проводить долгие часы в ежедневной молитве и, как говорили, наслаждаться звоном церковных колоколов. Борис, энергичный и увлеченный человек, продолжил политику Ивана IV. Он не возобновил террор, но систематически отлучал от власти представителей знатных семей, которые все еще занимали руководящие должности. Он предпочитал такие способы, как изгнание или принуждение мужчин из родовитых семей к уходу в монастырь, а их женщин – к обращению в монахинь. При помощи этих методов он хотел уничтожить их семьи, хотя был не прочь прибегнуть изредка к убийству. В то же время он надеялся сохранить лояльность знати, даруя им земли и деньги, накладывая долговые и налоговые моратории, а главное, значительно усилив их власть над крестьянами, живущих на их земле.

Борис Годунов настолько успешно претворял в жизнь свою программу, что, когда Феодор Иоаннович умер бездетным в 1598 г., он легко захватил престол, хотя и не был царской крови. Ни один из оставшихся в живых представителей великокняжеских родов, имевших в силу своего происхождения гораздо большие права на трон, не смог успешно противостоять Годунову. Ему удалось сохранить управление над Русским государством до начала XVII в., когда ряд неурожаев с 1601 по 1604 г. привели страну к голоду, разбоям и массовым народным волнениям. Это недовольство подпитывалось негодованием крестьян против усиления власти и требований их господ. В сельской местности во многих частях страны вспыхнули беспорядки. Затем, в 1604 г., московский престол захватил самозванец, за которым стоял польский король. Он объявил себя Дмитрием, сыном Ивана IV и его седьмой и последней жены, а значит, сводным братом и законным наследником Федора Иоанновича[20]. На самом деле Дмитрий умер в 1591 г., когда ему было девять лет. (Судя по воспоминаниям очевидцев, этот мальчик обещал стать сыном, достойным своего отца. Флетчер писал, «что он точно сын царя Ивана Васильевича, тем, что в молодых летах в нем начинают обнаруживаться все качества отца. Он, говорят, находит удовольствие в том, чтобы смотреть, как убивают овец и вообще домашний скот, видеть перерезанное горло, когда течет из него кровь, тогда как дети обыкновенно боятся этого, и бить палкой гусей и кур до тех пор, пока они не издохнут».) Официальная комиссия по расследованию, сформированная сразу после смерти царевича, постановила, что он погиб от случайного удара ножом во время эпилептического припадка, когда играл в русскую игру «тычку» (бросания ножика в землю). Однако вскоре распространились слухи, будто бы мальчика убил Годунов, чтобы расчистить себе путь к престолу.

Самозванец прибавил к этой истории новый и совершенно неожиданный аспект, утверждая, что Борис замышлял его убить, что вместо него был заколот другой мальчик, а сам он был похищен. Теперь, возмужав, он претендовал на свое законное право занять трон. Самозванец быстро приобрел множество сторонников, и, когда Борис внезапно умер в 1605 г., Лжедмитрию I удалось свергнуть сына Бориса, унаследовавшего престол после смерти Годунова. Но вскоре он был убит группой родовитых бояр, решивших воспользоваться неустойчивостью положения дел в стране и реализовать свои давние амбиции по захвату власти. Царем был избран князь Василий Шуйский, окруживший себя остатками высшей аристократии, которая пережила репрессии Ивана Грозного и Бориса Годунова. Дабы воспрепятствовать появлению новых самозванцев после убийства Лжедмитрия I, правительство Шуйского привезло тело умершего царевича Дмитрия в Москву, выставило его как святыню народу (которому сказали, что мальчик был убит по приказу Бориса), и церковь канонизировала маленького монстра как мученика. Но маневр не удался. Правление Шуйского ознаменовалось крестьянским и казачьим восстанием, иностранными вторжениями – и появлением нового Лжедмитрия II. Наконец, в 1610 г. и этот самозванец был низложен, и поляки, занявшие Москву, стали самой могущественной властью в стране. Затем в сентябре 1611 г. в Нижнем Новгороде для борьбы с польской интервенцией было созвано народное ополчение, состоявшее из горожан, крестьян центральных и северных районов России и возглавляемое посадским старостой Кузьмой Мининым и князем Дмитрием Пожарским. Иноземцев изгнали, а в 1613 г. Земский собор из представителей различных земель и сословий избрал нового царя. Их избранником стал шестнадцатилетний Михаил Романов, происходивший из старинного некняжеского рода московских бояр, сын митрополита Филарета и внучатый племянник Анастасии, первой жены Ивана IV.

Смутное время закончилось. С воцарением на престоле первого Романова длительная борьба за создание единой и абсолютной монархии была успешно завершена. Московские правители, начиная Василием II и заканчивая Иваном IV, заслужили себе самое высшее положение среди царственных государственных деятелей Европы XV и XVI вв. Короли Франции, Испании и Англии с успехом учредили монархию нового типа, но никто из них не смог получить для себя столько власти, сколько московские государи. Государство, которым был призван править Михаил Федорович, представляло собой уникальный вид политической организации. Это было служилое государство, и царь был его абсолютным правителем. Деятельность и обязанности всех подданных, от высокородного боярина до самого бедного крестьянина, определялись государством в соответствии с его собственными интересами и политикой. Каждый подданный был связан с определенными специфическими функциями, которые предназначались для сохранения и усиления власти и авторитета государства. Дворяне были обязаны нести воинскую службу и занимать должности в государственном аппарате, а крестьяне были обязаны обеспечивать дворян средствами для несения государственной службы. Какими бы привилегиями или свободами ни обладал тот или иной подданный, они принадлежали ему только потому, что государство предоставляло их ему как неотъемлемую часть той функции, которую он выполнял на царской службе.

Родовитые аристократические кланы, имевшие такое большое значение в XV и XVI вв., не только потерпели неудачу в своих стремлениях разделить власть над новым государством со своими московскими родичами, но и были ими раздавлены. Лишь немногие из этих родов еще сохранили некоторый авторитет, и то только потому, что являлись родственниками Романовых либо же доказали свою преданность новой династии.

Дворяне также пострадали как индивидуумы, особенно в Смутное время. Многие были убиты, а другие были вытеснены в крестьянство экономическим давлением. Имеющиеся данные о землевладении в районах Московской области дают представление о степени их поражения. В Сурожском уезде из 30 фамилий, числящихся в писцовых книгах 1620-х гг., только 6 числятся в описи, составленной в 1580-х гг., в Горетовском уезде около 10 из 115 фамилий содержатся в реестре 1620-х гг., по Боковскому уезду это соотношение составило 5 из 46.

Но как класс дворяне разделили победу абсолютизма. Верные орудия царя в борьбе со знатью, предводители национального возрождения в период Смутного времени и выбора Михаила Федоровича, они были вознаграждены тем, что заняли место правящего класса вместо княжат и бояр. Те представители старой аристократии, которым удалось сохранить часть своей власти, тщетно боролись против захвата дворянами высших постов в государстве. Они пытались помешать этому, настаивая на использовании безнадежно устаревшей системы местничества, но претензии на соответствие генеалогии уже не могли препятствовать воле царя. Назначения и продвижение по службе производились по приказу царя и основывались на заслугах и, вероятно, чаще на фаворитизме, чем на знатности происхождения. Наконец, в 1682 г. давно устаревшая система местничества была отменена.

Возникновение русского дворянства было частью явления XV–XVII вв., которое по своим масштабам почти соответствовало общеевропейскому. Во всех странах Восточной Европы и в некоторых странах Запада мелкое дворянство завоевало новую власть и престиж за счет подавления старых правящих элит. Степень этого завоевания варьировалась от страны к стране, но везде наблюдалась одна и та же тенденция к корпоративному доминированию в политической жизни. Однако российский опыт в одном важном отношении отличался от опыта остальной части Восточной Европы. Во многих восточных странах возвышение мелкой знати стало возможным благодаря упадку власти суверенов. В России дворянство было обязано своему возвышению усилению царской власти. Оно было хвостом воздушного змея нового абсолютизма.

Глава 10

Депрессия и медленное восстановление

Экономический подъем прекратился во второй половине XVI в., когда центр и северо-запад, наиболее густонаселенные и наиболее важные в экономическом отношении части царства, оказались поражены катастрофической депрессией. Центральным явлением кризиса стало массовое бегство населения из этих регионов. На самом деле в небольших масштабах миграция началась примерно в середине века. В документах 1650-х и 1660-х гг. заброшенные владения упоминались чаще, чем в записях предшествующих десятилетий. Однако бегство было неоднородным: сообщалось о пустых земельных наделах в одном поместье, в то время как соседние с ним оставались без изменения. Вначале уходили обычно те, кто принадлежал низшему экономическому слою, – бедные или не рассчитавшие свои возможности крестьяне, скрывавшиеся от уплаты своих обязательств, холопы, бежавшие ради обретения свободы, и некоторые мелкие служилые люди. Затем к потоку мигрантов присоединились более важные члены сельской общины, такие как сельские старосты. Исход продолжал увеличиваться, пока к 1570-м гг. не превратился в массовую миграцию. К началу 1580-х гг. старые области страны настолько обезлюдели, что Иван IV не смог собрать войско и подати, необходимые ему для ведения Ливонской войны, и этот затянувшийся конфликт подошел к своему бесславному концу.

Запустение в старых районах расселения, вызванное этим великим бегством, достигло фантастических размеров. Целые районы были полностью или почти лишены своего населения: заброшенные поля, поместья, опустевшие и снова превратившиеся в леса; деревни, оставшиеся без жителей, их церкви, безмолвные без песнопения; пустоши там, где были поселения, – так описывались состояние страны того периода. В 1588 г. Джайлс Флетчер по пути в Москву проезжал через ту же местность, которую его соотечественник Ричард Ченселор описал тридцатью пятью годами ранее как густо заселенную. Теперь Флетчер нашел деревни «пустынными и заброшенными, без жителей. То же самое и во всех других местах царства». Иезуит Поссевино, приехавший в Россию в 1581 г. в качестве особого посланника папы римского, путешествуя по суше с запада, обнаружил, что целыми днями они проезжали, не видя никого, и сообщил, что непаханые поля были покрыты травой и кустарником в человеческий рост.

Северо-запад, по-видимому, пострадал больше всего. Из 34 000 поселений, числящихся в поземельных книгах 1580-х гг., 83 процента дворов в списках за 1585–1587 гг. записаны как пустые. В Псковской земле более 85 процентов (7900) дворов в списках за 1585–1587 гг. были пустыми. Особенно сильно пострадал Деревской уезд Новгородской земли. Писцовые книги 1496–1497 гг. сообщают, что из 8238 населенных пунктов 97 процентов были заселены. В 1581–1582 гг. из 6102 перечисленных в списке 97 процентов были незаселенными.

В центре депопуляция, хотя и не такая чрезмерная, как на северо-западе, все же была не менее катастрофической. Наихудшими оказались условия в окрестностях Москвы. Поземельные книги, составленные в 1584–1586 гг., показали, что в 18 округах только 17 процентов пахотных земель все еще находились в обработке.

Уменьшение населения не ограничивалось сельской местностью. В 1583 г. население Новгорода оценивалось уменьшившимся на 80 процентов по сравнению со Средними веками. Количество человек, занятых в торговле и промышленности, сократилось с почти 3000 до 545. В Коломне, важном торговом центре на слиянии рек Москвы и Оки, в 1578 г. пустовало 95 процентов (622) дворов. В Можайске, на Оке, в 1566 г. (когда переселение еще не достигло пика) насчитывалось 587 занятых и 151 пустующее жилище.

Наибольшая депопуляция наблюдалась в Подмосковье, Новгороде и Пскове. Другие центральные и северо-западные районы пострадали не так сильно, а периферийные были затронуты меньше всего. Данные писцовых книг из этих приграничных зон указывают на массовое перемещение населения, при этом перечисляется множество пустующих владений, однако зарегистрированы и новые приусадебные участки, что свидетельствует о миграции в эти регионы. Пришельцы, несомненно, были беглецами из районов наиболее бедственного экономического положения, которые, достигнув границ центра и северо-запада, решили не двигаться дальше.

Но большинство переселенцев отправились в новые обширные колониальные владения, открытые для заселения русскими после завоевания Иваном IV. Там они надеялись найти избавление от тягот и бедствий, угнетавших их в старых областях царства. Наибольшее их количество двинулось на восток, в бассейн реки Камы или на юг через Оку. Почва на этих новых территориях была плодородной и легко обрабатываемой, климат умеренным, а реки представляли собой широкие магистрали, ведущие во все уголки страны. Поселенцы расселялись повсюду, и во многих местах появились новые крепости и города, хотя, как и следовало ожидать, миграция была наиболее интенсивной в те районы, которые находились ближе всего к старым регионам. Некоторые переселенцы ушли на север в бассейн Северной Двины. Жизнь там была тяжелой и напряженной из-за сурового климата и неплодородной почвы. Тем не менее туда шел непрерывный поток переселенцев, так что в течение нескольких десятилетий наблюдался значительный прирост населения. И наконец, самые предприимчивые и отважные, искавшие свободы от всяких ограничений, отправлялись в Дикое поле, дикую степь, которая лежала между южными границами и Крымским ханством, чтобы присоединиться к бандам казаков, бродивших по этой ничейной земле.

Неизбежное обезлюдение центра и северо-востока имело серьезные последствия для экономической жизни. Сельское хозяйство, главная отрасль той эпохи, пострадало от изъятия такого большого количества земли из оборота и оттока огромной части земледельческой рабочей силы. Торговля пострадала от падения спроса и предложений на сельскохозяйственные и промышленные товары, а иностранным купцам становилось все труднее покупать и продавать. Однако трудно решить, являлась ли миграция причиной экономического спада или же ухудшение экономических условий предшествовало и вызвало массовое бегство. Ясно, что одно повлияло на другое; проблема состоит в том, чтобы решить, что является независимой переменной. Предложенное решение можно сгруппировать вокруг трех основных тем: так называемая «кочевая теория» русской истории; влияние на крестьянство расширенной поместной системы; и то, что за неимением лучшего названия можно назвать «теорией катастроф». Первые две интерпретации указывают на вывод, что экономический кризис явился результатом массовой миграции, а третья приводит к противоположному выводу.

«Кочевая теория» утверждает, что постоянное передвижение является характерной чертой великорусского народа на протяжении всей его истории. Те, кто использовал эту гипотезу для объяснения переселения во второй половине XVI в., утверждали, что открытие новых областей для русской колонизации послужило мощным стимулом этой тенденции к кочеванию, а вызванная миграцией депопуляция старых районов расселения ослабила там структуру экономики вплоть до коллапса.

Некоторые недостатки этой теории уже обсуждались. Более того, две другие интерпретации дают адекватные основания как для обезлюдения и лихолетья, так и для связи между ними, так что объяснять эти явления какой-то мнимой национальной тенденцией великороссов представляется излишним.

Предположение, что кризис был вызван ростом поместного землевладения в XVI в., основывается на том, что эта форма землевладения порождала усиление эксплуатации крестьян-арендаторов. Помещику предоставлялся сравнительно небольшой участок земли, экспроприированный у крупного собственника или у свободной крестьянской общины. Обстоятельства сложились так, что ему пришлось стать более жестким помещиком, чем богатый собственник или общинный староста, которых он сменил. Страдая от нехватки наличных денег, он становился все более суровым хозяином по мере распространения использования денег и роста цен. Он не мог получить деньги, заняв их под залог своего поместья, поскольку он не был его владельцем. Доход от него плюс нерегулярные денежные выплаты от государства должны были не только покрыть содержание его семьи, но также оплатить его доспехи, оружие и лошадь, а также его содержание во время военной службы. Если его владения превышали определенный размер, он должен был экипировать еще одного дополнительного ратника, чтобы отправиться с ним в поход. Большая часть XVI в. была охвачена войнами, а в мирное время постоянная угроза вторжения требовала неустанной охраны границ, так что его военные расходы лежали на нем нескончаемым тяжким бременем. Поскольку он владел землей только до тех пор, пока продолжал служить царю, то он не стремился слишком вкладываться в ее улучшение и заботиться о ней, поскольку плоды его усилий принесли бы пользу какому-нибудь чужаку, который пришел владеть землей после него.

Ввиду всех этих обстоятельств служилый человек стал рассматривать свои владения и людей на них как объекты, подлежащие грабежу, и старался выжать из них как можно больше. Особенно это касалось опричников, которые часто вели себя как солдаты удачи в отношении всего, что они могли получить. Так, два ливонца по фамилии Таубе и Крузе, служившие в этом гнусном корпусе, сообщали, что некоторые из их товарищей, пожалованных Иваном IV поместьями, «отняли все у бедных крестьян, которые были им переданы»; несчастный крестьянин заплатил за год столько, сколько раньше платил за десять лет. В силу обязательств крестьяне, превращенные в помещичьих арендаторов, теряли некоторые преимущества, которыми они пользовались в своей свободной общине или в качестве арендаторов богатых землевладельцев. В течение XVI в. возросли и требования, предъявляемые крупными собственниками к своим арендаторам. Но поскольку у них было так много крестьян, они могли позволить себе брать с каждого меньше, чем помещик. Кроме того, выгоды от общинной организации ушли в прошлое, после того как земля была передана помещикам. На черной земле свободная крестьянская община сохранила за своими членами значительную автономию. На частновладельческих землях община была ослаблена барским посягательством, но она по-прежнему служила буфером между господином и его крестьянами, а общинные чиновники помогали в ведении господского хозяйства. Дробление этих поместий и черных земель между помещиками совершенно разрушило общинную организацию. Наконец, помещик, лишенный богатства и власти, не мог обеспечить своим крестьянам защиты и поддержки в виде ссуд и помощи в трудные времена, которые оказывались крупными магнатами.

Увеличение использования поместий во второй половине XVI в. означало, что все больше и больше крестьян подвергалось усилению гнета, связанного с этой формой землевладения. За эти несколько лет были открыты новые колониальные районы для заселения. Хотя поместная система укоренилось в этих районах (за исключением Севера и Сибири), она еще не получила широкого распространения и не просуществовала достаточно долго, чтобы развить те опасные свойства, которые стали характерны для центра и северо-запада. Так что крестьяне в старых чертах оседлости бежали в колонии, спасаясь от притеснений помещиков. Это вызвало нехватку рабочей силы, депопуляцию и снижение производительности, что, в свою очередь, повлекло за собой тяжелый экономический кризис.

Вполне возможно, что увеличение числа поместий действительно стало причиной бегства многих крестьян. Но такая интерпретация не может объяснить, почему люди, жившие на аллодиальных землях крупных магнатов и в городах, также бежали. В 1593–1594 гг. (хотя к тому времени условия стали улучшаться) из 40 000 десятин пашни, принадлежавшей Троице-Сергиевой лавре в Московском уезде, в обработке находилось только 30 процентов. На землях того же монастыря в другом месте в центральной части в 1562 г. было обработано 95 процентов пахотной земли; а в 1592–1593 гг. регулярно возделывалось только 28 процентов пашни. На землях Благовещенского Киржачского монастыря в этом же уезде в 1562 г. было обработано более 99 процентов пашни; в 1592–1593 гг. не обрабатывалось 68 процентов пахотной земли и еще 6 процентов возделывалось нерегулярно. Очевидно, что сокращение населения на этих монастырских землях и на многих других аллодиальных владениях, по которым имеются данные, а также городов не может быть объяснено увеличением числа поместий.

«Теория катастроф», третья из трех предложенных интерпретаций, находит первопричину как экономического кризиса, так и депопуляции в череде бедствий, обрушившихся на центр и северо-запад после середины XVI в. Ливонская война, затянувшаяся с 1557 по 1582 г., вражеские нашествия и набеги, непосильные налоги, вызванные военными действиями, разграбление Новгорода в 1570 г. и Москвы в 1571 г., две эпидемии чумы, несколько лет неурожая и голода и, наконец, бесчинства опричнины. Совокупность всех этих бедствий и считается причиной экономического кризиса, который, в свою очередь, повлек за собой массовое бегство людей из старых районов.

Некоторые современные наблюдатели возлагали всю вину за беды России на непомерные требования и вымогательства государства. Джайлс Флетчер писал, что «…купцы и мужики (так называется простой народ) с недавнего времени обременены большими и невыносимыми налогами. Не владея собственностью, они не стараются быть бережливыми и ничего не запасают, зная, что нередко подвержены опасности лишиться не только имущества, но и жизни…

Кроме податей, пошлин, конфискаций и других публичных взысканий, налагаемых царем, простой народ подвержен такому грабежу и таким поборам от дворян, разных властей и царских посыльных по делам общественным, особенно в так называемых ямах и богатых городах, что вам случается видеть многие деревни и города, в полмили или в целую милю длины, совершенно пустые – народ весь разбежался по другим местам от дурного с ним обращения и насилий…

Чрезвычайные притеснения, которым подвержены бедные простолюдины, лишают их вовсе желания заниматься своими промыслами, ибо тот, кто зажиточнее, тот в большей находится опасности не только лишиться своего имущества, но и самой жизни…

Вот почему народ, хотя вообще способный ко всякому труду, предается лени и пьянству, не заботясь ни о чем, кроме дневного пропитания. От того же происходит, что товаров, свойственных России (как было сказано выше – воск, сало, кожи, лен, конопля и проч.), производится и вывозится за границу гораздо меньше, чем раньше, ибо народ, стесненный и лишаемый всего, что приобретает, теряет всякую охоту к работе» (Джайлс Флетчер. «О государстве Русском»).

Беглый Курбский также возлагал ответственность на государство. Иван IV, видимо, не беспокоился о последствиях своих чрезмерных поборов. Флетчер высказался на его счет следующим образом: «По этому случаю покойный царь Иван Васильевич обыкновенно говаривал, что народ сходен с его бородой: чем чаще стричь ее, тем гуще она будет расти, или с овцами, которых необходимо стричь по крайней мере один раз в год, чтобы не дать им совершенно обрасти шерстью».

Помимо фискальных притеснений правительства, экономическая жизнь была серьезно выбита из колеи неурожаями, эпидемиями и особенно нашествиями. Между 1556–1576 гг. крымские татары совершили пять крупных набегов и множество мелких. Два крупных набега в начале XVII в. обернулись особенно тяжелыми поражениями. Согласно современным источникам, только в столице и ее окрестностях татары убили 800 000 человек и увели в плен еще 150 000. Эти цифры, несомненно, сильно преувеличены, но не приходится сомневаться в большом числе человеческих жертв и разрушений. Англичане, приехавшие в Москву тем летом, писали домой, что «…Москва дотла сожжена крымским ханом 24 мая прошлого года и погибло бесчисленно людей… Царь бежал с поля, а многие его люди полонены крымскими татарами… и так с чрезмерной добычей и нескончаемым потоком плененных, они возвратились домой. Так после истребления, с одной стороны, и лютости царя – с другой, у него осталось мало людей». На следующий год снова пришли татары, и хотя на сей раз они не дошли до Москвы, но разорили те области, через которые проходили, и потребовалось немало военных сил, чтобы дать им отпор.

Но самым масштабным бедствием стала созданная Иваном IV опричнина. О разорении крестьян опричниками, которым царь даровал землю, уже упоминалось. Кроме того, пользуясь потворством царя, опричники беспрепятственно грабили сельских жителей. Генрих фон Штаден, вестфальский авантюрист, состоявший в их корпусе, поведал в своих воспоминаниях, что он выехал из Новгорода с одной лошадью, а вернулся с сорока девятью лошадьми и двадцатью двумя санями, набитыми добычей. Апогей беспредела опричнины пришелся на 1570 г., когда по приказу Ивана его верные прислужники двинулись на северо-запад от Твери до Пскова. Тысячи людей были уничтожены, города и села разграблены и сожжены. Царь напустил своих псов на собственных подданных, потому что заподозрил их в том, что они якобы замышляют против него заговор вместе с его внешними врагами. Город Новгород и его окрестности служили главными целями его мести, и убийства и грабежи продолжались в течение пяти недель. Новгород превратился в руины, и, хотя город продолжал жить, он так и не восстановил своего прежнего процветания и престижа.

«Теория катастроф» представляется мне наиболее убедительной и исчерпывающей причиной кризиса. Однако не вызывает сомнения, что независимо от того, были ли тяжелые времена вызваны увеличением численности поместий или же чередой бедствий, главная ответственность как за экономический кризис, так и за депопуляцию ложится на правительство Ивана Грозного. Многие бедствия, обрушившиеся на Россию во второй половине века, явились прямым следствием его военной, фискальной и социальной политики. И увеличение числа поместий, центральный пункт в доводе того, что депопуляция предшествовала экономическому кризису, в равной степени является результатом политики царя Ивана.

В конце 1580-х стали проявляться признаки возрождения. Ливонская война закончилась, опричнина исчезла, новый царь хоть и был недееспособным, по крайней мере не жаждал человеческой крови, а Годунов, стоявший за троном, не жаждал возрождать террор. Центр и северо-запад снова начали заселяться людьми. Многие из тех, кто бежал, остались в своих новых домах в колониальных районах, но другие беженцы, которые, возможно, не двинулись дальше лесов и болот, окружавших их усадьбы, или, самое большее, бежали к границам центра и северо-запада, вернулись и снова принялись возделывать свои поля. Данные за 1590-е годы свидетельствуют об увеличении обрабатываемых пахотных земель, цены на зерно падали по мере того, как производилось все больше, и к концу десятилетия сельское хозяйство восстановилось настолько, что в зернохранилищах хранились большие излишки.

Но период оздоровления оказался трагически коротким. В 1601 г. был большой неурожай. Излишки предыдущих лет стали предметом спекуляций, и цены выросли до запредельных высот. В стране свирепствовали голод и эпидемии, и, когда в течение следующих двух лет снова случился неурожай, ситуация стала критической. Банды крестьян бродили по сельской местности, а в документах того времени отражено, что люди ели траву, кору деревьев и даже друг друга. В 1604 г. на российскую землю вторгся Лжедмитрий I, и к обрушившимся на страну бедствиям добавилась война. В очередной раз люди покинули свои дома, и экономическая жизнь пришла в полный упадок. На этот раз обезлюдение и опустошение коснулись более широкой территории, чем в 1560-х и 1570-х годах, поскольку войско и бандиты вышли за пределы центра и северо-запада в колониальные районы. Не пощадили они и Крайний Север, полчища захватчиков и разбойников жгли и грабили страну до самых берегов Белого моря.

С избранием в 1613 г. на престол Михаила Романова политические неурядицы Смутного времени стали ослабевать. Но экономическая разруха продолжалась. Согласно государственным писцовым книгам, составленным между 1619 и 1630 гг., депопуляция во многих районах была больше, чем во время кризиса предыдущего века. И хотя многие земли действительно оказались заброшены, число пустующих земельных участков, внесенных в эти списки, было умышленно завышено составлявшими их писцами. Налоги сильно повысились, и оценщики хорошо понимали, что если они отразят истинное количество земли, обрабатываемой крестьянами, то те будут полностью разорены налогами, которые им придется платить. Поэтому они прикинули, с какой части своей земли отдельный крестьянин может заплатить подати, записали эту землю как заселенную и податную, а остальную часть обрабатываемой им земли записали как пустующую.

В 1620-х гг. тяжелые времена, казалось, закончились, и началось крайне постепенное и далеко не полное восстановление. Последующие исследования выявляют повторное заселение центра с расчисткой и восстановлением пустошей, образованием новых поселений и неуклонным ростом общей площади пахотных земель. Население в центральной части увеличилось примерно с 600 000–700 000 в 1620-х гг. до более чем 2 млн к последним десятилетиям века. Этот рост был связан с естественным приростом, а также с возвращением беглецов в свои старые жилища. Помещики сдавали в аренду непаханые земли в своих владениях, а монастыри раздавали часть своих земель в качестве поместий слугам, которые расчищали и заселяли землю и возвращали ее в производство. Крупные землевладельцы переселяли крестьян из своих более густонаселенных деревень на принадлежавшие им пустующие земли. Правительство предлагало освобождение от государственных повинностей тем, кто брал на себя проблемы расселения людей на заброшенных земельных участках или расчищал новые. Оно также занялось продажей земли. Указ от 7 февраля 1628 г. предписывал боярам, казенным чиновникам, служилым и неслужилым людям и могущественным купцам покупать у государства пустующую землю, чтобы обратить ее из пустынной в обрабатываемую, по три четверти за рубль. Это новое законодательство применялось сначала только в центральных районах. В 1648 г. оно было расширено и на остальную часть царства. В то же самое время пустующая земля, принадлежавшая двору, предлагалась к продаже по две четверти за рубль. Полных записей об использовании этого закона не сохранилось, но в течение года после его обнародования в 1628 г. по его положениям было куплено не менее 75 пустующих земельных участков в Московском уезде. Отдельные участки были, по-видимому, невелики, от 100 до 150 десятин каждый.

Официальное спонсирование колонизации новых территорий прекратилось во время анархии Смуты. Когда порядок был восстановлен, правительство с новым энтузиазмом принялось способствовать заселению этих районов. Оно возобновило практику, применявшуюся в XVI в., по строительству линии укрепленных постов вдоль российских границ, с гарнизонами из служилых людей, которые жили за счет поместий, предоставленных им в окрестностях, и способствовало заселению значительных частей новых областей за граничной чертой путем предоставления земли мелким служилым людям, крупным помещикам и монастырям.

Помещики в колониальных районах заселяли свои земли, переводя крестьян и холопов из деревень, которыми они владели в других местах, используя местное население, уводя крестьян у других помещиков и принимая осужденных преступников и военнопленных, вывезенных правительством на граничную черту. Но их главным источником поселенцев служили беглецы из старых частей государства. Несмотря на жесткие ограничения свободы выхода крестьян с конца XVI в., на протяжении всего XVII в. (и фактически до 1861 г.) в колониальные районы шел непрерывный поток беглецов. В годы неурожаев, чумы или экономических и политических потрясений число мигрантов резко возрастало. Временами имели место массовые бегства из отдельных центральных районов, далеко не такие масштабные, как в конце XVI и начале XVII в., по-прежнему в поразительных масштабах.

Не все беглецы были готовы снова стать помещичьими крестьянами на своем новом месте жительства. Многие из тех, кто бежал в бассейн Волги, зарабатывали себе на жизнь ловлей рыбы и судоходством, которые развились в тех краях, а некоторые присоединились к разбойничьим бандам, наводнившим этот регион. Другие двинулись на юг, в бассейн реки Дон, где можно было захватить много свободной земли. Многие из тех, кто бежал в степь, присоединились к кочующим казакам, но в течение XVII в. правительству удалось подчинить своему контролю многие из этих банд, склонив их к военной службе и оседлости в качестве земледельцев.

Значительное количество людей также мигрировало в Сибирь. Хотя на эту колонизацию выделялись казенные средства, большинство поселенцев прибыли сюда самостоятельно. Правительство предоставляло пришельцам землю с освобождением от налогов до тех пор, пока это считалось необходимым. Некоторое время переселенцы также получали субсидии деньгами и зерном, но эта практика была вскоре прекращена. Главной обязанностью, возложенной на колонистов, являлась обработка земель, записанных за правительством, на которых выращивались продукты питания для солдат и чиновников, находившихся в Сибири. Часто такая трудовая повинность заменялась на оплату зерном. Частное помещичье землевладение в Сибири не было введено, за исключением некоторых монастырей. Таким образом, поселенцы не стали крепостными, кроме тех, кто жил на монастырской земле. В конце XVII в. эти монастырские крестьяне составляли примерно 14 процентов русского крестьянского населения Сибири. Остальные относились к черносошной категории, а позже – к государственным крестьянам.

На протяжении всего XVII в. в экономике государства постоянно возникали новые проблемы. Некоторые из этих бедствий были следствием частых, дорогостоящих и редко успешных войн, в которые ввязывалась Россия. В стране почти непрерывно вспыхивали бунты, вызванные недовольством крестьянства и завершившиеся грандиозным восстанием под предводительством Стеньки Разина (1670–1671). Раскол старообрядцев вызвал массовое религиозное недовольство и беспорядки. В 1655 г. страну охватила чума, и, по словам доктора Сэмюэля Коллинза, англичанина, служившего врачом царя Алексея Михайловича с 1659 по 1667 г., от эпидемии умерло 700–800 тысяч человек. Правительство, постоянно нуждавшееся в деньгах, после очередного увеличения налогов обратилось к обесцениванию валюты. В 1656 г. оно начало чеканить медные деньги того же веса и названия, что и серебряные монеты. Новые деньги использовались для выплаты по правительственным обязательствам, но все платежи должны были производиться серебром. Цены резко выросли. Например, на вологодском рынке в период 1646–1656 гг. цена ржи колебалась от 12 до 15 алтынов за четверть (1 алтын равнялся шести деньгам). После выпуска медных монет цена начала расти, так что к декабрю 1658 г. она составляла 26 алтын 4 деньги, в 1662 г. она достигла 8 рублей 13 алтын 2 деньги, а в январе 1663 г. рожь продавалась по 24 рубля за четверть. Волнения прокатились по всей стране, и в 1662 г. в Москве вспыхнуло крупное восстание, известное как Медный бунт. В следующем году правительство решило вернуться к серебру и согласилось выкупить медные монеты, но по курсу намного ниже того, по которому были выпущены деньги, так что государство получило огромную прибыль.

Восстановление русского хозяйства, начавшееся в 1620-х гг., как бы медленно и неполно оно ни было, контрастировало с общей тенденцией в ряде других европейских земель в эти же годы. В западных странах продолжительная эпоха упадка, которая началась, по-видимому, в 1620-х годах, достигла своей наиболее острой фазы между 1640 и 1670 гг. и продолжалась до конца столетия. Численность населения во многих местах сократилась или осталась на неизменном уровне или лишь незначительно увеличилась, малые и средние города часто сокращались, а активность в важных отраслях международной торговли упала. Англия, Объединенные Провинции и Швеция были другими заметными исключениями из того, что, по-видимому, являлось общей моделью регресса. Но между экономическим прогрессом этих стран и России существовала важная качественная разница. Их успехи стали продолжением прежнего экономического роста, в то время как Россия лишь частично наверстывала упущенное в конце XVI и начале XVII в.

На протяжении чередующихся эпох экономического роста и спада в XVI и XVII вв. сельское хозяйство продолжало оставаться основным занятием значительной части населения. Охота, рыбная ловля, производство соли и другие виды деятельности также являлись важными сельскими занятиями, как это и было издавна, особенно в неплодородных регионах севера и новых колониальных районах. До XVII в. центр оставался главным земледельческим районом. Несмотря на скудную почву и суровый климат, на большей части северо-запада и севера вплоть до берегов Северной Двины было распространено земледелие. В XVII в., по мере заселения степи к югу от Оки, центр земледельческого производства стал перемещаться из окско-волжского треугольника, где почва была средней и низкой плодородности, в эти черноземные земли, которым суждено было стать главной житницей России.

Главными злаковыми культурами были рожь и овес. Также выращивалось много льна и конопли, а в некоторых районах важной культурой был хмель. Широко выращивались фрукты и овощи – в городах почти у каждого дома имелся свой огород, на котором росли самые популярные овощи – капуста, огурцы, лук и чеснок. Животноводство давало пищу и тягловую силу для внутреннего потребления, а также обеспечивало некоторые из наиболее важных статей экспорта России, такие как жир, мясо, шкуры и щетина. Но в целом сельскохозяйственная экономика, видимо, почти везде была подчинена обработке почвы.

По-прежнему часто использовалась вырубка лесов и пожог полевой травы, особенно в приграничных районах. Но в более густонаселенных и давно заселенных районах почти повсеместно применялась трехпольная система, хотя регулярная ротация полей, по-видимому, не всегда соблюдалась. Этот способ обработки настолько укоренился к концу XV в., что размеры крестьянских наделов описывались в поземельных книгах формулой «п обрабатывает х четвертей земли на одном поле и столько же на двух других». Затем, во второй половине XVI в., в связи с экономическим кризисом и уменьшением населения и связанной с этим нехваткой рабочей силы, на большей части центра и северо-запада от этого способа отказались в пользу более экстенсивной системы. Эти методы продолжали преобладать вплоть до XVII в. По мере того как страна медленно восстанавливалась после долгих десятилетий упадка, все чаще и чаще использовалась трехпольная система, что само по себе является признаком возрождения. К середине века так стали обрабатывать половину или более всех пахотных земель в центре, а трехпольная система продолжала использоваться и во второй половине века. Кое-где паровое поле засеивали горохом. Хотя в колониальных регионах и применялась трехпольная система, в XVII в. там господствовали экстенсивные методы обработки почвы.

Озимые зерновые на полях центральных регионов сеяли в августе и сентябре, а собирали в конце июля и августе. Яровые зерновые культуры, посаженные в мае, собирали с конца августа. Обычной практикой, по-видимому, было сеять около двух четвертей ржи, или ячменя, или пшеницы, четыре четверти овса на десятину. Уборка навоза считалась обычным явлением, источники XV в. часто упоминают о ней.

Основным орудием для обработки почвы продолжала оставаться соха. В качестве тягловой силы применялись и быки, и лошади, но во второй половине XVI в. использование волов стало сокращаться, а в XVII в., по крайней мере в центральной части, в соху почти исключительно впрягались лошади. Писцовые книги этого региона отражают эту перемену, когда описывают части собственности такими фразами, как место, «где прежде паслись волы».

Чужеземные гости, побывавшие в России в XVI и XVII вв., иногда упоминали о необыкновенно плодородной почве. Однако данные из современных источников не подтверждают их утверждения. Они показывают, что по большей части урожай ржи и овса, двух основных сельскохозяйственных культур, составлял два или три к одному, иногда четыре к одному, и редко – пять или более.

Глава 11

Землевладельцы в эпоху революции

Начиная с киевского периода между российским политическим и экономическим развитием и изменениями в аграрном институте существовала тесная связь. Но ни в один из периодов российской истории до 1917 г. эта связь не была столь тесной и прямой, как в XVI и XVII вв. Благодаря импульсу в экономическом и политическом развитии, описанному в предыдущих трех главах, в статусе сословия землевладельцев произошла великая революция, затронувшая их способы земельного владения и отношение между ними и крестьянами, которые жили на их земле. Изменения, коснувшиеся земельных отношений, в свою очередь, придали форму и направление условиям политической и экономической жизни.

Начнем с того, что революция произошла в самом праве собственности. До XVI в. люди всех слоев общества могли владеть, покупать, продавать или обменивать недвижимое имущество. Затем в XVI в., особенно в его второй половине, установился принцип «Нет земли без служб», согласно которому, кроме церковников, владеть земельной собственностью могли только лица, способные нести государственную службу. На самом деле это ограничение строго не соблюдалось. Например, указ от 7 февраля 1622 г. позволял «неслужилым людям и влиятельным купцам» выкупать у государства пустующие земли. Указ, изданный позже в том же веке, подтвердил права гостей (богатых купцов, чей статус был схожим со статусом служилой знати) на владение землей. Но, видно, немногие из них воспользовались этой привилегией. Крестьяне и холопы продолжали покупать землю, но делали это на имя своих господ, и в любом случае число таких сделок было, скорее всего, невелико. Особой группе крестьян, ямщикам, которые ведали почтовыми доставками, дозволялось владеть землей на свое имя, но такие владения все вместе составляли лишь несколько тысяч десятин.

Таким образом, для любых практических целей личное владение земельной собственностью стало монополией единственного сословия русского общества – служилых людей царя. Ни в одной другой европейской стране суверен не мог бы поставить все светские земельные владения в зависимость от служения ему. В средневековой Восточной и Центральной Европе вассалитет носил всеобщий характер, но были и частные лица, которые владели недвижимостью, не будучи подчиненными воинской повинности по призыву вышестоящего суверена. В государствах, возникших в конце Средневековья, со всякой связью между землевладением и служебной повинностью было покончено, и землевладение получило всеобщее признание как право частного лица (хотя часто представители определенных классов все еще не допускались к владению землей). Уникальное развитие земельных отношений в России являлось как особенностью, так и успешным результатом политики царей, направленной на установление самодержавной власти. Таким образом, это можно частично объяснить

политикой правителей XV в., кульминацией которой послужили реформы Ивана IV. Но не только этим. Государям удалось добиться успеха в усилении своей власти по той причине, что фундамент для этого был заложен еще в эпоху независимых княжеств. Как уже отмечалось выше, на протяжении этих столетий князья воспринимали все свои княжества как родовое наследство, то есть вотчину. Несмотря на то что частные лица имели все права собственности на землю, которой они владели, сохранялось представление о суверене как о фактическом владельце всех земель. В период татаро-монгольского ига князья были лишены возможности эффективно осуществлять свои притязания на высшее право собственности, так что частные лица занимали, покупали и продавали землю без оглядки на эти притязания, а знать сохраняла свои владения, даже когда ее представители переходили на службу от одного князя к другому. Но по мере того, как власть московских правителей усиливалась, они стали все больше ограничивать права собственников, пока наконец в царствование Ивана IV не был установлен принцип, согласно которому все землевладельцы должны были нести государственную службу как условие сохранения за собой земли.

В XVI и XVII вв., как и в предыдущую эпоху, существовало две формы светского сеньориального землевладения: аллодиальная собственность и поместье. До XVI в. не существовало единого слова для обозначения аллодиальных земель, принадлежавших собственнику не царской крови. Его собственность описывалась как хутор, деревня, поляна, лес, луг и т. д. Слово «вотчина» использовалось только для обозначения унаследованной им земли, а слово «купля» обозначало собственность, которую он купил. Но в начале XVII в. слово «вотчина» стало употребляться для названия родового имущества, принадлежавшего светским и духовным магнатам (самое раннее известное его употребление в этом значении началось с грамоты 1516 г.). В последующее десятилетие, когда число поместий резко возросло, необходимость различать аллодиум и поместье привела к более широкому использованию слова «вотчина», так что ко второй половине века оно стало юридическим термином для обозначения частной собственности. А сами крупные землевладельцы стали называться вотчинниками.

Введение Иваном IV требования обязательной службы в 1556 г. вроде как не было направлено на изменение характера владения аллодиумом. Право вотчинника владеть своей собственностью по-прежнему оставалось независимым от его службы. Он служил государю, потому что все представители его сословия были обязаны нести службу, а не потому, что он владел землей. Тем не менее реформы царя стали важным шагом в ограничении свободы вотчинника, который держал свою землю на условиях службы. Теперь право владеть землей неизбежно отождествлялось с обязанностью нести службу, и если землевладелец не служил, то его земля подлежала конфискации.

Другим революционным изменением стало уменьшение в XVI в. значимости аллодиальной собственности как формы сеньорального землевладения. Вплоть до конца XV в. это был наиболее распространенный способ владения землей представителями высших сословий. Затем, начиная с царствования Ивана III, вотчина начинает уступать поместью, которое до сих пор являлось относительно исключительной формой владения. Объяснение этого изменения заключалось в государственной политике московских царей. Иван и его преемники были полны решимости наращивать военные силы, необходимые им для победы над братьями-князьями, для подавления олигархических амбиций собственных бояр, для предотвращения чужеземных вторжений и для расширения собственного княжества. Они нуждались в войске, которое как можно сильнее зависело бы от них и на чью лояльность, следовательно, они могли положиться. Но им не хватало денег, чтобы купить служилых людей и их верность. Так что для этой цели они решили воспользоваться землей. Завоеванные и конфискованные аллодиальные владения, начиная с царствования Ивана III и заканчивая опричниной Ивана IV, обеспечили московских правителей необходимыми ресурсами и привели к уменьшению числа вотчинных владений, поскольку они раздавали захваченные земли как поместья, а не как вотчины. Они рассчитывали, что помещик, державший дарованную ему царем землю на условии службы и зависевший в дальнейшем от его милости, будет более преданным, чем вотчинник. Государь по-прежнему мог пожаловать вотчину, но эти пожалования никак не могли компенсировать уменьшение в XVI в. количества земли, находящейся в собственности этого вида землевладения.

Объяснение уменьшению числа вотчин в XVI в. заключается в том, что вотчинники имели обыкновение дарить свои земли монастырям (обычай, который значительно усилился в неспокойной второй половине века, когда они искали защиты от войн и насилий того времени); они продавали свои земли обычно тем же монастырям, дабы выручить деньги, необходимые им для покрытия роста стоимости жизни; они также лишались своей вотчины, поскольку теряли права ее выкупа. Так что к концу XVI в. едва ли не единственная часть государства, где мирские вотчины все еще можно было найти в некотором количестве, находилась в его центре, где они явно были в меньшинстве. В других регионах о них мало что знали.

Представляется также вероятным, что в течение столетия уменьшился и средний размер владений оставшихся вотчинников. Крупнейшие комплексы принадлежали князьям и знатным боярам, против которых и была главным образом направлена антиаристократическая политика царя и которые потеряли всю или большую часть своих владений. Кроме того, обычай делить имущество между наследниками неизбежно приводил к уменьшению размеров индивидуальных владений в каждом последующем поколении. Эффект от подобной практики всего за несколько лет наглядно отражают писцовые книги Твери. В 1540 г. 318 вотчин числились принадлежащими в общей сложности 659 собственникам. Всего через восемь лет число владельцев этих же вотчин увеличилось до 771 человека. Средняя доля, принадлежащая каждому индивидууму, естественно, уменьшалась с увеличением числа собственников. В одном округе она упала с 970 четвертей на одного вотчинника в 1540 г. и до 176 в 1548 г. В конце концов, дарение, продажа частей собственности или их потеря также должны были привести к уменьшению размера индивидуальных владений. История двух знатных родов, Монастыревых (потомков смоленских княжат) и Головкиных, хорошо иллюстрирует упадок благосостояния вотчинников в XVII в.

Основателем семейного состояния был Александр Монастырев, который в XIV в. владел огромными вотчинами в тогда еще независимом Белозерском княжестве. Перед смертью он поделил свои земли между тремя сыновьями. Его сыновья и их прямые потомки служили белозерскому князю, а один из них находился на службе у московского князя Дмитрия Донского. Тем временем род продолжал разрастаться. В третьем поколении после Александра в нем было 28 наследников мужского пола, а к пятому и шестому поколению, в XV и XVI вв., наследников насчитывалось уже не менее пятидесяти мужчин и пятидесяти женщин. Огромные владения Александра были раздроблены при семейных разделах и не могли вследствие этого не измельчать. Большинство из представителей рода продолжали служить белозерскому князю и занимали высокие посты, так что Монастыревы, несомненно, получали новые земли и другие милости, обеспечивавшие их процветание. Во всяком случае, на протяжении XV в. семье удавалось сохранить свою вотчину. Затем, в 1583 г., Белозерское княжество было захвачено Иваном III и присоединено к Московскому. Монастыревы, как и вся знать подчиненных московским правителем княжеств, была вынуждена приспособиться к изменившимся условиям и сохранить свой высокий статус. Перед ними не только открывалась, но и становилась неизбежной широкая арена общерусских интересов и службы великому князю, со всеми выгодами и невыгодами в политическом и экономическом отношениях по сравнению с тем временем, когда они жили интересами Белозерского удела. В отличие от многих других бояр, они добились успеха по службе и некоторые из них стали важными фигурами в Московии.

Но служба государю обходилась довольно дорого, а уменьшенные владения каждого из рода Монастыревых не приносило им достаточного дохода. Им требовалось больше земли, и Иван III пожаловал некоторых из них большими поместьями из тех земель, что были конфискованы им у Новгорода. Так что им пришлось покинуть «семейное гнездо» в Белозерске и найти себе приличное место в иерархически сложной и многочисленной толпе старых великокняжеских слуг. Распоряжаться своей наследственной землей они начали в конце XV в. Они дарили и продавали значительную ее часть монастырям, в частности Кирилло-Белозерскому монастырю. Затем, с течением времени, у них стали возникать политические разногласия с царем. В 1542 г. Елизар Монастырский, который был одним из самых влиятельных царских слуг своего времени, совершил политическую ошибку и был отправлен в отставку. Несмотря на это, его сын Иван Елизарович сумел выделиться в окружении Ивана IV и достиг такого высокого положения, что его дочь вышла замуж за князя. В период опричнины Иван Елизарович вышел в отставку, получил разрешение постричься в Кириллове монастыре, отдал монастырю свою родовую вотчину на Белоозере и умер незадолго до новгородской катастрофы в 1570 г., в который, погибли его сородичи – Циплятевы, Мусоргские и Монастыревы. В этом же году, в связи с походом на Новгород, Иван Грозный присоединил к опричнине часть Белозерска, в котором находились оставшиеся земли Монастыревых. Те члены семьи, которые все еще владели вотчиной, потеряли их без всякой компенсации. Таким образом, некогда богатые и могущественные Монастыревы, ставшие жертвами амбиций и политики московских князей, превратились в безземельных.

Род Головкиных, который, вероятно, происходил из Новгорода, владел в XV в. не менее чем 10 000 четвертями пахотной земли у реки Мологи в Бежецкой пятине Тверского уезда. В начале века эта земля была поделена между двумя братьями. После их смерти вотчину снова поделили между их наследниками – у одного брата было четверо сыновей, а у второго – один. Доли представителей этого третьего поколения и их наследников в следующем были еще достаточно велики, чтобы обеспечивать своих владельцев. Но разрастание рода в следующем столетии и продолжавшаяся практика дележей между наследниками и, как следствие, уменьшение размера индивидуальных долей подготовили почву для окончательной потери всей собственности. К тому же, вероятно, из-за своего богатства ни один из Головкиных XV в. не счел нужным поступить на службу к московским князьям. Таким образом, их потомки не могли ни претендовать на фамильное положение на царской службе, ни ссылаться на какой-либо вклад предков в достижениях Московского государства. Так что ни один Головкин XVI в. не мог поправить свое родовое состояние за счет больших пожалований земли от престола, а когда служба сделалась обязательной для всех землевладельцев, их зачислили в низшие чины. Между тем недостаток дохода от их индивидуальных вотчин усугублялся растущим спросом на деньги и ростом цен в первой половине XVI в. Чтобы свести концы с концами, некоторые из них были вынуждены продать все или часть своей небольшой вотчины. Готового покупателя они нашли в лице Троице-Сергиевой лавры, давно владевшей землей, которая прилегала к родовым владениям Головкиных. Во второй четверти века монастырь получил от их земель девять отчуждений, из которых семь перешли по продаже и два по вкладу. В следующую четверть века компания Ивана IV, направленная против вотчинников, и экономический кризис этого периода вынудили Головкиных распродать остатки своих владений. Все это досталось Троице-Сергиевой лавры, а несколько членов семьи поступили в монастырь либо монахами, либо служителями. К 1580 г. некогда огромный комплекс Головкиных был полностью поглощен монастырем, за исключением тех небольших участков, которые перешли по женской линии к другим семьям.

В те же десятилетия, когда вотчина стала ослабевать, произошло возвышение поместья как доминирующей формы светского сеньориального владения. Князья наделяли подданных землей при условии несения службы по крайней мере с начала XIV в. Земля, которую они использовали для этих целей, поступала из их личных владений, а услуги, в которых они нуждались, носили личный характер при дворе дарителя или в управлении его имуществом или его предприятиями. Затем, в последней половине XV в., представление о поместье как способе, которым князь платил за личные услуги, коренным образом трансформировалось. Это изменение произошло в результате того, что Иван III расселил 2000 московских служилых людей в качестве помещиков на вотчинах, конфискованных в Новгородской земле, дабы они действовали как оккупационная сила и удерживали эту область для Москвы. Успех подобного эксперимента сделал его образцом земельной политики царей XVI в. Теперь помещик служил государству, и то владение, которое ему передавалось, происходило из казенных земель, а не из личных владений царя.

Право владеть поместьем имел каждый, кто мог нести государственную службу. Некоторые из новых помещиков были раньше вотчинниками в присоединенных к Москве княжествах и городах-республиках, поглощенных Москвой. Нередко у них отбирали земли и переселяли в качестве помещиков в другие районы страны, а в некоторых случаях позволяли оставить свои владения, но переводили их из вотчины в поместья. Некоторые помещики были из князей, лишившихся своих вотчин, или же потомками таких князей. Третьи были выходцами из некогда богатых семьей, чьи земли были раздроблены между многочисленными наследниками, или растрачены из-за неумелого управления, или потеряны в ходе политических и экономических неурядиц. Воины, отличившиеся на поле брани, награждались благодарным государем поместьями. Должностные лица, занимавшиеся домашним хозяйством и делами царского двора, как холопы, так и свободные, обычно получавшие дарения, то есть владения, поглотились новым помещичьим сословием. Первоначально они были освобождены от воинской повинности, которую стали требовать от них со второй половины XV в. Ядро нового помещичьего сословия, однако, с момента его первоначального учреждения Иваном III составляли младшие слуги царя, дети боярские, выходцы из областей, издавна входивших в вотчину московских государей.

Социальное происхождение 2000 переселенцев, которым Иван III передал поместья в Новгородской земле, раскрывает это умышленное покровительство мелкому дворянству со стороны престола. Только 61 человек из них вели свой род из княжат и около 175 – из старинных московских боярских родов. Остальные были из гораздо менее благородных семей. Около 150 человек были холопами новгородских и московских бояр. Они получили свободу от Ивана III, потому что их хозяева впали в его немилость и были изгнаны. Остальные 1500 или около того считались мелкими служилыми людьми из старых районов Московии – Ростова, Суздаля, Владимира и т. д.

Выделение Иваном III поместий в одном регионе и его выбор худородных слуг для этих земель повлек за собой подражание его преемников. Наиболее примечательный случай относится к 1550 г., когда Иван IV составил проект «испомещения», так называемой «избранной тысячи». Свыше 1000 (на самом деле их было 1078) его лучших служилых людей, не имевших земельных владений вблизи Москвы, должны были получить поместья из оброчных и дворцовых земель на расстоянии 60–70 верст от столицы, в дополнение к их основным владениям. Проживая в ближних селах и деревнях, вокруг Москвы, наиболее преданные Ивану Васильевичу дворяне могли в кратчайший срок явиться к нему. Всего предполагалось раздать 177 тысяч десятин земли с несколькими тысячами крестьянских дворов. С учетом сенокосов и других угодий это составляло 225–250 тысяч десятин. Из этих 1078 «лучших слуг» 1050 были детьми боярскими и только 28 имели высшие чины, в том числе 11 происходило из князей.

Военные кампании государства создавали все возрастающую потребность в служилых людях. В течение столетия с 1491 по 1595 г. Московия воевала со своими западными соседями в общей сложности не менее 50 лет, проведя три войны со Швецией и семь с Польшей и Ливонией, в то время как на своих восточных и южных границах она постоянно сражалась с кочевниками, бродившими по ее границам. Так как цари предпочитали вознаграждать своих подданных поместьем, а не вотчиной, спрос на служилых людей вызывал громадный и быстрый рост числа пожалованных владений. Данные, собранные Рожковым в его исследовании русского земледелия XVI в. из сохранившихся поземельных списков того времени, показывают, что везде, кроме центра, где сохранялись мирские вотчины, и на севере, где преобладала черная земля, поместья занимали большую часть пахотных земель. В Новгородской земле перепись, составленная после конфискаций Ивана III, показала, что единственными владениями, находящимися в аллодиальном владении, оставались земли церкви и своеземцев. В более поздних записях владения своеземцев исчезли, превратившись в поместья, в то время как церковные земли увеличились лишь незначительно. В первых поземельных книгах числились и большие участки черной земли – так описывалась почти треть из Новгородских пятин, – но вся она была роздана помещикам в течение XVI в. До середины столетия 95 процентов пахотной земли в некоторых районах держалась как поместные владения. Единственным исключением основной картины на северо-западе был Псков. В 1580-х церковные земли занимали здесь немногим больше половины пахотной земли, а поместья – немногим менее половины. За Окой, в степи, поземельные переписи последней половины века показывают, что непосредственно к югу от реки, где поселения возникли до XVI в., оставалось еще немало вотчин. В Рязани в 1594–1596 гг. 17,3 процента пахотных земель держались вотчинниками, а 12,8 процента – монастырями. Кроме этих мест, в районах, колонизированных в течение XVI в. по мере того, как Москва продвигалась в южном направлении, практически вся возделываемая земля принадлежала помещикам. Так, в Дедиловском уезде в 1587–1589 гг. 98,6 процента и в Орловском уезде в 1594–1595 гг. 99,3 процента пахотной земли, обозначенной в поземельных списках, числилось за поместьями. То немногое, что держалось не как пожалования, принадлежало церкви или оставалось за царем. Здесь не имелось вотчин, принадлежавших мирянам. В прочих южных округах, данные о которых отсутствуют, иные источники явно указывают на монополию поместной формы. Восточнее, в бассейне реки Камы, где только начиналась колонизация, сохранились поземельные списки только на уезды, Казанский и Свияжский, в 1560-х гг. Эти списки показывают, что поместье было там единственным светским сеньоральным землевладением, охватывающим 65,7 процента пахотных земель в Казани и 17,6 процента в Свияжске. Большая территория по-прежнему принадлежала трону как дворцовая земля, а в Свияжске 45 процентов пашни было зарегистрировано как татарские и чувашские владения.

Сохранившиеся поземельные книги центральных округов свидетельствуют о том, что, хотя поместье было широко распространено в этой старейшей части Московского государства, аллодиальная форма сеньорального землевладения соперничала с ним по значимости. Имеющиеся сведения по Московскому уезду в 1584–1586 гг. показывают, что 34 процента пахотной земли принадлежало поместьям, 22,1 процента – вотчинам, а 35,7 процента – монастырям. В Коломенском уезде в 1576–1578 гг. 59,5 процента принадлежало поместьям, 24,3 процента – вотчинам, а 12,2 процента владели монастыри. В Звенигородском уезде в 1592–1593 гг. 27 процентов пахотной земли в поземельных списках числились под поместьями, 27,7 процента – под вотчиной, и 41,5 процента находилось в руках монастырей. Оставшиеся земли в этих уездах принадлежали священникам и церкви. Крайний Север был полностью черносошной землей, за исключением небольшого количества монастырских владений. Дальше к югу, в Вологодском, Устюжском и Белозерском районах, несмотря на то что черной земли было в избытке на протяжении всего столетия, там имелись также мирские вотчины и поместья, личные владения государей, а также монастырские владения.

Значительный рост числа помещиков, благосклонность к ним царей и одновременное ограничение свобод высшей знати придавали помещичьему сословию все большее влияние в политической и экономической жизни Московии XVI в. Но это также повлекло стойкое изменение в характере отношений между государем и помещиками. В прежние времена, когда владельцев поместной земли было относительно немного и ее собственники служили своему господину при его дворе или в его владениях, связь между князем и подчиненным носила тесный и личный характер. Последний хорошо знал своих слуг, мог вознаграждать или наказывать их по своему усмотрению и сам мог следить за тем, чтобы они действовали в его интересах. Количество обязательств, которых он требовал от них, как правило, определялось обычаем, а не фиксированными и безличными нормами. Но когда в XVI в. тысячам подданных стали раздавать земли за их службу государству, а не лично царю, то государь не мог знать из первых рук о качествах и заслугах служилых людей или осуществлять непосредственный надзор за их деятельностью. Возникла необходимость ввести стандартизацию и бюрократизацию для обеспечения надлежащего функционирования системы. Начиная с последних лет XV в. проводились периодические обследования для проверки общего положения помещиков и для внесения в размер их владений необходимых корректировок. Поземельные списки, составленные в 1550-х гг., классифицировали помещиков в зависимости от размера их владений и субсидий, выплачиваемых им государством, а также фиксировали требуемые от них услуги. Для надзора за работой системы был создан специальный Поместный приказ. Указ 1556 г., который устанавливал норму повинности для помещиков и вотчинников в размере одного конного ратника на каждые 300 четвертей пашни, стал важной частью этого процесса регулирования.

Движение к единообразию особенно четко проявилось в стандартизации размеров помещичьих владений. Когда Иван III впервые начал массово раздавать поместья в Новгороде, пожалования составляли от 200 до 600 четвертей пашни плюс пастбища, леса и луга, называемые все вместе угодьями. Размер индивидуального пожалования зависел от характера и важности требуемой за него службы, а также от разряда и продолжительности службы человека. Диапазон от 200 до 600 четвертей пахотных земель практически оставался стандартным вплоть до XVII в. Иван Грозный, например, жалуя земли своей «избранной тысяче», приказал, чтобы каждому из 28 бояр и высших чинов этой группы было выдано по 600 четвертей пашни, 40 детям боярским первого разряда надлежало получить от 450 до 600 четвертей, 396 детям боярских второго разряда полагалось от 300 до 450 четвертей и 614 третьего разряда – по 300 четвертей земли. К каждому из этих пожалований прилагались соответствующего размера угодья. Безусловно, большинство поместий в тех районах, по которым имеется информация, находились где-то в этом диапазоне. Пожалования более чем в 600 четвертей были исключением. Находились они в основном в центре, чаще всего вокруг Москвы. С другой стороны, поместья менее 300 четвертей, или меньше установленного законом 1556 г. минимума, необходимого для снаряжения вооруженного ратника, имелись в каждом уезде и были особенно распространены в южных степях, где многие мелкие служилые люди несли сторожевую службу по охране границы. В Орле в 1594–1595 гг. поземельные списки показывают, что 32 процента пахотной земли были поделены на поместья размером от 150 до 300 четвертей и 54 процента – на поместья размером менее чем в 150 четвертей. В Дедилове в 1587–1589 гг. 31 процент пахотной земли находился в поместьях размером от 150 до 300 четвертей и 27 процентов – в поместьях менее чем в 150 четвертей. За пределами степей единственным местом, где преобладали такие мелкие поместья, по имеющимся данным, была Обонежская пятина на северо-западе Новгородской земли, где в 1565–1566 гг. 13 процентов пашни приходилось на поместья размером от 150 до 300 четвертей и почти 60 процентов – на поместья менее 150 четвертей.

В XVII в. нормы размеров поместий были увеличены. В 1621 г. они были установлены в 900 четвертей пашни для служилых людей первого разряда, 750 – для второго, 600 – для третьего и 300 – для четвертого разряда. Кроме того, Судебник 1449 г. содержал положения о дополнительных пожалованиях. Каждому служилому человеку в Москве полагался участок земли в округе столицы (где еще оставалось много пустующей земли) в размере от 50 до 200 четвертей, в зависимости от чина служилого. Несомненно, как уже упоминалось ранее, это делалось для того, чтобы избавить служилых людей от расходов на доставку припасов из их более отдаленных владений или покупку их на московском рынке. Дополнительные земли полагались лицам, имевшим пожалования на границах, причем количество земли, которую они должны были получить, определялось размером уже имевшихся у них поместий. И наконец, те, чьи поместья находились на средних или худых землях, должны были получить компенсацию предоставлением дарений соответственно на 25 и 50 процентов больше нормы для их чина. Иногда и в награду за особые заслуги давали дополнительные земли, как, например, в 1649 г., когда служилым людям, заседавшим на Земском соборе, пожаловали по 300 четвертей.

Помимо предоставления земли своим слугам, государство также давало им денежные субсидии. Эти выплаты, как и поместья, устанавливались в зависимости от чина служилого, важности его службы и ее продолжительности. Деньги выдавались через нерегулярные промежутки времени или непосредственно перед началом некой кампании. Это считалось необходимым дополнением к доходу помещика исходя из предположения, что доходов от его владения недостаточно для покрытия расходов на его военные нужды. Если служилый человек занимал должность, которая приносила ему дополнительный доход или мешала ему выполнять военную службу, он лишался субсидии. По мнению Г.К. Котошихина, писавшего в 1660-х гг. о России своего времени, существовало семнадцать разрядов жалованья, от 200 рублей в год для высших чинов до шести рублей для самых низших чинов служилых. Если надел служилого был больше размера, определенного для его чина, то из его жалованья производился вычет в размере одного рубля за каждые двадцать четвертей, которые он имел сверх нормы. Иногда производились дополнительные выплаты для покрытия расходов, понесенных во время службы, а иногда они выдавались для празднования особого события, как в 1668 г. по случаю женитьбы наследника престола или в 1686 г., когда был заключен мир с поляками.

Хотя в XVI в. концепция о поместье как о награде за службу государству, а не частному лицу стала господствующей, крупные частные землевладельцы все еще продолжали раздавать части своего имущества лицам, которые служили им. В поземельном списке, составленном для Твери между 1539 и 1555 гг., 60 землевладельцев из 574 перечисленных значатся слугами тверского архиепископа, один – слугой у рязанского архиепископа, а 65 служили землевладельцам-мирянам. Теоретически сохранялось положение, что служилый человек волен выбирать, кому ему служить, но с первой половины XVI в. магнатам становится все труднее брать царских слуг к себе на служение. Представителей княжат, в том числе сородичей царя, обязывали дать клятву, что они не станут этого делать, – обещание, которое по крайней мере один из них, Андрей Старицкий, попытался нарушить с плачевным для себя результатом и для тех, кто откликнулся на его приглашение. Однако крупные светские магнаты и церковные землевладельцы продолжали и в XVII в. иметь слуг, которые держали их земли как поместные, несмотря на государственное законодательство, направленное на прекращение этой практики.

Когда московские государи впервые стали широко раздавать поместья, характерными чертами этой формы владения стали временное держание и невозможность передать их по наследству, поскольку помещик пользовался пожалованиями лишь до тех пор, пока нес свою службу. В результате за короткий промежуток времени отмечалась чрезвычайно высокая текучесть среди держателей пожалованных поместий. В одной из пятин Новгородской земли из 328 поместий, числящихся как в поземельном списке 1500 г., так и в списке 1539 г., только половина из поместий последнего списка находилась в держании тех же лиц, которые владели им в 1500 г., или их сородичами. Остальные находились в держании у лиц, не связанных с бывшим владельцем. Во второй половине века текучесть ускорилась в центре и на северо-западе в силу тревожной ситуации тех лет. Так, из 118 поместий, числящихся в поземельных книгах другой части Новгородской земли как за 1575–1576, так и за 1584–1585 гг., только 13 процентов занимал один и тот же человек, 8 процентов – принадлежало его родным и 79 процентов – чужакам. В Коломенском уезде в период с 1560–1561 и по 1576–1578 гг. из 361 поместий более половины отошло к чужакам, около четверти принадлежало одному и тому же человеку, а оставшаяся часть перешла к родственникам. В Пскове в период между 1556–1559 и 1585–1587 гг. были переданы чужакам 333 из 394 поместий. В других районах, по которым имеется информация, текучесть наблюдалась не столь высокой, но все же значительной, от 20 до 50 процентов. Исключением был Каширский уезд, находящийся к югу от Оки, где 544 поместья (83 процента) из 656 занесенных в поземельные списки как в 1550–1551, так и в 1577–1579 гг. принадлежали тем же самым хозяевам или их родственникам.

С течением времени отсутствие гарантированных прав на землевладение потихоньку преодолевалось, и поместье постепенно стало походить на вотчину. К концу XVII в. эти две формы стали неразличимы. Толчком к такому изменению послужило естественное желание помещика обеспечить безопасность для себя и своей семьи, а также готовность государя разрешить изменение формы владения, что можно считать частичной платой служилым людям за их постоянную поддержку и преданность. Первым правом, похожим на права вотчинника, стала передача поместья наследникам мужского пола его держателя. Уже в первой половине XVI в. вошло в обычай, чтобы сыновья или племянники заменяли помещика на службе, когда он умирал или когда болезнь или старость не позволяли ему самому ее нести. В пятнадцать лет наследники мужского пола считались уже достаточно взрослыми, чтобы служить. Этот обычай получил самое яркое официальное одобрение во время раздачи пожалований «избранной тысяче», когда Иван IV приказал, чтобы в случае смерти одного из этих ратников его место могло быть занято чужим человеком только в том случае, если сын покойного был не в состоянии нести службу своего отца. Сыновья или побочные наследники мужского пола, брат или племянник умершего, были обязаны обеспечивать его вдову до ее смерти или повторного брака, а также его незамужних дочерей. Если сыну не исполнилось и пятнадцати лет, то к середине века вошло в обычай отдавать все или часть поместья мальчику на содержание себя, матери, братьев и сестер, с тем наказом, что он поступит на царскую службу, когда достигнет совершеннолетия. Если не оставалось наследника мужского пола, вдове разрешалось сохранить часть имущества мужа на свое содержание до смерти или повторного брака, а ее дочерям – до замужества. Это расценивалось как пенсия, присуждаемая за службу умершему помещику, и считалось особой царской милостью. Однако в следующем столетии это положение для вдов и незамужних дочерей стало применяться автоматически, с установленными законом нормами размера наделов. Если служилый погибал в бою с неприятелем, его жена должна была получить 20 четвертей его поместья на свое содержание. Если он погибал во время похода, то доли составляли 15 четвертей для его жены и 7 с половиной четвертей для дочерей, а если вне боевой службы, то доли составляли соответственно 10 и 5 четвертей. Эти доли не считались пенсиями, дарованными по милости государя, а скорее вознаграждением, причитающимся вдове и дочерям как законным наследникам части имущества покойного. Оставшаяся земля должна была быть распределена между теми боковыми родственниками умершего, которые не имели поместий или имели лишь небольшие участки. При отсутствии побочных наследников остаток переходил государю и затем распределялся между другими помещиками уезда.

Уже в XVI в. находятся свидетельства тому, что помещики пытались передать свои пожалованные земли наследникам по завещанию, и к концу следующего века это стало обычным явлением. Практика обмена поместьями также появилась в XVI в. и, по-видимому, стала общепринятой в следующем столетии. До середины XVII в. поместье можно было обменять только на другое поместье, но Судебник 1649 г. разрешал обмен поместья на вотчину, и в этом случае поместье становилось вотчиной, а вотчина – поместьем. По закону имущество, подлежащее обмену, должно было иметь равную стоимость, к тому же для обмена требовалось разрешение правительства. Однако во второй половине столетия об этих препятствиях позабыли. Помещики также передавали пожалования друг другу, часто в качестве выкупа. Возможность свободно передавать поместье другому служилому иногда использовалась для маскировки продажи земли. Продажи считались незаконными, поскольку поместье юридически являлось собственностью государства, а не помещика. По той же причине помещик не мог заложить свое держание. Но и эти ограничения перестали приниматься во внимание, так что под конец столетия помещики и их наследники открыто продавали свои владения или отдавали их в залог.

К концу XVII в. различий между поместным владением и вотчиной фактически не существовало. Для всех практических целей помещик был таким же собственником своего владения, как вотчинник – своего. Наконец, в начале XVIII в. было официально признано фактическое слияние двух форм землевладения, и юридическое различие между ними было стерто указом от 23 марта 1714 г. Спустя семнадцать лет другим царским указом постановлялось, что поместье впредь именуется вотчиной.

Однако, несмотря на значительное улучшение условий поместного землевладения в XVII в., служилые люди той эпохи предпочитали держать свои земли как вотчины. Возможно, в их представлении поместье еще сохраняло за собой тень временного владения, а вотчина рассматривалась как нечто прочное и постоянное – истинно родовое имение. Еще более важным соображением могло быть то, что вотчинник имел большую власть над выходом своих крестьян, чем помещик. Так что служилые люди докучали трону просьбами о пожаловании им вотчины. Их давление и постоянная необходимость удерживать их преданность на протяжении долгого и трудного периода перестройки, последовавшего за Смутой, убедили правительство отказаться от антивотчинной политики, которую оно проводило со времен Ивана НЕ

Первый отход от этой политики произошел во время Смуты, в краткое царствование Василия Шуйского (1606–1610). В 1610 г. он повелел вознаградить тех служилых людей, которые участвовали в обороне Москвы в 1608 г., когда она была осаждена войсками Лжедмитрия II, разрешением перевести пятую часть площади своих поместий в вотчины. Указ коснулся лишь небольшого числа служилых людей, преданных Шуйскому. Но это создало прецедент, которому последовали его преемники. Большое число вотчин было роздано людям, принимавшим активное участие в народном восстании, положившем конец Смуте и избравшим Михаила Романова на царство. В 1619–1620 гг. Михаил Федорович снова стал раздавать землю как вотчину за особые заслуги, на этот раз за участие в отражении поляков, осаждавших Москву в 1618 г. В более поздние десятилетия, и особенно в царствование Алексея Михайловича (1645–1676) и Федора Алексеевича (1676–1682), за участие в войнах щедро раздавались небольшие вотчины. Кроме того, в обмен на преданность престолу помещикам разрешалось переводить свои пожалованные земли в вотчину. Правительство также продавало свободные земли, в том числе заброшенные поместья, как вотчины.

В результате этой новой политики вотчинное землевладение, которому, по-видимому, в конце XVI в. суждено было уйти в забвение и, возможно, даже исчезнуть, пережило возрождение. К концу XVII в. оно снова стало безусловно преобладающей формой землевладения, а значимость поместья неуклонно уменьшалась.

Последующие поземельные списки выявляют пропорции обратного поворота к пожалованию вотчины. В Угличском уезде, находящемся в центральной части, общая площадь, занимаемая вотчинами до Смуты, едва ли составляла 30 процентов площади, занимаемой поместьями. К 1620 г. площадь вотчинных владений составляла 80 процентов от поместных. Так, в центральной части в 1620-х гг. примерно 30 процентов всей мирской земельной собственности принадлежало вотчинам; во второй четверти столетия соотношение вотчины возросло до 50 процентов, и в 1671 г. оно составляло 60 процентов. Прочие данные показывают увеличение числа крестьян, живших на вотчинах, что отражает расширение использования этой формы землевладения. В Московском уезде из общего числа крестьянских дворов в 1624–1625 гг. в частной собственности 64,6 процента приходились на вотчины, а в 1646 г. их уже было 95,6 процента. В Коломенском уезде пропорции были 53,3 процента в 1627 г. и 71,6 процента – в 1678 г.; в Боровском уезде 60 процентов в 1629–1630 гг. и 74,7 процента – в 1678 г. К этой последней названной дате в семи наиболее плотно заселенных центральных уездах на мирские вотчины приходилось более 25 000 крестьянских и холопских дворов и менее чем 8000 – на поместье.

Хотя вотчинники XVII в. считались собственниками своей земли, дальнейшее владение ею оставалось в зависимости от выполнения ими государственной службы. Вотчинник (или помещик) не мог уйти со службы. Если он пытался бежать, закон предписывал «безжалостно бить его кнутом», заключить в тюрьму, а его имущество отобрать. Царь Борис Годунов указом от 12 июня 1604 г. снизил повинную норму, повелев предоставлять по одному вооруженному коннику на каждые 600 четвертей пашни (на 200 четвертей «в каждом из трех полей») вместо 300 четвертей, как было велено Иваном Грозным. В 1617 г. царь Михаил Федорович восстановил старую норму, но затем, в 1620-х гг., была введена новая система, по которой размер повинности устанавливался не количеством земли, которой владел служилый, а числом крестьянских дворов на его владении. В 1633 г. служилые люди, имевшие менее пятнадцати взрослых крестьян мужского пола, освобождались от служебной повинности, но в 1642 г. этот минимум был повышен до пятидесяти крестьян. Законодательство XVII в. также регулировало и ограничивало завещание и отчуждение вотчины, проводя тщательное различие между родовой вотчиной, которую нельзя было продать или подарить, и землей, которую вотчинник приобрел не по наследству и которую он мог отчуждать по своему усмотрению.

Переход от государевых пожалований к отчуждаемой, наследуемой собственности был, конечно, присущ не только России. В Центральной и Западной Европе лен постепенно превратился в аллодиальную собственность в позднем Средневековье, когда система вассалитета пришла в упадок и возникла централизованная государственная власть. На Балканах сдвиг произошел примерно в то же время, что и в России. Когда турки впервые установили свое господство в Юго-Восточной Европе, они стали раздавать земли воинам в обмен на воинскую службу. К концу XVII в. Османская империя ослабила свою власть, так что эти люди смогли перевести свои поместные владения в наследственную собственность. Что можно считать уникальным для России, так это то, что связь между землевладением и служением государству продолжалась как в течение, так и после периода установления господства центральной власти.

Существовала, однако, важная группа землевладельцев, которые не только избежали повинностей, тяготивших дворянство, но и накопили силу и богатство в течение XVI и XVII вв., наживаясь на бедствиях, постигших их собратьев-собственников. Этими счастливцами были церковные учреждения и епархии. Церкви, и прежде всего монастыри, издавна принадлежали к числу крупнейших земельных магнатов. В XVI в. размеры их владений достигли новых высот. Климент Адамс, посетивший Россию в 1553 г., сообщал, что одна треть всей земельной собственности в стране принадлежала монастырям, а тридцать лет спустя еще один английский путешественник едко писал об этом монастырском влечении к недвижимости: «Монахов у них тьма-тьмущая, гораздо более, чем в любой другой стране, где исповедуется папство. Каждый город и большая часть страны кишат ими. Ибо они взяли в обычай (как это делали попы с присущим им суеверием и лицемерием), что, ежели какая-либо часть царства будет лучше или плодороднее, чем другие, то там и возведут церковь или монастырь, посвященный святому».

И в самом деле, если верить отрывочным сведениям, суждения современников, похоже, были достаточно правдивыми для некоторых центральных районов, где самые старые и богатые монастыри держали большинство своих владений. В Московском уезде, по писцовым книгам 1584–1586 гг., почти 36 процентов пашни принадлежало монастырям, а в 1592–1593 гг. в Звенигородском уезде им принадлежало практически 42 процента. Данные второй половины XVII в. показывают, что всего лишь 34 монастыря владели двумя третями всей монастырской земли. В 1678 г. Троице-Сергиевой лавре принадлежало 16 813 крестьянских дворов, Кирилло-Белозерскому монастырю – 5430, Ярославскому Свято-Введенскому – 3879, Свято-Троицкому Ипатьевскому в Костроме – 3675 и Свято-Евфимееву в Суздале – 2886.

Монахи приобрели огромную долю своих владений в течение XVI в., а в особенности после 1550 г. (о чем будет сказано в дальнейшем). Так, например, Кирилло-Белозерский монастырь, который был основан около 1400 г., владел в 1482 г. 3 деревнями, 133 хуторами и 16 заброшенными поселениями; в 1544 г. – 3 деревнями, 4 деревушками, 241 хутором и 145 новыми поселениями; и в 1601 г. – 11 деревнями, 5 деревушками, 607 хуторами и 320 заброшенными поселениями. В Троице-Сергиевой лавре, основанной в первой половине XIV в., 17 процентов принадлежавшей ей в конце XVI в. земли было приобретено до 1500 г., а даты приобретения еще 16 процентов – неизвестны. Так что по крайней мере 67 процентов обширных владений монастыря были приобретены в XVI в. Волоколамский монастырь Иосифа Волоцкого, еще один огромный земельный магнат, был основан лишь в 1449 г. Почти все его земли перешли к нему после 1500 г.; до этого времени ему принадлежало всего лишь два имения.

Монастырь обогащался за счет многочисленных пожертвований и передачи имущества в наследство, а также приобретения новых владений и отчуждений закладного имущества. Так, например, из 153 отдельно переданных земель, за счет которых Волоколамский монастырь накопил свой огромный комплекс в конце XVI в., 98 относились к пожертвованиям, 14 – к передачам по завещанию, 23 – к покупкам, 12 – к обменам и 6 – к полученным иными путями. Основным мотивом, вдохновлявшим на пожертвования, служило знакомое сочетание благочестия и желания приобрести себе искупление. Миряне были убеждены, что литургии и молитвы монахов за упокой усопших – лучшая гарантия попадания в царство небесное. Дабы добиться благочестивых поминаний после смерти, они щедро одаривали монастыри землей, наличными деньгами, драгоценностями и всяким прочим добром.

На самом деле подобная практика была настолько распространена, что если человек умирал, не оставив религиозному органу завещания, то считалось, что он забыл это сделать и оплошность надлежало исправить его наследникам, которые передавали часть своего наследства церкви на отправления литургии и свершение молитв. Со временем утвердилась фиксированная шкала, дабы завещатель мог знать, сколько церковного благочестия можно купить для его души за пожертвования. Чем богаче было пожертвование, тем пышнее и чаще отправлялось служение за упокой его души. К сожалению, монахи иногда пренебрегали исполнением своих обязательств перед душой своего покойного благодетеля. На это и указывал Иван IV в своих вопросах и длинном списке недостатков, адресованных им к Стоглавому собору в 1551 г. «Кто ответит за это в день Страшного суда?» – обратился к собравшимся царь. Собор скромно предпочел не отвечать прямо на этот вопрос, а вместо этого пояснил, что во всех монастырях отслужили литургии за упокой душ всех православных христиан до конца света.

Богатые пожертвования делали и собственники, которые покидали суетный мир ради уединения в монастыре. Среди них были люди высокого положения и даже правящие князья. Некоторые из них поступали так, повинуясь внутреннему зову. Другие уходили в монашество, будучи тяжелобольными или находясь на пороге смерти, в надежде получить на том свете вознаграждение за свое святое деяние. Третьи давали обеты, дабы обрести убежище от врагов или избежать наказания, ибо, как заметил Флетчер, беглецу, «если он укроется под покровом монастыря и наденет на голову клобук, прежде чем его арестуют, монастырь станет вечной защитой против любого закона, против любого преступления, кроме государственной измены». За поступление в монастырь, каковы бы ни были мотивы, обычно приходилось платить довольно высокую плату.

Приобретение земель монастырем достигло апогея во время политического и экономического кризиса второй половины XVI в. Многие вотчинники, не желая допустить потери земли в результате экономической катастрофы или царской конфискации, отдавали свое имущество монастырям в обмен на пожизненное владение всей или частью подаренной ими земли или какой-либо другой земли, принадлежащей монастырю. Таким образом, бывший владелец мог мирно доживать свою жизнь под защитой монастыря, получая доход от своего имущества, и избежать опасностей, которые преследовали вотчинников во время царствования Ивана Грозного. Практика передачи имущества монастырю в обмен на пожизненную аренду не была новым явлением. Известно, что это делалось по крайней мере еще в первой половине XV в. и продолжалось до XVII в. Но своего пика она достигла в правление Ивана Грозного. Из-за бедствий и неурядиц некоторые собственники были вынуждены продать все свои земли или их часть. Монастыри, обеспеченные наличными от пожертвований и собственной хозяйственной деятельности и стремившиеся увеличить свои владения, а также свободные от домогательств трона, были единственными покупателями на рынке. Тогда как некоторым землевладельцам приходилось закладывать земли монахам, а затем отдавать их им, когда они не могли вернуть взятые взаймы деньги. И наконец, поток наследства пополнялся завещаниями собственников, которые, лишившись по причине какого-то бедствия своих наследников – нередкое в те времена несчастье, – оставляли свои земли монахам.

Имеющиеся данные о пожертвованиях монастырям в первой половине XVI в. ясно показывают соотношение между экономическими и политическими условиями и периодичность перевода вотчины в клерикальную собственность. Между 1552 и 1557 гг., когда появились первые признаки экономических бедствий, дарение вотчины монастырям стало возрастать. С начала Ливонской войны (1458 г.) это число стало увеличиваться, и ко времени создания опричнины этот рост стремительно ускорился. Известно, что между 1569 и 1678 гг., худшем десятилетии в экономическом и политическом плане за все полвека, 346 вотчинных владений были переданы монастырям их владельцами. В 1570 и 1571 гг., когда наступили самые тяжелые времена, сопровождаемые голодом, погромами в Новгороде и Пскове, массовыми казнями по приказу царя и опустошительными татарскими набегами, монастырям были пожертвованы 44 и 45 вотчин соответственно. В 1580-х гг., после окончания Ливонской войны и после послаблений кровавого террора Ивана Грозного, число пожертвований резко упало, так что между 1582 и 1590 гг. только 25 вотчин было передано монастырям. Помимо земли, верующие вливали в монастырскую казну большой и неуклонный поток золота. За семьдесят лет, между 1550 и 1625 гг., пожертвования Кирилло-Белозерскому монастырю составили в общей сумме 80 000 рублей. Общий доход монастыря за эти годы от его обычной деятельности – земледелия, рыболовства, солеварни, ренты и тому подобного – составил около 78 000 рублей, так что эти пожертвования удвоили его доходы. В течение XVII в. Иосифо-Волоцкий монастырь получил в общей сложности 30 861 рубль, из которых 10 031 были получены от царя, 4389 от князей, 7089 от высшего духовенства и 9346 от мирских землевладельцев. Эти пожертвования в некоторые годы составляли до трех четвертей денежного дохода монастыря.

Крупнейшим индивидуальным жертвователем монастырям в XVI в. был царь Иван IV, несмотря на его попытки ограничить их богатство. Пожертвования были настолько огромными, что они даже рассматривались в качестве главной причины финансовых затруднений его правления. Денежные вклады только в самые крупные монастыри оценивались не менее чем в 25 000 рублей, из которых почти половина пошла на Троице-Сергиеву лавру. Этими щедрыми подарками царь, казалось, пытался искупить свои преступления, он дошел даже до того, что учредил щедрые пожертвования на молитвы за упокой души уничтоженных по его велению людей. Высокородные семьи также часто и добровольно делали большие вклады. Иногда существовала давняя связь между некой семьей и монастырем, и каждое последующее поколение вносило пожертвования любимому монастырю. И у каждого монастыря имелись свои благодетели.

Церковные магнаты, как и мирские, имели собственных слуг, которые держали их земли. Некоторые из этих слуг помогали в коммерческой деятельности, которой часто занимались монастыри, а некоторые отвечали за управление сельскохозяйственным имуществом, принадлежавшим монахам. В XVI в. монастыри сформировали из своих слуг военные отряды, а некоторые из крупнейших монастырей даже возводили укрепления и содержали постоянные гарнизоны. Англичанин, посетивший Троице-Сергиеву лавру в 1558 г., писал, «что он обнесен каменной оградой, очень прочной, наподобие замка; на стенах много бронзовых орудий…Они сообщили мне (полагая, что я верю им), что он исцеляет многие болезни, дарует слепым прозрение и другие подобные чудеса, но я не поверил, потому что во время моего пребывания там не видал ни одного чуда, совершенного святым». Слуги митрополита и епископа должны были нести воинскую повинность перед государством, но монастырские слуги освобождались от этой обязанности.

Число монастырских слуг, скорее всего, было невелико до 1560-х гг., после чего оно стало резко увеличиваться. Многие из новых слуг, видимо, происходили из бывших вотчинников, которые передали свою собственность монастырям в обмен на пожизненное владение в нем или лишились права собственности на свои земли в результате потери права ее выкупа. Иногда пожизненное владение гарантировалось и сыновьям дарителя, которые затем сменяли своего отца на монастырской службе. Земля также выдавалась монахами в служебное пользование тем слугам, которые сами не передали никакого имущества монастырю или не являлись прежними собственниками полученной ими земли. Предполагалось, что эти слуги будут обеспечивать себя за счет ведения собственного сельского хозяйства. Те, на которых были возложены различные обязанности по управлению, ведению хозяйства или защите монастыря, не получали земли, а их служба оплачивалась из монастырской казны.

Неизбежный рост богатства монастырей вызывал большое беспокойство среди землевладельцев-мирян. Церковники опасались, что накопление материальных благ ниспровергнет аскетические идеалы монашеской жизни. Этот вопрос часто и долго обсуждался на церковных конклавах в XIV и XV вв., причем решение всегда оставалось за теми, кто утверждал, что монашество и богатство не обязательно несовместимы. Кульминация этого долгого спора наступила на церковном соборе в Москве в 1503 г., на котором два выдающихся просветителя представляли противоположные взгляды. Один был преподобный Иосиф Волоцкий (1440–1515), а другой Нил Сорский (1433–1508).

Иосиф был монахом Волоколамского монастыря и возглавлял тех, кто поддерживал право монастырей на землевладение и владение имуществом в целях осуществления монастырями широкой просветительской и благотворительной деятельности, доказывал полезность монастырского землевладения. Иосиф отстаивал необходимость украшать храмы прекрасными росписями, богатыми иконостасами и образами. Его последователи впоследствии вошли в историю православной русской церкви как иосифляне. Будучи выходцем из высшего сословия, Иосиф считал, что монастыри должны стремиться к богатству не только для того, чтобы использовать свои средства на добрые дела, но и для того, чтобы сделать монашескую жизнь достаточно привлекательной для высокородных людей. Ибо, как утверждал Иосиф на соборе 1503 г., «аще у монастырей сел не будет, как честному и благородному человеку постричися? И если не будет честных старцев, отколе взять на митрополию, или архиепископа и на всякия честныя власти? А коли не будет честных старцев и благородных, ино вере будет поколебание».

Главным оппонентом иосифлян в церкви стало движение «нестяжателей», возглавляемое Нилом Сорским, основателем скита (Нилово-Сорской пустыни), находящегося неподалеку от Кирилло-Белозерского монастыря на реке Соре и поэтому получившего прозвище Сорский, которое требовало возвращения к коллективизму и аскетизму раннего христианства и соответственного отказа от церковного имущества в общем и феодального землевладения монастырей в частности. В «предании ученикам» своего скита Нил наставлял, что монахи должны питаться «от праведных трудов своего рукоделия». Милостыню преподобный Нил разрешал принимать только в крайних случаях, и то умеренную. Помогать другим людям в беде и нужде монахи его скита могли не материальными благами, а «рассуждением духовным». Монахи должны были жить в кельях-избушках по одному. Ничего, кроме икон, книг и самого нужного, необходимого, скромного, в кельях иметь не полагалось. Нил также напутствовал учеников бороться с соблазнительными помыслами и терпеливо переносить скорбь.

На соборе Нил осудил монастырское землевладение как противоречащее духовной идее монашества. По его просьбе Иван III внес на собор предложение о секуляризации монастырских земель и об обязательстве всех монахов жить в бедности и своим трудом. Однако иосифляне выступили с резким осуждением «нестяжателей» и временно поддержавшего их князя Ивана Васильевича.

Сами цари постоянно меняли политику по вопросу о монастырском землевладении. Хотя Иван III на какое-то время встал на сторону «нестяжателей» на соборе 1503 г., но это решение, скорее всего, исходило из его стремления завладеть монашеской землей для себя, а не из богословских убеждений. В Новгороде он конфисковал много церковного имущества, но в других частях своего княжества не отнимал церковные земли и не пытался ограничить их в приобретение недвижимости в дальнейшем. Его сын и внук предприняли некоторые усилия по ограничению церковных владений, однако эти усилия не увенчались успехом. Василий III повелел, чтобы в некоторых подчиненных ему удельных княжествах, прежде чем кто-то мог подарить вотчину монастырю, было получено его личное разрешение. Иван IV в 1551 г. расширил это требование на все государство, сделав его применимым к земле, приобретаемой всеми церковными учреждениями, а не только монастырями, включая покупки и дары. Если его разрешение не было предварительно испрошено и предоставлено, земля, а в случае покупки земли деньги, уплаченные за нее монастырем, подлежали конфискации. Для надзора за выполнением данного указа был создан специальный правительственный приказ, и в течение нескольких лет этому закону, по-видимому, неуклонно следовали. Затем он вышел из употребления, а вклады и продажа земли снова стали совершаться свободно, без запроса царского одобрения.

Попытки государства ограничить церковное землевладение предпринимались, по крайней мере отчасти, в ответ на давление на царя со стороны его служилых людей, которые видели в монастырях с их богатством, льготами и вытекающей из этого возможностью покупать ценную землю и привлекать крестьян-поселенцев, врагов своих собственных интересов. Но решительные меры по контролю за приобретением земли монастырями не принимались до 1570-х гг. В 1573 г. церковный собор постановил, что недвижимое имущество можно жертвовать только малоземельным монастырям и то только с царского одобрения. Подарки богатым монастырям надлежало преподносить в денежной форме. В 1580 г. очередной церковный собор подтвердил этот указ и, когда царь стал настаивать на дальнейших действиях, постановил, чтобы ни церковные сановники, ни учреждения не могли покупать землю и давать залоги на недвижимое имущество.

Очередное ущемление привилегий монастырей произошло в июне 1584 г., когда у них были изъяты особые льготы на государственное налогообложение. Эти льготы делали монастырские земли более привлекательными для крестьян-арендаторов, чем земли светских собственников, ибо с последних они должны были платить налоги помимо других своих повинностей. Уменьшение населения в центре, где наблюдалось наибольшее сосредоточение монастырских земель, вызвало огромную нехватку рабочей силы. Льготы, которыми пользовались монастыри, позволили им переиграть других помещиков в борьбе за доступную рабочую силу и, таким образом, сделали нехватку крестьян еще более серьезной проблемой для землевладельцев-мирян. Правительство, обеспокоенное опасной возможностью экономического краха своей главной опоры, служилого класса, и встревоженное потерей налоговых поступлений, понесенной им в результате послаблений монастырям, приняло ряд мер для стабилизации рынка труда. Одной из таких мер стала отмена монастырских льгот.

Тем не менее, несмотря на ограничения, владения монастырей продолжали расти. Давние традиции было трудно обуздать, особенно когда самые именитые люди русского общества, в том числе и сами цари, предпочитали игнорировать положения закона. Иван IV, например, в 1583 г. пожаловал монахам землю и села. Его сын Федор Иоаннович пожаловал недвижимость нескольким монастырям. Жена Федора Иоанновича и ее брат Борис Годунов сделали крупные земельные вклады в Свято-Ипатьевский монастырь, давнейший бенефициарий годуновской щедрости. В следующем столетии царь Михаил Федорович и его преемники также дарили земли монастырям. Этим царственным примерам последовали и другие. Кроме того, монастыри, в прямом противоречии с законом, увеличили свои владения за счет покупок и изъятия закладных на выданные ими ссуды.

Однако в XVII в. темпы роста монастырских земель замедлились. Возможно, одной из причин этого послужило то, что законодательство все же возымело некоторый эффект. Кроме того, большинство знатных семей, владевших обширными землями и бывших главными дарителями, пали жертвами политики престола, направленной против магнатов. Новое дворянство было не столь богато и поэтому не могло позволить себе щедрых пожертвований. Возможно, рост рыночной экономики и более широкое использование денег предоставили монастырям новые возможности для обогащения за счет торговли и кредитования, так что они больше не были так сильно заинтересованы в приобретении земли.

Глава 12

Изменения в помещичьем (сеньоральном) хозяйстве

В течение долгой эпохи экономического застоя, длившейся с XIII по XV в., большинство собственников получали доход от своих земель в виде ренты натурой и в значительно меньшей степени в денежной форме. Обычный русский землевладелец не был заинтересован в непосредственном производстве и мало контактировал с рынком. Его потребности удовлетворялись в основном частично за счет товаров, которые он получал от арендаторов, и за счет услуг дворовых работников. Затем, начиная со второй половины XV в., рост рыночного хозяйства и увеличение использования денег, длительные политические волнения, послужившие родовыми муками единого и абсолютистского государства, а также требования, предъявляемые царской службой к доходам бояр и дворян, экономический кризис в конце XVI и начале XVII в. создали новую экономическую среду, к которой русские помещики должны были приспособиться.

Информация о благосостоянии землевладельческого сословия в этот период крайне скудна. Возможную связь с моделью распределения доходов среди вотчинников примерно в середине XVI в. дает размер залогов, которые Иван IV требовал в качестве гарантий лояльности некоторых своих слуг. Если предполагалось, что размер залога соответствовал годовому доходу поручителя, тогда три человека, имена которых фигурируют в качестве поручителей, имели около 7000 рублей в год, двенадцать от 2000 до 4000, семьдесят от 300 до 500 рублей, 250 от 200 до 250 рублей, 150 от 130 до 160 рублей, 600 от 75 до 120 рублей, 200 от 50 до 70 рублей. Некоторое представление о реальной стоимости этих сумм можно получить из цен, действовавших на то время в центральной части государства. Четверть ржи стоила от одной восьмой до одной четверти рубля, четверть овса продавалась приблизительно за половину этих денег, один мерин продавался по цене от 4 до 7 рублей, а издержки составляли от 5 до 15 рублей. Таким образом, большинство вотчинников, по-видимому, были людьми со средним достатком – при условии что размер требуемой от них гарантии действительно соответствовал их доходам.

Разумеется, были собственники, обладавшие крупными состояниями. У 15 поручителей, предоставивших под залог более 2000 рублей, должны были иметься значительные средства. Некоторые из них унаследовали состояния, другие разбогатели благодаря царским пожалованиям земли или должностей, а некоторым удалось накопить достаточно капитала. Например, Д.Д. Хомский, представитель тверского княжеского дома, служил Ивану III, который одарил его рядом доходных «кормлений», но не пожаловал земли. Князь Хомский использовал доходы, полученные от своей должности, для покупки крупной недвижимости. П.М. Плещеев являлся потомком одного из старинных московских боярских родов. Когда он начинал свою карьеру, у него имелась только одна деревня и несколько хуторов в Переславле, доставшихся ему в наследство от отца. Он стал одним из самых важных слуг Ивана III, а затем Василия III. Единственным его пожалованием были две небольшие деревушки, подаренные ему неким мелким князем, которому он оказал услугу. Но Плещеву удалось накопить деньги, которые он использовал для покупки земли, так что после смерти он оставил своим наследникам огромные владения в четырех уездах. Борис Годунов слыл самым богатым человеком своего времени во второй половине XVI в. Джайлс Флетчер оценивал его годовой доход в 1580-х гг. почти в 100 000 рублей, Джером Хореи, другой английский путешественник, утверждал, что его доход составлял 180 000 рублей. Другие данные указывают на то, что, хотя Годунов действительно был очень богат, эти оценки сильно завышены.

Но даже самый небогатый из вотчинников, должно быть, казался Крезом огромной массе мелких служилых людей. Единственный регулярный доход, который они получали, шел от их поместий. Подсчитано, что доход от поместья в 300 четвертей составлял от 5 до 8 рублей в начале XVI в. и от 10 до 20 рублей в конце столетия. Но многие поместья были куда меньше размером, чем 300 четвертей. Денежные субсидии, которые государство выплачивало помещику, были невелики и нерегулярны. Из своего дохода он должен был не только обеспечивать семью, но и снабжать себя доспехами, оружием и всем необходимым для верховой езды, когда находился на службе. Во второй половине XVI в. стоимость снаряжения, как говорят, составляла от 5 до 7,5 рубля, расходы на лошадь и самого ратника в походе составляли около 7 рублей.

Некоторые мелкие служилые люди отказались от неравной борьбы ради сведения концов с концами. Оставив свои поместья и обязательства, они бежали к границам, где оседали крестьянами или смешивались со степными казаками-кочевниками. Некоторые из них добровольно становились холопами богатых магнатов, дабы избежать обязательной государственной службы. Последняя практика стала настолько частой, что правительство с середины XVI в. предприняло шаги, сначала ограничивающие ее, а в конечном счете полностью ее запрещающие.

Однако основная масса знати и дворянства прибегла к традиционному приему, применяемому высшим сословием в каждой европейской стране в переходное время. Они брали взаймы. Займы были настолько распространены, что стали нормальной частью экономической жизни этих людей, от самого крупного магната до мелкого служилого. Они брали взаймы товары, а также наличные деньги. Они занимали большие суммы, постоянно брали мелкие займы для покрытия побочных расходов по домашнему хозяйству на такие предметы, как еда и одежда, а также деньги и экипировку, дабы обеспечить себя и свою свиту, когда отправлялись на царскую службу. Например, князь Иван Васильевич Гундоров занял у монастыря Святого Иоакима трех лошадей, пять меринов, четыре комплекта доспехов и бархатную одежду общей стоимостью 54 рубля и еще наличными 74 рубля. Федор Иванович Хабаров занял у того же монастыря семь лошадей и девять меринов стоимостью 64 рубля, девять комплектов доспехов стоимостью 30 рублей и 150 рублей наличными. Они занимали под все, что кредиторы могли принять в качестве залога. Иногда это приводило к неловким ситуациям. Так, например, жена князя Александра Горбатого, должно быть, страшно расстроилась, когда царь Иван IV узнал о бедственном положении, в которое она попала из-за долгов своего супруга. Царь организовал союз между дочерью Горбатого и князем Иваном Федоровичем Мстиславским. Князь Александр, выдающийся воевода, неотлучно находился на службе. Царь пожелал, дабы мать невесты прибыла ко двору, но ему сообщили, что преграда, непреодолимая для женщины, мешает ей повиноваться повелению государя. Ей просто нечего было надеть. Ее муж, нуждавшийся в деньгах для похода, заложил все ее наряды. Царь, которому тогда не исполнилось еще и двадцати, был тронут сим затруднительным положением и написал женщине следующие строки: «Ваш брат Фома поведал нам, что князь Александр, отправляясь в поход, заложил все ваши одежды. Мы пожелали выкупить ваши платья, но брат ваш Фома не ведает, кому их заложил князь Александр. Мы изъявили желание, дабы вам прислали от нас одежду, в которой вам должно приехать. Дай Бог, вам приехать в Москву и поведать нам, у кого заложена ваша одежда, и мы повелим ее выкупить».

Завещания знатных аристократов конца XV и начала XVI в. демонстрируют накопившиеся у них долги. Князь Юрий, брат Ивана III, на момент своей смерти в 1472 г. был должен 714 рублей. Князь Андрей, другой брат Ивана, в 1481 г. задолжал огромную сумму в 31 050 рублей. Долги князя Михаила Андреевича в 1486 г. достигали 267 рублей, а князь Иван Борисович Волокский, племянник Ивана, в 1504 г. был должен 600 рублей. Долги такого размера были, конечно, исключительными, но люди более низкого чина пропорционально их богатству и доходу были гораздо более отягощены бременем долгов. Сохранившиеся завещания вотчинников XVI в. показывают, что долг являлся среди них почти повсеместным явлением. Помещики находились, вероятно, в еще худшем положении, поскольку, как указывалось выше, их доходы катастрофически отставали от их потребностей. При таких обстоятельствах неудивительно, что мелкие служилые люди имели долги на суммы от 50 до 100 рублей.

Люди, дававшие взаймы, принадлежали к разным слоям общества. Иногда это были купцы и ремесленники, иногда священники, но чаще всего это были монастыри, и это несмотря на давнюю позицию Русской церкви против того, чтобы ее духовенство ссужало деньги под проценты. Бояре же, которые сами пребывали в долгу, одалживали деньги, оружие, лошадей, одежду и прочее добро своим служилым собратьям. На самом деле все, кто мог сэкономить деньги, видимо, были готовы давать взаймы. По крайней мере, так считал барон фон Герберштейн, писавший, что ростовщичество широко распространено и, хотя русские почитают его большим грехом, вряд ли кто от него воздерживается. Тот факт, что некоторые из кредиторов были в состоянии ссудить крупные суммы, указывает на то, что они обладали большими накоплениями капитала, что само по себе является признаком экономического возрождения и роста. Купец по имени Вепр фигурировал кредитором в завещаниях двух князей. Его ссуды этим двум личностям составили 460 рублей. Протоиерей Василий Кузьмич в завещании 1531–1532 гг. перечислил долги на общую сумму 737 рублей, которые он ссудил девяти князьям. Князь Михаил Андреевич Верейский в своем завещании от 1486 г. упоминает о долгах Кирилло-Белозерскому монастырю на сумму 150 рублей. Князь Федор Борисович Волотский в 1523 г. был должен Волоколамскому монастырю 100 рублей.

Обычная процентная ставка, которая взималась по кредитам, составляла 156 процентов в год и даже достигла 1 процента в день. Такие проценты делали полное погашение чрезвычайно дорогостоящим. Чтобы избавить своих служилых людей от части этого бремени, Иван IV издал в 1558 г. указ, предписывающий им не платить процентов по своим займам по прошествии 5 лет.

Другим способом, которым землевладельцы пытались приспособиться к новым экономическим условиям, было введение денежных повинностей в отношении своих крестьян или увеличение их, если они уже выплачивались. Таким образом они надеялись получить больше наличных денег, в которых теперь нуждались, чтобы покрыть возросшую стоимость жизни. Переход к денежным оброкам стал происходить в конце XV в. Поземельные книги Новгородской земли в последнее десятилетие века фиксируют частую замену деньгами различных повинностей, оплачиваемых до сих пор натурой крестьянами-арендаторами. Обычно некоторые платежи продолжали взиматься натурой, но иногда, как на владениях архиепископа Новгородского в Бежецкой пятине, все повинности крестьян заменялись деньгами. Документальные источники последней части XV в. по другим областям Московии также раскрывают этот переход от натурной ренты к денежной. В течение XVI в. все большее распространение получили денежные сборы. Наиболее ярко этот сдвиг проявился в тех частях государства, где рыночная деятельность была наиболее активной, что свидетельствует о связи между развитием рыночной экономики и превращением крестьянских повинностей в деньги. В центральной части замена ряда повинностей, особенно множества более мелких, была к концу XVI в. почти повсеместной, и, по-видимому, во многих деревнях и хуторах все повинности были заменены на деньги. В Новгородской земле, хотя удельный вес денежных повинностей в общей сумме платежей крестьян неуклонно возрастал, они не принимали такого всеобщего характера, как в центре. В колониальных районах, где рыночный обмен был наименее развит, денежные взносы осуществлялись гораздо реже, а в некоторых местах вообще были неизвестны. К концу столетия они получили большее распространение в бассейне реки Камы, где крестьяне стали получать требуемые от них деньги от развития таких сельских промыслов, как отлов дичи, солеварение и сбор дикого меда (бортничество), а не от продажи продуктов земледелия.

Наиболее эффективным способом, которым землевладельцы могли ответить на вызов экономических преобразований, было бы направить свою энергию на более эффективное управление собственным хозяйством. Это потребовало бы рационализации земледельческих работ, включая объединение владений и непосредственное личное управление. Такая практика, однако, предполагает умонастроение и интересы, которые явно отсутствовали у большинства этих людей. Высокомерные великие князья и бояре, давно привыкшие к обладанию богатством и в высшей степени уверенные в том, что оно всегда у них будет, не могли заботиться о таких вещах. Обстоятельства, в которых оказались мелкие служилые люди, мешали им направлять свою энергию на улучшение собственных владений. Средний помещик отсутствовал на службе так часто и так долго, что он не мог уделять много внимания управлению своим хозяйством. Нередко размеры пахотной земли, которую он получал от царя, были меньше того, что ему полагались за его чин и службу. В таких случаях ему иногда выделяли дополнительный участок в другом месте, и так до тех пор, пока общее количество пашни не достигало причитавшегося ему размера. Это означало, что помещичьи земли были разбиты на участки, разбросанные по одному или нескольким уездам, что усложняло управление и делало сельскохозяйственное производство менее эффективным и более дорогостоящим. Практика передачи части поместья после смерти держателя его вдове и детям-иждивенцам для их содержания усугубляла эту тенденцию к дроблению.

Тем не менее, несмотря на все эти барьеры на пути новшеств, имеются поразительные и многочисленные свидетельства того, что многие землевладельцы внесли изменения в свою земледельческую деятельность. Этим доказательством можно считать значительное увеличение количества земли, которую помещики отводили для собственного сельскохозяйственного производства, и связанное с этим увеличение трудовой повинности, которую они взимали со своих крестьян. Основным объяснением этого явления было расширение рынка и рост стоимости жизни. Многие русские землевладельцы, как и их собратья в других частях Восточной Европы, решили, что лучший способ получить необходимые им деньги – это воспользоваться растущим спросом на сельскохозяйственные товары и производить продукцию на продажу. В некоторых восточных странах стимул для рыночного производства исходил в основном с Запада, где возник большой новый спрос на зерно с Востока. В России помещики производили товары для расширяющегося внутреннего рынка. В конце XVI в., в годы экономического кризиса, другие соображения, несомненно, играли заметную роль в способствовании росту барской запашки[21]. Бегство крестьян из старых районов оседлости столкнуло местных помещиков с резким падением доходов. Чтобы компенсировать эту потерю, многие из них решили производить продукты за собственный счет, используя труд холопов и оставшихся крестьян. К тому же некоторым служилым выделялись поместья, которые были частично или полностью заброшены. Дабы получить хоть какой-то доход от такого владения, помещик должен был уделять ему все свое личное внимание. Учитывая серьезную нехватку арендаторов – крестьян, он, видимо, часто решался обрабатывать землю собственными силами, используя ту рабочую силу, который мог заполучить.

Хотя барская запашка присутствовала во всех частях государства, разрозненные данные ясно показывают, что в одних регионах она встречалась гораздо чаще, чем в других. Писцовые книги Новгородской земли конца XV в. свидетельствуют, что до конфискации Иваном III многие владения не содержали барской запашки, а там, где все же имелась, она была незначительной. Некоторые из помещиков, которым были переданы конфискованные земли, выделяли барские запашки, но они были также небольшого размера и находились поблизости от Новгорода или на тех землях, где помещик строил свой дом. Но большинство людей, переселенных Иваном III в Новгородскую землю, следовали привычной в этих краях системе земледелия и довольствовались передачей всей своей земли крестьянам-арендаторам. В конце XV в. самые крупные барские запашки по отношению к общему размеру единоличных владений находились в хозяйствах своеземцев, самых мелких землевладельцев края. В среднем они обрабатывали от 25 процентов до 35 процентов пахотных земель на своих владениях. Дело было не в том, что они производили продукцию для рынка, а в том, что, подобно крестьянам, на которых они во многом походили, своеземцы выполняли земледельческие работы, дабы вырастить то, что им было необходимо для собственного потребления.

В первой половине XVI в. картина в Новгородской земле стала меняться. В Водской пятине в 1500 г. только 5 процентов пашни в поместьях, занесенных в писцовые книги этого года, числилось как барская запашка. В отчете за 1539 г. эта цифра возросла до 15 процентов. По Шелонской пятине по неполным данным видно, что барская запашка увеличилась с 8 до 18 процентов пахотной земли в эти же годы. Данные, доступные по другим районам, показывают сопоставимый рост. Расширение барской запашки на помещичьих землях шло параллельно за счет монастырской и архиепископской собственности. В поземельных книгах XV в. ни одна монастырская запашка не числилась на монастырских землях в тех двух округах, по которым имеются данные, а в третьем округе он занимала всего пять десятин. Точно так же не существовало церковной запашки на землях, принадлежавших новгородскому Софийскому собору. Монастырская запашка, хотя и относительно небольших размеров, появилась на монастырских владениях в первой половине XVI в., а в 1540-х гг. – на владениях собора. Решение богатого новгородского архиепископа выращивать сельхозпродукцию является особенно интересным свидетельством нового интереса землевладельцев к непосредственному производству.

Имеющиеся сведения о центральной части государства свидетельствуют о том, что производство продукции на барской запашке здесь достигло значительно больших размеров, чем в Новгородской земле. Материал, изученный Рожковым в его тщательном анализе сельского хозяйства России XVI в., привел его к выводу, что ко второй половине этого века барская запашка являлась общей характеристикой владений светских землевладельцев в центре. Он нашел лишь один случай, когда ее в точности не было. Более содержательные источники относительно внутренней организации собственности церковных иерархов и монастырей показывают, что до конца века в целом монастырские запашки были менее распространены на церковных землях. Данные с конца 1550-х до начала 1590-х гг. по двадцати трем земельным комплексам, принадлежавшим монастырям в четырнадцати центральных районах, показывают, что монастырские запашки имелись только у четырех комплексов. Общая площадь пахотной земли всех двадцати трех составляла почти 130 000 четвертей, а общая сумма монастырской запашки составляла всего 1725 четвертей, или немногим более 1 процента. Однако в последнее десятилетие века наблюдается множество признаков того, что произошли радикальные изменения. Весной 1590 г. Троице-Сергиевая лавра заменила денежные и натуральные оброки, уплачиваемые крестьянами в некоторых деревнях, единственной повинностью – обработкой десяти четвертей монастырской пашни за каждый вит земли, которую они держали от монастыря. На других монастырских владениях также вводилось новое требование обрабатывать монастырскую запашку, но повинность там была не столь тяжела и не заменяла все остальные подати. Эта новая политика позволила монастырю осуществить программу расширения своей запашки. В восьми уездах монастырская запашка составляла от 2 до 10 процентов всей пахотной земли, в девяти – от 11 до 20 процентов, а в двух – от 20 до 30 процентов. Только в одном уезде – в том, в котором монастырь имел наименьшее количество земли, – не практиковалась монастырская запашка. В Звенигороде в 1592–1593 гг. из 26 230 четвертей пахотной земли, принадлежавшей не Троице-Сергиевой лавре, почти 6 процентов относилось к монастырской запашке, в Переславле-Залесском около 42 процентов из 2900 четвертей, принадлежавших Свято-Благовещенскому Киржачскому монастырю, а в Костроме почти 5 процентов из 15 000 четвертей, принадлежавших Ипатьевскому монастырю, были монастырскими запашками. В конце столетия церковные запашки также увеличились в размерах на владениях, принадлежавших патриарху и другим церковным сановникам.

Из-за больших размеров владений, принадлежавших церковным учреждениям, церковные запашки на этих землях обычно были значительно больше, чем на землях мирян. На одном из комплексов, принадлежавших Троице-Сергиевой лавре, монастырская запашка насчитывала почти 2500 четвертей, или больше, чем общая площадь, принадлежащая всем, кроме нескольких крупнейших мирян-собственников. Ввиду весьма значительного количества земли, отданной под помещичье производство в этих церковных поместьях, представляется оправданным заключить, что монахи вели крупномасштабное по тем временам сельскохозяйственное производство на своей запашке.

Другим крупным землевладельцем центра был сам царь. В XVI в. государева запашка явно отсутствовала в его личных владениях, за исключением Волоколамска, где в 1540-х гг. числилось 1020 четвертей царской запашной земли.

Наиболее распространены барские запашки, как это ни удивительно, были в недавно заселенных районах, лежащих к югу от Оки. Почти вся обрабатываемая земля там принадлежала помещикам, и во многих их поместьях вся пашня обрабатывалась как барская. Это касалось 161 поместья в Кашире в 1578–1579 гг., 204 в Туле и 40 в Дедилове в 1587–1589 гг. и 692 поместий в Орле в 1594–1595 гг. Объяснение такого высокого уровня барской запашки заключалось не в том, что эти помещики были производителями рыночной продукции, а в том, что многие из этих держаний были настолько малы, что они, подобно новгородским своеземцам, по своему экономическому положению мало чем отличались от крестьян. Подобно крестьянам, они сами обрабатывали свои поля, иногда им помогали один-два холопа, обеспечивая себе жизнь за счет того, что выращивали, и почти ничего не отправляя на рынок. В Орле, например (где 54 процента помещиков имели менее 150 четвертей пашни), в 1594–1595 гг. было почти столько же помещичьих дворов (1304), сколько дворов крестьян-арендаторов (1335). Многие из мелких помещиков там не имели крестьян-арендаторов и всю свою пашню обрабатывали сами.

Монастыри владели лишь незначительным количеством степных земель. Площадь монастырской запашки по отношению к общей площади отдельных монастырских владений была примерно такой же, как и на монастырских владениях центра. На царской земле, в отличие от его центральных владений, имелось значительное количество государевой дворцовой запашки.

В бассейне Камы, другом крупном районе колонизации в XVI в., на поместных землях также имелось много барской запашки. В конце 1570-х Строгановы использовали для собственного производства 42 процента из 1650 четвертей пашни, имевшихся у них в Соль-Камчатском уезде. На некоторых монастырских владениях в других частях бассейна барские запашки были еще больше по сравнению с общим количеством пахотной земли. На вотчинах архиепископа Казанского в 1566–1567 гг. под церковной запашкой находилось 13 процентов из почти 1800 четвертей пашни, а на царской земле в Казани в 1599 г. – 15 процентов из 5300 четвертей. На севере очень скудные данные указывают на то, что барская запашка была обычным явлением как на мирских, так и на монастырских землях. В более крупных монастырских владениях ее количество, по-видимому, увеличилось к концу века, но в целом монастырской запашки на севере было куда меньше по сравнению с общей пахотной землей, чем в других, более плодородных частях царства.

В XVII в. барская запашка оставалась привычной частью помещичьей деятельности и в целом с течением времени приобретала все большее значение. Продолжающееся расширение торговли и использования денег в сочетании с закрепощением крестьянства, которое давало помещикам почти неограниченные полномочия в отношении их труда, способствовало увеличению их интереса к непосредственному сельскохозяйственному производству. Другим стимулом к более активному участию помещика в сельском хозяйстве было уменьшение обязательных повинностей, особенно для тех, кто жил далеко от границ. Примерно в середине столетия военное бремя этих людей стало заметно легче, что дало им больше времени для управления своими поместьями. Представляется также вероятным, что увеличение вотчин за счет поместий в XVII в. способствовало прямому помещичьему производству. Гёте в своем исследовании экономической жизни в центре этого столетия нашел, что во всех, кроме одного района, отношение барской запашки к общей площади пахотной земли было выше в вотчинах, чем в поместьях. Помещик чувствовал себя увереннее на земле, законным собственником которой он являлся, он больше интересовался ею и лучше обрабатывал ее, несмотря на то, что к этому времени поместье фактически стало собственностью его владельца. Это предпочтение вотчины над поместьем было настолько значимым, что в тех случаях, когда помещик имел смежные между собой вотчину и поместье, он почти всегда заводил барскую запашку на вотчинной части земли и строил на ней свою усадьбу.

В 1620-х гг., когда страна только начинала болезненно оправляться от лихих времен, писцовые книги центральной части показывают, что площадь барской запашки в некоторых уездах достигала 90 процентов и более от общей площади пахотных земель. Бегство столь многих крестьян из этого района и обогащение тех крестьян, которые остались, объясняют это увеличение. Из-за значительного количества заброшенной земли абсолютный размер барской запашки не должен был обязательно увеличиться или даже вообще увеличиться, чтобы она включала гораздо большую пропорциональную долю все еще обрабатываемой земли. Кроме того, бедность тех крестьян, которые продолжали жить в центре, заставила многих из них отказаться от своих держаний и стать батраками или безземельными наймитами, тем самым еще более уменьшив общую пахотную землю и подняв удельный вес барской запашки. В более поздние десятилетия менее подробная доступная информация указывает на уменьшение доли барской запашки в общей площади пахотных земель в центре и увеличение количества земли, принадлежащей крестьянам. Это служило отражением лучших времен и деколонизации центра, а не упадка сельскохозяйственного производства помещиков.

Крупнейшие вотчины часто имели сотни четвертей барской запашки. Монастыри продолжали иметь самые большие монастырские запашки по абсолютным размерам, но в целом они не увеличивались по площади. Возможно, это связано с ослаблением земледельческой активности монастырей, которое, казалось, сопровождало замедление темпов роста монастырских земель в XVII в. Вместе с тем государевы запашки на царских личных владениях в центре уже не были такой редкостью, как в предыдущем столетии. Чаще всего они встречались на дворцовых землях, близких к Москве. Личная заинтересованность государя в непосредственном сельскохозяйственном производстве на собственных владениях достигла пика в царствование Алексея Михайловича. После его смерти в 1676 г. государева пашня на дворцовых землях стала уменьшаться, а в начале следующего века была урезана еще больше, когда Петр I приказал упростить хозяйственную организацию двора.

Многие помещики, не сумевшие успешно приспособиться к экономическим и политическим переменам XVI в., исчезли из этого сословия, но их места быстро заняли новые люди. Даже крупные землевладельцы, которые стали особыми объектами гнева Ивана IV, были заменены в XVII в. другими магнатами. Ибо когда Смутное время закончилось, правительство нового царя решило, что восстановление экономической мощи помещичьего сословия является его первоочередной задачей. Таким образом, между 1612 и 1625 гг. служилым людям было пожаловано огромное количество земли. Большая ее часть поступала из дворцовых земель, личной собственности государя, поскольку львиная доля черных земель была распределена в более ранние правления. Дворцовые земли подверглись, по-видимому, меньшему разорению, чем владения многих частных бояр, и, кроме того, превосходящие экономические ресурсы царя сделали возможным более быстрое восстановление этих земель. Множество пожалований достались дворянам, которым Михаил Федорович был так обязан, но обширные земли также передавались некоторым близким царю семьям. Михаил Федорович раздал так много владений, что стал сожалеть о своей непомерной щедрости и в указе от 26 февраля 1627 г. объявил о прекращении раздачи земель. Но что характерно, сам царь Михаил и его преемники указ проигнорировали, и дворцовые земли продолжали идти под раздачу. Однако раздаваемые наделы стали уменьшаться в размере до последних двух десятилетий века, когда их вновь принялись раздавать с возобновленной щедростью. На этот раз пожалования предназначались в первую очередь царским родственникам и фаворитам. Со смерти царя Федора Иоанновича в 1682 г. и по 1711 г. этим людям было подарено 506 000 десятин пашни и 43 500 крестьянских дворов. Отдельные попытки обуздать эту практику не увенчались успехом, и в течение XVIII в. количество земель, которыми цари одаривали сородичей и фаворитов, достигало фантастических высот.

Магнаты XVII в. были преимущественно новыми людьми. В середине века всего девять из двадцати трех богатейших царских слуг были потомками старинных княжеских родов. Остальные являлись родственниками царя некняжеской крови (сама царская семья происходила из московского боярского рода) и другими представителями безымянного служилого сословия, в том числе выходцами из мелких дворян. Крупнейшим из этих двадцати трех собственников был И.Н. Романов, дядя царя. У него насчитывалось 7012 крестьянских дворов (единицей государственных налогов теперь считалась крестьянская усадьба, или двор, а не данный участок земли, так что размер владений обычно измерялся числом дворов на ней). Два других магната имели соответственно более 6000 и 5000 дворов, один – почти 3000, а еще восемь – от 1000 до 2500 дворов. Полвека спустя другой список магнатов указывал на восемнадцать человек, у которых имелось более 1000 дворов. Нарышкины, еще одна родственная царю фамилия, числились самыми богатыми собственниками в этом списке. Им принадлежало 12 000 дворов. Они породнились с царской фамилией через Наталью Нарышкину, вторую жену царя Алексея Михайловича и мать Петра I. В конце века они были единственными крупнейшими бенефициарами царских даров. Так, например, в 1683 г. Нарышкины получили 14 000 десятин земли с 2500 дворами, а в 1691 г. – 34 180 десятин и 2563 двора.

Разумеется, существовала большая разница между богатством магнатов и мелких собственников. Это было верно даже в отношении высших слоев дворянства. Составленный в 1646–1647 гг. список имущества 53 царских служилых людей показал, что всего им принадлежало 49 438 крестьянских дворов. Двенадцать из них, имевших более 1000 дворов, владели 33 659 дворами (68 процентов от общего числа), девять, имевших от 500 до 1000 дворов, владели почти 13 процентами от общего числа, 29 человек, имевшие от 100 до 500 дворов, владели 19 процентами, а трое, владевших менее чем 100 дворами, имели 213 дворов, или менее 5 процентов от общего числа.

Исследования сеньорального хозяйства XVII в. позволяют получить представление и сравнить деятельность нескольких землевладельцев, начиная с царя Алексея и заканчивая сравнительно скромным помещиком. Алексей Михайлович (1645–1676) был крупнейшим частным собственником своего времени. Обширные земли, принадлежавшие государству, делились на две категории: черные земли и дворцовые. Как указывалось выше, первые находились под территориальным суверенитетом царя как правителя государства, а вторые являлись личной собственностью короны. Но так как между царем и государством не имелось различия и поскольку доходы как с черных, так и с дворцовых земель принадлежали царю, то царь мог брать от первых сколько хотел для своих дворцовых владений. В XVI в. дворцовые земли были переданы в управление особому приказу, называвшемуся приказ Большого дворца. Царь Алексей отделил некоторые владения от остальных дворцовых земель и выделил их в особую категорию. На момент его смерти в этих владениях насчитывалось 17 342 двора. Будучи царем, он решил использовать государственный орган управления для ведения дел на собственных землях. Выбор, им сделанный, был странным – он передал управление приказу Тайных дел, который прежде всего являлся полицейским органом. Алексей Михайлович, однако, проявлял большой интерес к управлению своей собственностью, был в курсе того, что с ней происходит, и иногда вмешивался в ее деятельность.

Царь и его Дворцовый приказ были предприимчивыми управляющими. Они ввозили крупный рогатый скот, лошадей и птицу из-за границы, дабы улучшить породу скота. На царских землях в Подмосковье пробовали выращивать шелковицу и хлопок, но климат оказался неподходящим. Безусловно, большая часть произведенной продукции потреблялась двором. Но царь – или скорее приказ Большого дворца – принимали активное участие в рыночной торговле. Излишки некоторых товаров производились регулярно и продавались. Винокурение играло значительную роль, поскольку для этой цели использовалось большое количество зерна. Львиная доля продукции потреблялась при дворе или раздаривалась (алкоголь был любимым подарком Алексея), но немалая ее часть продавалась на рынке и приносила тысячи рублей. Продавалось также много поташа – в 1670 г. доход от продажи этого товара составил 34 190 рублей. Еще одной коммерческой культурой был лен, сам царь отдал приказ выращивать его на продажу.

В дополнение к земледельческой деятельности Дворцовый приказ также занимался некоторыми коммерческими операциями царя Алексея. Например, он покупал до 200 000 пудов соли в год, выезжая за ним в Астрахань, дабы сэкономить, так как соль там стоила намного дешевле, чем в Подмосковье. Значительное количество этой соли использовалась дворцом, но большая часть перепродавалась. В 1663 г. приказ отправил экспедицию в Персию за шелком, снабдив караван товарами почти на 77 000 рублей и 17 200 наличными рублями.

Еще одним богатейшим земельным собственником был Б.И. Морозов. Он получил в наследство 2500 десятин земли и 151 двора. Начиная с 1616 г. стал получать земельные пожалования от царя Михаила, и за десятилетие размер его владений увеличился более чем вдвое. Но восхождение к большому богатству датируется 1633 г., когда его назначили дядькой, то есть воспитателем, царевича Алексея. В следующем году он был возведен в чин боярина и стал начальником нескольких важных приказов. Помимо получения дополнительных пожалований от престола, он покупал землю у других собственников, а также незаселенные земли у государства. По воцарении Алексея на престоле в 1645 г. Морозов стал его главным советником и самым влиятельным человеком при царском дворе. Он использовал свое новое возвышение ради приобретения новых земель. К 1647 г. он владел имениями в десяти уездах, в которых насчитывалось более чем 6000 дворов, и уступал по богатству только царскому дяде, И.Н. Романову. Его владения продолжали расти, пока к моменту его смерти их не превзошли лишь владения самого царя. По оценкам, ему принадлежало около 80 000 десятин, разбросанных по 19 уездам, с более чем 9000 дворов, на которых проживало около 55 000 человек. Умер он бездетным в 1661 г., оставив всю свою империю жене. После ее смерти в 1667 г. она начала быстро распадаться, часть была завещана разным лицам, часть забрана правительством и перераспределена. Главным наследником стал И.Г. Морозов, племянник магната, которому достались родовые вотчины, унаследованные самим Морозовым, а также некоторые другие имения его дяди.

Записи деятельности Морозова показывают, что он уделял пристальное внимание управлению своими владениями и держал бразды правления в собственных руках. Он выдавал постоянный поток указаний из своей штаб-квартиры в Москве целому отряду управляющих, которые ведали его личными имениями, а те, в свою очередь, присылали ему частые отчеты. Когда назначался новый управляющий, Морозов обычно отправлял ему меморандум, в котором сообщалось, что от него ожидалось на новой работе. В случае новоприобретенного имущества Морозов предписывал немедленно произвести всесторонний осмотр населения, ресурсов и границ вотчины и отправить ему полный отчет в канцелярию в Москву.

Количество барской запашки на его владениях варьировалось в зависимости от местных условий, но обычно от каждых шести – восьми крестьянских дворов требовали возделывать три десятины пашни для Морозова. Как царь Алексей – и любой другой помещик – Морозов старался быть как можно более независимым. Он был своим лучшим заказчиком, потому что жил на широкую ногу, но его земли приносили излишки, которые он продавал. Денежные урожаи, как и у царя Алексея, ему приносил алкоголь и поташ. Он распродавал спиртные напитки через кабаки, которыми управлял на своих вотчинах, а также продавал некоторое количество спиртного государству для продажи в государственных кабаках. Он производил много поташа, его партия из Нижнего Новгорода в Архангельск в 1653 г. на экспорт составила 55 900 пудов. Он также интересовался производством изделий из железа и для работы в своих мастерских нанимал немецких и польских ремесленников. Он, видимо, не производил достаточно руды для удовлетворения своих потребностей, поскольку закупал как отечественное, так и иностранное железо.

А.И. Безобразов был собственником средней руки. Его семья находилась на службе у московских князей с XV в. Сам Безобразов, будучи столпником, имел довольно высокий чин, пятый по важности из одиннадцати служебных чинов своего времени. В 1670 г. он унаследовал имущество своего отца. Большая часть его наследства располагалась в центре. Безобразов, как и многие магнаты центральных областей, жаждал более плодородных земель южнее Оки. Поэтому он приступил к активной программе скупки степных земель. Некоторые из его сделок совершались с более крупными собственниками, но большинство из них было заключено с мелкими дворянами. Когда он покупал землю, он обычно платил низкую цену, так как большая часть приобретаемой им земли не возделывалась. Кроме того, он покупал некоторые поместья, маскируя свои покупки под обмен для того, чтобы обойти запрет на продажу поместий. Его самое большое разовое приобретение земли составляло 78 четвертей, а самое маленькое – всего две четверти. В качестве пожалования от престола он получил лишь два участка земли.

Его попытки заполучить степные земли в значительной степени увенчались успехом. К 1689 г. его имущество было разбросано от Вологодского уезда в северной части центра до Кромы на юго-западной границе. В совокупности на все его владения приходилось 1345 четвертей поместья и 1107 вотчин. Но, как и других земледельцев, его гораздо больше интересовали вотчины, чем поместья. Всего у него имелось 239 дворов, в которых проживало от 1100 до 1200 человек. Все, кроме 33 из этих дворов, находились на его вотчинах, а большая часть его поместий лежала непаханой. Безобразов полностью контролировал свои земли, руководил всем до мельчайших деталей и постоянно остерегался расточительности и потерь. Как и Морозов, он был осторожным и деспотичным управляющим, но смог достичь большего, потому что ему не приходилось тратить время на государственные дела, которые отнимали внимание Морозова. Его разрозненные владения находились под присмотром пятнадцати холопов-тиунов, давно принадлежавших роду Безобразовых. Он также отправлял специальных помощников в свои владения для выполнения его приказов.

На его землях, находившихся в относительно неплодородном центре, имелось лишь небольшое количество барской запашки. Значительная часть дохода, который он получал от этих земель, поступала от податей наличными и натурой, уплачиваемых ему его крестьянами, а также от сена, леса и рыбы. Его основная хозяйственная деятельность и интересы были сосредоточены на южных владениях, от которых он получал большую часть своего дохода. Он вел обстоятельную и обширную переписку с приказчиками, управлявшими для него этими степными владениями. Его деятельность была направлена в первую очередь на удовлетворение собственных потребностей. Связь с рынком была нерегулярной и не имела особого значения в общей структуре его хозяйства.

Однако случилось так, что эффективному управлению и глубокой заинтересованности сельским производством Безобразова пришел конец. В 1689 г., в последние дни регентства царевны Софьи, старшей сестры Ивана V и Петра I, Безобразову было приказано отправиться на службу воеводой в далекие Терки. Не успел он двинуться в путь, как Софью лишили власти. Отсутствие боярина в Москве означало, что он не сможет позаботиться о своих интересах в этот критический период, когда власть переходила из рук в руки. Поэтому Безобразов решил обратиться за помощью к колдуну и заплатил ему, чтобы тот наложил заклинание на новую администрацию, дабы снискать милости нового правительства. Через какое-то время московский колдун был изловлен, дал показания против Безобразова, и власти узнали, что тот обращался к заклинанию, дабы навредить царю Петру Алексеевичу. Безобразова вернули в столицу, допросили, подвергли пыткам и признали виновным в государственной измене. Боярина приговорили к смертной казни, а его имущество было конфисковано царем.

Спасо-Прилуцкий монастырь был гораздо более крупным собственником, чем Безобразов, но он управлял сравнительно небольшим предприятием. Однако, учитывая его размеры, он был гораздо более вовлечен в рынок, чем сам царь Алексей или Морозов. В 1635 г. монастырю принадлежало 6 больших деревень, 7 малых и 72 хутора, всего 496 дворов. Он также владел двумя солеварнями на Белом море, которыми управлял местный приказчик. Большая часть его пахотных владений представляла собой монастырскую запашку, обрабатываемую крестьянами в рамках их обязательств перед монастырем. Дополнительные работники нанимались тогда, когда требовалось больше рук, например при уборке сена или сборе урожая. Большие запасы зерна и других сельскохозяйственных товаров, которые производил монастырь, отправлялись на рынок. Большую часть купли-продажи монастырь производил в близлежащем городе Вологде и в отдаленном речном порту Холмогоры под Архангельском. В обоих этих городах монахи держали свои конторы, а в Вологде у них имелся еще и хлебный склад. Цены на сельскохозяйственные товары обычно были выше в Холмогорах (которые находились на неплодородной почве Крайнего Севера), чем в Вологде, и поэтому монастырь предпочитал продавать свои товары на Холмогорском рынке. Почти ежегодно монастырь отправлял по речной сети в Холмогоры своих представителей с грузом собственной продукции и товарами, купленных на вологодском рынке для перепродажи на Севере. После того как они избавлялись от своего товара, монахи-купцы нагружали лодки солью из собственных солеварен монастыря и дополнительной солью, купленной в Холмогорах, где цена на соль была ниже, чем в центре, возвращались в Вологду и продавали соль там.

Глава 13

Бедственное положение крестьянства

Все изменения, которые прослеживаются в пяти предыдущих главах, – подъем абсолютизма и старой аристократии и господство помещиков, рост рынка и использования денег, великие кризисы последних XVI и XVII вв. – все это вместе привело к коренным изменениям в отношениях между землевладельцами и крестьянами, которые арендовали их землю. В конечном итоге все это обернулось крепостным правом для массы сельского населения России. Истоки превращения свободных крестьян в крепостных, подчинявшихся воле своих хозяев, можно проследить до обстоятельств и обычаев, проявившихся в более ранние времена. Но ход русской истории XVI и начала XVII в. упорядочил и усилил уже существовавшие тенденции к закрепощению крестьян.

Как всякое великое историческое изменение, история крепостничества представляет собой любопытный клубок событий и мотивов, распутать который можно только с риском упрощения того, что на самом деле происходило. Подход, использованный в этой и следующей главах, заключается в изучении воздействия амбиций, политики и потребностей помещиков и государства на крестьянство, о чем свидетельствуют изменения в составе крестьян и общее увеличение их податей и повинностей, их большие задолженности и обнищание, увеличение ограничения их права на свободное передвижение, а также усиление помещичьей власти над ними.

Источники, имеющее дело с непосредственными отношениями между помещиками и крестьянами, в частности с повинностями последних, хотя и недостаточны, но гораздо более многочисленны для XVI и XVII вв., чем для предшествующей эпохи. Как и следовало ожидать, они демонстрируют большое разнообразие величины оброка и барщины, которые от них требовались. Но они также показывают общую модель эволюции этих повинностей. Многие натуральные повинности были заменены деньгами, барщина увеличилась, возросли обязательства, требуемые от отдельного крестьянского двора.

Величина оброка и барщины, которые Соловецкий монастырь требовал в 1561 г. от крестьян, живших в деревне Позырево, в 1580–1581 гг. князь Симеон Бекбулатович получал от своего села Марьино, а Троице-Сергиева лавра взимала с крестьян деревни Соболево в 1580-х, могут служить иллюстрацией тех видов повинностей, которые несли крестьяне перед своими господами. За каждый вит (количество земли, необходимое для содержания крестьянского хозяйства), арендуемый позыревскими крестьянами, Соловецкому монастырю необходимо было платить ежегодно 4 четверти пшеницы, 4 четверти овса, сыр или 2 деньги, 50 яиц, буханку ржаного и буханку белого хлеба, 2 воза дров, 1 воз сосновых дров, распиленных на чурки, 10 поленьев, пригодных для растопки, и длинные лучины, используемые для освещения. Крестьяне, отрабатывавшие барщину, должны были начинать работу с восходом солнца. Неявившиеся штрафовались на 4 деньги. Крестьянам также надлежало вносить ежегодную денежную плату в размере 10 денег за вит и 2 денег за двор. Денежные пошлины взимались при переезде или женитьбе крестьянина. И наконец, на каждый вит необходимо было раз в год снаряжать одну лошадь для перевозки монастырских продуктов на рынок и доставки с рынка соли. Вместо этого монастырю можно было уплатить 80 московских денег.

Крестьянам села Марьино с каждого вита, который они имели, надлежало платить князю Симеону Бекбулатовичу по полрубля наличными, 4¼ четверти ржи, 7½ овса, а также производить ряд мелких выплат натурой, например яйцами, сыром, птицей и т. п., которые могли быть заменены наличными в размере 1 рубль 56 денег, а также заплатить 40 денег управляющему хозяйством Бекбулатовича. Подати шерстью, сеном и дровами заменялись денежной суммой. Крестьяне деревни Соболево платили Троице-Сергиевой лавре по 3 рубля в год. Кроме того, четыре раза в год, на Пасху, на Петров день в июне и Юрьев день в ноябре, а также на Рождество они должны были платить по 6 денег за каждый вит, который они держали, плюс один рубль за всю деревню. Надлежало также платить пошлины, когда крестьяне вступали в брак, передавали владения, покупали и продавали продукты или судились. От них требовалось ежегодно доставлять в монастырь 20 четвертей ржи и 20 овса и 60 стогов сена. Продолжала действовать практика сбора установленной доли урожая в виде арендной платы (половничества), что в особенности было распространено в первой половине XVI в. в Новгородской земле, а также на Севере, где подобная практика широко применялась монастырскими землевладельцами XVII в. В центральной части такое использовалось редко. Доли варьировались от одной пятой до половины урожая, причем одна треть, по-видимому, считалась наиболее предпочтительной.

Данные слишком скудны, чтобы можно с достоверностью сопоставить общую величину повинностей, которые несли крестьяне перед своими господами в разное время в течение XVI и XVII вв. Но существует множество указаний на то, что за приведенное время эти выплаты заметно выросли. Что неудивительно при новом давлении, оказываемом государством на помещиков, и растущей власти господ над своими крестьянами. Отягощение повинностями, по-видимому, началось в XVI в. В непосредственно предшествующий период повинности оставались в основном неизменными. Например, в Новгородской земле писцовые книги рубежа XV в. показывают, что в период между 1478 г., когда Иван III присоединил Новгород и начал заменять старых землевладельцев своими ставленниками, и концом XV в. никакого увеличения податей и барщины не происходило. Судя по всему, новые землевладельцы довольствовались теми размерами податей, которые выплачивались их предшественникам. Но в XVI в. они увеличили свои требования.

Рост денежных выплат явился особенно поразительным явлением. В Вотской пятине Новгородской земли денежная плата за обжу (полноценное крестьянское хозяйство) в конце XV в. составляла от 0,25 до 0,45 рубля. К 1560-м гг. она повысилась от 1 до 1½ рубля, а в 1580-х гг. – до 2 рублей, то есть увеличилась в 4–8 раз менее чем за столетие. Подобное же увеличение имело место и в других пятинах Новгородской земли, а также в остальной части Московского государства. Детальное изучение четырех приходов Обонежской пятины показывает, что крестьянские выплаты в период между 1490-ми и 1560-ми гг. увеличились в 5–6 раз на обжу и в 6—10 раз на человека. В 1496 г. средний оброк в четырех приходах составлял от 27 до 40 московских деньги на обжу и от 8 до 20 денег на человека. В 1560-х гг. средние цены на обжу составляли от 169 до 203 денег и от 70 до 109 денег на человека. Кроме того, многие крестьяне теперь должны были вносить хлебный платеж, составлявший 4–5 четвертей за обжу, или около 1,8–1,9 четверти на человека.

Однако из-за падения стоимости денег в XVI в. большая часть роста цен, а в некоторых случаях и весь рост, должны были быть только номинальными. Изменения покупательной способности рубля невозможно определить с какой-либо степенью точности из-за неоднозначности обозначения цены. Предположительно можно прийти к очень грубому приближению на основе индексов цен, построенных по имеющимся скудным данным историком А.Г. Маньковым. Индекс ржи, наиболее важного товара той эпохи, показывает, что на протяжении большей части 1560-х гг. цены на рожь были в 3–6 раз выше, чем в 1500 г., а на протяжении большей части 1580-х и 1590-х гг. – выше в 6–8 раз. Если эти цифры считать достоверными ориентирами изменения стоимости денег, то рост наличности в течение XVI в. почти шел в ногу с падением покупательной способности денег.

В XVII в. величина денежных повинностей, которые должны были платить крестьяне, продолжала расти. Выплаты по 15 рублей за вит не являлись чем-то необычным, а зачастую требовалось гораздо больше. Кроме того, многие помещики требовали увеличения выплат натурой и добавляли новые повинности. Крестьяне на владениях Б.И. Морозова платили в середине XVII в. ежегодный денежный оброк от 6 до 24 рублей за вит. Плата составляла всего 6 рублей, когда крестьянам приходилось отрабатывать несколько дней барщины, а у тех, кто платил 24 рубля, других повинностей имелось меньше. Денежный оброк для всех морозовских деревень составлял в среднем около 15 рублей на зит и от 0,75 до 1,25 рубля за крестьянский двор. Данные о владениях других землевладельцах этого времени показывают, что таким же был и общий уровень денежных сборов с их земель. Кроме денежного оброка, Морозов взимал ряд натуральных повинностей или с двора, или с вита, или с деревни. На его владениях в Нижнем Новгороде, например, каждое село, кроме денежного оброка в 15 рублей, должно было отдавать Морозову еще 2 пуда свиного мяса, 1 гуся, одного поросенка, 30 аршин сукна или 10 фунтов шерсти.

Поскольку стоимость денег в XVII в. продолжала падать, значительная часть прироста наличных денег объяснялась этим падением. Но обесценивание, по-видимому, не отменяло всего повышения, так что имело место значительное реальное увеличение суммы денежных налогов, которые надлежало платить крестьянам.

В предыдущей главе указывалось на возросший спрос денежных платежей, вызванный растущей потребностью помещиков в наличности. Обычно только часть оброка конвертировалась в монеты. По-прежнему получая остальное натурой, помещик мог поддерживать некоторую степень самообеспеченности и продавать все, что он не использовал для собственного потребления. Другая причина, по которой помещики не требовали все подати деньгами, должно быть, заключалась в том, что они понимали, что их арендаторы не могут собрать достаточно денег для оплаты всего. То, что крестьяне могли оплачивать все большую часть своих повинностей деньгами, свидетельствует о росте рынка и денежной экономики, поскольку они получали необходимые наличные в результате продажи части своей продукции. Но развитие производства еще не продвинулось настолько далеко, чтобы можно было полностью перейти к денежной уплате оброка. Трудности, с которыми столкнулись крестьяне при сборе денег, необходимых для оплаты, должны были быть значительными. Монах Ермолай-Еразм[22], писавший в середине XVI в., отмечал, что из всех крестьянских повинностей денежные были для них наиболее тяжкими, и призывал обратить их во натуральные выплаты.

Когда стал востребован денежный оброк, делались попытки уравнять общую повинность тех крестьян, которые должны были платить наличными большую часть податей, чем их сотоварищи. Например, в двух приходах Новгородской земли в конце XV в. обычным оброком на обжу считался 1 короб ржи, 2 короба овса и от 1 до 3 денег. Некоторым крестьянам, однако, пришлось платить дополнительно по 5 денег наличными, но в качестве компенсации их хлебный оброк был уменьшен на 1 короб овса. Те крестьяне Волоколамского монастыря, которые в 1570-х гг. платили как деньгами, так и натурой, отдавали по 7_8 рубля за каждый вит земли, которым владели. Некоторые волоколамские крестьяне, которые весь оброк должны были отдавать наличными, платили от 0,9 до 1 рубля за вит. Большой разброс между уездами в денежных выплатах, требуемых от тех крестьян, чей оброк состоял только из денег, также являлся результатом попытки уравниловки. Так, в конце XV в. обжа в Деверской пятине Новгородской земли была меньше, чем в Шелонской и Вотской пятине. Таким образом, оброк в первой названной пятине составлял от 0,1 до 0,3 рубля за обжу, а в двух последних – от 0,25 до 0,45 рубля за обжу. Низкой она была и в Бежецкой пятине, но причина, по-видимому, заключалась в неплодородности почвы. Самый высокий известный оброк в XVI в. платили Соболевские крестьяне, с которых Троице-Сергиева лавра взимала по 3 рубля с вита.

Вторым крупным изменением в крестьянских повинностях стало увеличение барщины, причем в размере, который требовался с единоличника. В эпоху монгольского ига, когда сеньоральное производство в каких-либо значительных количествах было явлением исключительным, барщина встречалась редко. Когда в поместье имелась барская запашка, она обычно обрабатывалась холопами, хотя иногда применялся и труд крестьян-арендаторов. Рост барской запашки в последующий период вызвал повышенный спрос на рабочую силу, и поэтому барщина теперь требовалась гораздо чаще, чем прежде.

Некоторые историки-марксисты считают повышенный спрос на барщину в XVI в. повторением практики киевской эпохи. Такая точка зрения создает ложное впечатление о ее значимости, подразумевая, что барщина стала главной формой крестьянской повинности. Экономические и политические перемены XVI в. продемонстрировали многим помещикам целесообразность собственного производства. Тот факт, что они могли отбирать у крестьян под барскую запашку столько земли, сколько им хотелось, и пользовались правом изменять форму повинностей, способствовал распространению барщины. Однако дело в том, что на протяжении XVI и XVII вв. преобладающим видом крестьянской повинности по-прежнему оставался денежный и натуральный оброк. В значительной части России, и особенно на севере, где большая часть земли принадлежала черносошным крестьянам, барщина была либо совсем неизвестна, либо использовалась незначительно. В Новгородской земле барщиной стали пользоваться чаще, чем прежде, но во многих местах о ней даже не упоминалось. В степных районах, где преобладали мелкие поместья, было много барской запашки, но часто она обрабатывалась холопами или самими землевладельцами. Лишь в центральной части и в Прикамье, где находились крупные владения и были обширные барские запашки, барщина сделалась основной крестьянской повинностью.

В конце XV в., когда требовалась барщина, ее, видимо, отрабатывали только один день в неделю. В следующем столетии эта повинность не только стала гораздо более распространенной, но и часто увеличивалась до двух-трех дней в неделю. За тот же период в других странах Восточной Европы произошло примерно такое же увеличение барщины. Барон фон Герберштейн утверждал, что в России в первой половине XVI в. крестьяне работали 6 дней в неделю на своего барина. «Седьмой день был отпущен им для работы на себя на полях и лугах, переданных им господами, доход с которых обеспечивал им существование», – писал он. В свете того, что известно об организации сельского хозяйства того времени, его слова нельзя принять за достоверное сведение о типичной барщине. Он, должно быть, спутал крестьян-арендаторов с холопами, которые все время трудились на своих хозяев и возделывали небольшие участки земли, которые были предоставлены им их хозяевами для их собственных нужд, в любое свободное время, которое у них находилось.

Обычно в договорах помещиков с крестьянами-арендаторами не оговаривались ни размер, ни точный характер требуемой барщины. Вместо этого использовались такие фразы, как «крестьянин должен отрабатывать барщину, как и другие барские крестьяне», или «что крестьянин должен работать на барина». Из серии в более чем 1300 договоров, заключенных монастырями со своими крестьянами в XVII в., где содержится около 1100 упоминаний о барщине, объем обязательств почти в каждом случае открыто указывался «как соответствующий монашескому приказанию». Данные по ряду центральных владений и Казанском уезде за 1450—1590-е гг. показывают, что крестьяне, которые должны были отрабатывать барщину, отрабатывали обыкновенно 3–4,5, а в некоторых случаях и 6 десятин барской запашки на каждый вит земли. Это означало, что от одной трети до половины времени, затрачиваемого ими на работу в поле, или от двух до трех дней в неделю уходило на возделывание барской запашки. Крестьяне также отвечали за выплаты наличными и натурой, что означало трату еще большего времени на удовлетворение господских требований. Вместе с тем, когда в 1590 г. Троице-Сергиева лавра на некоторых своих владениях ввела требование обрабатывать 5 десятин монастырской запашки за каждый вит, находившийся в крестьянском держании, – что означало 3 дня барщины в неделю, – он освободил крестьян от всех других видов платежей.

Особенно любопытная иллюстрация введения барщины (а также нового интереса землевладельцев к увеличению собственного производства) касается Свято-Алексиевского Константино-Еленинского монастыря во Владимире. В конце XIV в. игумен Ефрем попытался увеличить крестьянские повинности, но осуществить эту идею ему помешал митрополит Киприан (ок. 1330 – 16 сентября 1406 г.). Около 1499–1500 гг. игумен Матвей решил, как и Ефрем за сто лет до того, что монастырские крестьяне недостаточно обременены повинностями. Он пожаловался митрополиту Симону, что крестьяне «возделывают много полей для себя и мало полей для монастыря», и попросил исправить ситуацию. Симон, в отличие от Киприана, решил удовлетворить просьбу игумена. Времена изменились, и Симон приказал перемерить монастырские земли и перераспределить их между крестьянами-арендаторами. Стандартный размер участка должен был быть 15 десятин (по 5 десятин в каждом поле), хотя крестьяне, которые хотели больше или меньше земли, должны были получить желаемое. Каждому арендатору надлежало обрабатывать для монастыря площадь, равную пятой части его владений. Что равнялось одной шестой части рабочего времени крестьян в сельскохозяйственный сезон, или одному дню в неделю. Кроме того, от арендатора требовалось оплатить другие сборы. Что означало дополнительные затраты его рабочего времени на производство различных видов товаров, которые он должен был отдавать монахам, на заработок денег, которые он должен был им заплатить, и на выполнение мелких услуг, которые от него требовались.

В XVII в. барщина, когда она требовалась, отрабатывалась от одного до трех дней в неделю. На имениях Морозова обычной повинностью крестьянского двора считалась обработка площади, равной половине размера его участка. Таким образом, треть своего полевого рабочего времени, или два дня в неделю, семья тратила на Морозова. Крестьяне, отрабатывавшие барщину на вотчинах царя Алексея Михайловича, по-видимому, должны были тратить на эту повинность два-три дня в неделю. На землях А.И. Безобразова в 1680-х гг. трехдневная барщина считалась правилом почти для всех его крестьян. Большинство крестьян в деревнях, принадлежавших новгородскому Софийскому собору, не должны были отрабатывать барщину, а те, кто был должен, трудился на ней обычно менее трех дней в неделю. Во всех этих случаях крестьяне, которым надлежало отрабатывать барщину, платили также и другие подати деньгами и натурой. Кроме того, они выполняли мелкие трудовые повинности, такие как покос господских лугов, извоз господских грузов, ремонт барских построек и многое другое.

Введение барщины, даже когда она заменяла некоторые другие повинности, могло привести к общему увеличению крестьянских выплат, как показал опыт Волоколамского монастыря. В 1590 г. этот монастырь получил всего 71 рубль от тех крестьян, которые оплачивали все свои повинности наличными. В пересчете на зерновые цены, существовавшие в этом районе в то время, их плата равнялась 157 четвертям ржи и 55 четвертям овса. В 1591 г. эти крестьяне были переведены монастырем с денежных оброков на барщину. В 1592 г. обработка монастырской запашки принесла монастырю 680 четвертей ржи и 231 четверть овса, общей стоимостью более 306 рублей. Переведя своих крестьян на барщину, монастырь более чем в четыре раза увеличил получаемые от них доходы. Такой значительный прирост произошел исключительно за счет эксплуатации крестьян, которые заплатили за него дополнительным рабочим временем. В 1590 г. им надлежало работать не более того времени, которое требовалось для того, чтобы заработать 71 рубль, отдаваемый монастырю в качестве оброка. В 1592 г. от них уже требовалось отрабатывать на хозяина гораздо больше времени, чтобы произвести в четыре раза больше, чем они заплатили в 1590 г.

Помимо растущего бремени повинностей перед барином, налоги, которые крестьянин должен был платить, неуклонно росли на протяжении XVI и XVII вв. На самом деле степень их увеличения была значительнее, чем у господских повинностей. Появление единого государства, его амбициозная программа экспансии и более широкое использование денег в экономике сделали невозможным для правительства удовлетворять свои потребности в наличности за счет форм и выравниваний податного обложения предшествующей эпохи. В конце XV в. было положено начало переводу податей, выплачиваемых до сих пор трудовой повинностью и натурой, в денежную форму, и в XVI в. этот переход был завершен. На местном уровне натуральные подати кормленщикам также стали переводиться в монеты. К концу XV в. правительство стало снабжать кормленщиков списками, где указывались денежные эквиваленты натуральных выплат, которые им должны были отдавать жители их уездов. Вместо обычного количества мяса наместнику или волостелю полагалось платить 12 денег, вместо платы хлебом – 120 денег и т. д. Этот процесс замены продолжался до отмены системы кормления в 1555 г.

Не только подати были переведены в деньги, но и произошло резкое увеличение требуемой суммы. В первые два десятилетия XVI в. ставка подоходного налога составляла около 5 рублей на соху, с 1520-х по 1540-е гг. – 8 рублей, с 1550-х по 1580-е гг. – 42 рубля, а в конце 1580-х и начало 1590-х – 151 рубль. На самом деле рост налогового бремени был не таким значительным, как можно представить из этих цифр. Часть из них обеспечивалась заменой натуральных податей деньгами. В некотором смысле это объяснялось падением стоимости денег за эти десятилетия. Тем не менее произошло очень значительное реальное увеличение суммы, которую необходимо было заплатить. Большая часть роста была связана с долгими и дорогостоящими войнами царей. Но, как показывают приведенные выше цифры, наибольший рост пришелся на последние десятилетия века, когда опустошение столь значительной части царства резко сократило государственные доходы и вынудило правительство облагать еще более высокими податями население страны.

Какими бы чувствительными ни были фискальные требования государства в XVI в., они казались ничтожными по сравнению с теми, которые оно предъявило в первой половине следующего столетия. Смутное время опустошило казну, а последовавшие за ним огромные разрушения и обезлюдение сократили возможности сбора податей. К этому следует добавить стоимость войн, которые вели первые Романовы. Повышение налоговых ставок было неизбежно. Во втором десятилетии XVII в. ставка оценивалась в 1200–1600 рублей за соху. В очередной раз номинальный рост оказался больше реального из-за продолжающегося падения курса рубля. Но даже если предположить, что рубль середины XVII в. стоил лишь половину своей стоимости в конце XVI в., абсолютный прирост был огромен.

Влияние налогового роста в XVII в. усугублялось регрессом в методах оценки. В 1550 г. Иван IV добился большей эффективности и равенства в исчислении податей, учредив новую податную единицу. Старое название «соха» сохранилось, но была устранена неопределенность в отношении старой сохи и других податных единиц. На землях помещиков и вотчинников новой сохой, или большой московской сохой, считалось 800 четвертей лучшей земли, 1000 средней и 1200 четвертей охудалой земли. На монастырских владениях новая соха равнялась 600 четвертям лучшей земли, 1000 средней или 1200 охудалой земли. Особое благоволение, оказанное светским землевладельцам, было, по всей видимости, связано с введением служебной повинности. Подати собирались с крепостных крестьян, но за счет уменьшения суммы, которую они должны были платить государству, помещик мог забрать себе больше денег. Тем самым он получал некоторую компенсацию за услуги, которые государство требовало от него, чего оно не требовало с монастырей.

Оценка производилась путем периодической переписи и измерения податных земель. Первые из этих писцовых книг были составлены в XIII в. и служили основанием для сбора татарской дани. В последующие два столетия их время от времени составляли по приказу русских князей. Древнейшие из сохранившихся писцовых книг были составлены для Новгородской земли в конце XV в. по приказу Ивана III. В XVI и XVII вв. было проведено три поземельные переписи всего государства, последняя из которых была завершена в 1630 г. Из этих переписных книг сохранились лишь некоторые фрагменты записей.

Чиновники, посланные для составления поземельных списков, использовали грубые методы измерения. Они обследовали только паровые поля в поселениях и считали, что такие поля составляют одну треть всей пахотной земли. В местах, где применялось переложное или подсечно-огневое земледелие, использовались еще более грубые методы оценки площади пашни. Однако землемеры вносили поправки в свои грубые измерения, сверяясь с данными, которые им предоставляли крестьяне. Последние, несмотря на неграмотность и примитивные методы измерения, по праву прославились умением точно определить, сколько земли им принадлежало. Обычная практика заключалась в том, что каждая община избирала представителей из числа своих самых уважаемых старейшин для предоставления информации и помощи официальным оценщикам. Те, в свою очередь, справлялись о размерах пашни у других жителей деревни, когда это было необходимо. В качестве дополнительной помощи чиновник возил с собой копии последних поземельных списков, составленных для их уезда. И тем не менее один источник неточности измерения оказался непреодолимым препятствием. Причиной этому служило плохое знание землемерами арифметики. Поскольку соха представляла собой крупную единицу, дроби были для оценщиков постоянной проблемой. Их математические познания не выходили за пределы простых дробей. Не знали они и сложения с вычитанием дробей с разными делителями, что приводило их к некоторым арифметическим казусам. Долгая практика сделала землемеров необычайно искусными в этой математической акробатике, но временами они безнадежно путались в дебрях дробей. Иногда они выходили из этой дилеммы, округляя нечетные дроби, в которых они не разбирались, до известных им четных дробей, так что, например, 1/15 считалась у них 1/16.

Землемеры не ограничились определением размера и качества пашни. Их миссия заключалась в сборе полных данных обо всех реальных и потенциальных элементах, приносящих доход, в каждом поселении. В каждой деревне, которую они посещали, они собирали сведения о количестве дворов, о пастбищах, лугах, пашнях, лесах, огородах, рыбных промыслах, мельницах и обо всем остальном, имеющем хозяйственное значение. Затем эти необработанные данные подвергались субъективному анализу оценщиками, дабы определить возможность каждой деревни и каждого крестьянина в ней платить подати. Цель состояла в том, чтобы обложить крестьянина максимальным налогом, исходя из его платежеспособности, но не обобрать его до нитки. Если они решали, что крестьяне той или иной общины слишком бедны, чтобы нести всю тяжесть податей со всей земли, которой они владели, то число четвертей пашни, объявленное податным и учтенное в податных списках, было меньше, чем количество фактически обрабатываемой земли. Владения крестьян, которые признавались неспособными платить подати, например вдов или разоренных какой-либо природной катастрофой крестьян, полностью исключались из списков.

Неточность этих обследований быстро дала о себе знать, после чего правительство решило, что необходимо использовать другой метод оценки. Было велено, чтобы «живущая четверть» приравнивалась к некоторому количеству крестьянских и бобыльских дворов. Принцип платежеспособности сохранялся за счет закрепления за четвертью разного количества дворов в зависимости от достатка крестьян. Следующая перепись по этому методу производилась между 1619 и 1631 гг. (за исключением севера, где сохранился старый способ оценки).

Однако вскоре стало очевидно, что новая система также не работает. И все потому, что землемеры на полях продолжали полагаться на собственные суждения о платежеспособности крестьян. Если они приходили к выводу, что официальные нормы создадут непомерные трудности для поселения, они не регистрировали в нем все дворы, тем самым уменьшая податное бремя этой общины. Единственным выходом из такого затруднительного положения, казалось, было игнорирование платежеспособности. В 1645 г. была произведена перепись всех дворов и их жителей, а через два года все особые подати стали взиматься в виде фиксированной суммы на двор. К 1670-м гг. эти реестры были признаны совершенно устаревшими, и в 1676 г. было начато новое общее поземельное межевание. На следующий год была произведена еще одна перепись дворов и их обитателей, и в 1679 г. правительство постановило, что до завершения нового поземельного измерения эта перепись должна использоваться в качестве основы для всех податей и что все подати должны взиматься за каждое дворовое хозяйство[23]. Наконец, в царствование Петра I как писцовые книги, так и подворная система обложения были упразднены и подати стали взиматься с каждой особи мужского пола. Так была введена знаменитая реформа «подушной подати».

Система налогообложения XVI в., несмотря на множество несовершенств, представляла собой подлинную попытку привести налоги в соответствие со способностью крестьян их оплачивать. Замена двора в качестве налоговой единицы, а затем введение подушного налога явились полным отказом от этого принципа. Подати долгое время взимались с общины, членом которой был крестьянин, а не с самого индивидуума. Как указывалось ранее, на общину возлагалась обязанность разделить подати между своими членами, собрать их и передать правительству. Если кто-либо из членов общины был не в состоянии оплатить свою долю, его товарищи должны были компенсировать неуплату. Когда податная земля освобождалась, задача общины состояла в том, чтобы найти для нее жильца или оплатить налоги с нее. Но с распадом крестьянской общины на частновладельческих землях в XVI и XVII вв. эта традиция общинной ответственности прервалась. Государство не могло надеяться, что господские крестьяне будут отдавать налоги за неплательщика податей, живущего на земле другого помещика, или брать на себя ответственность за поиск арендаторов для пустующих владений в чужом поместье, а также платить с него налоги. Таким образом, теперь с каждой отдельной вотчины или поместья взимались подати, а на землевладельца возлагалась ответственность за уплату подати со своих крестьян. Если они не могли одолеть выплату податей, то эти подати надлежало заплатить барину. Это неизбежно способствовало распространению сеньоральной власти над крестьянами, проживавшими на барской земле, ибо давало юридическую санкцию силовым мерам, которые господин мог применить для сбора податных денег. Это также укрепило господское положение над крестьянами, поскольку, когда помещик платил за них подати, они становились его должниками и, таким образом, попадали под гораздо более жесткий контроль. С другой стороны, это отрицательно сказывалось и на самих помещиках, поскольку дополнительное финансовое бремя делало их экономическое положение еще более ненадежным, и, когда им приходилось платить подати вместо крестьян-неплательщиков, они сами еще глубже залезали в долги.

Вплоть до последней половины XVI в. пахотные земли для землевладельца облагались податями на той же основе, что и земля, которую держали его крестьяне. В 1580-х и 1590-х гг. барские запашки с поместий, на которых проживал военный служилый люд, освобождались от податей, но они по-прежнему взимались с барской запашки на других поместьях или вотчинах, которые он мог иметь. Затем, в XVII в., при введении дворовых обложений крестьян и бобылей, все барские запашки были освобождены от налогов.

Увеличение крестьянских повинностей перед помещиками и государством не компенсировалось какими-либо значительными улучшениями производственной технологии. Наоборот, как мы видели, в конце XVI и начале XVII в. произошел регресс. В результате экономическое положение крестьянства неуклонно ухудшалось. Об этом ухудшении свидетельствовало падение доходов крестьян, уменьшение размера их владений, увеличение числа бобылей и резкий рост крестьянской задолженности.

Оценки доходов крестьян имеются лишь за вторую половину XVI в., да и то только в отношении их доходов от пашни. Они были определены Н.И. Рожковым по данным писцовых книг. Рожков подсчитал, что за вычетом оброка, налогов, стоимости зерна, потребляемого крестьянским двором и отложенного на семена, чистый доход среднего крестьянского хозяйства в рублях в четырех из пяти главных районов государства в 1550—1580-х гг. и в 1580-х и 1590-х гг. был следующим:

Эти оценки показывают, что степной крестьянин жил намного лучше, чем его собратья в других частях Московии, что помогает объяснить, почему так много людей бежало из старых районов поселения в степь. В центральных уездах, Прикамском бассейне и на Северо-Западе положение крестьянства ухудшилось настолько, что многие из них едва покрывали свои расходы или не могли справиться с ними. Этим крестьянам приходилось изыскивать дополнительные источники дохода, дабы сводить концы с концами, и писцовые книги свидетельствуют, что многие из них занимались извозом, мелкой торговлей, домашним промыслом, рыболовством, пчеловодством, солеварением и т. д. Их доходы от этой деятельности не включены в приведенные выше цифры. На самом деле оценки Рожкова несколько завышены. Они не включают в себя стоимость барщины в расходах тех крестьян, которые должны были платить по этим повинностям. Урожайность зерна, которую он использовал для расчета дохода крестьян (5 и 6 к 1 для ржи и 3,5 и 4 к 1 для овса), намного выше, чем кажется обоснованным. Тем не менее даже с этим смещением верхняя оценка показывает, насколько мал был доход среднего крестьянина от обработки земли и как этот мизерный доход уменьшился к концу столетия. Более того, он был возможен только в годы, не омраченные бедствиями. Неурожай или болезнь, не говоря уже о таком крупном несчастье, как нашествие татар, означали для крестьянина, всецело зависящего от земледелия, полное разорение, ибо он был не в состоянии создать резерв для смягчения последствий таких ударов. В случае такой катастрофы единственным выходом для него было либо занять у своего барина и тем самым поставить под угрозу свою личную свободу или даже полностью отказаться от нее, либо бежать, не уплатив по своим обязательствам, и начать все сначала в каком-нибудь другом месте. Вторая альтернатива на деле не являлась спасением, если только беглец не решил присоединиться к казакам или не отправился в Сибирь, поскольку сначала ему надо было занять достаточно денег у своего нового хозяина, дабы начать новое хозяйство и прокормить себя и свою семью до первого урожая.

Уменьшение среднего размера владений в конце XVI в. явилось еще одним свидетельством регресса экономического положения крестьянства. Данные о почти 88 600 крестьянских дворах Новгородской земли, перечисленных в писцовых книгах XV в., а также в книгах 1520-х и 1540-х гг., показывают, что почти у 57 процентов среднее землевладение составляло от 12 до 18 четвертей пашни, у 15 процентов – от 18 до 24 четвертей и более 24 процентов имели от 24 до 30 четвертей и 3 процентов – от 30 до 36 четвертей. Лишь 0,5 процента имели в среднем менее 12 четвертей пашни. В центре хозяйство, которое считалось необходимым для содержания крестьянской усадьбы, называлось витом. В XVI и XVII вв. вит равнялся 30 четвертям лучшей пашни, 36 средней, от 45 до 48 четвертей худ ал ой земли, плюс 3 четверти луговых или 30 стогов сена. Многие из владений, описываемых в скудных источниках об арендованных крестьянами участках в этом регионе в первой половине XVI в., были по размеру близки или равны виту. На севере количество пахотных земель в владениях было в среднем гораздо меньше, чем в других частях государства. Сельское хозяйство велось в неравной борьбе с плохой почвой и суровым климатом, и крестьянин черпал большую часть своего дохода от других занятий. Хотя в исключительных случаях средняя пашня на двор составляла 30 четвертей, обычное среднее значение, как видно из данных 50-х и 60-х годов для более 8500 дворов, было между 3,5 и 4,5 четвертями, а в одной коммуне среднее значение для 231 двора составляло всего 1,5 четверти.

Начиная с 1570-х гг. в центре и на северо-западе средний размер пашни в индивидуальных крестьянских владениях стала снижаться. Из более чем 9000 дворов, числящихся в сохранившихся новгородских писцовых книгах за 1580-е гг., средний размер пашни для 17 процентов составлял всего 4,5 четверти; у 68 процентов он был от 6 до 12 четвертей; у 14 процентов – от 12 до 18 четвертей, и у менее 1 процента он составлял более 18 четвертей. Данные по 9313 крестьянским хозяйствам в центре показывает тот же порядок резкого сокращения количества пахотных земель на одно хозяйство. Вит по-прежнему оставался единицей, но очень немногие крестьяне теперь владели таким большим количеством земли. Например, из 919 дворов на владениях Троице-Сергиевой лавры в Дмитровском уезде в 1592–1593 гг. только два имели пашню, равную виту. Остальные держали от 1/2 до 1/8 вита. Из группы, состоящей из 141 крестьянина, задолжавших по платежам Волоколамскому монастырю в 1591 г., 22 держали 1/3 вита, 86 – 1/4, 17 – 1/6, 14 – 1/8 и 2 – всего 1/12. О том, что такие владения считались нормальными и что они не являлись результатом дробления земли между самими крестьянами, свидетельствует тот факт, что крестьянам, вновь поселившимся в волоколамских владениях в 1579–1580 гг., выдавались участки от 1/2 до 1/6 вита.

На севере и без того небольшая средняя площадь пашни на одно хозяйство, по-видимому, осталась неизменной. Информация о вновь открытых колониальных территориях очень скудна, но она указывает на то, что между 1560-ми и 1990-ми гг. там также произошло некоторое сокращение размера владений. В среднем на крестьянское хозяйство степной зоны в последние годы века приходилось от 15 до 18 четверти на двор. Это было больше, чем в среднем в других частях страны, но даже в приграничье средний показатель на двор был меньше, чем в центре до 1570-х гг.

В первой половине XVI в. в связи с ростом населения можно было ожидать значительного снижения среднего размера пахотных земель на двор. В Шелонской пятине Новгородской земли по писцовым книгам 1497–1498 гг. на 2087 крестьянских дворов приходилось 68 544 четверти пашни, то есть в среднем около 33 четвертей на двор. В переписных книгах 1539 г. на 3443 двора приходилось 69 054 четверти, что давало в среднем только 20 четвертей на двор. В четырех новгородских приходах другой пятины насчитывалось 933 двора в 1496 г. и 1347 в 1563 г., с последующим уменьшением пашни на двор в более позднее время. Если бы сопоставимые данные были доступны для центра, то, принимая во внимание свидетельства роста населения, кажется несомненным, что они выявили бы такое же увеличение числа дворов и уменьшение площади пахотных земель, приходящихся на двор.

Но самый резкий упадок пришелся на последние три десятилетия века, когда государство охватили кризисы и в старых районах расселения разительно сократилось население. Средний крестьянин, который в лучшем случае едва мог нести свои повинности и оставаться свободным от долгов, разорялся экономически. У тех, кто не пытался бежать, отсутствовал стимул обрабатывать столько же земли, сколько у них было раньше, ибо растущее бремя налогов и сеньоральных повинностей означало, что они будут работать только на своего господина и государство. Так что они сократили свои владения до того уровня, которого им хватало для пропитания. Это была реакция побежденных и потерявших надежду людей. Джайлс Флетчер, живший среди них в это время, был поражен их отчаянием и беспомощностью и пришел к выводу, что бездействие было единственной имевшейся у них защитой – кроме бегства. Флетчер писал: «Что касается земель, движимого имущества и другой собственности простого народа, то все это принадлежит ему только на словах и на самом деле нисколько не ограждено от хищничества и грабежа как высших властей, так и простых дворян, чиновников и солдат. Кроме податей, пошлин, конфискаций и других публичных взысканий, налагаемых царем, простой народ подвержен такому грабежу и таким огромным поборам от дворян, разных властей и царских посыльных… случается видеть многие деревни и города, в полмили или в целую милю длины, совершенно пустые, народ весь разбежался по другим местам от дурного с ним обращения и насилий… вот почему народ, хотя вообще способный ко всякому труду, предается лени и пьянству, не заботясь ни о чем, кроме дневного пропитания».

Даже своими разгулами они вносили вклад в царскую казну, поскольку трактиры являлись государственной монополией. И если верить Флетчеру, «…бедный работник и мастеровой часто проматывают все имущество жены и детей своих. И ни ребенок, ни несчастная жена не могут войти в кабак, дабы умолять их вернуться домой, поскольку, пока они сидят в кабаке, никто и ни под каким предлогом не смеет вызвать их оттуда, потому что этим можно помешать приращению царского дохода». Крестьянские владения продолжали сокращаться до XVII в., пока постепенно не начали восстанавливаться в прежних размерах. Все больше и больше земли брали под пахоту, так что средний размер пашни, обрабатываемой каждым двором, рос в течение всего столетия. С другой стороны, два других явления послужили тормозящими факторами в росте индивидуальной крестьянской пахотной земли. Этими событиями были рост населения и новая политика правительства по установлению налогов со двора, а не с пашни. В прежние века взрослые сыновья обычно отделялись жить самостоятельно, так что в каждом крестьянском дворе насчитывалось всего один-два взрослых мужчины. Но в XVII в. от этой практики стали отказываться. Хотя обустраивались новые дворы, многие из взрослых сыновей теперь предпочитали оставаться при отцовском хозяйстве, а не заводить новое и тем самым брать на себя тяжелое бремя сеньоральных повинностей и государственных податей. В 9042 дворах, находящихся в девяти центральных уездах, занесенных в переписные книги 1620-х гг., числилось 16 241 мужчина, в среднем по 1,8 на двор. В соответствии с переписью 1678 г. число дворов возросло в 2,8 раза до 25 336, а число мужчин увеличилось более чем в 6 раз до 100 903, то есть по четыре на двор. Было подсчитано, что, в то время как среднее количество пахотных земель на одно хозяйство в центре выросло примерно с 12 четверти в первой половине века до от 14 до 18,6 четверти, во второй половине столетия количество пахотных земель на одного мужчину упало в среднем на 20–25 процентов.

Рост числа бобылей стал еще одним важным признаком экономического упадка крестьянства. Самое раннее известное упоминание об этих безземельных (или почти безземельных) крестьянах относится к документу 1500 г., что указывает на, вероятно, недавнее возникновение этого статуса. На протяжении XVI в., и особенно во второй его половине, упоминания о бобылях становятся более частыми, хотя они составляли крайне незначительную часть всего крестьянского населения. Некоторые из них считались искусными ремесленниками, другие занимались торговлей и извозом, но большинство из них были обедневшими крестьянами, влачившими жалкое существование за счет земледелия. Затем, в результате экономического спада конца XVI и начала XVII в., их численность достигла рекордных высот во всех частях государства. Сохранившиеся переписные данные 1620-х гг. показывают, что в центре бобыльские дворы составляли свыше 40 процентов всех крестьянских дворов, в поволжских уездах 20 процентов, а в некоторых степных частях от 40 до 58 процентов. Например, на владениях Троице-Сергиевой лавры в Дмитровском уезде в 1590-х гг. насчитывалось 917 крестьянских и 40 бобыльских дворов. В 1620-х гг. уже было 220 крестьянских и 207 бобыльских дворов. В Угличе на земле Свято-Троицкого монастыря в 1590-х гг. было 477 крестьянских и 13 бобыльских дворов, а в 1630-х гг. было уже 111 крестьянских и 145 бобыльских дворов. Более того, бобылю XVII в. жилось намного хуже, чем его предшественнику XVI в. Первоначально бобыль, поскольку он не имел пашни, освобождался от уплаты податей. На самом деле он назывался так по причине своей свободы, ибо слово «бобыль» означало одинокого крестьянина, но не в смысле холостяка (хотя часто бобыль был не женат), а в смысле человека, не имеющего земляного надела и стоящего отдельно от податного населения. Но в XVII в., когда подати были перенесены с пашни крестьянина на его двор, изба бобыля была включена в налоговую единицу. Теперь ему приходилось нести часть фискального бремени села, хотя обычно доля бобыля была меньше доли его собрата-крестьянина, имевшего владения.

С постепенным оживлением экономической жизни в XVII в. доля бобылей в крестьянском населении сократилась почти во всех частях империи. Они смогли вырваться из своего безземельного статуса и завладеть крестьянским хозяйством. На 115 имений в центре, по которым имеются данные за 1620-е и 1680-е гг., насчитывалось, по более ранним данным, 126 холопских, 802 бобыльских (с 1073 мужчинами в них) и 1189 крестьянских дворов (с 2620 мужчинами). В 1680-х гг. число холопских дворов практически не изменилось и составило 131 двор. Но число крестьянских дворов возросло почти в четыре раза до 4648, а число крестьян мужского пола выросло более чем в шесть раз до 16 525 человек. Однако число бобыльских дворов уменьшилось почти на 50 процентов до 407, а число бобыльских мужских душ осталось почти таким же (1072), как и в 1620-х гг.

Следующей, более низкой ступенью в сельской социальной структуре после бобылей были свободные наемные работники – наймиты (или батраки). Их число было не велико, так как работа, выполняемая по отработке барщины крестьянами, холопами и крестьянами-должниками, обычно удовлетворяла потребности барина в рабочей силе. Когда наймитов брали на работу, им платили наличными или натурой и, по-видимому, иногда обеспечивали питанием. Некоторые из них были постоянными жителями поместий, где они трудились, в то время как другие жили в других местах, нанимаясь сезонными работниками. Число их несколько возросло в конце XVI в., особенно в монастырских владениях (где наемные работники назывались детенышами). В XVII в. они продолжали использоваться главным образом монастырями на севере и в Казани, но также и мирянами, а иногда и зажиточными крестьянами.

Падение доходов, уменьшение размеров владений, увеличение числа бобылей – все это свидетельствовало об ухудшении экономического положения крестьянства. Но, пожалуй, самым поразительным свидетельством этого упадка стал резкий рост крестьянской задолженности своим господам. Как было показано на предыдущих страницах, такое явлением в России было далеко не новым, но под конец XV в. оно стало гораздо более распространенным, чем когда-либо прежде. Чрезвычайно пострадавшему от увеличения долга, а затем и от тяжести жизни конца XVI и начала XVII в. крестьянину было крайне трудно избежать долгов. Если бы он остался в своем старом владении, он не мог бы выплатить свои повинности, не прибегая к займам наличными или натурой от своего господина. Если он покидал прежнее хозяйство, дабы поселиться в другом месте, у него чаще всего не хватало средств, чтобы начать новое хозяйство или продолжать вести его до тех пор, пока он не соберет первый урожай, так что ему приходилось брать ссуду у своего нового хозяина. Некоторые из этих новых арендаторов описаны в источниках как прибывшие только «в шапке и кафтане», другие «не имели при себе ничего», а некоторые «имели с собой только тело и душу».

В кредитных договорах, заключенных крестьянами-заемщиками, указывались различные способы выплаты основной суммы и процентов. Но начиная с конца XV в. все чаще заемщики соглашались выплачивать проценты, работая на господ, у которых они занимали. Договоры займа, по-видимому, до рубежа XV в. заключались устно, полагаясь на добросовестность договаривающихся сторон. Потом их стали оформлять письменно. Особым документом, которым крестьянин признавал свою задолженность и соглашался на установленные условия платежа, являлась служилая кабала, а крестьянин-заемщик именовался кабальным человеком. Слово «кабала» и употребление его в значении признания долга было занесено на Русь монголами, но обычай отрабатывать заем существовал с давних времен. Рост кабальных договоров свидетельствовал о растущей потребности землевладельцев в рабочей силе, поскольку они все больше и больше обращались к собственному производству, и об ухудшении положения крестьянства, так как «выбиться из кабалы» крестьянину было практически невозможно. В служилых кабалах обозначались сумма займа, срок его и обязательство служить за рост во дворе кредитора. В случае неуплаты долга в срок заемщик обязывался служить во дворе «потому ж по вся дни». Обычная ссуда составляла от 3 до 5 рублей. Кредитору надлежало кормить и одевать заемщика, он также освобождался от несения повинностей перед помещиком и государством, требовавшихся от других крестьян. В некоторых случаях дата погашения не называлась, и заемщик обязывался работать каждый день на своего кредитора, выплачивая проценты по своей ссуде до тех пор, пока он не выплатит весь долг.

Установление фиксированного срока, к которому надлежало погасить заем, по всей видимости, было не более чем условностью. Ибо вряд ли можно было ожидать, что заемщик, который соглашался работать каждый день на своего кредитора только для того, чтобы выплатить проценты по кредиту, мог когда-либо накопить достаточно денег, чтобы вернуть основную сумму долга. Фактически эти должники становились пожизненными батраками у своих кредиторов, отрабатывая проценты по долгу, который они вряд ли могли погасить собственными усилиями. Их статус мало чем отличался от статуса холопа, и, действительно, они стали известны как кабальные холопы. Кредиторы-завещатели отпускали своих кабальных людей на волю «по душе», вместе с полными холопами, поскольку они считали своих кабальных людей холопами, хотя эта неволя не получала законодательной санкции до указа 1586 г.

Аннулирование долга по завещанию его кредитора служило едва ли не единственным способом, которым кабальный крестьянин мог легально освободиться от долгов. Он мог сменить кредитора, взяв взаймы у другого барина, чтобы погасить свой долг, но это не изменило бы его положения, поскольку теперь он был вынужден работать на нового кредитора. Изменения заключались в том, что эта передача независимости от одного помещику другому иногда использовалась ими самими как прикрытие для покупки и продажи кабальных крестьян, которые номинально оставались свободными людьми и, следовательно, не могли быть проданы. Таким же способом землевладелец, нуждавшийся в рабочей силе, мог переманить крестьянина от другого хозяина. Он ссужал деньги кабальным крестьянам другого помещика на несколько более выгодных условиях, чем имевшиеся у них ссуды. Крестьяне использовали свои новые кредиты для погашения старых, а затем начинали гнуть спины на новых кредиторов.

Можно разглядеть весьма близкое сходство кабальных крестьян XVI в. с закупами киевской эпохи. То, что долговой зависимости надлежало играть важную роль в эти две эпохи, не было случайным. Обе были периодами, когда торговля и использование денег имели гораздо большее значение, чем в разделявшие их века, и в оба периода также существовал сеньоральный спрос на трудовые ресурсы и ухудшение экономического положения крестьянства.

Хотя кабала была известна и в XV в., она, по-видимому, еще не приобрела достаточного значения, чтобы требовать внимания со стороны закона. Во всяком случае, в Судебнике Ивана III, изданном в 1497 г., о ней не упоминалось. Но полвека спустя Судебник Ивана IV довольно подробно касался крестьянских займов. Этот документ предписывал, чтобы только свободные люди могли заключать кабальные сделки, а займы, предоставленные холопам, объявлялись не имеющими закона. Несомненно, этот указ предназначался для того, чтобы помешать беглым кабальным крестьянам найти прибежище, а также чтобы воспрепятствовать землевладельцам переманивать их у их владельцев. Закон также предусматривал, чтобы должников, которые соглашались вернуть долг наличными, не принуждали его отрабатывать, то есть они не могли быть превращены в кабальных крестьян.

Спустя несколько десятилетий два указа, 1586 и 1587 гг. (из которых сохранился только последний), радикально изменили правовую природу долговой кабалы, приблизив ее к полному холопству. Это было сделано в рамках усилий правительства, направленных защитить землевладельцев от экономической катастрофы по потере своих крестьян, переходивших к другим хозяевам, которые соглашался погасить их долги. О каждом кабальном договоре теперь надлежало сообщать в специальный государственный приказ, где он регистрировался в специальной книге. Запись служила официальным свидетельством обязательства крестьянина[24]. Право кабального человека, которого новое законодательство открыто именовало кабальным холопом, на погашение своего долга или на то, чтобы кто-то погасил долг за него, было отменено. Прежняя пожизненная зависимость кабальных людей перешла в личное холопство по смерти кредитора. Таким образом, закон защищал землевладельца от ухода его кабального крестьянина к другому хозяину. Закон также предусматривал некоторую степень защиты крестьянина в том смысле, что кредитору запрещалось продавать или отдавать своих кабальных людей, он не должен был передавать их и их долги по завещанию, а самое главное, после смерти господина кабальный холоп становился вольным человеком и без уплаты долга.

Глава 14

Окончательное закрепощение

Увеличение повинностей помещичьих крестьян, их задолженности и их обнищание, несмотря на тяжелый труд, сами по себе не являлись достаточными для того, чтобы вызвать закрепощение крестьян. Это было достигнуто рядом ограничений, наложенных государством и землевладельцами на возможность индивидуальных крестьян приходить и уходить по собственному желанию. Каждое из этих ограничений, более суровых по своим положениям, чем непосредственно предшествующее, знаменовало последовательные этапы на пути потери крестьянином свободы. Этот процесс был длительным и растянутым, охватывавшим период с XV до середины XVII в. Но как бы медленно он ни шел, с момента своего начала он никогда не обращался вспять. И каждый шаг на его пути уводил все дальше по дороге к крепостному праву.

К концу XV в. право крестьян на свободное передвижение уже было урезано. Судебник 1497 г. определил две недели на Юрьев день (25 ноября, одну неделю перед праздником и одну после) как единственное законное время, в течение которого крестьянин-арендатор мог покинуть своего хозяина, и установил высокую плату, которую ему надлежало заплатить, прежде чем уйти. Такой указ давал арендодателям большие преимущества, предоставляя им законные права отказывать арендаторам в разрешении на выход в другое время, кроме как в установленный период. Но он также служил официальным признанием освященного веками права крестьянина на выход, защищая его от господских попыток отобрать у него эту привилегию. Если барин пытался удержать крестьянина против его воли, тот мог обратиться к государственной власти, дабы добиться признания своей свободы уйти в обозначенное время.

Хотя в законе указывался Юрьев день, иногда использовались и другие праздники, в которые выход разрешался. В ряде договоров об аренде 1540-х гг. Юрьев день упоминается только в двух случаях. Великий пост был указан в восемнадцати, Масленица в семи, Пасха в шести, Рождество в пяти, Крещение в трех, Петров день в двух, День святого Николая зимой в одном, Филиппов день в одном, и просто «зимой» также в одном случае. Но Юрьев день, по-видимому, использовался чаще всего, и в любом случае продолжал значиться в указе как время выхода. К концу ноября урожай был собран и сельскохозяйственный сезон подходил к концу. Очевидно, это было наиболее удобное время для помещика и крестьянина, чтобы рассчитаться и либо возобновить, либо расторгнуть договор (ряд). Один советский историк тем не менее сделал предположение, что Юрьев день был выбран землевладельцами преднамеренно, дабы удержать на месте своих арендаторов. Он утверждал, будто те рассудили, что, поскольку на Юрьев день уже наступает долгая и суровая русская зима, крестьяне будут гораздо менее склонны к уходу, чем в более благоприятное время года.

Уложение 1550 г. подтвердило некоторые дополнения к положениям Судебника 1497 г. о выходе крестьян. Плата за выход, «пожилое» – ущерб, который нес землевладелец от временного запустения оставленного двора, была увеличена на 2 алтына. Крестьянин также должен был теперь уплатить своему бывшему господину 2 алтына в качестве возмещения за тот извоз, который он выполнил бы для него зимой, если бы остался. Если крестьянин посеял озимые, ему дозволялось вернуться следующей весной и собрать урожай. За это он должен был заплатить хозяину 2 алтына, но при этом он освобождался от уплаты оброка, причитавшегося в этот сезон барину, чью землю он теперь арендовал. Уложение 1550 г. также делало различие по оплате пожилого в зависимости от того, находился ли крестьянский двор в усадьбе, рядом с которой стоял хоромный лес, то есть «в лесах» или же «в полях». В первом случае новому пришельцу, который садился на место ушедшего крестьянина, можно было предоставить большую льготу, и он мог сравнительно быстро поставить хозяйство на ноги. Поэтому пожилое «в лесах» было меньше пожилого «в полях». Указ, изданный несколько лет спустя, предписывал крестьянам, работающим в качестве наемных, уходить от своих работодателей в любое время по их желанию. Учитывая эти гарантии, представляется правдоподобным предположить, что крестьянин-арендатор имел полную свободу передвижения при соблюдении определенных условий, установленных законом. Один из первых историков русского крестьянства Б.Н. Чичерин был прав в юридическом отношении, когда писал в 1858 г., «что свободное передвижение крестьянства было повсеместным явлением старой России до конца XVI в.». Но он и другие, кто с ним соглашался, путали законодательное положение с историческим фактом. Несмотря на законодательство, крестьянину-арендатору становилось все труднее покинуть своего господина по собственному желанию, поскольку тот мог использовать ряд уловок, как законных, так и незаконных, дабы помешать ему уйти.

Во-первых, крестьянин, собиравшийся уйти, должен был уведомить хозяина или подать прошение, так называемый отказ, о своем намерении уйти. Если он уходил, не сделав этого, то считался беглецом и мог быть принужден к возвращению. Если барин или его управляющий намеренно становились недоступными в разрешенный указом период, крестьянин не имел возможности уведомить кого-либо другого о своем намерении. Тогда у него не оставалось иного выбора, кроме как остаться еще на год до следующего Юрьева дня, если только он не решался бежать.

Такая шаткая уловка служила лишь одним из видов оружия, имевшегося в арсенале хозяина. Еще одна предоставлялась ему по закону, который требовал, чтобы уходящий крестьянин заплатил пожилое за выход. Если бы он ушел не заплатив, крестьянина и его семью могли заставить вернуться и отработать должное. Скорее всего, оплата пожилого служила сдерживающим фактором для тех людей, чей годовой чистый доход от земли был ненамного больше (а часто и меньше) той суммы, которую им надлежало заплатить за выход. Более того, некоторые землевладельцы позаботились о том, чтобы их крестьяне не могли заплатить пожилое, подняв плату до незаконных высот. В 1555 г. отмечались жалобы на господ, которые устанавливали пожилое в пять и даже десять рублей. Некоторых хозяев обвиняли также в избиении, пытках и заковывании крестьян в цепи, дабы те не имели возможности уйти.

Долги крестьян своим хозяевам или их длительное проживание на одном месте также выступали преградой для крестьянского выхода, хотя и не являлись законными основаниями для отказа в разрешении уйти. Но землевладельцы рассудили, что крестьянин, взявший у них взаймы и согласившийся выплатить свой долг деньгами или натурой, с большей вероятностью выполнит свои обязательства, если он будет вынужден остаться в его имении, чем если он перейдет в другое место. Что до старожильцев, то они составляли костяк сельской общины и, вероятно, жили лучше, чем новожильцы. Это были крестьяне, которых помещик особенно хотел удержать и поэтому всеми силами затруднял их выход.

Ответственность землевладельца за подати арендаторов служила еще одним фактором, действовавшим против свободы крестьянского выхода. Барин считал себя вправе отказать крестьянам, задолжавшим по податям, в разрешении на выход, так как в противном случае ему пришлось бы платить за них налоги. Так что кажется вполне возможным, учитывая увеличение налогов в XVI в., что это могло быть одной из самых важных причин сеньориальных ограничений на выход крестьян.

Крестьянин был бессилен сопротивляться незаконным действиям своего господина, не желавшего разрешить ему уйти, если только он сам не прибегал к незаконному действию и не пускался в бега. Так как он находился под юрисдикцией своего господина, то последний выступал в качестве судьи в спорах между ним и его арендодателями. В таком суде крестьянин-истец имел мало шансов найти защиту от несправедливостей, чинимых ему его господином.

Поэтому для многих крестьян закон, позволявший им свободно переходить, не имел никакого смысла. В реальности они были прикреплены к земле, на которой жили. Тем не менее оставались люди, которые могли уйти на законных основаниях по собственному желанию. Документы Волоколамского монастыря показывают, что 24 крестьянина покинули монастырские земли в 1573–1574 гг. и 24 прибыли как новожильцы; в 1575–1576 гг. в общей сложности 25 крестьян ушли или пришли в него, а в 1579–1580 гг. – 76 ушли и 20 пришли в монастырь. Из тех, кто ушел в 1580 г., 30 заплатили за выход, что свидетельствует о том, что они были арендаторами монастырских земель не менее четырех лет. Почти все ушедшие брали займы у монахов, и эти займы были погашены до их выхода. Но единственный путь, по которому большинство крестьян-арендаторов могли уйти по своей воле, – это бежать, подвергаясь опасности суровых наказаний и даже холопства, если они будут пойманы и возвращены. Многие были готовы пойти на такой риск, и в последние десятилетия XVI в. число беглецов достигло невероятных высот. Некоторые обрели искомую свободу среди казаков или в Сибири, или на побережье Белого моря. Но для большинства беглецов бегство являлось лишь отдушиной, и притом временной, поскольку земли, на которых они селились, принадлежали землевладельцам, имевшим над ними ту же власть, что и их прежние хозяева. Так что в результате бегство крестьян послужило ухудшением их статуса. Оно побудило правительство отменить гарантии свободы его выхода и дать законные санкции на его закрепощение.

Существовал, однако, и другой, вполне законный способ, которым крестьянин мог воспользоваться для перехода с одного места на другое, хотя и не без посторонней помощи. В этом случае его пожилое, заем и задолженности по податям выплачивал другой барин, на чьей собственности он теперь поселился и чьим должником теперь стал. Этот способ назывался «вывозом». На самом деле это было не что иное, как форма пиратства рабочей силы. Крестьяне часто от этого выигрывали, поскольку нуждавшиеся в рабочей силе землевладельцы предлагали им освобождение от податей на несколько лет вперед, дабы убедить их принять их предложение.

С течением века землевладельцы стали использовать этот прием все чаще и чаще, по мере того как проблема получения нужного количества арендаторов-крестьян становилась все острее. Барин, из имения которого «вывозили» крестьянин, по-прежнему должен был дать разрешение на их выход, но ему было гораздо труднее чинить препятствия, когда в дело вмешивался другой хозяин. Если он не желал давать разрешение, его действия могли стать предметом разбора в суде, на котором присутствовали государственные чиновники.

Переманивание крестьян посулами облегчить условий аренды не являлось чем-то новым. В середине XV в. землевладельцы подавали царям челобитные с просьбой защитить их от этого. Однако государи так и не предприняли каких-либо мер по исправлению положения, кроме того, что Юрьев день был объявлен единственным законным периодом для перехода. По сути, правители молчаливо одобряли «вывоз». Такое отношение правительства сохранялось до последнего десятилетия XVI в.

К тому времени трудности, стоявшие на пути крестьянского перехода по собственной инициативе и без чьей-либо помощи, должны были сделать вывоз основным законным способом перехода арендаторов от одного помещика к другому. Между тем конкуренция в борьбе за крестьян обострилась сначала из-за роста барской запашки, а затем из-за депопуляции. Не только заинтересованные «экспроприаторы», но и отчаявшиеся землевладельцы прибегали к незаконным средствам, дабы заполучить крестьян. В этой борьбе за арендаторов побеждали обычно самые богатые земельные магнаты. Большое богатство позволяло им переманивать крестьян с земель мелких служилых людей, оплачивая их обязательства и предлагая условия более привлекательные, чем мог позволить себе обычный помещик. Если последний пытался незаконно удержать своих крестьян, магнат сразу же вставал на защиту крестьянской свободы и доводил дело до суда, где легко выигрывал. Богатые магнаты одинаково были готовы, если этого требовали обстоятельства, использовать хитрость или силу ради того, чтобы заполучить крестьян на свои земли. Они отбирали арендаторов у других помещиков, не предупреждая об их предстоящем вывозе, не оговаривая обязательств крестьянина и, главное, часто не спрашивая его согласия. Короче говоря, они похищали рабочую силу. С особым пристрастием они охотились на поместья, владельцы которых отсутствовали или которые остались без хозяина в результате смерти или опалы, а также на тех помещиков, которые были слишком слабы, чтобы дать им отпор. В этих беззакониях участвовали даже управляющие царскими имениями. В 1580 г. Иван IV приказал одному из своих управляющих прекратить уводить крестьян из монастырей в иные, чем законные, сроки для отъезда и «без извещения, и без уплаты повинностей, и без согласия крестьян».

Беззаконие и неразбериха опричных лет поощряли незаконные вывозы, особенно со стороны опричников. Пользуясь особой милостью и покровительством царя и насчитывая среди себя немало бессовестных и лихих мужей, они, не колеблясь, применяли насилие, дабы заполучить крестьян в поместья, пожалованные им Иваном IV в опричнине. Генрих фон Штаден, немецкий авантюрист, служивший царским опричником, отмечал в своих «Записках о Московии», что «все крестьяне страны имеют в Юрьев день осенний свободный выход. Они принадлежат тому, кому захотят. Кто не хотел добром переходить от земских под опричных, тех [эти последние] вывозили насильством и не по сроку. Вместе с тем увозились или сжигались их дворы». В 1570 г. служилый человек по имени Нелединский стал опричником. Его поместье, находившееся на территории земщины, перешло к государю. За несколько месяцев, прошедших между переходом Нелединского в опричнину и занятием его старого поместья царскими людьми, 31 из 64 крестьян, державших в имении дворы, были увезены другими боярами. Так как это было сделано без разрешения хозяина крестьян, которым теперь являлся сам царь, похитителям было велено вернуть крестьян. Из уважения к царской власти было возвращено 26 крестьян. Из пятерых вернувшихся четверых отправили в опричнину. Когда был отдан приказ о возвращении оставшихся крестьян, их привезли обратно, но после этого опричники совершили налет на поместье и в очередной раз похитили этих самых четырех крестьян вместе с их пожитками.

Как указывалось выше, право вывоза крестьян благоприятствовало богатым магнатам. Во время крупных политических и экономических кризисов второй половины XVI в., когда множество крестьян бежало из старых районов оседлости, способность магнатов привлекать и удерживать еще оставшихся крестьян, казалось, угрожала существованию самого государства. А пока служилым людям, ставшим главной опорой режима, грозило экономическое разорение и, как следствие, невозможность выполнять свои служебный долг из-за потери своих крестьян, которые либо сбежали, либо были вывезены. Царь Иван IV не мог помочь им финансово, поскольку расточительные войны, которые он вел, опустошили казну. В то же время магнаты, более всего извлекавшие выгоду из права крестьян на переход, утратили расположение царя, и он решил уничтожить их власть. Правительство также столкнулось с необходимостью защитить себя от дальнейших потерь податных поступлений из-за опустошения огромного числа поместий. Таким образом, проблема, возникшая из-за сохранявшегося права на свободный крестьянский выход, оказала серьезное влияние на власть и благосостояние государства.

Решение, казавшееся очевидным правительству, состояло в том, чтобы положить конец этой свободе. Таким образом, крестьяне-арендаторы оставались бы в имениях помещиков, и политические и фискальные интересы правительства были бы удовлетворены. Первоначальный шаг этого нового курса был сделан в сторону богатых монастырей. Первая прямая атака на право свободного выхода крестьян произошла в 1580 г. В этом году Иван IV издал не сохранившийся указ, содержание которого разъяснялось другими современными ему документами. Этот указ запрещал выход всем крестьянам ни своими силами, ни путем «вывоза» с теперешнего места их жительства, будь то на боярских, церковных, дворцовых или черных землях, до особого царского изволения. Этот период получил название «заповедные лета». На время его действия положения указа 1550 г., гарантировавшего крестьянам право перехода, были приостановлены. Повсеместно в стране «заповедные лета», по всей вероятности, начались с 1581 г. Опыт Волоколамского монастыря иллюстрирует действенность этого указа. В 1579–1580 гг., как уже упоминалось ранее, из земель монастыря вышло 76 крестьян и 20 пришло в качестве новых арендаторов. В 1581 г. ни один крестьянин не ушел и не пришел на поселение.

Вскоре запрет на выход крестьян стал правилом. По меньшей мере половина, а может быть, и большая часть 1580-х и 1590-х гг. были «заповедными летами», а начиная с 1603 г. каждый год объявлялся «заповедным». Однако эти периоды продолжали рассматриваться как временные, и в XVII в. арендные договоры между помещиками и крестьянами содержали оговорку, что крестьянин остается до «выхода», или до царского указа, под которым понимался указ, который положил бы конец «заповедным летам».

На первый взгляд запрет правительства на выход крестьян, за исключением отдельных лет, должен был разрешить проблемы, вызвавшие эту меру. Но необходимым условием успешного его функционирования было бы соблюдение как помещиками, так и крестьянами условий законодательства. Вместо этого крестьяне продолжали бежать к другим землевладельцам, а магнаты продолжали заманивать их к себе более выгодными предложениями или же похищать. Правительственный аппарат еще не был достаточно развит, чтобы обеспечить соблюдение законов, обходимых в таких масштабах. Пострадавшие служилые люди не могли защитить себя либо потому, что находились вдали от своих поместий по причине службы, либо потому, что у них не имелось сил и средств противостоять бегству и похищению своих крестьян.

Правительство осознало необходимость принятия более жестких мер. Случилось так, что в 1581 г. Иван IV приказал провести всеобщую перепись своих земель, дабы выяснить степень запустения и упадка, причиненного лихими временами, и получить точные сведения для сбора податей. Составляемые писцовые книги включали имя каждого совершеннолетнего крестьянина мужского пола и место его жительства. Перепись была завершена в 1592 г. Спустя пять лет, 24 ноября 1597 г., царь Федор Иоаннович издал указ, целью которого, согласно его формулировке, являлось обеспечение «справедливого суда» между хозяевами бежавших крестьян и помещиками, принявшими этих крестьян в свои имения. Из этого указа следовало, что если крестьянин убежал от хозяина не раньше 5 лет до 1 сентября (тогдашнего нового года) 1597 г. и тот «вчинит иск о нем», то по суду и по сыску такого крестьянина должно возвратить назад, к прежнему землевладельцу, «где кто жил», с семьей и имуществом, «с женой и с детьми и со всеми животы». Если же крестьянин убежал раньше 5 лет, а землевладелец тогда же, до 1 сентября 1592 г., «не вчинил о нем иска, такого крестьянина не возвращать и исков и челобитий об его сыске не принимать». Вероятно, пятилетний срок был избран потому, что перепись закончили всего за пять лет до этого указа. Таким образом, отсутствие точных официальных данных затрудняло, а зачастую и делало невозможным для судов определить, проживал ли крестьянин на помещичьей земле на законных основаниях, находился ли он в бегах или же был похищен у другого помещика. Теперь писцовые книги давали неопровержимые доказательства его проживания в определенный момент и, таким образом, предоставляли жалобщикам доказательства, необходимые им для возвращения крестьянина, вышедшего нелегально.

Указ от 24 ноября 1597 г. не содержал ничего поразительно нового. Положение, согласно которому крестьянин-арендатор становился беглецом, если он уходил без хозяйского разрешения, был принят с XV в. Установление пятилетнего срока сыска фактически являлось компромиссом при существующем предложении государства. Устанавливая этот срок, правительство легализовало бегство или незаконный вывоз, имевший место до 1592 г., если пострадавший помещик обращался в суд за возвращением крестьян до издания указа 1597 г. Таким образом, правительство признало нарушение указа о «заповедных летах» для ухода, имевшего место до 1592 г. Возможно, причина подобного компромисса заключалась в том, что суды были настолько заваленными и запутанными исками о возвращении крестьян, что возникла необходимость стереть все с доски и начать все заново. Тем не менее указ стал значимым шагом в закрепощении крестьянства. Хотя он санкционировал незаконные выходы, имевшие место до 1592 г., указ давал всем землевладельцам защиту от будущих уходов и, по сути, прикреплял крестьянина к помещику, на чьей земле тот жил с 1592 г. Те, кто незаконно ушел до 1592 г., были внесены в писцовые книги как арендаторы принявшего их помещика и, таким образом, подпадали под действие закона 1597 г. в том случае, если они покидали своего нового хозяина. Таким образом, использование писцовых книг в качестве документального подтверждения места жительства крестьянина давало законное основание для его постоянного прикрепления к помещику, на чьей земле он проживал.

Помимо этого закона, указы 1586 и 1597 гг. внесли важные изменения в положение кабальных крестьян. Эти указы явились некой попыткой правительства стабилизировать рабочую силу в интересах помещиков.

Постоянная забота престола о бедственном положении низшего дворянства ярко проявилась в двух указах, изданных царем Борисом в 1601 и 1602 гг. По-видимому, существовавших законов было еще недостаточно для защиты дворянства, и в любом случае их экономическое положение должно было серьезно пострадать от великого голода первых лет нового века. 28 ноября 1602 г. царь Борис повелел, чтобы всем мелким служилым людям, кроме проживавших в московском уезде, было дозволено в этом году «вывозить» из какого-либо имения не более двух крестьян на Юрьев день. Все лица более высокого чина, миряне и церковники, специально исключались из этой привилегии. Через год указ был повторен. Затем два года царь частично отменял ограничение на выход, но это было в последний раз. Вероятно, что эта особая милость оказалась практически бесполезной для мелких служилых, так как в 1604 г. началось Смутное время и огромные пространства земли были опустошены, а многие помещики окончательно разорились.

В 1607 г., посреди Смутного времени, когда тогдашний царь Василий Шуйский издал указ о продлении срока сыска беглецов до 15 лет, отсчет снова велся от 1592 г. Этот указ гласил, что все крестьяне, зарегистрированные в составленных в этом году писцовых книгах, должны оставаться жителями тех самых мест, на которых они тогда проживали. В случае если они все же уходили со своих мест и если властям подавались жалобы на их незаконный уход, то их надлежало вернуть тем хозяевам, на земле которых они проживали в 1592 г. Была предпринята попытка ужесточить указ, добавив требование, чтобы штрафы платил помещик, который принял или вывез этих крестьян. Ему надлежало заплатить царю по 10 рублей за каждого беглеца, обнаруженного на его земле, и по 3 рубля законному хозяину крестьянина за каждый год, в течение которого он жил на его земле. Как и большинство законодательных начинаний Шуйского, этот указ не произвел особого эффекта. Это была попытка еще теснее прикрепить крестьянина к его господину в то время, когда общество находилось на краю анархии и когда крестьяне открыто уклонялись от своих повинностей и пренебрегали установленными законом ограничениями на их свободное передвижение.

Незаконные действия крестьян в Смутное время не являлись чем-то новым. Крестьяне не смирились с неуклонным ухудшением своего экономического положения и ограничением личной свободы и оказали сопротивление. Наиболее распространенной формой протеста служило бегство, но, как уже упоминалось ранее, оно не являлось спасением для большинства из крестьян, поскольку обычно означало смену старого эксплуататора на нового. Иногда крестьяне выражали свое недовольство, прибегая к насилию. Известно лишь несколько случаев такого сопротивления, хотя вполне возможно, что их было гораздо больше. В 1483 г. крестьяне восстали в Пскове, и беспорядки продолжались там до 1486 г., пока в дело не вмешалось правительство. В 1578 г. Иван IV передал Антониеву монастырю ряд черносошных крестьянских хуторов. Монахи потребовали гораздо больше, чем платили крестьяне. В знак протеста крестьяне подняли бунт, так что против них пришлось применить силу, и многие из них пустились в бега. Осенью 1593 г. на землях Волоколамского монастыря вспыхнули мятежи, которые продолжались до февраля следующего года, когда жесткими мерами наконец удалось навести порядок.

В Смутное время многие крестьяне, особенно те, кто бежал на границу, надеялись совершить социальную революцию, которая положила бы конец системе, подчинившей их власти помещиков. В 1606 г. во всех частях государства произошли серьезные массовые волнения, а на юге вспыхнул крупный мятеж. Его предводителем стал Иван Болотников, бывший некогда «простым» холопом князя Телятевского, затем еще в молодости бежавший от своего господина в степь к казакам, где он попал в плен к крымским татарам и был продан в рабство туркам. Несколько лет он провел на галерах в качестве гребца-невольника, был освобожден немецким кораблем и, попав в Европу и услышав рассказы об удивительных событиях на его родине (видимо, о приключениях Лжедмитрия I), двинулся через Германию и Польшу в Россию. Здесь среди крестьян он проповедовал отмену ограничения крестьянской свободы, призывал к истреблению царских бояр в частности и всех богачей вообще, а также их жен и дочерей, к разорению их земель и всего имущества. Он получил широкую поддержку среди сельских масс.

Болотников начал боевые действия против правительства Василия Шуйского, именуясь «воеводой царевича Дмитрия». Его активно поддерживали казаки, служилые люди и стрельцы, а также холопы и крепостные крестьяне. Он одержал ряд побед и 22 октября 1606 г. остановился в селе Коломенское, в семи верстах от Москвы. Ополчение Болотникова росло, из него выделялись отдельные отряды, преимущественно из холопов, которые своими набегами и разбоями держали столицу в осадном положении. Но в рядах мятежников произошел раскол, и многие дворяне и дети боярские стали переходить на сторону Шуйского. Потерпев большие потери, войско Болотникова было разбито и сам он бежал. Он отступил к Туле, чтобы перегруппировать свои силы, был там осажден и осенью 1607 г. полностью разгромлен. Многие из его сторонников были обращены в холопов, а сам он, вероятно, был казнен[25].

После поражения восстания многие холопы и беглые крестьяне, продолжавшие надеяться на обретение свободы, обратились за поддержкой к Лжедмитрию II, появившемуся на сцене в июне 1607 г. Это движение также потерпело неудачу, и его единственным результатом стало еще большее ослабление государства, что облегчило победу вторгшихся поляков.

Попытки крестьян вернуть утраченную свободу ни к чему не привели. Когда в 1613 г. Михаил Романов вступил на престол, их юридический статус оставался таким же, как и в начале Смуты. Право крестьян на свободный выход исчезло, хотя теоретически в «заповедные лета» оно было лишь временно прекращено. Закон прикрепил к земле когда-то свободного крестьянина и сделал подвластным воле его господина. Тем не менее он явно отличался от раба, поскольку в том, что касалось лиц, отличных от его господина, он обладал многими правами свободного человека. Закон признавал его юридическим лицом и защищал его жизнь, а при определенных обстоятельствах и его имущество, он оставался налогоплательщиком, мог выступать в государственных судах по делам, не касающимся непосредственно его господина, мог заключать договора, покупать и продавать и т. д. Короче говоря, русский крестьянин-арендатор превратился в того, кого на Западе называли вилланами (villein) или серфами (serf), а в России «крепостным человеком».

Но не все крестьяне, жившие на помещичьих землях, становились крепостными в одно и то же время. Ограничения, наложенные в XVI и первой половине XVII в., распространялись только на крестьянина, который был внесен в писцовую книгу как законный хозяин двора. Остальные, проживавшие вместе с ним, могли покинуть двор по собственному желанию. Если они решали начать свое собственное хозяйство, они заключали договор с хозяином, на чьей земле они решали осесть. Заключенные ими договора походили на те, что заключались между помещиками и новыми арендаторами в XVI в., за исключением одного существенного момента. Теперь крестьянин соглашался либо с тем, что он никогда не оставит своего хозяина, либо с тем, что он имеет право уйти только после его смерти, либо что он заплатит большой штраф, если решит уйти.

Существующее положение дел, каким бы благоприятным оно ни казалось для землевладельцев, все равно не удовлетворяло их. Крестьяне продолжали разбегаться, к тому же оставались незаконные вывозы. И.Н. Романов, дядя царя и крупнейший частный собственник своего времени, фактически организовывал вооруженные банды, которые совершали набеги на деревни других помещиков и уводили их крестьян. Итак, помещики, и в первую очередь обедневшие, настаивали на более строгом законодательстве и на окончательном заявлении правительства о прикреплении крестьян. Особенно они настаивали на продлении срока возвращения крестьян, незаконно покинувших их. Указ Шуйского о продлении срока сыска до 15 лет оказался неэффективным, и к концу Смуты был восстановлен пятилетний срок. Землевладельцы сочли его недостаточным. Даже такой богатый и могущественный собственник, как Троице-Сергиева лавра, жаловался, что не может отыскать и вернуть своих беглецов в установленный срок. Монастырь попросил у государя продления срока, и в 1614 г. он получил право требовать возврата своих крестьян, покинувших монастырские земли, в течение предшествующих 9 лет.

Если у Троице-Сергиевой лавры и других богатых собственников имелись серьезные проблемы с функционированием в рамках действующего законодательства, то трудности, с которыми сталкивались рядовые помещики, должны были быть непреодолимыми. В челобитных к царю эти мелкопоместные дворяне жаловались, что им не только невозможно вернуть своих крестьян, но и что всесильные магнаты возвращали крестьян, которые проживали на их землях дольше установленного для сыска срока. По закону таких крестьян нельзя было принудить вернуться, но магнаты все равно забирали их обратно. Любопытно отметить, что Троице-Сергиева лавра являлась одним из тех собственников, на которых жаловались эти дворяне. Они обвинили ее в принуждении к возвращению крестьян, покинувших монастырские земли двадцать и более лет тому назад.

В ответ на такие жалобы правительство увеличило срок возврата беглецов для всех арендодателей. Сначала его продлили до 9 лет, а затем в 1642 г. до 10 лет для сбежавших крестьян и до 15 лет для незаконно вывезенных другими помещиками. Но дворяне по-прежнему жаловались, что они не в состоянии предотвратить похищение своих крестьян более могущественными собственниками и что продление срока сыска мало что значит для них, ибо у них нет ни средств, ни сил, дабы вернуть своих крестьян. Наконец, правительство объявило, что собирается отменить срок возврата, как только оно завершит новую перепись, которую планировалось провести. С этого момента беглый или вывезенный крестьянин должен был быть возвращен хозяину, на чьей земле он проживал, когда составлялись писцовые книги, независимо от того, сколько времени прошло с тех пор, как он ушел.

Прежде чем это обещание удалось сдержать, умер царь Михаил Федорович (в 1645 г.), и ему наследовал его сын Алексей. Новый государь, будучи шестнадцати лет от роду и неуверенным в своих силах, поручил руководство правительством своему воспитателю Б.И. Морозову. Морозов принадлежал к той группе магнатов, на которых так давно жаловались дворяне. Теперь, став исполняющим обязанности главы государства, он воспользовался своим положением, дабы заполучить большее богатство для себя, своих родственников и друзей, и окружил себя помощниками, столь же алчными, как и он сам. Злоупотребления властью вызвали всеобщее негодование, и в июне 1648 г. в Москве вспыхнул Соляной бунт и в других городах прокатились волнения. Борис Морозов был отправлен царем в ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь и заменен другим царским фаворитом, князем Н.И. Одоевским. Новая власть признала, что для восстановления порядка необходимы реформы. К 1649 г. в Российском государстве существовало огромное количество законодательных актов, которые не только устарели, но и противоречили друг другу. Главным источником недовольства был хаос, в который погрузилось законодательство и судебные процедуры. Этому хаосу «способствовала» разбросанность нормативных актов по ведомствам. Было решено, что одним из первых шагов, которые должны быть предприняты, является разработка нового Уложения, по которому «все сословия Московского государства, от величайшего до самого малого, закону и справедливости должны следовать равно во всем». Сам Одоевский возглавил комиссию из пяти человек, которой было поручено осуществить эту задачу. Немногим более чем через шесть месяцев комиссия передала проект Уложения Земскому собору, который тем временем был созван. Собор, где господствовало мелкое дворянство и посадские люди, после поправок и дополнений дал свое одобрение, и в 1649 г. был принят новый свод законов, который в дальнейшем получил название Соборное Уложение. Оно явилось новым этапом в развитии российской юридической техники и действовало до второй четверти XIX в. (1832).

Цель этого уложения заключалась не в нововведениях и не в изменении правовой структуры, а скорее в представлении упорядоченного устройства существующего законодательства и обычаев. Но хотя Уложение и содержало мало нового, оно знаменовало собой конец одной эпохи в истории господско-крестьянских отношений и начало новой, продолжавшейся до отмены крепостного права в 1861 г. Оно решило судьбу сеньорального крестьянства, когда-то свободных арендаторов земли, принадлежавшей представителям высших классов, а теперь превращенных в крепостных своих бывших землевладельцев. Оно знаменовало собой также победу служилых людей со средними и мелкими владениями как над магнатами, так и над крестьянством, поскольку в нем были учтены почти все их пожелания.

Глава 11 касалась крестьян. Главной ее целью было возвращение крестьян и бобылей, незаконно покинувших своих хозяев; все, за исключением 4 из 34 разделов главы, посвящались этой проблеме. Озабоченность побегами крестьян можно рассматривать как свидетельство того, насколько распространены были незаконные выходы и как серьезно они затрагивали землевладельцев. Глава открывалась отменой срока взыскания этих крестьян и возвращением их по требованию прежних хозяев.

Супруги тех детей беглого крестьянина, которые были женаты, и их дети также должны были быть возвращены.

Подававший жалобу барин доказывал свои претензии к крестьянину, ссылаясь на запись в писцовых книгах, свидетельствовавших о том, что беглец или его отец числились проживающими на его земле.

Отмена срока взыскания являлась одним из двух основных нововведений, содержащихся в главе 11. Другим нововведением стало прекращение свободы передвижения для всех членов крестьянской семьи. В 1646 г. правительство объявило, что перепись, которая составлялась в этом году, должна быть использована для крепости не только главы дома, но и его сыновей, братьев и племянников, проживавших вместе с ним. Это решение было внесено в Уложение.

Крестьянин не только терял право уйти от своего барина, но последний получал право распоряжаться им при определенных обстоятельствах, как если бы тот был частью движимого имущества. Покупатель вотчины, который не был проинформирован продавцом о том, что некоторые из крестьян в этом имении находились там нелегально, и у которого потом эти крестьяне были забраны их законным хозяином, мог потребовать, чтобы продавец отдал ему крестьян с другой вотчины, принадлежавшей продавцу, в возмещение тех крестьян, что он потерял.

Однако возможность барина законно перемещать своего крестьянина не ограничивалась. Человек, имевший более одной вотчины, мог переводить своих людей с одной принадлежащей ему собственности на другую. Если у него было больше чем одно поместье, он мог переводить своих крестьян между ними. Но он не мог переводить их из своего поместья в свою вотчину. Причиной такого ограничения служило то, что имение являлось собственностью царя и теоретически находилось лишь во временном владении помещика. Государство опасалось, что земледельцы опустошат свои пожалованные земли, переведя поместных крестьян на свои вотчины.

Следуя этой логике, закон разрешал вотчиннику давать крестьянам свободу выхода, но отказывал в этом праве поместному владельцу (гл. 15, раздел 3). Поместный крестьянин был прикреплен к поместью, тогда как вотчинный крестьянин прикреплялся к личности вотчинника.

Крестьяне, кроме потери возможности переходить иначе, как по воле барина, были лишены права полного владения личным имуществом. Закон считал, что все их имущество принадлежит, в конечном счете, хозяевам. Беглый крестьянин должен был быть возвращен вместе со всем, что ему принадлежало, включая урожай (гл. 11, раздел 3). Кредиторы обанкротившегося барина могли взыскать долг с барских крестьян и холопов (гл. 10, раздел 262). Крестьянин, женившийся на беглой или дочке беглого, возвращался вместе с супругой, но его имущество оставалось у его собственного барина (гл. 11, раздел 10).

Собственнические права барина распространялись также на рабочую силу его крестьян. При возвращении беглеца барин, принявший его, должен был заплатить законному хозяину 10 рублей за каждый год содержания им крестьянина в качестве возмещения убытков от потери рабочей силы крестьянина, понесенной его законным хозяином (гл. 11, раздел 10).

Наконец, крестьянин был лишен большей части дееспособности. Он уже давно находился под юрисдикцией своего хозяина во всех случаях, кроме самых серьезных дел, возникающих в пределах собственности последнего. Уложение предусматривало, что в спорах с лицами за пределами вотчины или поместья крестьянин должен был представляться в суде его хозяином, за исключением дел об убийстве, краже, грабеже на большой дороге и владении краденым (гл. 13, раздел 7). Причина здесь, по-видимому, заключалась в том, что, когда крестьянин представал перед судом, это затрагивало благополучие барина и поэтому он представлял обвиняемого, дабы защитить свои интересы. Крестьянин, разумеется, нес личную ответственность за совершенные им преступления. Но, по крайней мере, в случае непреднамеренного убийства крестьянином чужого крестьянина хозяин виновного разделял часть наказания, поскольку, как уже говорилось, убийца и его семья или другая крестьянская семья должны были быть отданы в руки барина, которому принадлежала жертва.

Лишая крестьян свободы, государство преследовало цель – обеспечить своих служилых людей рабочей силой, а не обращать крестьян в рабство. Но ни в Уложении, ни в каком другом законодательстве XVII в. не было дано какого-либо точного юридического определения ни положения крестьянина, ни его отношения к его хозяину. Следовательно, не существовало правовых норм для защиты крестьян от воли его господина. Неизбежным результатом этого стало быстрое понижение статуса первого. Помещики снимали крестьян с земли и переводили их в свои хозяйства в качестве прислуги. Они распространили свои полномочия на право выносить крестьянам приговоры по уголовным делам, которые надлежало рассматривать в государственных судах, и применяли жестокие наказания и даже смертные приговоры. Закон, запрещавший помещикам переселять крестьян из своих поместий в свои вотчины, по-видимому, игнорировался, так как во второй половине XVII в. запрет пришлось повторять не менее шести раз.

На самом деле принятие Соборного уложения не положило конец незаконному выходу крестьян. Их по-прежнему продолжали выманивать или похищать с законного места жительства. Своим управляющим Б.И. Морозов, например, приказал не принимать крестьян от других господ. Но эти инструкции давались только для виду. Морозов постоянно негласно требовал, чтобы приказчики селили людей на пустующих землях в управляемых ими вотчинах. Смысл этих требований был ясен – заполучить новых крестьян каким угодно способом. О том, что они именно так и поступали, свидетельствуют жалобы, поданные Морозову от мелких помещиков с требованием вернуть их крестьян, живущих теперь на морозовских землях. А.И. Безобразов также заставлял своего приказчика набирать крестьян на приобретенную им на юге землю. «Мне не нужна земля, мне нужны крестьяне», – писал он в 1681 г. одному из своих управляющих, который сообщил ему о недавней покупке земли. Он переманивал крестьян у других помещиков, давая им авансы или обещая освобождение от податей в течение первых нескольких лет. Он также насильно увозил их. В 1677 г. несколько его людей совершили набег на деревню, принадлежавшую мелкому помещику, и угнали три крестьянских семьи, состоявшие из восьми мужчин и семи женщин, а также захватили скот. Похищенных крестьян поселили в одном из владений Безобразова, а затем перевезли в другое имение. Сообщалось о подобных действиях и других магнатов. Их незаконная деятельность иногда косвенно поддерживалась самим правительством. Так, бывали случаи, когда правительство не давало помещику позволения требовать обратно своих крестьян у влиятельного боярина по той причине, что он слишком долго медлил с подачей ходатайства об их возвращении, несмотря на то что Уложение отменило срок исковой давности.

Имелись также немногочисленные крестьяне, которым каким-то образом удалось на протяжении века сохранить свое право уходить от барина по собственной воле, и, видимо, совершенно законно. Они переходили с одного места на другое, заключая договор со своими арендодателями, гарантировавшим им право выхода. Пожалуй, лучшее объяснение этому явлению дал М.Н. Покровский, когда он характеризовал законодательство той эпохи как «грубое и обобщенное, констатирующее факты в массе» и, таким образом, неизбежно имеющее множество пробелов.

В итоге крестьяне продолжали бежать. Многие бежали из старых районов заселения на границу. Но некоторые предпочитали уходить на более короткие расстояния, оседая в поместье какого-нибудь землевладельца, который не задавал вопросов и который довольствовался более легкими повинностями, чем хозяин, от которого они бежали. Бежать было несложно, поскольку страна была огромной, а дороги настолько плохими, что выследить беглецов было трудно. Тем не менее их иногда ловили. В 1664–1665 гг. в Козловском уезде на границе «дикой степи» 2994 беглых человека были пойманы и возвращены своим хозяевам. Записи о размещении 341 из этих крестьян свидетельствуют о том, что иногда имело место массовое бегство из отдельных имений. В 1675 г. из 664 дворов одного из личных имений царя Алексея Михайловича сбежали 481 их обитатель, а остальные, как сообщалось, собирались бежать. В другом его поместье сбежали 219 семей.

Правительство выразило озабоченность по поводу побегов и попыталось предотвратить их, наложив суровые наказания на тех, кто принимал беглецов. Закон 1661 г. предписывал, чтобы управляющие, принявшие беглых крестьян, были биты кнутом. Если приказчик принимал их с ведома своего хозяина, то последний не только должен был вернуть беглеца, но и также отдать одну из своих крестьянских семей со всем ее имуществом хозяину укрывавшегося у него беглеца. В 1664 г. число крестьянских семей, которые надлежало отдать хозяину беглеца, было увеличено до четырех. Штраф, который должен был заплатить за беглого хозяин, принявший его, был увеличен с 10 до 20 рублей за каждый год, прожитый крестьянином на его земле. Однако побеги по-прежнему продолжались. Государство само несло частичную ответственность за провал своей программы. Указом от 17 декабря 1684 г. постановлялось, дабы крестьян и бобылей, бежавших с 1649 г. в города, не возвращали их старым хозяевам, хотя Уложение особо предписывало возвращать крестьян из посадских поселений.

Бегство оставалось, безусловно, наиболее распространенной формой крестьянского протеста против обращения, навязанного им их господами и государством. Однако временами они по-прежнему прибегали к насилию. В указе 1658 г. говорилось, что перед бегством крестьяне иногда «разоряли имения своих господ, угоняли их скот, сжигали их дома, убивали их самих, их жен и детей». Подобные спорадические вспышки жестокости не представляли особой угрозы установленному порядку. Однако в 1670 г. в Поволжье произошло массовое восстание крестьянства, ставшее крупнейшим крестьянским восстанием и не на шутку испугавшее правительство. Восстание возглавлялось донским казаком Степаном Разиным, авантюристом, прославившимся на Каспийском побережье. Весной 1670 г. он со своими отрядами лихих казаков присоединил к себе волжский город Царицын, разграбил его и затем двинулся вдоль Волги, сжигая, грабя и убивая по мере продвижения на север. Двигаясь вверх по течению, он призывал крестьян восстать против своих хозяев и обещал им свободу. Разин придумал так называемые «прелестные письма» – грамоты, которые раздавались в каждом городе. Они гласили о том, что с боярщиной можно покончить, если вступить в ряды мятежной армии. Тысячи людей откликнулись на его призыв, и по всему его пути вспыхивали бунты. На протяжении нескольких месяцев он контролировал 800 верст вдоль Волги от ее устья до Симбирска. Там под Симбирском в августе 1670 г. он проиграл сражение, на этот раз удача улыбнулась князю Ю. Барятинскому, царскому воеводе. Разин получил ранение и отступил к Дону, его движение было подавлено. Вскоре сам он был передан правительству в Москву своими же казаками-сотоварищами, опасавшихся царского гнева, и после мучительных пыток казнен в 1671 г.

Крестьяне, проживавшие на земле, принадлежащей боярам, дворянам, церкви или двору, составляли большинство населения России XVII в. В 1680-х они занимали 90 процентов из примерно 880 000 дворов в государстве. Это были люди, которых закрепостили. Около 3 процентов дворов принадлежали горожанам. Оставшиеся приходились на черносошных крестьян. За два века до этого они составляли большую часть крестьянства, теперь их количество было незначительно.

Сокращение их числа началось во второй половине XV в., когда государство стало передавать черные земли частным землевладельцам. К концу XVI в. большая часть черносошных земель исчезла в центральной части и на северо-западе. То немногое, что осталось там после 1600 г., царь Михаил Федорович отдал служилым людям вскоре после вхождения на престол. Единственные места в стране, где такие земли еще сохранились, находились на Крайнем Севере, на берегах Белого моря, в районе реки Северной Двины, в северо-восточной части бассейна Камы и в Сибири. В 11 беломорских уездах в 1620-х гг. от 75 процентов до 100 процентов, а в других северных районах до двух третей земли, принадлежало черносошным крестьянам. Бесплодие почвы и суровый климат служили барьерами для расширения помещичьего землевладения в этих регионах. Но они не отсутствовали полностью, поскольку монахи, привлеченные в этот край самой его негостеприимностью и удаленностью, основывали там монастыри и получали от царя черные земли и крестьян.

Крестьяне, проживавшие на черных землях, пожалованных служилым людям, страдали не только от потери свободы выхода, но также от утяжеления своих повинностей. Будучи черносошными, они платили налоги и несли повинности только перед государством. Теперь, став помещичьими крестьянами, они по-прежнему несли государственные повинности, хотя и меньшие, чем прежде, и вдобавок должны были удовлетворять требования своих новых хозяев. Так, в 1578 г. Свято-Антониеву монастырю в Емецком уезде Архангельской области был передан 61 двор черносошных крестьян. Эти крестьяне платили валовой денежный оброк в размере 2 рублей 26 алтынов 4 денег. Монастырь повысил эту сумму на 4 рубля, а также обязал крестьян отрабатывать барщину. Приведем другой пример: на некоторых землях, которые царь Алексей пожаловал Морозову вскоре после своего воцарения, крестьяне платили по 7,5 рубля за вит. Новый хозяин пообещал крестьянам, что у них не будет других повинностей, но, несмотря на свое обещание, потребовал от них дополнительного оброка и барщины.

Черносошные крестьяне, избежавшие сеньорального ига, тем не менее испытали и некоторую утрату личной свободы. Налоги, которые собирали их волостные общины, служили важным источником государственных доходов. Дабы гарантировать, что индивидуальный черносошный крестьянин не уйдет и, таким образом, не избежит своей доли общинных повинностей, государство приступило к прикреплению его к своей волости. Осуществлено это было без какого-либо законодательства, специально лишавшего крестьянина права выхода. Вместо этого в результате постепенного процесса тяглый черносошный крестьянин, который покинул свою общину, не предоставив на замену человека, который взял бы на себя его долю фискального бремени, стал рассматриваться как беглец, которого можно было заставить вернуться в свою волость. Если он находил кого-то, кто занял бы его место, он мог уйти свободно. Те из черносошных крестьян, которые не имели земельных участков и, следовательно, не облагались налогом, по-прежнему могли передвигаться по своему усмотрению.

Горожане, которые облагались податями, или, как их называли, посадские люди, также постепенно лишались свободы передвижения. Указ Ивана IV от 1580 г. о введении «заповедных лет» распространялся и на них, как и на помещичье крестьянство. Указ 1613 г. предписывал возвратить всех посадских податных людей, бежавших из Москвы во время Смуты, а в 1619 г. этот указ уже распространялся и на жителей всех других городов, покинувших свои дома. Это предписание повторилось в последнем указе, и те, кто его игнорировал, подвергались суровому наказанию. Затем в 1649 г. Соборное уложение (гл. 19) окончательно прикрепило посадских людей к их городским общинам. Им запрещалось выезжать из своих посадов без разрешения царя, а в случае неповиновения им грозило избиением кнутом и ссылка в Сибирь. В 1658 г. была введена смертная казнь посадским людям, покинувшим свое место жительства нелегально.

В средневековой Западной Европе город служил оазисом свободы в порабощенном обществе. Бюргеры пользовались покровительством особых законов, гарантировавших им их права и привилегии как свободных людей, а серфы, бежавшие в город, становились свободными людьми, если им удавалось прожить там год и один день. «Городской воздух освобождает», – говорили иногда. В России такого правового различия между городом и деревней не существовало. Посадские люди, не будучи крепостными, лишались свободы передвижения, а крестьянин, прибывший в город легально, чтобы жить и работать, оставался крестьянином и в любой момент подлежал возврату в свою деревню по требованию его барина или общины.

Тот факт, что в XVI в. барщина стала гораздо более распространенной крестьянской повинностью, чем раньше, указывает на недостаточность рабской рабочей силы для удовлетворения нового сеньорального спроса на рабочие руки. Более того, широко распространенный обычай освобождения кабальных крестьян после смерти барина должен был привести к неуклонному сокращению числа холопов. И если верить советским ученым, холопский труд стал в XVI в. анахронизмом, потому что русское экономическое развитие перешло от стадии рабского производства к «более прогрессивным средствам феодального производства», при котором труд предоставлялся крестьянами, находившимися в процессе вхождения в «феодальную зависимость». Однако имеющиеся данные показывают, что холопы оставались неотъемлемой частью сельской жизни на протяжении XVI и XVII вв. Из 5615 дворов, числящихся в писцовых книгах Твери за 1539—540 гг., 9 процентов составляли холопские. В писцовых книгах конца XV и первой половины XVI в. удельный вес холопских дворов для северо-запада составлял от 4 до 10 процентов всех дворов в поместьях, перечисленных в списках. В период депопуляции конца XVI в. удельный вес холопских дворов имел тенденцию к росту, доходя в отдельных районах до 15–17 процентов, хотя абсолютное число холопских дворов резко сократилось, поскольку холопы бежали от своих хозяев.

Холопский труд был особенно распространен в степных районах. Во многих мелких поместьях той зоны крестьян вообще не было, а были только холопы. В одном из уездов доля холопских дворов в 1578–1579 гг. составляла 23,4 процента, в другом уезде в 1587–1589 гг. – 35 процентов, а в третьем их насчитывалось столько же, сколько крестьянских дворов. Холопский труд также широко использовался в Прикамье. Многие вотчины на севере содержали холопов, хотя, по-видимому, в меньшей пропорции, чем в других частях государства.

Сравнение между распределением холопских дворов и распространенностью барской запашки показывает, что, как и следовало ожидать, между этими двумя факторами существовала тесная взаимосвязь. В районах, где широко применялась барская запашка, например в степи, удельный вес холопских дворов был значительно выше по сравнению с крестьянами-арендаторами, чем в тех районах, где собственные барские поля не были так распространены. Во владениях, принадлежавшим государю и знатным магнатам, барские запашки в XVI в. не были частым явлением, а холопские дворы на этих землях встречались редко или вообще не встречались. Вместе с тем на дворцовых землях в степном округе Венева, где 23 процента пашни обрабатывалось на государя, около 8 процентов дворов принадлежало холопам.

В писцовых книгах числились только те холопы, что жили особыми хозяйствами и на специально выделенных участках земли, которые землевладелец давал им на оброк или барщину. Такие холопы были известны в XVII в. как «задворные люди». Другие холопы, жившие на господском дворе или где-то рядом, обрабатывая дворовую пашню, которую землевладелец пахал для себя, бывшие ремесленниками или домашней прислугой, не включались в писцовые книги. Разрозненные сведения о хозяйствах отдельных помещиков, крупных и мелких, показывают, что этих людей, которых иногда называли «деловыми людьми», насчитывалось большое количество[26].

И наконец, если кабальных крестьян включить в число крепостных, количество холопов, используемых в сельском хозяйстве, несомненно, возросло в XVI и XVII вв., ввиду роста батрачества. Хотя юридический статус кабальных крестьян отличался от статуса «полных холопов», для всех практических целей они являлись холопами своих кредиторов. Современники, несомненно, считали их холопами, называя кабальными холопами и включая их в писцовые книги наравне с «задворными людьми».

Холопский труд в XVII в. продолжал использоваться, и фактически скудные данные указывают на то, что во второй половине века его значение возросло. В сохранившихся писцовых книгах за 1620-е гг. по центральным уездам указан ряд помещичьих владений, при которых имелись только хозяйства задворных людей, и многие другие владения, где они составляли основную долю общего числа дворов. В Дмитрове количество холопских дворов почти в каждом поместье равнялось или превышало количество крестьянских дворов. В последней четверти века практика использования только холопского труда на барской запашке, по-видимому, увеличилась, и данные 1670-х и 1680-х гг. указывают на рост числа холопов. В писцовых книгах, составленных в 1630-х гг. для Белевского степного уезда, около 9 процентов дворов записаны как холопские; в 1678 г. эта доля составляла 12 процентов. Данные за 1677–1688 гг. по 10 другим уездам в разных частях царства свидетельствуют о том, что почти каждый десятый крестьянский двор занимали задворные люди, а в Московском уезде к этой категории относилось более 14 процентов сельских дворов.

Присутствие холопов в государстве и увеличение их числа поставили правительство перед серьезной дилеммой. Служилые люди, главная опора престола, нуждались в рабочей силе, а холопы составляли ее важную часть, поэтому правительство было заинтересовано в обеспечении их достаточным количеством крепостных. Однако холопы не платили налогов, а государство крайне нуждалось в каждом возможном налогоплательщике. Что еще хуже, увеличение числа холопов означало уменьшение числа тех, кто платил налоги. Произошло это по той причине, что главный внешний источник рабов – взятых в плен на войне – иссяк. Некоторое их количество все же поступало; митрополит Макарий Алеппский, путешествуя по России в 1653 г., рассказывал о русских отрядах на степных рубежах, нападавших из засады на татарские банды и продававших их в рабство. Но теперь практически весь рост холопской рабочей силы происходил за счет набора из рядов податных подданных царя.

При выборе необходимого курса государство больше всего ориентировалось на собственные интересы. Но дело продвигалось медленно. Законодательство, призванное ограничить переход в холопство свободных русских крестьян, было включено в свод законов в 1497-м и 1550 гг. Дополнения и изменения к этим постановлениям были приняты во второй половине XVI и первой половине XVII в., а закон был детально переформулирован и дополнен в главе 20 свода законов 1649 г. Но те, кто считался холопом, по-прежнему не платили налогов. Это вполне могло послужить главной причиной явного роста числа задворных людей в XVII в., так как вполне вероятно, что землевладельцы предпочитали держать людей, у которых имелись обязательства только перед ними и за которых они не несли налоговой ответственности. Тогда как крестьяне, в любом случае лишившиеся свободы в результате закрепощения, были бы только рады тому положению, при котором они не должны были бы платить подати.

Правительство, наконец, нашло решение своей проблемы, переместив налогообложение с пашни на двор. Закон 1680 г. постановил, что все холопы, живущие на своих наделах, должны платить такой же налог, что и крестьяне. Теперь от налогов освобождались только те, кто жил в усадьбах своего хозяина. А когда в 1742 г. Петр I ввел поземельный налог взамен дворового, этим холопам также вменялось платить казенный сбор. Так исчезло последнее различие между холопом и крепостным крестьянином. Долгий процесс слияния, начавшийся еще во времена независимых княжеств, был завершен. Холопство как отдельный правовой институт исчезло, и холоп стал крепостным.

Прежде чем оставить тему холопства, следует упомянуть еще об одной особой группе зависимых людей. К этой категории относились «свободные» холопы, или добровольные послужильцы. Несмотря на эти названия, они не считались настоящими холопами. Они добровольно приняли статус холопов, не продавая себя, не занимая денег и не заключая формального соглашения, по которому они объявлялись холопами своего хозяина, который обеспечивал их и использовал как холопов, фактически не владея ими. Они были вольны оставить службу по своему желанию. Обычно к ним относились люди, неспособные зарабатывать себе на жизнь или нуждавшиеся в защите. Среди них часто встречались недавно отпущенные на волю холопы, обедневшие по причине какой-либо беды крестьяне, бродяги и т. п. Но иногда люди из служилого сословия, в том числе и высокого происхождения, находили безопасность, становясь добровольными послужильцами какого-нибудь могущественного боярина.

Пока эти люди оставались добровольными холопами, они, как и другие холопы, не платили государственные подати, а если они принадлежали служилому сословию, то не должны были нести государственную службу. Правительство забеспокоилось об этом уклонении от налогов и приняло надлежащие меры. Статья 81 Судебника Ивана IV 1550 г. запрещала детям боярским, мелким служилым людям и их детям обращаться в холопство, если только они не были отпущены царем с государственной службы. Указ 1597 г. предписывал, чтобы любой человек, который был добровольным послужильцем более шести месяцев, автоматически становился кабальным холопом, даже если он не занимал денег, и поэтому должен был оставаться на службе у своего хозяина до самой смерти последнего. Позже этот срок был сокращен всего до трех месяцев. Однако эти и другие шаги, предпринятые правительством, не действовали достаточно эффективно для того, чтобы отговорить людей, особенно служилых, от перехода в «свободные» холопы. В 1642 г. дворяне жаловались государю на то, что многие лица, обязанные нести службу, уклонялись от нее, становясь холопами важных магнатов. В ответ на эту челобитную царь Михаил Федорович издал указ, предписывающий всем служилым людям, которые перешли в холопство, оставить своих господ и вернуться на государственную службу и запретил им впредь становиться холопами. Уложение 1649 г. разрешало холопам, принадлежавшим к служилому сословию, но еще не поступившим к службе и не имевшим поместий, оставаться холопами, но предписывало, чтобы впредь представители этого сословия не становились холопами (гл. 20, разделы 1,2). По-видимому, это законодательство имело силу, ибо добровольная кабала стала гораздо более редким явлением, хотя по-прежнему сохранялась при дворах некоторых великих бояр и даже еще не совсем исчезла в 1660-х гг.

Ко второй половине XVII в. длительный процесс закрепощения был завершен. Прогрессирующее сокращение свободы крестьян-арендаторов, начавшееся во времена татарского ига, в конце концов превратило большую массу сельского населения России в крепостных, прикрепленных к особе своего господина и подчиняющихся его воле. Выражаясь словами свода законов XIX в., крестьянин был отдан под «личную власть и господство» своего хозяина. Во всех смыслах и целях, единственными правами, которые остались у него, были те, которые его господин был готов предоставить ему, единственным средством, которое он имел против поборов и угнетения своего хозяина, оставались бегство или бунтарство.

Как было показано в предыдущих главах, уничтожение крестьянской свободы было тесно связано с ходом экономической и политической эволюции России. Крепостное право выросло из необходимости русского общества приспособиться к чередующимся периодам экономического упадка и подъема, к установлению абсолютизма и к требованиям, которые центральная власть предъявляла к служилому сословию. Задача последующих глав состоит в том, чтобы рассмотреть дальнейшую историю ныне зрелого института в контексте продолжающегося экономического и политического развития страны.

Часть четвертая

Последние 150 лет крепостного права

Глава 15

Торговля и промышленность

Реформы и нововведения Петра I (1689–1725) положили начало превращению Московского царства в современное имперское государство, его площадь и население сильно выросли, во много раз увеличилась внутренняя и внешняя торговля, распространилась фабричная промышленность, русская культура и наука вошли в русло европейской мысли. И все же Россия оставалась «средневековым» обществом, поскольку реформы и прогресс не распространялись на крестьянство. Царь Петр и правители, сменявшиеся после него на престоле до конца XVIII в., усилили оковы крепостничества, навязали его миллионам бывших свободных людей и превратили другие миллионы в менее тягостную, но все же несвободную категорию государственных крестьян. Крепостное крестьянство служило в большей степени, чем когда-либо прежде, основой социальной и экономической структуры империи. В первой половине XIX в. были введены небольшие послабления, улучшившие положение некоторых крестьян. Но только в 1860-х гг., при Александре II, Россия освободила своих крестьян. Только тогда старый порядок наконец исчез.

Когда началось царствование Петра, экономика еще не полностью оправилась от бедствий конца XVI и начала XVII в. Проведенная в 1710 г. для целей налогообложения перепись крестьянских хозяйств показала поразительное сокращение населения почти на 20 процентов с момента последнего подсчета в 1678 г. Однако принято считать, что большая часть этого сокращения была фиктивной. Многие крестьянские деревни и хутора в еще не заселенных границах не были включены в перепись, а в более старых районах крестьяне, стремясь уменьшить свою податную повинность, объединяли дворы или сговаривались записывать несколько дворов в один. Тем не менее общая численность населения действительно уменьшилась. Сокращение населения в этот период, по-видимому, не было уникальным для России; скудные данные указывают на то, что население сократилось и в других европейских странах. Начиная со второй четверти XVIII в. население империи начало свой впечатляющий рост.

В начале 1720-х гг. первая перепись взрослых мужчин, или ревизская сказка, как ее стали называть, показала, что общая численность населения составляет около 16 млн человек. Ко времени десятой ревизии 1858 г. население увеличилось более чем в пять раз.

Всего было произведено десять ревизий. Из них 3 (в 1719, 1743, 1811 гг.) включали только мужчин:

Часть такого огромного роста населения объяснялась присоединением новых территорий. В начале правления Петра I его государство занимало 5,7 млн квадратных миль. Европейская часть этих обширных областей – Великороссия, Белоруссия, Прибалтика, Новороссия, Царство Польское, Малороссия и Великое княжество Финляндское – составляла менее четверти всей территории, которой правил Александр. Однако обширные регионы недавно присоединенных земель оставались малонаселенными, так что большая часть роста приписывалась огромному естественному увеличению населения в старых частях государства. В 1858 г. в этих губерниях проживало 45 млн человек. К тому же естественный прирост в них был гораздо больше, чем показывают даже эти цифры, поскольку шел постоянный и плотный отток переселенцев из старых областей расселения к южным и восточным окраинам. Новые регионы заселялись почти исключительно выходцами из центра. Иностранные поселенцы стали прибывать под покровительство империи во время царствования Елизаветы (1741–1762), но их число оставалось небольшим по сравнению с непрекращающимся потоком русских колонистов. Новый Свет, как заметил французский писатель середины XIX в., был колонизирован людьми и деньгами Старого Света; Россия колонизировала себя сама без посторонней помощи. Богатая черноземная почва пустынных восточных и южных окраин действовала как магнит, притягивающий миллионы людей из наиболее населенных частей империи. Некоторые из вновь прибывших происходили из числа дворян, прихвативших с собой своих крепостных, как, например, дед Сергея Аксакова, писателя XIX в. Старшему Аксакову пришлось поделить родовую вотчину между четырьмя сородичами, поэтому он решил продать свою долю и переселиться с крестьянами за Волгу, дабы основать новое имение, которое принадлежало бы только ему. Другие собственники сами оставались на местах, но отправляли часть своих крепостных для обработки новых земель, которые они приобрели путем дарения, покупки или обмена. Многие государственные крестьяне, с трудом зарабатывавшие на жизнь в многолюдных и неплодородных губерниях к северу от Оки, вышли из-под опеки правительства. И наконец, бесчисленные тысячи людей бежали к границам, спасаясь от крепостного права, угнетавшего их на старом месте.

В результате внутренней миграции и естественного прироста резко увеличилось население приграничных районов. Когда Екатерина II присоединила Новороссию в 1787 г., там проживало около 808 000 человек, которые стали населением образованных Екатеринославской, Таврической и Херсонской губерний. К 1862 г. это число возросло до 3,1 млн. В тех частях Украины, что входили в состав империи Петра I, население увеличилось с 0,5 млн в 1724 г. до 1,9 млн в 1850 г. В южных степях этот рост составил примерно с 400 000 в 1724 г. до 1,7 млн в 1858 г., а в поволжских землях – с 1,1 до 3,9 млн.

Рост населения в новых регионах сделал, в свою очередь, возможным постоянный рост населения в старых частях государства, поскольку новые плодородные земли давали продовольствие и сырье, необходимые для пропитания увеличивавшегося населения Центральной и Северной России. Стало складываться районное разделение труда, при котором фабричная и кустарная промышленность сосредоточивались в нечерноземных губерниях к северу от Оки, а населявшие Черноземье люди стали заниматься почти исключительно земледелием.

Рост населения России происходил параллельно с остальным западным миром. Между 1750 и 1860 гг. население Европы увеличилось вдвое, со 140 до 283 млн человек. Тем не менее скорость прироста в России не имела себе равных ни в одной другой европейской стране, так что империя стала самой густонаселенной страной в Европе. Между 1750 и 1860 гг. ее население увеличилось почти в четыре раза. В Великобритании население утроилось, в Германии удвоилось, а во Франции увеличилось на две трети.

Однако схема роста населения России резко отличалась от динамики роста населения других великих стран Европы в одном важном отношении. Это была степень урбанизации. Статистические данные о размерах русских городов особенно недостоверны, поскольку переписчики не всегда учитывали крестьян, живших в городах, а также ремесленников и торговцев из предместий, окружавших крупные города. Таким образом, данные значительно смещены в сторону понижения. Оценки, часто приводимые для городского населения, таковы:

Сопоставимые данные показывают, что в Англии и Уэльсе в городах проживало 32 процента населения в 1801 г. и 50 процентов в 1850 г.; во Франции соотношение составляло 20,5 процента в 1801 г. и 25,5 процента в 1851 г. Западный житель, путешествовавший по России в 1850-х гг., почти не преувеличивал, когда писал, что «царская империя, взятая в целом, представляет собой одну огромную деревню».

Большинство городов были небольшими, и многие оставались деревнями во всем, кроме названия и статуса их жителей. Даже в крупных населенных пунктах горожане продолжали многовековую практику выращивания значительной части продуктов питания на полях и в садах внутри и вокруг поселений, а некоторые из них производили излишки, которые предлагали на продажу. Когда Екатерина II в 1775 г. провела реформу губернского управления, около 250 деревень необходимо было возвести в ранг городов, чтобы они могли стать центрами для новых административных районов. В последующие годы многим из этих городов было позволено снова стать деревнями, а их жители снова стали крестьянами. Данные о населении 678 городов в 1856 г. показывают, что в 119 из них насчитывалось менее 2000 жителей, в 236 – от 2000 до 5000, в 256 – от 5000 до 15 000, в 57 – от 15 000 до 50 000, в 7 – от 50 000 до 100 000 и в 3 – свыше 100 000.

Рост населения создал значительно расширившийся потенциальный рынок сбыта товаров, а заселение колониальной России, как уже отмечалось, способствовало возникновению регионального разделения труда. Но фантастическая неадекватность коммуникационной системы империи служила огромным препятствием для расширения торговли. Из-за неразвитости инфраструктуры транспорта доставка товаров на рынки была дорогой, а иногда и просто невозможной. Эти проблемы усугублялись огромными масштабами России, поскольку часто приходилось преодолевать большие расстояния, дабы доставить товары от производителя к потребителю. Дорог имелось мало, обычно они были грунтовыми и сильно разбитыми. Летом их низменные участки часто превращались в непроходимые болота, а в дождливую погоду все полотно дороги становилось морем грязи. Д. Маккензи Уоллес, объехавший большую часть Европейской России в начале 1870-х гг., описывал дороги, по которым он путешествовал, такими словами: «Современные дороги в России почти все неустроенные, природные и настолько консервативные, что имеют в настоящее время точно такой же вид, как и много веков тому назад. Таким образом, они воспринимаются творческим умом чем-то вроде того, что называется „очарованием исторических ассоциаций^44.

Единственное заметное изменение, которое произошло с ними в течение ряда поколений, состоит в том, что колеи поменяли свое положение. Когда они становятся настолько глубокими, что передние колеса уже не могут из них выбраться, появляется необходимость проложить новую колею, справа или слева от старой; а поскольку дороги обыкновенно имеют гигантскую ширину, то найти место для новой колеи нетрудно. Как засыпаются старые, я не могу объяснить; но, поскольку никогда не видел ни в одном месте этой страны человека, занятого ремонтом дорог, предполагаю, что Милостивая Природа каким-то непостижимым образом выполняет эту задачу без помощи человека, либо с помощью россыпных отложений, либо посредством некоего космического действия, хорошо известного географам».

Перевозку большинства товаров, особенно тяжелых и громоздких, приходилось откладывать до наступления зимы, когда снежный покров позволял доставлять груз на санях. После чего дороги буквально начинали кишеть миллионами крестьян, перевозившими всевозможные товары и провиант. Но у зимнего путешествия тоже имелись свои опасности, и каждый год множество людей гибли от холода и снежных заносов или терялись в безымянном и бескрайнем снежном поле и умирали. Если по несчастливой случайности зима приносила лишь небольшой снегопад, как это случалось, например, в 1789–1790 гг., санный путь становился затруднительным, и в деревнях накапливались излишки, тогда как горожанам приходилось голодать и покупать продукты по высокими ценам.

Правительство приложило поразительно мало усилий для улучшения состояния дорог империи. Если искать оправдание этому бездействию, вполне можно предположить, что необъятность задачи просто обескураживала чиновников. В 1816 г. государство приступило к реализации программы строительства железных дорог. Но оно, казалось, едва продвигались вперед. Железная дорога между Москвой и Санкт-Петербургом, построенная первой, не была закончена до 1830 г. Тридцать лет спустя во всей России было проложено всего около 8000 верст этих путей. 4700 миль из 5300 приходилось на две дороги из Санкт-Петербурга, одна из которых шла через Москву в Иркутск в Восточной Сибири, а другая через Варшаву к австрийской границе. В последующие три десятилетия прогресс шел еще медленнее; к 1893 г. к железнодорожной системе было добавлено всего 2300 миль, что в сумме составило 7700 миль (11 500 верст). Это равнялось лишь одной третьей длины железных дорог современной Англии и менее одной двадцатой протяженности железнодорожных путей современной Франции.

Реки России всегда имели первостепенное значение в транспортной сети и, по сути, часто являлись решающими факторами, определявшими направление и характер развития России. Эффективность речной системы значительно увеличилась со строительством в XVII и XIX вв. государственных каналов, которые соединяли крупные реки и устраняли дорогостоящие и трудоемкие волоки. Сотни тысяч рабочих были заняты на судоходстве, большинство из них служили в качестве тягловых животных, дабы тянуть баржи и лодки вверх по течению. В 1815 г. примерно 400 000 этих бурлаков тянули лямку по Волге, самой оживленной и загруженной реке империи. Тяжесть и бесчеловечность их труда были настолько велики, что из этих 400 000 человек в среднем 7000 ежегодно погибали на месте, а тысячи других возвращались в свои деревни с подорванным здоровьем. В последующие годы по мере роста судоходства количество бурлаков должно было пропорционально расти, поскольку до 1850-х гг. паровое судоходство почти не использовалось.

Но для эксплуатации рек существовали серьезные препятствия, обусловленные тем, что принято считать «природными недостатками». Большую часть года многие реки становились непроходимыми из-за льда зимой, паводка весной и маловодья в засушливые летние месяцы. Некоторые из них впадали во внутренние моря или в отдаленные арктические воды. Их самый главный недостаток, однако, заключался в том, что большинство рек бежало с севера на юг и, таким образом, мало или совсем не помогало в торговом пути с востока на запад. Кроме того, реки иногда представляли собой настолько огромные препятствия для прохождения сухопутного транспорта, что один наблюдатель сравнил их с горами Западной Европы. Поскольку мостов было мало и построены они были плохо, путешественники не решались ими пользоваться, к тому же их легко могло снести наводнение. «Пересечь реку по мосту часто бывало, как говорили в народе, испытать судьбу, – писал М. Уоллес. – Осторожный возничий обычно предпочитал пересечь реку по воде, если на разумном расстоянии имелся брод…»

Нехватка речного транспорта могла быть (и в конечном итоге была) в значительной степени преодолена за счет строительства железных дорог. Можно предположить, что это должно было стимулировать строительство железных дорог, однако Россия значительно отставала от Запада в развитии железнодорожной сети. Первая паровозная линия, протяженностью 27 км, вступила в эксплуатацию в 1838 г. Построенная на частные деньги, она шла из Петербурга в Павловск, летнюю резиденцию императорской семьи. Чтобы привлечь пассажиров, в конце линии были разбиты увеселительные сады. В 1838 г. на станции построили музыкально-развлекательный павильон для пассажиров, который и был назван «Воксал»[27] в честь Воксхолл-Гарденс в пригороде Лондона.

Так первая в России железная дорога, по замечанию министра финансов Канкрина (который выступал против ее строительства), «вела от столицы до кабаре». Предприятие не принесло денег, и, возможно, отсутствие успеха препятствовало дальнейшим частным инвестициям в железные дороги. В 1843 г. правительство приступило к строительству двух железнодорожных магистралей: одной – ведущей из Санкт-Петербурга в Москву, а другой – из Варшавы к австрийской границе. Строительство предпринималось с опасениями в высших эшелонах власти. Канкрин выступал против железных дорог, потому что считал, что они способствуют бродяжничеству. Сам царь Николай I, обнаружив слепоту поистине имперских масштабов, полагал, будто железные дороги пригодны лишь в исключительных случаях, не способны перевозить тяжелые грузы, непродуктивно поглощают огромное количество капитала, а «что касается сообщения пассажиров, то сие приобретение выглядит скорее роскошью и благоприятствует духу непостоянства, характерному для нашего века». (При этом Николай был радикальнее своего соратника-самодержца Франца Иосифа I. Несмотря на свое невысокое мнение о значимости железных дорог, он разрешил их строительство. Франц Иосиф до самой своей смерти в 1835 г. не давал позволения строить паровые железные дороги в своей империи, поскольку опасался, что они могут вызвать политическую революцию.)

Польская линия была завершена в конце 1840-х гг., а дорога Санкт-Петербург – Москва – в 1851 г. Но в других местах строительство запаздывало, так что в 1855 г. Россия со своими 1044 километрами железных дорог сильно отставала от других европейских линий. Из крупных стран только Италия и Испания имели меньшую протяженность железнодорожных путей. Затем поражение в Крымской войне, вызванное в немалой степени трудностями с доставкой солдат и техники на театр военных действий, заставило осознать необходимость увеличения количества железных дорог. Правительство передало дальнейшее строительство частной компании, финансируемой в основном французским капиталом, гарантируя инвесторам доход в размере 5 процентов. К 1865 г. в России было почти в четыре раза больше железнодорожных путей (3926 километров), чем десять лет назад. Но и другие страны за это десятилетие добились значительного прогресса, так что Россия все еще сильно отставала. На самом деле теперь даже у Италии и Испании протяженность путей была больше.

Из-за этих многочисленных недостатков при транспортировке большое количество товаров не попадало на рынок, а высокая стоимость доставки привела к завышению цен на доставленные туда товары. В середине XIX в. пуд железа, стоивший на Уральском заводе от 80 до 90 копеек, продавался в западных губерниях по 2 рубля и выше; сажень древесины, за которую владелец леса получал от 20 до 30 копеек, в Петербурге приносила 3 рубля; говяжья туша, которая в южных степях продавалась по 15–20 рублей, в Петербурге стоила 50–60 рублей. Зерно резко дорожало по мере его перемещения из производящих регионов на рынки центральных областей и северо-запада. В 1835 г. цена мешка ржаной муки колебалась от 6–8 рублей в плодородных Оренбургской, Пензенской и Полтавской губерниях до 30 рублей в Псковской губернии; в 1836 г. диапазон цен варьировался от 1,8 рубля в Полтаве до 22 рублей в Лифляндии.

В таких условиях шансы на расширение торговли казались низкими. Однако возможности, предоставляемые постоянно растущим рынком, настолько сильно стимулировали русское купечество, что, несмотря на все недостатки, торговля продвигалась вперед. Ее рост стал особенно заметен после того, как во второй половине XVIII в. правительство отменило внутренние тарифы, ликвидировало монополистические привилегии и предоставило свободу предпринимательства, устранив большинство преград для занятия любыми отраслями торговли и промышленности.

Города империи по-прежнему были оживленными торговыми центрами. Особенностью русской торговли XVIII и XIX вв. являлась центральная роль ярмарок. Неполные данные за 1818–1820 гг. показывают, что в те годы проводилось более 4000 таких периодических ярмарок, а к началу 1860-х гг. их число выросло почти до 6000. Они сохраняли свое значение до тех пор, пока сеть железных дорог не расширилась настолько, чтобы обеспечить регулярный поток товаров между всеми регионами империи. Большинство ярмарок представляли собой небольшие рынки для продажи местных продуктов или, в лучшем случае, служили региональными рынками. Но несколько десятков крупнейших из них имели национальные и даже международные связи. Самой большой из них была Нижегородская ярмарка, проводившаяся с 10 июля по 15 августа 1817 г. Расположенный на слиянии рек Оки и Волги, на границе Европы и Азии, Нижний Новгород идеально подходил для того, чтобы стать крупным торговым центром. Продажи на ярмарке 1817 г. оценивались в 19,8 млн рублей к 1841 г. они достигли 41,7 млн, в 1851 г. – 526,9 млн рублей, ив 1861 г. – 83,6 млн. Рост торговли на Ирбитской ярмарке в евразийской Пермской губернии выглядел еще более впечатляющим. Продажи здесь в 1817 г. составили 2,9 млн рублей, в 1841 г. – 9,5 млн рублей, в 1851 г. – 28,7 млн рублей, в 1861 г. – 45,9 млн рублей.

Статистика внешней торговли в XVIII в. крайне неудовлетворительна, но расчеты указывают на большой рост как импорта, так и экспорта. В 1726 г. экспорт оценивался в 4,2 млн рублей, а импорт в 2,1 млн рублей; оценки на 1762 г. составляют 12,8 млн по экспорту и 8,2 млн по импорту. К 1812–1815 гг. среднегодовая стоимость экспорта составляла 62 млн рублей, импорта – 39,1 млн рублей, а к 1856–1860 гг. среднегодовая стоимость объема экспорта достигла 225,6 млн рублей, а импорта – 205,9 млн рублей.

Важнейшими экспортными товарами России в XVIII в. и до 1840-х гг. служили лен и пенька. Правительственное ограничение на экспорт зерна действовало до второй половины XVIII в., так что за границу отправлялись лишь небольшие его количества. После снятия ограничений поставки выросли, но экспорт зерна оставался второстепенным в торговле вплоть до приобретения Новороссии и открытия портов на Черном море при Екатерине II. Затем экспорт зерна начал расти. В 1778–1790 гг. его объем насчитывал около 400 000 четвертей в год, а к концу 90-х гг. – около миллиона четвертей ежегодно. В последующие десятилетия объемы продаж за границу продолжали расти (после периода спада с 1806 по 1816 г.), особенно заметный скачок произошел после отмены британских законов о торговле зерном в 1846 г. В 1801–1805 гг. величина среднегодового экспорта зерна составляла 16 процентов всего российского экспорта; в 1856–1860 гг. он представлял 35 процентов всего экспорта. В зарубежных продажах среди других зерновых лидировала пшеница, составляя от 55 до 80 процентов от общего объема экспорта зерна. Почти вся продаваемая пшеница выращивалась на юге России и отгружалась из южных портов, прежде всего из Одессы. Однако общий экспорт зерна, даже после бума середины века, составлял лишь небольшую часть общего производства зерновых в России. В начале века экспорт составлял всего 1–1,5 процента, а в конце 1850-х и начале 1860-х гг. – около 3,5–5 процентов предполагаемого урожая зерна в империи.

Промышленные изделия, и особенно чугун, служили основными статьями экспорта в XVIII в.; в 1778–1780 гг., например, они составляли 20 процентов от стоимости всего экспорта. В XIX в. их удельный вес неуклонно снижался, так что к 1856–1860 гг. промышленные товары составляли всего 2,9 процента, а недрагоценные металлы – 1,5 процента общего объема экспорта.

В Западной Европе как внешняя, так и внутренняя торговля являлись особыми прерогативами буржуазии. В России, однако, имелось лишь относительно небольшое число людей купеческого сословия, они распределялись по империи неравномерно, и многие из них не отличались коммерческой активностью. В соответствии с правительственным исследованием, проведенным в 1764 г., 1,9 процента городского населения (без учета представителей дворянства, духовных лиц, чиновников и крестьян, проживавших в городах) занимались межрегиональной или внешней торговлей, а 40,7 процента торговали только внутри страны в пределах своих родных городов. Остальные были ремесленниками, разнорабочими или безработными. Ряд делегатов Уложенной комиссии, коллегиального органа, созванного Екатериной II в 1767 г. для составления нового свода имперских законов, отмечали малочисленность представителей местного купеческого сословия и их коммерческую малозначительность. Во многих местах лица, значившиеся купцами, зарабатывали себе на жизнь другими отраслями, а в некоторых городах купцов не было вообще.

Предприимчивые крестьяне воспользовались возможностью заполнить разрыв между производителями и потребителями. При этом они нарушали законы, ограничивавшие торговлю членами купеческого сословия, которые должны были быть специально зарегистрированы. Это законодательство относилось к концу XVI и началу XVII в. Вокруг городов на частных землях выросли слободы, населенные торговцами и ремесленниками в основном крестьянского происхождения. Эти люди не платили городских налогов, но конкурировали с торговой и производственной деятельностью городских людей, живших в черте города и плативших налоги. Городские стали жаловаться на несправедливость подобного положения, и государство издало ряд указов, направленных на отмену фискальных привилегий, которыми пользовались слободские жители. Теперь они должны были платить те же самые налоги, что и горожане, а сами слободы были обращены в государственную собственность. Крестьянам запрещалось иметь в городах лавки и склады, а продавать свои товары им дозволялось только на городском рынке, и то только с подвод или барж.

Крестьяне мало обращали внимания на эти ограничения, потому что находились под защитой своих господ, нуждавшихся в них. Владельцы же крепостных, особенно в менее плодородных областях России, были глубоко лично заинтересованы в сохранении и содействии росту крестьянской предпринимательской деятельности, ибо это увеличивало крестьянские доходы и тем самым давало возможность хозяевам требовать больше оброка. Кроме того, крепостные, разбогатевшие на своих неземледельческих поприщах, могли служить поручителями по обязательствам перед барином за менее успешных членов деревенской общины. Некий городской делегат Уложенной комиссии пожаловался, что городские власти опасались конфисковать товары торгующих крепостных, как это предусматривалось законом, дабы хозяин крестьянина не расценил эти действия как грабеж и не подал иск о взыскании (по закону барин владел всем имуществом своего крепостного). «Любой торговец предпочтет понести некий ущерб, чем ввязываться в судебную тяжбу с дворянином», – сказал он. В ответ на такого рода жалобы граф Миних, выступая от имени правительства, указал, что «многие купцы либо по недостатку капитала, либо по недостатку необходимых навыков, либо по неумению вести дела мало занимаются торговлей», между тем как крестьяне «за последние сто лет, несмотря на все наложенные запреты, постоянно ведут торговлю и вкладывают в нее довольно значительные суммы». Миних приписал рост русской торговли и то, что он назвал «ее нынешним процветанием», способностям, упорному труду и инвестициям крестьян, занимающихся торговлей.

Правительство продолжало издавать указы, направленные на ограничение крестьянской торговли, но примерно в середине XVIII в. окончательно решило привести свое законодательство в соответствие с действительностью. Начиная с 1745 г. новые законы становились все более разрешительными, пока к началу XIX в. существенные различия между правами крестьян и правами представителей купеческого сословия заниматься торговлей не стерлись окончательно.

Большинство крестьян торговали, дабы увеличить доход, получаемый ими от сельского хозяйства. Особенно это было характерно для центральных и северо-западных губерний, где земледельцам приходилось сталкиваться с конкуренцией со стороны плодородных черноземных районов, отданных в тот период под пашню. Одни становились главным образом коробейниками или мелкими торговцами, в то время как другие полностью отказались от возделывания земли ради торговли. Большинство из них продавали продукцию, которую вырастили, поймали или изготовили сами. Наиболее предприимчивые из них скупали изделия односельчан для перепродажи, часто доставляя свой товар на дальние рынки. Они также не ограничивались сельской или бродячей торговлей. Делегаты Уложенной комиссии жаловались, что крестьяне переселялись в города со своими семьями и открывали лавки, где торговали всевозможными товарами, в том числе предметами роскоши и импортными продуктами, а также активно занимались оптовой торговлей.

Количественные данные об общем числе крепостных и государственных крестьян, занятых в торговле, отсутствуют, но ясно, что оно было большим. В 1857 г. примерно 100 000 дорожных пропусков было выписано крестьянам, занимавшимся мелкой торговлей вразнос, только в двух губерниях, Владимирской и Нижегородской (их еще называли коробейниками или офенями). В некоторых деревнях все жители становились торговцами, которые платили свои подати наличными и владельцы которых позволяли им свободно путешествовать и даже жить в другом месте. В Москве и Петербурге, где на каждом доме имелась табличка, говорящая о том, кому он принадлежит, каждое здание на некоторых улицах купеческого квартала, как говорят, носило имя Шереметева или Орлова. На самом деле это были дома и лавки крепостных этих знатных вельмож, которые купили дома на имя своих господ, ибо закон не позволял крепостным владеть недвижимым имуществом от своего имени.

Несомненно, наибольшее количество крестьян-торговцев занималось мелкими операциями, но значительное меньшинство создавало и крупные предприятия. Эти люди начинали, как и их товарищи, с очень малого масштаба, обычно как торговцы вразнос товарами, которые они сами изготавливали. Затем они стали торговать продукцией, изготовленной другими крестьянами, или вдобавок к своим товарам брали на продажу продукцию своих соседей. Следующим шагом для некоторых из них был полный отказ от собственного первичного производства и покупка всех своих товаров у односельчан, которых они иногда снабжали сырьем для переработки в готовые товары. Другие проводили все свое время в дороге, путешествуя с места на место, чтобы скупать и продавать товары. Некоторые из этих странствующих торговцев имели по 50 товарных повозок и нанимали большое число работников и агентов.

Успех этих людей в создании крупного и сложного бизнеса убедительно свидетельствует об их предпринимательских способностях, ибо им пришлось преодолеть огромные препятствия. История одного из них, Николая Шипова, демонстрирует, через какие злоключения им пришлось пройти, и иллюстрирует их смелость и инициативу. Шипов принадлежал графу Салтыкову. Его отец, бывший также крепостным Салтыкова, скопил большое состояние, занимаясь торговлей, а сам Николай создал бизнес, настолько процветающий, что его хозяин определил ему огромный оброк в 5000 рублей в год. Первая из многочисленных неприятностей Николая случилась в 1828 г., когда его отца, управлявшего одним из имений Салтыковых, обвинили в нецелевом использовании средств, переданных ему в распоряжение. Оправдание старшего Шипова обошлось семье в 18 000 рублей. Некоторое время спустя сам Николай попал в тюрьму по обвинению графа Салтыкова, которое оказалось ложным. Вскоре его выпустили на свободу, но это беда в сочетании с просчетами в торговле серьезно ослабила его финансовое положение. Тем не менее Салтыков отказался снизить оброк. Не в силах возместить потери и обремененный большими долгами перед хозяином, Шипов не видел иного выхода, кроме как исчезнуть. В 1832 г. он пустился в бега. Используя вымышленные имена, он переезжал с места на место и жил в постоянном страхе быть разоблаченным. Он снова занялся торговлей и быстро сумел сколотить преуспевающее дело. Позже его все же поймали, посадили в тюрьму как беглого ив 1841 г. вернули Салтыкову. От его бизнеса, разумеется, ничего не осталось. Пожив какое-то время в своей родной деревне, он уговорил управляющего поместьем выдать ему подорожную, которая действовала полгода. Он снова занялся торговлей и за короткое время создал процветающее предприятие. Но по истечении шести месяцев его документ не продлили, и ему пришлось вернуться обратно в деревню. Он нанял вместо себя приказчика, но человек этот оказался бестолковым, и его дело потерпело крах. Ко всему прочему дядя, у которого он оставил часть денег перед побегом в 1832 г., отказался вернуть их. Суд не стал рассматривать иск Шипова, так как крепостной не имел права сам подавать в суд, а должен был быть представлен своим хозяином или его представителем. Шипов был разорен. Однако граф Салтыков потребовал от него оброка в 400 рублей. Отчаявшись, Шипов придумал фантастическую схему. Он был осведомлен, что закон позволяет крепостному, попавшему в плен на войне и бежавшему, требовать освобождения для себя и своей семьи. Ему удалось выправить еще одну подорожную на полгода и поспешить на юг, где русские войска вели войну с кавказскими горцами. Он стал маркитантом (мелким торговцем, сопровождавшим войска в походе), позволил взять себя в плен, а затем бежал. В 1845 г. он наконец получил свободу.

Параллельно с ростом торговли быстро развивалось как фабричное, так и ремесленное производство. Фабрика как централизованная мастерская, в которой работало большое количество людей, использующих простые и почти исключительно ручные технологии, впервые появилась в России в XVII в. Строго говоря, не Петр I, как иногда полагают, ввел этот способ производства. Но решительное руководство Петра способствовало превращению его в неотъемлемую часть национальной экономики. Промышленная политика царя была продиктована теми же соображениями государственной власти и общественного благосостояния, которые побуждали других европейских правителей XVII и XVIII вв. способствовать развитию мануфактуры и внедрению новых отраслей производства. Царь Петр хотел, чтобы Россия могла обеспечить собственные военные нужды, и надеялся, что, развивая промышленность, он повысит благосостояние своих подданных и, следовательно, их возможности платить налоги. Он приказал создать за счет государства рудники, литейные заводы, арсеналы, суконные фабрики и другие предприятия, производящие товары для армии и флота. Для управления этими заводами и обучения местных рабочих он привлек квалифицированных иностранцев. Прежде всего он поощрял частных предпринимателей, предлагая им субсидии, ссуды, освобождение от налогов и военной службы, а также свободный ввоз материалов и оборудования; он принуждал крестьян гнуть спину на их фабриках; он установил высокие тарифы, дабы защитить их от иностранной конкуренции; он предоставил некоторым из них монополии; и он передал им ряд государственных предприятий.

Скудность данных затрудняет оценку роста числа заводов с петровского времени по XVIII в. Сметы, составленные в 1833 г. по архивным и другим современным источникам и материалам, в течение многих лет считались общепринятыми, особенно после того, как в 1898 г. Туган-Барановский использовал их для истории русской промышленности. По этим данным, к моменту смерти Петра в 1725 г. насчитывалось 233 завода, к моменту восшествия на престол Екатерины II в 1762 г. – 984 и 3161 (не считая горнорудных и металлургических заводов) – к моменту ее смерти в 1796 г. Труды советских ученых указывают на то, что эти цифры сильно завышены. По их оценкам, к концу петровского правления в стране имелось от 80 до 200 заводов, от 650 до 700 в 1760-х гг. и около 2000 к концу столетия. Причина расхождений заключалась в неспособности промышленных переписчиков XVIII в. отличить настоящую фабрику, на которой несколько рабочих собраны в одном месте для работы с оборудованием и материалами, принадлежащими их работодателю, от других форм промышленной организации. Они объединили все типы производственных предприятий под рубрикой «фабрики» или «заводы». Так, семейные предприятия, в которых вся работа выполнялась членами семьи, или мастерские ремесленников, где трудилось 1–2 подмастерья, или приусадебные мастерские, которые производили продукцию только для внутреннего потребления и имели всего 2–3 рабочих, иногда считались фабриками. Несмотря на эти неточности, данные показывают, что фабрично-заводская промышленность значительно прогрессировала в XVII в. Ее рост стал наиболее заметен во второй половине века, в чем львиная доля заслуг принадлежит новой правительственной политике промышленной свободы.

Почти все фабричное производство империи, за исключением горнодобывающей и металлургической промышленности, находилось в центре, и большая его часть сосредотачивалась в Москве и ее окрестностях. Другая производственная зона располагалась на Урале, где на фундаменте, заложенном Петром I, выросла крупная металлургическая и медная промышленность. В 1716 г. здесь было всего четыре предприятия, к 1745 г. их число выросло до пятидесяти, а к 1762 г. их насчитывалось уже более ста. Уральская металлургия стала важнейшей отраслью промышленного производства России. Фактически к середине XVIII в. Урал являлся крупнейшим промышленным регионом не только в российском, но и в мировом масштабе. Более половины производства железа в империи экспортировалось, большей частью в Англию. В 1800 г. империя занимала первое место в мире по производству чугуна с объемом производства в 162 427 тонн. Промышленность постепенно пошла на убыль, и к 1860 г. Россия стала сильно отставать. К тому времени Англия производила 3 982 000 тонн, а Россия – 335 500 тонн чугуна. Одна из главных причин снижения производства связана с тем, что российские производители не внедряли технические усовершенствования и новшества. Это было связано отчасти с их инертностью, отчасти с ростом издержек, особенно транспортных.

Застой в металлургическом производстве в первой половине XIX в. был единственным в своем роде явлением в российской промышленной картине. Остальная фабричная промышленность продолжала развиваться, хотя данным за XIX в. едва ли можно верить больше, чем данным за XVIII в., так что можно оценить лишь темпы роста. Цифры, которые обычно приводят, составляют около 2400 фабрик с 95 200 рабочими в 1804 г., 5261 с 210 600 рабочими в 1825 г. и от 14 000 до 15 000 фабрик с рабочими, количество которых варьировалось от 522 000 до 563 000 в 1861 г. В это число не включены горнодобывающие и металлургические заводы, винокурни, мукомольные и пивоваренные заводы, а также заводы в Царстве Польском и Великом княжестве Финляндском. Из отраслей производства, включенных в сметы 1804 г., суконная мануфактура являлась важнейшей по числу занятых рабочих. Льняная стояла на втором месте. К 1825 г. хлопчатобумажные ткани вытеснили лен и заняли второе место после шерстяных, а к 1860 г. хлопчатобумажные изделия находились на первом месте, шерсть на втором, а свекловичный сахар на третьем. В этом же году насчитывалось 1200 хлопчатобумажных фабрик с 152 236 рабочими, 706 шерстяных фабрик с 120 025 рабочими и 467 свеклосахарных заводов с 64 763 рабочими. Льняное производство, проигравшее в конкуренции с хлопком, стояло далеко в конце списка, имея всего 117 предприятий и 17 284 рабочих.

Советский историк Злотников, утверждая, что заведения с менее чем шестнадцатью рабочими не должны считаться фабриками, определил, что в 1804 г. имелось только 1200 настоящих фабрик, в 1825–1828 гг. – 1800, а позже, в 1850-х гг., – 2818. В его оценки входили горнодобывающие и металлургические заводы. Однако оценки Злотниковым числа рабочих, занятых на этих заводах, значительно превышают обычно приводимые, поскольку он включал в них рабочих горнодобывающей и металлургической промышленности. Он утверждал, что в 1804 г. насчитывалось 225 000 фабричных рабочих, в 1825 г. – 340 600, а в 1860 г. – 860 000 человек.

Выдающимся промышленным явлением того времени в России, как и в других странах, стало расширение производства хлопчатобумажных тканей и его возрастающая механизация. Рост импорта хлопка-сырца служил показателем роста отрасли: в 1812–1815 гг. среднегодовой импорт составлял 1,8 млн фунтов, за 1831–1835 гг. – 5,4 млн фунтов, в 1846–1850 гг. – 40,4 млн фунтов, а в 1856–1860 гг. – 94,6 млн фунтов. Прядильные машины стали вводиться в 1793 г., но не получили широкого распространения до 1840-х гг. Затем их использование быстро распространилось, в основном благодаря усилиям выдающегося торговца хлопком и фабриканта, немца по рождению и англичанина по образованию Людвига Кнопа. В 1842 г. запрет на экспорт хлопчатобумажного оборудования, введенный в 1775 г. для защиты страны в области технологий, был отменен, что позволило расширить производство хлопка в России. Людвиг Кноп получил исключительное право на поставку в Россию машин для прядения и ткачества, а также паровых двигателей. К началу 1850-х гг. Россия занимала пятое место в мире по количеству прядильных станков после Англии, Франции, Соединенных Штатов и монархии Габсбургов. Ткацкие станки вводились в производство медленнее; в 1860 г. в действии их насчитывалось около 16 000.

В целом фабриканты не спешили внедрять машины и механическую энергию. В 1831 г. паровые машины, использовавшиеся в то время в империи, развивали всего лишь мощность 2200 лошадиных сил, а в 1850-х гг. – 15 423 лошадиные силы. Большая часть двигателей и других машин в России ввозилась, так что данные по импорту снова служат ориентиром для наблюдения роста. В середине 1820-х гг. среднегодовая стоимость этого импорта составляла около 42 500 рублей, два десятилетия спустя – почти 1,2 млн рублей, а к концу 1850-х – более 3 млн рублей. Отечественное производство машин сильно отставало до самых 1850-х. Частичные данные на начало 1820-х гг. показывают только четыре предприятия. В 1851 г. их число возросло до 19 при занятости 1349 рабочих, а общий объем производства оценивался на сумму 478 000 рублей. К 1860 г. насчитывалось 99 мастерских с 11 000 рабочих, выпускавших продукции почти на 8 млн рублей. Однако на большинстве этих предприятий производственные навыки находились на низком уровне, а оборудование было примитивным.

Промышленность, кроме горнодобывающей и металлургической, была сосредоточена в центре и на северо-западе. В 1860 г. 40 процентов (227 500) всех фабричных рабочих, включенных в официальные данные, трудились в трех губерниях – Московской, Владимирской и Санкт-Петербургской. Москва и ее окрестности оставались главным производственным регионом, хотя, начиная с 1840-х возросла относительная значимость Петербургской губернии. Этому способствовало новое положение Санкт-Петербурга как главного терминала железнодорожной системы империи.

Выдающуюся роль в росте крупной фабрично-заводской промышленности России сыграли представители купеческого сословия. Но знать и, что примечательно, небольшое количество крестьян также внесли в это большой вклад. Как и следовало ожидать, магнаты взяли на себя руководство переработкой сельскохозяйственной продукции, но они также интересовались многими другими направлениями производства. В царствование Петра ряд вельмож, вероятно отчасти вдохновленных желанием получить одобрение царя, основали фабрики. Некоторым из них быстро надоел собственный энтузиазм, и они распродали предприятия купцам, но некоторые продолжили держаться за свои заводы. В петровское время такие фабрики составляли лишь около 8 процентов всех мануфактурных заведений. Участие знати в промышленности продолжалось и в последующие десятилетия, но оно не составляло значительной части промышленности империи до 1760-х гг. Затем все большее число землевладельцев стали открывать на своих владениях фабрики. К 1813–1814 гг. официальный отчет о мануфактурах показывал, что 64 процентов горнодобывающих предприятий, 78 процентов суконных фабрик, 60 процентов бумажных фабрик, 66 процентов хрустальных и стекольных заводов, 80 процентов калийных заводов принадлежали знати.

Социально-экономические привилегии собственников давали им важные преимущества в организации и эксплуатации фабрик. Они могли потребовать от своих крепостных отрабатывать на них крестьянскую барщину. Они были освобождены от правительственных ограничений или правил использования труда, за исключением общих и в значительной степени игнорируемых правил против жестокого обращения с крепостными. Они могли регулировать производство на фабриках в соответствии со спросом и увольнять рабочих, не опасаясь, что те перейдут к другому работодателю. Они могли совмещать производственные и сельскохозяйственные операции и распределять рабочее время своих крепостных между фабрикой и полем. Для многих своих предприятий у них имелся готовый и дешевый запас сырья, производимый на барских пашнях за счет даровой крестьянской барщины или собираемый в качестве оброка. Транспортные услуги также оказывались их собственными крепостными в рамках крестьянской сеньоральной повинности. И наконец, из-за всех этих преимуществ собственникам требовался минимум капитала для основания фабрики, тем более что в промышленности еще использовалось мало машин.

Такие благоприятные условия для предприятий, которыми владела знать, существовали, разумеется, давно. Однако до второй половины XVIII и первой половины XIX в. ими пользовались очень немногие собственники. Высказывалось предположение, что усиление в царствование Екатерины II правительственной политики, покровительствующей дворянству, стимулировало интерес владельцев крепостных к фабрично-заводскому хозяйству. Кажется более вероятным, что дворяне скорее обратились к возможностям, предлагаемым расширением рынка, дабы увеличить свои доходы. Падение значения земледелия в губерниях к северу от Оки и успешная деятельность фабрикантов из других социальных слоев вполне могли убедить землевладельцев в том, что им выгодно производить продукцию для рынка. Так или иначе, даже в период расцвета сеньоральной производственной деятельности лишь совсем незначительная часть дворян была вовлечена в фабрично-заводское производство. Масса крепостников оставалась совершенно вне этого развития. Более того, ряд знатных фабрикантов, особенно тех, кто владел заводами на Урале, лишь недавно были возведены в дворянское сословие в знак признания их деловых успехов. Деятельность таких людей вряд ли можно считать свидетельством появления нового интереса к мануфактурному делу среди дворянства. Наконец, ряд купеческих, а также иных заводов, якобы принадлежавших дворянам, на самом деле принадлежали крепостным, которые использовали в своем деле имена своих хозяев.

Крестьянин, владевший фабрикой, обычно начинал свою производственную карьеру как ремесленник, трудясь у себя дома или в мастерской. Обладая большей инициативой и смелостью, чем его товарищи, он начинал раздавать материалы другим крестьянам для их обработки. Если дела шли хорошо, он открывал маленькую фабрику, нанимая своих соседей в качестве работников, и продолжал производство. Число дошедших до данного этапа неизвестно, но разрозненные сведения дают понять, что оно было немалым. И наконец, некоторые пошли еще дальше и стали владельцами крупных предприятий с сотнями и даже тысячами рабочих.

Парадоксы изобилуют исконно русскими особенностями, по крайней мере для западного ума, но, согласитесь, вряд ли могло быть нечто более странное, чем феномен крестьянина-промышленника, особенно когда этот крестьянин был крепостным. Крепостные фабриканты не только нанимали для работы на себя других крепостных, но и свободных людей, иногда для конторской работы, а некоторые из них фактически сами владели крепостными; некоторые становились даже миллионерами.

Несмотря на свои экономические успехи, эти люди часто сохраняли крестьянское мировоззрение и крестьянский образ жизни. Никита Демидов (1656–1725), основатель крупной демидовской промышленности на Урале, представлял собой поразительную иллюстрацию модели подобного поведения. Происходил он из тульских государственных крестьян и занимался оружейным ремеслом, на котором специализировались жители этого края. Демидов (к тому времени он уже был успешным владельцем железноделательного завода) завоевал внимание Петра, когда в 1700 г. подарил царю шесть изготовленных им пушек. Царю он полюбился, и тот осыпал его милостями. Вскоре Демидов стал владельцем огромного промышленного комплекса. Говорят, что в 1725 г. его годовой доход составлял 100 000 рублей. Обладая феноменальной памятью, он был умелым руководителем, проницательным и безжалостным дельцом и работодателем тысяч рабочих. Осознавая свою великую силу, он прекрасно понимал, как можно заручиться «благосклонностью» своего суверена. Между тем жил он подле своих кузниц в маленьком деревянном домике (каменный дом считался признаком достатка на Руси), так и не научился читать и писать, носил бороду, никогда не пил – в этом он особенно отличался от обычного крестьянина – и отказывался принимать царские почести и награды, пока за пять лет до его смерти он наконец не принял личное дворянство.

Исключительное количество крупных заводов, принадлежавших крестьянам, было сосредоточено в деревнях Иваново Владимирской губернии, в Павлове и Ворсме в Нижегородской губернии. Эти слободы и почти все, кто в них проживал, принадлежали Шереметевым. Иваново, самое значительное из трех деревень, стало хлопчатобумажным текстильным центром России – некий иностранный гость, посетивший Россию в 1840-х гг., назвал его русским Манчестером. Тогда как Павлово и Ворсма специализировались на производстве скобяных изделий, таких как замки, ножницы, топоры и т. д. Уже в XVI в. большая часть ивановцев зарабатывала на жизнь торговлей и мануфактурой. Но становление села как крупного промышленного центра началось только в начале XVIII в., когда в нем и вблизи него было основано несколько фабрик по ткачеству и набивке полотна. Крестьяне, работавшие на этих фабриках, учились технологии производства, и, поскольку механическое оборудование требовалось в минимальном количестве, некоторые из них стали производить продукцию самостоятельно. Часть из них быстро разбогатели и открыли собственные фабрики. Затем, во второй половине века, ивановский крестьянин по фамилии Соков вернулся домой с фабрики по производству хлопчатобумажных тканей и открыл собственную мастерскую. Некоторые из местных крестьян переняли его ремесло, и вскоре основным занятием деревни сделалось производство набивного ситца. К 1803 г. в Иванове и окрестностях насчитывалось 49 таких фабрик, производящих продукцию на сумму 426 300 рублей. В 1812 г. сожжение Москвы уничтожило главных конкурентов ивановских ситценабивных печатников, и их дела стали процветать. Ивановский историк, сам сын богатого крепостного фабриканта, назвал эти годы «золотым веком для суконных печатников; только ленивый и забулдыга не мог накопить себе капитала…». По некоторым данным, прибыль фабрикантов выросла до 500 процентов. В 1817 г. стоимость ивановской продукции оценивалась в 1,75 млн золотых рублей. К 1840-м гг. этих местах насчитывалось 130 фабрик по производству набивных хлопчатобумажных тканей, владельцами 63 из них были крепостные, а почти все остальные принадлежали бывшим крепостным, которые купили себе свободу после того, как преуспели в бизнесе. Общий объем производства в 1844 г. оценивался почти в 8 млн рублей, а в промышленности было занято около 50 000 человек.

Любопытно, что Иваново являлось также центром раскольнической общины старообрядцев, иллюстрирующим давно подмеченную связь между религиозным инакомыслием и предпринимательским лидерством. О первом поколении фабрикантов рассказывали, что даже самые богатые из них отказывались от выгодных сделок, дабы не вступать в длительные и мелочные споры со старообрядцами по поводу соблюдения обычаев. Их сыновья, более хитроумные, чем их отцы, не слишком вникали в религиозные различия, и ересь среди них постепенно угасла.

Несмотря на значимость Иванова и других центров крестьянского фабрично-заводского предпринимательства, крестьянские заводы составляли лишь небольшую долю от общего числа крупных мануфактурных предприятий России. Но если принять во внимание всю мануфактуру, а не только одно фабричное производство, то значимость крестьян намного перевешивала значимость промышленников из купеческого сословия и дворянства. Среди крестьян преобладало ремесленное производство, и, хотя сравнительные данные отсутствуют, ясно, что наибольшая часть спроса внутреннего рынка на промышленные товары удовлетворялась не за счет фабричной продукции, а за счет продукции крестьян-ремесленников, производивших ее у себя дома или в своих мастерских.

Ремесленное производство на продажу, или кустарное производство, как его называли, имело на Руси давнюю историю. Обычно крестьяне занимались этим как дополнительным занятием. Но уже в XVI в. кое-где они сделали его главным источником своего дохода, а земледельческий труд отодвинули на второй план или вовсе отказались от него. Значение кустарного производства возросло в XVII и первой половине XVIII в., но наибольшее его развитие пришлось на период с 1750 по 1850 г., и особенно на последние двадцать пять лет данного периода. Сосредоточено оно было в нечерноземных губерниях и наиболее распространено среди тех крестьян, которые платили только оброк. Некоторые ремесленники жили в городах, но большинство из них оставались на земле и занимались сельскохозяйственной деятельностью.

Отсутствие ограничительных гильдий, отмена правительством барьеров для свободного занятия торговлей и промышленностью и отставание ремесленного производства в городах во многом способствовали расцвету кустарного производства. Ремесленные гильдии, регулировавшие качество и характеристики продукции, производимой их членами, и устанавливавшие стандарты входа в торговлю, в России так и не утвердились. Петр I пытался внедрить гильдии среди городских ремесленников, но его усилия не принесли особых результатов. В начале 1730-х гг. во всей империи насчитывалось всего 15 000 членов гильдии. В последние годы XVIII в. правительство намеревалось создать систему гильдий с помощью публикации законов для ремесленников и издания Кодекса купеческих гильдий в 1799 г. Но ремесленные гильдии больше напоминали бумажные организации, практически не имевшие влияния и контроля над мастерами и их продукцией.

Эффект от отмены монополий и принятия либеральной промышленной политики быстро проявился. Тысячи крестьян воспользовались новым законодательством для производства продукции на рынок. К концу века они производили широкий ассортимент товаров, от грубой дешевой одежды, которую крестьяне покупали на деревенских базарах, до дорогих предметов роскоши, таких как шелка и предметы из золота и серебра. Успех, которым они пользовались, принес относительное экономическое благополучие и даже достаток многим крестьянам, занимавшимся кустарным производством, и тем районам, где оно было особенно распространено. Кустарный ремесленник, скорее всего, жил в более добротном доме, чем крестьянин, который в значительной степени зависел от сельского хозяйства, носил кожаные сапоги вместо лаптей и покупал нужные ему вещи, а не изготавливал их сам.

Крестьяне-ремесленники сохраняли свою весомость в мануфактуре до тех пор, пока фабричное производство не стало механизированным. Используя семейный труд и обремененные небольшими фиксированными платежами, они могли производить дешевле, чем фабрики, и могли легче адаптировать свою продукцию к рыночному спросу. И хотя число людей, занятых в кустарном промысле, неизвестно, несомненно, что оно было намного больше, чем фабричных рабочих. Столь же очевидно и то, что общая стоимость кустарного производства была значительно выше, чем стоимость продукции имперских заводов.

Расширение торговли и промышленности сопровождалось неуклонно растущим использованием денег. Некоторые группы населения имели более тесные связи с рынком, чем другие, так что спрос на деньги варьировался. Но рост рыночной экономики вовлекал все больше и больше людей в отношения, связанные с использованием денег.

Капитал, необходимый для развития торговли и промышленности, поступал из сбережений предпринимателей и правительства. В петровские времена, как указывалось ранее, государством было создано большое количество предприятий; оно основало почти половину из примерно 200 фабрик, существовавших в середине 1720-х гг. Позже многие из этих предприятий были проданы по бросовым ценам частным владельцам. Петр и его преемники также помогали частному предпринимательству прямыми субсидиями, ссудами, освобождением от налогов и предоставлением обширных пожалований земли, богатой лесом и рудой, и заставляли сотни тысяч государственных крестьян работать на них. Однако в последние десятилетия XVIII в. и в первой половине XIX в. хронический дефицит фискальных операций государства привел к тому, что ему стало значительно сложнее оставаться источником капитала для частного предпринимательства. Организованные механизмы кредитования для деловых людей практически не существовали. В некоторых случаях государство создавало так называемые коммерческие банки, но они служили больше как депозитные банки, ипотечные банки и государственные фискальные агенты, чем как учреждения, предоставляющие ссуды промышленности и торговле. До середины XIX в. частных банков не существовало, и почти единственным источником получения кредита оставались ростовщики. Акционерный метод привлечения капитала не применялся до 1799 г., когда была учреждена Российско-Американская компания. Следующее акционерное общество, Первое страховое общество от огня, было основано в 1827 г., а к 1835 г. к нему добавилось еще четыре. Учреждение новых компаний становилось все более частым. Между 1835 и 1860 гг. было создано 190 компаний. Из них 108 с общим капиталом в 317 млн рублей были организованы как раз между 1856 и 1860 гг. Одними из крупнейших инвесторов для некоторых корпоративных предприятий были представители высшего сословия.

С течением времени стоимость денег претерпела множество изменений. Петр I ввел чеканку более легкого серебряного рубля, а также выпуск медных монет. Хотя эти неполноценные деньги, как правило, вытесняли серебро из обращения, стоимость рубля оставалась стабильной в течение последней четверти века. В 1769 г. правительство Екатерины II начало печатать бумажные деньги. Сначала, из-за правительственных ограничений и общественного предпочтения банкнот тяжелым медным монетам, бумажный рубль шел по номиналу. Но внешнеполитические амбиции императрицы требовали все больших государственных расходов, и искушение дать волю печатному станку не могло не возыметь действия. К 1796 г., когда умерла Екатерина, всего было выпущено 157,7 млн бумажных рублей, а рублевая ассигнация обменивалась на 79 серебряных копеек. Ее преемники, нуждавшиеся в деньгах еще больше, чем императрица, продолжали печатать деньги. К 1817 г. общая сумма достигла 836 млн ассигнованных рублей, причем каждый рубль стоил только четверть серебряного рубля (25 копеек). В том же году правительство, используя деньги иностранных и внутренних займов, начало обращаться к ассигнациям. К 1823 г. в обращении оставалось 596 млн бумажных рублей. Этот уровень сохранялся до 1839–1843 гг. Стоимость ассигнации в эти годы колебалась от 25 до 28 серебряных копеек. В 1839 г. правительство объявило, что с 1 января 1840 г. основной денежной единицей должен стать серебряный рубль, а ассигнации будут обращаться как законное платежное средство по курсу 3,5 ассигнации за 1 серебряный рубль. Затем, в 1843 г., правительство распорядилось обменять ассигнации на новые бумажные деньги, называемые кредитными рублями. Эти деньги в особенности обеспечивались слитками. В течение ряда лет тщательно отслеживали, чтобы выдаваемая сумма находилась в тесном соответствии с гарантийным фондом, а кредитные рубли оставались близкими к номиналу. Однако во второй половине 1850-х годов правительство, стесненное затратами на Крымскую войну, начало сливать большие суммы новых денег, так что к 1861 г. стоимость кредитного рубля упала до 88,7 копейки.

Длительная денежная инфляция, множество войн, рост рынка и расширение торговли, промышленности и использования денег – все это оказало глубокое влияние на структуру цен. Однако недостаток данных о ценах, большие колебания между рынками и на одном рынке, отсутствие специальных исследований делают невозможным отследить изменение цен с какой-либо точностью. В последние годы петровского царствования цены на зерно, главный рыночный товар и лучший барометр изменения цен, по-видимому, повысились. Затем они оставались довольно стабильными примерно до середины века, когда снова начали расти. Увеличение сначала было небольшим, пока правительство не начало выпускать ассигнации. После чего цены начали расти. Ориентировочная стоимость четверти ржи в Нечерноземье в 1760-х гг. составляла около 1 рубля, в 1770-х и первой половине 1780-х доходила до 2 рублей, а в первой половине 1790-х гг. превысила 4 рубля. По свидетельству современников, цены в Московской губернии выросли с 86 копеек за четверть в 1760 г. до 7 рублей в 1790 г. Рост цен можно было бы считать не столь значительным, если принимать цены в Туле за типичные. В 1760 г. четверть ржи продавалась там по 1,09 рубля, в 1770 г. по 1,18 рубля, в 1780 г. по 2,40 рубля, а в 1790 г. по 2,84 рубля.

Инфляция цен отражалась в сумме, которую Дворянский заемный банк (или с 1786 г. Государственный заемный банк) ссужал представителям дворянского сословия, закладывавшим в нем своих крепостных. В 1766 г. банк увеличил ссуду на одного крепостного с 10 до 20 рублей, в 1786 г. – до 40 рублей, а в 1804 г. – до 60 рублей. Повышение продажных цен на крепостных и рекрутов-заместителей, а также оброк и подати с крестьян – еще одно свидетельство роста цен.

Высокий уровень цен сохранялся до начала 1820-х гг. – в 1821 г. цены на рожь в Москве были выше, чем на протяжении почти двадцати лет. Затем цены на зерно пошли вниз и оставались низкими примерно до 1832 г., когда поднялись на несколько более высокий уровень, где держались до середины 1840-х гг. Во второй половине этого десятилетия и в продолжение 1850-х гг. они резко поднялись. Эти обобщения, однако, скрывают резкие колебания цен между рынками и на отдельных рынках из года в год. Источник значительной части этой нестабильности лежал в неразвитости транспортной системы империи. Поскольку перевозить крупногабаритные сельскохозяйственные товары из одного места в другое было так сложно и так дорого, рынки зачастую становились практически неконкурентоспособными. Приведем только две иллюстрации этому: в 1843 г. в Петербурге хлеб стоил в пять раз дороже, чем в центральной черноземной Курской губернии, а весной 1845 г. куль ржи продавался в Курске по 1,50 рубля, а в Пскове по 14–15 рублей за куль.

Сложности транспортировки несли основную ответственность также за колебания цен с течением времени на одном рынке. Если в регионе случался небывалый урожай, возникали проблемы с доставкой излишков в менее благополучный регион, а если он переживал неурожай, то ввозить зерно было дорого. Это колебание между пиршеством и голодом отразилось в скачках цен, как на американских горках. Изучение в 1842 г. соотношения между средней высшей и средней низшей ценой за 1833–1841 гг. показало, что в завозящих зерно губерниях Нечерноземья оно колебалось от 4,2 к 1 в Москве и до 2,2 к 1 в Петербурге. То есть средняя высшая цена за эти годы в Московской губернии была в 4,2 раза выше средней низшей, а в Петербургской губернии – в 2,2 раза. В завозящих зерно черноземных губерниях диапазон был гораздо более экстремальным: от 4,8 к 1 в Симбирске до 11,1 к 1 в Ставрополе.

Глава 16

Заводские рабочие

Когда в начале XVIII в. в России прочно утвердилась крупная фабричная промышленность, перед предпринимателями встала проблема найма рабочей силы в почти полностью сельскохозяйственной стране. Быстрота, с которой поначалу шла организация мануфактур, крупные размеры многих предприятий и отсутствие населения в районах, где основывались некоторые из новых заводов, вызывали дополнительные осложнения. Но своеобразие русской социальной структуры позволяло относительно легко преодолевать эти, казалось бы, огромные препятствия; владельцы заводов обратились к крестьянам и заставили их пойти работать на новые предприятия. На казенные заводы нужных рабочих набирали из государственных крестьян. Правительство приписывало этих людей к определенному предприятию, поэтому они стали называться «приписными» крестьянами. Они либо работали на самом заводе, либо должны были обеспечивать его сырьем, топливом и транспортом. От некоторых из них требовалось работать полный рабочий день, в то время как другие призывались на работу сезонно. Правительство также заставляло солдат, бродяг и преступников работать на фабриках. На заводах, принадлежавших дворянам, мелкая рабочая сила обеспечивалась за счет крепостных хозяина, которому принадлежала фабрика.

Выходцам из купеческого сословия, владевшим фабриками, не дозволялось иметь крестьян, которыми они могли бы распоряжаться по своему усмотрению. В начале процесса индустриализации им приходилось полностью полагаться на наемный труд. Нехватка доступных свободных рабочих рук ставила эти производства среднего класса в невыгодное положение. Правительство, а точнее царь Петр I, быстро осознало их ущербность и приняло меры по преодолению этого казуса. По приказу Петра тысячи государственных крестьян были приписаны к купеческим предприятиям; к этим фабрикам прикреплялись нищие, бродяги, уголовники и прочий люд; металлургическим заводам Урала и Сибири разрешалось оставлять себе беглых крепостных мастеровых в качестве приписанных крестьян вместо того, чтобы возвращать их законным владельцам; купцам предоставлялось право покупать крепостных для работы на своих фабриках; а когда казенные предприятия передавались в частную собственность, приписанные к ним казенные крестьяне шли вместе с ними как неотъемлемая часть завода.

Правительство направляло крестьян на разнообразные частные производства, но гораздо большее их число закреплялось за горнодобывающими и металлургическими уральскими заводами. На этих предприятиях требовалось множество работников, зачастую лишь на короткое время. Заработная плата, которую готов был платить заводчик, была слишком низкой, а работа слишком тяжелой и изнурительной, чтобы местное население добровольно шло работать на заводы. Поэтому стал применяться принцип подневольного труда. Сначала государственные крестьяне прикреплялись к каждому заводу особым актом, причем количество приписываемых дворов определялось оценкой потребностей каждого отдельного завода. Затем указом от 23 марта 1734 г. была установлена общая политика. Теперь любой, кто запускал в производство металлургический завод, мог получить от 100 до 150 семей государственных крестьян, закрепленных за его заводом, за каждую эксплуатируемую доменную печь, и 30 дворов за каждый горн, тогда как медеплавильщики могли получить 50 дворов или 200 крестьян мужского пола за каждую тысячу пудов производимой ими рафинированной меди.

Как и следовало ожидать, эта новая система не устраивала жителей Урала. До введения промышленности этот малонаселенный регион оставался настолько свободным, насколько это было возможно для крестьян в тогдашней России. Теперь им грозила перспектива подневольного труда на тяжелой и грязной работе. Тысячи из них решили не соглашаться на нее и бежали на восток, в Сибирь или Южный Урал, где промышленность еще не появилась.

Однако в то же время непрерывный поток пришлых людей хлынул на Средний Урал, где располагались заводы. Этот приток состоял из крепостных, купленных фабрикантами для работы на своих производствах, из старообрядцев и, прежде всего, из беглых крестьян.

Старообрядцы пришли в эти края, дабы избежать гонений, которым подвергались в родных губерниях; в 1727 г., согласно официальным данным, старообрядцев на Урале не было, а к 1735 г. не менее 3000 из них уже поселились там. Эти люди отличались трудолюбием, надежностью и самодисциплиной. Они нанимались на заводы, и многие из них выросли до важных постов в управлении и структуре той эпохи. Несомненно, этим объясняется, почему репрессивные меры правительства против старообрядцев проводились местными властями спустя рукава.

Однако большая часть новых поставок рабочей силы обеспечивалась нескончаемым потоком беглых крепостных и государственных крестьян. Некоторые из беглецов надеялись найти на Урале незаселенные земли и начать новую жизнь. Другие двигались дальше к пустой и свободной земле Сибири. Многие из этих людей никогда не достигали своих целей, поскольку заработная плата, предлагаемая свободным наемным рабочим на уральских заводах, действовала как непреодолимая приманка, и тысячи беглецов нанимались на работу фабричными рабочими. К началу 1720-х гг. около 5000 из них трудились на заводах и рудниках края, а в 1732 г. правительственные чиновники насчитали 2604 беглеца, работавших только на заводах, принадлежавших Демидовым.

Закон постановлял, чтобы те, кто принимал на работу беглых крепостных, возвращали их по требованию законных владельцев. Уральские промышленники не возражали против выдачи беглецов, выполнявших для них рутинную работу. Но они совершенно по-другому относились к выдаче мастеровых работников, что бы ни говорил закон. Такие работники были слишком ценны, чтобы их возвращать. Поэтому правительство, стремясь содействовать развитию промышленности на Урале, издало в 1722, 1725 и 1736 гг. ряд указов, разрешавших заводчикам оставлять себе квалифицированных беглецов, если они выплачивали контрибуцию владельцам крепостных. Однако при этом беглец утрачивал статус вольнонаемного рабочего. Он и его семья навсегда прикреплялись к заводу, и его дети должны были следовать его ремеслу. Беглых крепостных крестьян, хозяева которых оставались неизвестны, и государственных крестьян, бежавших на Урал, также велено было навечно приписать к заводам, на которых они работали. Таким образом, беглые крестьяне, пытавшиеся обрести свободу, лишь сменили одну форму кабалы на другую, часто более тяжелую.

Ко второй половине XVIII в. уральская горно-металлургическая промышленность, крупнейшая и важнейшая отрасль широкомасштабного производства России, была почти полностью укомплектована приписными рабочими. Общее число занятых в этом секторе производства работников мужского пола увеличилось с 31 383 в 1719 г. до 312 218 в 1796 г. Законодательство первой половины XIX в. освободило многих из этих крестьян от их прикрепления, так что накануне отмены крепостного права насчитывалось около 201 000 мужчин, приписанных к горному делу и металлургии. Эти официальные данные, однако, намного выше, чем число работников, занятых на заводах и шахтах, поскольку предприниматели не использовали всех крестьян, приписанных к их заводам, а многих из них нанимали лишь на определенные периоды в течение года. В XVIII в. лишь 25 процентов приписанных крестьян, а в середине XIX в. около 50 процентов отрабатывали полный или неполный рабочий день на предприятиях, к которым они были приписаны.

На уральских заводах обычный полный рабочий день длился одиннадцать часов зимой и тринадцать часов летом. Ночная работа была редкой, за исключением плавильных заводов, где печи работали непрерывно в две смены. Большинство людей, занятых полный рабочий день, трудились от 200 до 260 дней в году, хотя на некоторых заводах им разрешалось летом увольняться на один-два месяца для полевых работ. Широко использовался женский и детский труд. Штатные рабочие жили на небольших участках земли рядом с заводом или снимали для себя жилье, а иногда их размещали в бараках при заводе. Других, от которых не требовалось проводить все свое время на заводах, периодически привлекались к добыче и транспортировке руды, известняка и леса, а также к работам по перевозке готовой продукции. Более крупным заводам XVIII в. требовалось от одной до трех тысяч одних только возчиков и еще большее количество работников для использования в качестве лесорубов и угольщиков. Эти работы часто выполнялись в определенные сроки каждый год, так что крестьянин обычно знал, когда он будет нужен заводчику и на какой срок

Когда впервые начал широко использоваться труд приписных крестьян, их заработная плата устанавливалась по соглашению между их работодателем и ими самими. Затем указом от 1724 г. царь Петр утвердил единую сетку заработной платы. Вначале эти ставки соответствовали заработной плате вольнонаемных работников за ту же работу, но вскоре образовался ощутимый разрыв. В 1743 г. крестьяне, приписанные к заводу в Олонце, жаловались, что их заработная плата была меньше половины, а в некоторых случаях даже одной трети заработной платы, получаемой наемными рабочими, а по официальным данным 1760-х гг. она составляла от одной пятой до одной десятой заработка вольнонаемных. Тем не менее шкала заработной платы оставалась неизменной до 1769 г., когда правительство наконец приказало ее повысить. Однако эффект от этого повышения быстро сошел на нет в связи с начавшимся в 1770-х гг. ростом цен, особенно резким на Урале.

Естественное негодование крестьян, которых принуждали к тяжелым работам, усугублялось непомерными требованиями фабрикантов. Предприятия, принадлежавшие государству, управлялись с военной строгостью и практически не заботились о здоровье и благосостоянии своих работников. Условия на частных фабриках были намного хуже. Современные документы свидетельствуют о крайностях эксплуатации и жестокости, практикуемой на некоторых из этих заводов. Особенно зловещую славу снискали себе Демидовы, крупнейшие промышленники Урала. Несколько раз в XVIII в. известия о том, что они собираются прибрать к рукам некий завод, было достаточно, чтобы вызвать бунт среди работников. Попытки некоторых из них в начале XIX в. подать царю челобитные карались расстрелом просителей или даже зверским сжиганием заживо в доменной печи.

Одним из самых обременительных требований, предъявляемых к крестьянам, приписанным к уральским заводам, была отправка за много верст для выполнения своих трудовых повинностей. Малонаселенность региона вынуждала фабрикантов привлекать из отдаленных мест большие контингенты, в которых они нуждались для краткосрочной работы, и, поскольку заводчики мало заботились о благополучии крестьян, они почти не предпринимали каких-либо усилий, чтобы облегчить им эти неудобства. Случаи, когда приписным рабочим приходилось преодолевать несколько сотен верст, были, по-видимому, нередки; известен случай, когда крестьяне жили почти в 800 верстах от места работы. Иногда такие поездки приходилось совершать несколько раз в году, а поскольку путешествие было медленным, то крестьяне тратили много времени, а до 1769 г. и средств на дорогу туда и обратно. В отчете, предоставленном Екатерине II в 1762 г. специально назначенным следователем, говорилось о крестьянах, которые трижды в год должны были прибывать для работы на заводы, расположенные в 400 верстах от их дома, в общей сложности на 120 дней. Те, кто за неимением лошадей передвигался пешком, в среднем проходили по 25 верст в день и таким образом проводили в дороге 96 дней в году.

Поборы, взимаемые с приписных крестьян, и бессердечное, а часто жестокое обращение с ними их хозяев вызывали соответствующую реакцию со стороны рабочих. Беспорядки и вспышки насилия стали почти повсеместными. К середине XVIII в. бунты и отказ от работы стали настолько серьезными, что работодателям пришлось вызывать вооруженные силы для наведения порядка. Против бунтовщиков и забастовщиков применялись жестокие репрессии, но никаких усилий для улучшения условий предпринято не было, так что беспорядки продолжались. Когда Емельян Пугачев поднял знамя восстания в 1773 г., промышленные крестьяне Урала поспешили стать под его начало. Кровавый урок, преподанный этой великой жакерией, пробудил центральное правительство к необходимости заводских реформ. Между 1779 и 1781 гг. оно приказало улучшить условия труда, наложило ограничения на право владельцев фабрик наказывать своих рабочих и предписало увеличить заработную плату в два раза по сравнению с 1769 г. Увеличение на два рубля ежегодного оброка, который крестьяне должны были платить государству, свело на нет большую часть выгоды от повышения заработной платы, но условия приписанных рабочих, видимо, стали значительно лучше, чем до пугачевского восстания. Рабочие казались довольными. Создалось впечатление, будто на Урале наконец-то наступило классовое примирение.

Затишье длилось 20 лет. Затем, в самом конце столетия, вспыхнули новые беспорядки, длившиеся целое десятилетие. Правительство наконец признало, что при существующей системе распрей не избежать. Не исключено, что, поскольку рост промышленности стал замедляться и она больше не нуждалась в большом притоке рабочей силы для удовлетворения своих потребностей, власти убедились в необходимости изменений. В любом случае указ от 15 марта 1807 г. освободил почти всех (кроме 8 процентов) крестьян, которых обязывали выполнять сезонные или подсобные работы на заводах, от этих обязательств. Те, кто остался приписанным, в общей сложности 17 850 рабочих, рассматривались как необходимые для продолжения развития отрасли. Они шли в дополнение к 100 000 человек, которые в первые годы были прикреплены к заводам в качестве работников, трудившихся полный рабочий день.

В начале XIX в. заводы, принадлежавшие купцам, к которым были приписаны крестьяне, наряду со всеми другими фабричными заведениями, получавшими помощь и субсидии от правительства, получили название «посессионных» заводов, а приписанные к ним крестьяне теперь именовались «посессионными» крестьянами. Правовое положение этих людей определялось в законе как «особый вид ограниченно-крепостнического статуса». Фабрикант не мог переводить их с завода, к которому их приписало правительство; он должен был платить им заработную плату, он не мог отправить их в неоплачиваемый отпуск или уволить; находившиеся среди них вдовы и девушки могли выходить замуж без предварительного получения хозяйского разрешения и не должны были платить ему пошлину; а крестьяне имели право жаловаться в государственные органы, если они считали, что их хозяин обращался с ними несправедливо. С другой стороны, закон предоставлял фабриканту право применять телесные наказания для поддержания порядка и дисциплины и разрешал ему высылать приписных крестьян в Сибирь, хотя для этого ему надлежало получить одобрение правительства. Государство сохраняло за собой общий надзор над всеми дворянскими фабриками, могло в любое время вмешиваться в дела предприятия и, если того требовали обстоятельства, взять его под свой контроль, могло освобождать крестьян от их приписки, если те подвергались чрезмерной эксплуатации или использовались для работ, не связанных с заводской деятельностью. Однако на практике чиновники мало заботились о защите прав посессионных крестьян или об ограничении требований фабрикантов.

В других отраслях уральской промышленности, кроме заводов, где использовались приписные крестьяне, периодически вспыхивали волнения рабочих. Данные об этих волнениях на 23 посессионных текстильных фабриках в первой половине XIX в. показывают, что наиболее частой причиной недовольства была низкая заработная плата. Очень часто вольнонаемные рабочие получали в два раза больше, чем приписные. Заработная плата последних была дополнительно уменьшена из-за отчислений, наложенных под тем или иным предлогом их работодателями, а также из-за обязательного пользования фабричными магазинами. Другими причинами недовольства служили жестокое обращение, ненормированный рабочий день – на одной мельнице десятилетние дети работали по 14–17 часов в день, – обязательные работы в усадьбе и на поле фабриканта, а также практика некоторых работодателей отправлять посессионных крестьян в армию вместо своих крепостных.

Проблема с рабочей силой являлась лишь одним из недостатков фабричной системы. Другим препятствием было то, что государство в обмен на помощь, которую оно оказывало этим предприятиям, присваивало себе право контролировать всю их деятельность, включая решение о том, что и в каком количестве должна производить фабрика. Государство, как уже упоминалось, не позволяло владельцам предприятий сокращать штатных рабочих в периоды застоя или увольнять их. Этот контроль мешал руководству фабрики приспосабливать выпуск продукции к рыночным условиям, выпускать новые или улучшенные товары или внедрять экономичные новшества. Владельцы фабрик, не стесненные такого рода бюрократическим вмешательством, могли производить больше и продавать дешевле конкурирующих с ними посессионных фабрик.

К началу XIX в. эта неэффективность стала повсеместно вызывать нарекания, и начиная с 1816 г., правительство издало ряд указов, отменивших некоторые наиболее строгие меры контроля. Наконец, закон от 18 июня 1840 г. разрешил владельцам посессионных фабрик освобождать приписанных к ним крестьян и брать на себя полный контроль над своими предприятиями. Считается, что половина из этих мануфактур воспользовалась этим законодательством и стала применять только труд наемных рабочих. Лишь владельцы уральских заводов предпочли сохранить старую систему.

Широко распространенное и стойкое бунтарство приписных работников свидетельствует о том, что они были недовольны своими хозяевами. Однако исследования, проведенные Фредериком Леплеем, французским горным инженером и социологом, двух семей уральских крестьян показывают, что некоторые из этих людей жили не так уж плохо по сравнению со свободными рабочими в других европейских странах. Леплей, пионер в изучении семейного бюджета, собирал данные из первых рук и утверждал, что выбирал типичные семьи. Следует, однако, отметить, что Леплей считал, что промышленная система, при которой рабочие жили на земле и получали часть своих доходов от собственного независимого предпринимательства, была предпочтительнее западного способа индустриализации, при котором рабочие становились городскими пролетариями, полностью зависимыми от фабричных заработков. В 1844 г. он проанализировал семейный бюджет кузнеца с женой и пятью детьми, а также плотника с женой и четырьмя детьми, которые параллельно занимались продажей зерна в мелких масштабах. Оба главы семейства были приписаны к заводам на Урале. Денежная стоимость годового дохода этих двух семей, включая доходы натурой, подсчитанная во франках, составила 1165,77 франка и 815,62 франка соответственно. Денежная оценка годового дохода трех рабочих в других странах, занятых в аналогичных профессиях, была, за одним исключением, выше. Годовой семейный доход шведского кузнеца с женой и четырьмя детьми в 1845 г. составлял 1624,21 франка; английского металлурга, также с женой и четырьмя детьми, 2008,85 франка в 1850 г.; и парижского плотника с женой и двумя детьми – 2103,88 франка в 1856 г. Годовой доход семьи словацкого золотоплавилыцика с женой и двумя детьми составлял 975,80 франка в 1846 г. – больше, чем у уральского плотника, но меньше, чем у кузнеца. Но данные о потреблении продуктов питания этих семей показали, что, несмотря на более низкие денежные доходы, оба русских семейства питались лучше всех, не считая шведского, тогда как семьи английских и французских рабочих, имевших самые высокие доходы, питались хуже остальных.

Приписные государственные крестьяне составляли основную часть принудительной фабричной рабочей силы империи. Владельцы крепостных также заставляли их работать в промышленности. Использование крепостных не являлось чем-то новым, но оно не приобрело особого значения до второй половины XVIII в., когда представители дворянства стали более активно участвовать в мануфактурном производстве. К 1825 г. правительственные данные о численности рабочих в семи отраслях фабрично-заводского производства показывали, что на заводах, принадлежавших дворянам и укомплектованных крепостными, приходилось 31,7 процента (66 275) всех рабочих именно этих отраслей.

Однако правительственные отчеты охватывали лишь часть мануфактурных предприятий, находившихся в ведении представителей дворянства, и поэтому давали неполную картину того, в каком объеме крепостные использовались на таких фабриках. Винокуренные, свеклосахарные, калийные и селитровые заводы и другие сельскохозяйственные предприятия почти полностью принадлежали представителям дворянства и были укомплектованы преимущественно крепостными крестьянами на принудительных работах. В середине XIX в. на этих предприятиях работало около 170 000 крепостных. Хотя большинство заводов действовали сезонно, стоимость их общей продукции делала сельское хозяйство одним из важнейших секторов фабричного производства империи.

На некоторых фабриках, принадлежавших помещикам, труд крепостных рассматривался как их барщина и поэтому не оплачивался. В других случаях они получали заработную плату деньгами или в комбинации наличными и натурой. Как и следовало ожидать, их заработок был значительно ниже, чем у наемных рабочих. Крепостные иногда использовали так называемую систему «брат за брата», согласно которой обязанность работать на заводе барина чередовалась между жителями деревни. В ряде мест помещики обращали полевых или дворовых крепостных в штатных фабричных работников, совершенно оторванных от земли, хотя иногда им выделялись небольшие участки земли возле завода, а некоторые хозяева позволяли своим крепостным, занятым полный рабочий день, оставлять завод на два месяца в году для сенокоса и уборки урожая. На ряде заводов наемных работников использовали для осуществления функций надзора или в разгар сезона, когда у помещика не хватало крепостных для удовлетворения его потребностей в рабочей силе.

Рабочий день на этих фабриках был долгим, и с работниками часто обращались плохо. Крепостные опасались на них работать. По воспоминаниям современника 1840-х гг., крестьяне говорили: «В этой деревне есть фабрика» с таким выражением, как если бы сказали: «В этой деревне есть чума». Правительство придерживалось своей традиционной политики минимального вмешательства между хозяином и крепостным и ничего не делало для улучшения условий труда. В 1843 г. государь предписал предводителю дворянства каждой губернии следить за тем, чтобы крепостники их губерний воздерживались от превращения крепостных крестьян в фабричных рабочих; чтобы на помещичьих фабриках соблюдалось общее правило не требовать более трех дней барщины в неделю и работы в воскресные и праздничные дни, или фабричные крепостные должны были быть разделены на две смены, каждая из которых работала бы в течение двух полных недель месяца; чтобы рабочие, не занимавшиеся сельским хозяйством, получали заработную плату и чтобы заводчики не забывали о благополучии своих крепостных фабричных рабочих. Однако это были только рекомендации, а не веления царя. Судебный исполнитель должен был довести их до сведения крепостников своих губерний, но ему не вменялось требовать их исполнения.

Некоторые помещики, не владевшие фабриками или имевшие больше крепостных, чем им было выгодно использовать в собственных интересах, сдавали своих крестьян в аренду фабрикантам или подрядчикам. Это, по-видимому, было особенно распространено в густонаселенных и неплодородных западных губерниях Белоруссии. Там подрядчики брали в аренду крепостных у их господ, а затем гнали под строжайшей охраной, как стада скота, в центральную промышленную зону, где сдавали в аренду фабрикантам. Иногда сдача крепостных в аренду прикрывала их продажу лицам сословий, которым законом не разрешалось владеть крепостными. Дабы прекратить этот обман, правительство в середине 1820-х гг. запретило подобную практику, но законодательство было сформулировано таким образом, что от него оказалось легко уклониться.

В свете того, как рекрутировались работники, не стоит удивляться деморализации и неэффективности использования арендных крестьян. Между тем фабриканты продолжали арендовать их, потому что им нужны были рабочие и потому что эти крестьяне обходились очень дешево. Однако они редко получали от этого выгоду, по крайней мере, если верить одному экономисту, писавшему в 1840-х гг. следующее: «Худшие работники – это крестьяне, сдаваемые помещиками в аренду на чужие фабрики и заводы… Бесполезно ожидать от них усердия или подчинения порядку; фабриканту ежеминутно грозит бегство рабочих, жульничество, плутовские выходки. Мы наслышаны о таких работниках, на которых не действуют ни предупреждения, ни угрозы, часто бегущих с завода в полном составе, бросающих работу в самый ответственный момент».

Право владения крепостными стало по существу исключительной привилегией дворянства в XVII в., а в течение XVIII в. общий курс государственной политики был направлен на укрепление этой монополии. Но стремление государства содействовать промышленному развитию вступило в противоречие с этой политикой, когда, как уже говорилось ранее, царь Петр в указе от 18 января 1721 г. предоставил купцам-промышленникам право покупать крепостных для работы на своих заводах. Закон предписывал, чтобы промышленных крепостных нельзя было отделять от завода или использовать для каких-либо других работ. Намерение царя, разумеется, состояло в том, чтобы обеспечить новые фабрики дешевой и обильной рабочей силой. В следующей главе судьба этого законодательства будет обсуждаться более подробно, так что здесь достаточно упомянуть, что в более поздние годы право купцов покупать крепостных было ограничено. Однако в те десятилетия, когда буржуазные фабриканты могли покупать людей для своих фабрик, они очень редко пользовались этой привилегией. Они пришли к выводу, что им выгоднее нанимать свободных работников, чем использовать принудительный труд. Они также сочли, что покупать крепостную деревню экономически нецелесообразно, ибо в ней не всегда могли быть работники, обладающие навыками, необходимыми для их заводов, и, что более важно, в деревне всегда имелись нетрудоспособные – малолетние, старые, больные. Отчет 1767 г. показал, что из 21 286 крепостных, принадлежавших 127 фабрикам, только 8332 (39 процентов) фактически трудились на заводах. Наконец, большая часть стоимости деревни приходилась на землю и постройки, не влиявшие на производительность фабрики. Очевидно, фабриканту было выгоднее нанимать наемных рабочих, чем вкладывать свой капитал таким образом.

Наемные рабочие составляли третью группу фабрично-заводской рабочей силы. Вначале большинство из них были горожане, беглые крепостные и люди, еще не примкнувшие к какому-либо сословию. Но по мере роста спроса на рабочую силу фабриканты все чаще обращались к крестьянству в поиске рабочих рук. Они нанимали нужных им работников, потому что все больше и больше крепостных получали разрешение от своих помещиков или от государственных чиновников, если они были государственными крестьянами, покинуть свои деревни, чтобы устроиться на работу. Многие из этих крестьян, как указывалось выше, занялись торговлей и извозом, но некоторые из них шли на фабрики. Они трудились за зарплату, устраивались на фабрику или завод, когда и где хотели, увольнялись или меняли работу по собственной инициативе. Так появилась одна из курьезнейших аномалий русской истории – люди, бывшие одновременно крепостными или казенными крестьянами и свободными промышленными работниками. Наибольшее их количество прибыло из центральных районов и северо-запада, где сельское хозяйство не могло выдержать конкуренции с Черноземьем. Помещики там охотно давали согласие своим крепостным покинуть деревню и найти работу в другом месте, поскольку это увеличивало их доходы и тем самым позволяло помещикам взимать более высокие оброки, чем они могли бы, если бы крепостные зависели только от земледелия. Это также избавило владельцев перенаселенных поместий от расходов на покупку большего количества земли, чтобы обеспечить своих крепостных участками, достаточно большими, чтобы прокормить себя. Точно так же правительство признавало преимущество неземледельческой работы для государственных крестьян в менее плодородных и более густонаселенных губерниях, а также щедро давало разрешение этим людям покидать свои деревни для поиска работы.

Поиски работы влекли крестьян на все виды занятости и в самые отдаленные уголки империи – в 1849 г. свыше 2000 из них, в основном выходцы из Нижегородской губернии, работали на золотых приисках в Восточной Сибири. Работодатели охотно брали их не только потому, что они давали дополнительную рабочую силу, необходимую для расширения производства, но и потому, что они были лучшими работниками, чем крестьяне, приписанные к фабрикам, или всякий сброд, кочующий с одного места на другое.

Однако предложение этих наемных рабочих ограничивалось тем количеством крестьян, которым их хозяева давали разрешение покинуть свои деревни; крестьянами, которые предпочитали (или были принуждены своими помещиками или общинами) обрабатывать их владения в течение вегетационного периода; а также увеличением числа крестьян, занятых кустарным производством. В результате этих ограничений крестьяне, искавшие работу на фабриках, предлагали услуги на «рынке продавцов» и, соответственно, получали высокую заработную плату. Барон Гакстгаузен, путешествуя по России в 1840-х гг., был поражен фабрично-заводской шкалой оплаты труда. Он был уверен, «что она гораздо выше, чем в его родной Германии, и на самом деле считал, что нет страны, где заработная плата рабочих относительно и в среднем была так высока, как в России». Работодатели сказали ему, что летом им приходилось платить особенно высокую заработную плату, дабы работники не возвращались в свои деревни. Среднее увеличение было примерно на одну треть выше зимнего, и некоторые утверждали, что им приходилось удвоить зимнюю плату, дабы удержать своих работников.

Из-за фрагментарности и неточности официальных данных могут быть оценены только объем всей фабрично-заводской рабочей силы и доля в ней подневольного и бесплатного наемного труда. Сведения особенно скудны по первым десятилетиям XVIII в., хотя имеющиеся данные позволяют с достаточной уверенностью утверждать, что подневольных работников, преимущественно приписных крестьян, стало гораздо больше, чем наемных рабочих. Более обильные данные за вторую половину XVIII и первую половину XIX в. показывают, что удельный вес наемных рабочих неуклонно возрастал. Однако возникла путаница в отношении размера всей рабочей силы и количества прироста наемных рабочих. Некоторые более ранние историки, полностью полагаясь на правительственные отчеты, пришли к следующим оценкам:

Эти оценки привели к давнему заключению, что крепостные рабочие были незначительной частью фабричной рабочей силы задолго до отмены крепостного права.

Однако официальные отчеты, на которых основывались эти оценки, не включали большую часть или всю горнодобывающую, металлургическую и сельскохозяйственную промышленность и даже некоторые государственные предприятия. Существовали также именно такие отрасли производства, в которых подневольный труд оставался преобладающим вплоть до 1861 г. Таким образом, более ранние оценки были сильно смещены в пользу наемного труда. В более поздних исследованиях предпринята попытка оценить это смещение, используя доступную информацию по всей фабричной промышленности. Оценки, полученные на основе их выводов, выглядят следующим образом:

Эти оценки, основанные на более тщательном анализе исходных материалов, не только показывают, что фабричных рабочих было намного больше, чем предполагалось до сих пор. Они также требуют серьезных поправок прежнего взгляда на постепенное снижение значения подневольного труда. Его доля в общей фабрично-заводской рабочей силе действительно снизилась. Даже в тех отраслях производства, где он оставался преобладающим до 1861 г., наметилась тенденция к наемному труду. Например, в горнодобывающей и металлургической промышленности менее 1 процента рабочей силы в 1760-х гг. составляли наемные рабочие; непосредственно перед отменой крепостного права оценки доли наемных рабочих колебались от 19 процентов до 30 процентов. В некоторых отраслях использовался почти исключительно вольнонаемный труд, как, например, на хлопчатобумажных фабриках, где к 1825 г. 95 процентов занятых составляли наемные рабочие. Тем не менее в 1860 г. подневольные рабочие по-прежнему составляли 44 процента промышленной рабочей силы. Их абсолютное число росло на протяжении предшествующих десятилетий; между 1825 и 1860 гг. оно увеличилось на 70 процентов (с 226 100 до 383 000). Этот рост затмевается более чем четырехкратным увеличением (320 процентов) вольнонаемных рабочих в те же годы. Но факт значительного расширения применения подневольного труда в промышленности опровергает мнение о том, что оно приближалось к исходу. На самом деле его применение росло, но гораздо медленнее, чем вольнонаемного труда.

Известное сокращение использования крепостного труда более ранние авторы объясняли неэффективностью подневольных рабочих по сравнению с вольнонаемными рабочими и трудностями в обучении их новым методам. Поскольку подневольные работники составляли наибольшую часть рабочей силы на дворянских фабриках, убеждение в том, что они сошли на нет, привело к мнению, будто значение дворянства в промышленных предприятиях также снизилось в последние десятилетия крепостного права. Эта точка зрения не только не принимает во внимание увеличение числа подневольных рабочих, но и игнорирует разительное развитие сельскохозяйственной промышленности в годы, предшествовавшие отмены крепостного права. Дворяне-предприниматели, используя крепостной труд, стали новаторами в производстве свекловичного сахара и в винокурении и отвечали за внедрение технических усовершенствований в индустрии, ставшей одним из важнейших отраслей русского фабричного производства.

Глава 17

Сельское хозяйство

Несмотря на то что торговля и промышленность добились видных успехов в период от Петра I до Александра II, как показано в двух предыдущих главах, они еще не бросили вызов господству земледелия. Накануне отмены крепостного права менее 8 процентов населения империи из 74 млн проживало в городах и значительно меньше миллиона работало в фабрично-заводской промышленности. Почти все остальные зарабатывали себе на жизнь земледелием. Сельское хозяйство являлось, безусловно, главной отраслью страны. Экономика России почти полностью зависела от него. Тем не менее в течение полутора столетий, когда в другие сферы экономической жизни было внедрено так много новшеств, сельское хозяйство почти не изменилось по сравнению с тем, каким оно оставалось на протяжении долгого времени. Отсталость признавали и открыто комментировали многие наблюдатели, землевладельцы и чиновников той эпохи. В методических инструкциях, составленных крупными землевладельцами первой половины XVIII в. для своих управляющих, часто выражалась озабоченность по поводу низкой урожайности, истощенности почвы, неэффективности методов обработки земли крестьянами. Примерно в середине века ряд общественных деятелей, в том числе самых компетентных людей того времени, начали обсуждать недостатки русского земледелия. На собрании Императорского Вольного экономического общества, учрежденного в 1765 г., на страницах его журнала, выходившего с 1766 г., и в сочинениях, представленных на проводимых им конкурсах, часто выражалось недовольство помещиков и государственных чиновников сложившимися условиями сельскохозяйственного производства. Некоторые другие журналы, которые стали выходить примерно в это же время, публиковали статьи на эту тему. В XIX в. к их высказываниям присоединились такие люди, как А.А. Шахматов, один из ведущих русских земледельцев, утверждавший, что благосостояние империи зависит от состояния ее сельского хозяйства; граф П.Д. Киселев, начальник Министерства гос-имущества, в докладах царю обратил внимание государя на отставание сельскохозяйственного развития в стране.

Существовал ряд причин, на многие из которых указывали современные обозреватели и критики, объяснявшие эту отсталость. Несомненно, скудность самой природы была одной из самых важных. Почвы лесной зоны к северу от реки Оки, где до XIX в. проживала большая часть русского населения, отличались плохим плодородием, и большую часть этих мест покрывали болота. В открытых степях, что лежали на юге, почва считалась более плодородной, потому это была зона чернозема. Но суровость российского континентального климата сокращала вегетационный период даже в этих более благоприятных зонах, а недостаточное количество осадков почти повсеместно приводило к снижению урожайности сельскохозяйственных культур.

Недостатки почвы и климата усугублялись отношением людей, которые ее обрабатывали. Большинство русских, будь то помещики или крестьяне, казалось, довольствовались традиционным способом сельскохозяйственного производства. Единственный интерес большинства землевладельцев к своей собственности заключался в получении ими доходов в денежной и натуральной форме. Многие из них проводили едва ли не всю свою жизнь на государственной службе, и поэтому у них не хватало времени присматривать за своими имениями, даже если бы они питали к этому склонность. Некоторые из них предпочитали загородным владениям городскую жизнь, а те, кто жил на земле, обычно не прилагали особых усилий для внесения улучшений. Пренебрежительное отношение к земле обернулось их собственным обнищанием, нищетой и безысходностью среди крестьян и отставанием в сельском хозяйстве. Неэффективность их деятельности и собственная недальновидность привели помещиков к серьезным экономическим проблемам. Правительство пыталось прийти им на помощь, учредив для них специальные банки, но вместо того, чтобы использовать деньги для модернизации хозяйства, и, таким образом, увеличения своих доходов, они тратили их на потребительские нужды. Конечным результатом попыток государства помочь дворянству стало увеличение их долгов до невероятных размеров без какого-либо улучшения сельского хозяйства.

Приемы обработки земли крестьянами, будь то крепостными на частновладельческих землях или полусвободными крестьянами на казенных землях, практически не изменились по сравнению с тем, что было в Средние века. Недостаточная подкормка или полное ее отсутствие, примитивные орудия труда, худородный рабочий скот и другие признаки устаревшего земледелия – все это вместе снижало производительность. Используемые методы засева полей создавали особенно серьезные препятствия для улучшения сельского хозяйства. При трехпольной системе, наиболее распространенном приеме, крестьянская пашня каждого двора (и обычно барская пашня) делилась на полосы, разбросанные по отведенным деревне полям. Иногда эти полосы располагались на значительном расстоянии от деревни, так что крестьянин терял много времени на дорогу к месту работы и обратно домой. Сами полосы обычно были настолько узкими, что поперечная вспашка была невозможна. Кроме того, значительное количество пахотных земель терялось для возделывания, так как они использовались для межи между полосами и для подъездных дорог к отдельным участкам. Общинная обработка земли проводилась по строгим правилам: все должны были выращивать одни и те же культуры и выполнять одни и те же сельскохозяйственные операции в одно и то же время, поэтому всякая личная инициатива, которая могла бы привести к нововведениям и повышению урожайности, подавлялась.

Недостатки открытой полевой системы, при которой пахотная общинная земля делилась между ее членами на полосы, а особенно ее влияние на личную инициативу наблюдались во всех странах, где применялся такой метод обработки почвы. Но в России эти недостатки усугублялись практикой периодического передела земельных участков, получившей широкое распространение в XVIII и особенно в XIX в. Крестьянин был превращен во временного хозяина полос, отведенных ему общиной. Как следствие, он был крайне мало заинтересован в улучшении земли своего надела, потому что этот надел вполне мог быть передан кому-то другому при следующем переделе. Земля, которая нуждалась в подкормке, прежде чем ее можно было засеять, и поля, дававшие скудные урожаи, часто стояли пустыми, ибо никто не желал прилагать усилий, связанных с их восстановлением или улучшением, так как результаты его труда могли достаться кому-то другому. Луга каждый год часто делили заново непосредственно перед сенокосом, поэтому никто не удосуживался их осушать или расчищать. В результате их продуктивность оставалась намного ниже возможного.

Наконец, развитие русского земледелия сильно тормозилось невероятно плохим состоянием системы коммуникаций империи. Сельскохозяйственная продукция часто доставлялись на рынок с большими трудностями и затратами, а иногда вообще она не могла попасть туда из-за разбитых дорог. Проблемы выхода на рынок и риск накопления излишков в деревнях действовали как тормоз для любого стимула к нововведениям и увеличению производства. Как русские обозреватели, так и иностранные гости подчеркивали необходимость увеличения и улучшения средств коммуникаций как необходимого условия сельскохозяйственного прогресса.

Низкая доходность и частые неурожаи не были неожиданными результатами этих многочисленных недостатков. По неполным данным, в XVIII в. наблюдалось не менее 34 частичных или общих неурожаев, а современные статистики начала XIX в. подсчитали, что за каждые десять лет случался один тотальный и два частичных неурожая. Информация, собранная между 1759и 1786 гг., указывает на то, что основные злаки (рожь, овес, ячмень, пшеница) давали урожай в три-пять раз больше посевных. Данные, собранные за 1802 г., показали, что средняя урожайность на черноземе озимых хлебов была примерно в 4,4 раза больше посевных, а яровых зерновых – в 3,3 к 1, в то время как в лесной зоне сопоставимые цифры составляли 3,0 и 2,4. Однако эти средние оценки скрывают значительные колебания как внутри каждого из этих двух регионов, так и между ними. Земледельцы наиболее плодородной части Черноземья в отдельные годы получали восьмикратную прибыль по озимым и шестикратную по яровым. Имеются сведения, что в необычно удачные годы рожь и пшеница давали в 14–16 раз больше посевов, а урожайность проса была еще выше.

Оценки, сделанные для первой половины XIX в., показывают, что урожайность оставалась примерно такой же, как и в предшествующем столетии, а также в XVI в., и, вероятно, даже ранее. Урожайность европейской части России в среднем была примерно 3,5 к 1 как для озимых, так и для яровых зерновых. Сравнительные данные, собранные примерно в середине века, показали, что она была ниже, чем в любой другой европейской стране. В среднем в Бельгии и Голландии приходилось 14 гектолитров на гектар, в Саксонии, Великобритании, Вюртемберге и Бадене – 13,2 гектолитра, в Австрии – 10,3, Франции – 9,3, Швеции – 9,3, Пруссии – 9,1, Италии – 9,0, Норвегии – 7,6, Испании – 6,2, Греции – 6,1, а в России – 6 гектолитров на гектар.

Несмотря на то что доходность на единицу продукции оставалась неизменной, общая продуктивность сельского хозяйства России неуклонно росла в течение XVIII и XIX вв. Это, конечно, происходило из-за значительного увеличения площади обрабатываемой земли. В более старых районах к северу от Оки к 1800 г. почти все земли, пригодные для посевов, были уже освоены. В дальнейшем площадь пашни там оставалась относительно стабильной. Но население продолжало расти. В результате крестьяне больше не могли обеспечивать себя только за счет земли. Данные за 1783–1784 гг. по Тверской губернии, расположенной к северо-западу от Москвы, показали, что денежные доходы крестьян от земледелия покрывали лишь 40–50 процентов тех денег, которые были необходимы им для покрытия расходов. Правительственное исследование, проведенное в Пскове в 1830-х гг., показало, что более 70 процентов крестьянских семей на казенных землях в Псковской губернии не имели достаточного количества пашни и скота для удовлетворения своих минимальных потребностей. Единственным способом свести концы с концами для этих людей и большинства других крестьян нечерноземных губерний было занятие надомным кустарным производством или уход из деревни для поиска работы в другом месте в торговле и промышленности.

Однако в черноземной зоне, где земли отличались плодородием и во многих местах были мало заселены, площадь пахотных земель значительно расширялась. В течение XVIII в. центр сельскохозяйственного производства окончательно сместился из московского центра в степь. К рубежу века более половины посевных площадей Европейской России приходилось на черноземные губернии, хотя общая площадь этих губерний составляла лишь 3/5 площади нечерноземных губерний. В течение XIX в. производительность на черноземах продолжала расти. Распространение оседлого населения в Новороссию, а также по среднему и нижнему Поволжью объясняло большую часть этого прироста. В конце XVIII в. эти приграничные районы были очень мало населены и использовались в основном для выращивания скота. В течение следующего полувека в них хлынула большая волна колонистов из центра, так что к 1860 г. в некоторых губерниях плотность населения стала такой же высокой, как и в некоторых старых губерниях, а в двух губерниях (Симбирской и Саратовской) она была значительно выше. В начале XIX в. посевная площадь в Новороссии оценивалась в 800 000 десятин, а в четырех волжских губерниях – в 1 000 000 десятин. В 1860-х гг. эти цифры возросли до 6 млн и 4,6 млн десятин соответственно.

По существующим оценкам, 96 процентов пахотных земель как в черноземах, так и в Нечерноземье засеивалось зерновыми. В XVIII в. рожь являлась единственной важнейшей сельскохозяйственной культурой. Пшеница имела первостепенное значение только в нескольких регионах, а во многих местах она уступала ячменю и овсу в порядке значимости после ржи. Однако к середине XIX в. рожь оставалась господствующей культурой только на севере и в центре до 50–52 градусов северной широты. К югу от этой линии основной культурой была пшеница, особенно яровая. В зоне возделывания ржи овес был главным яровым зерном, занимая до четверти всех пахотных земель, отведенных под яровые. Значительно меньше овса выращивали в южных губерниях. Гречиха и просо также считались важными яровыми зерновыми, причем последнее было особенно популярно в Черноземье. На юго-западе и главным образом в Бессарабии (присоединенной к России в 1812 г.) основной культурой была кукуруза.

Точные данные о размере урожая зерна в эпоху до 1861 г. отсутствуют. Однако в 1873 г. официальная комиссия опубликовала следующие цифры для европейской части России:

Среднегодовой урожай

Из-за огромных площадей, отведенных под зерновые, Россия производила больше зерна на душу населения, чем любая другая европейская страна, однако урожайность на единицу пахотных земель оставалась самой низкой в Европе. По оценкам середины века, объем производства империи составлял 9 гектолитров на душу населения, затем шла Швеция – 6,6 гектолитра на душу населения, затем Франция – 6,3, Пруссия – 6,2, Австрия – 5,7, Великобритания – 4,9, Бельгия – 4,7 и Италия – 4.

Некоторые как современные, так и более поздние наблюдатели утверждали, что, несмотря на низкий уровень урожайности, Россия в течение первой половины XIX в. страдала от хронического перепроизводства зерна. Недостаточность данных не позволила этим авторам подсчитать излишки, но они оценивали уровень перепроизводства до 10 процентов. По их утверждениям, постоянный излишек был неликвиден и наносил огромный ущерб экономике, снижая цены, сдерживая внедрение передовых методов земледелия и значительно содействуя возникновению «общего кризиса в крепостническом земледелии» в середине XIX в. Это широко распространенное мнение подверглось серьезной критике П.И. Поповым, который в 1920-х гг. провел статистический анализ имеющихся данных. Попов утверждал, что Россия в период с 1840 по 1860 г. не только не страдала от хронического перепроизводства, но и не производила необходимого количества зерна для удовлетворения потребности своего населения. Он указал, что оценки производства зерна в эти (и более ранние) десятилетия основывались на теоретических оценках среднегодового урожая. На самом деле необходимо было учитывать резкие колебания объема производства и частичные потери урожая зерновых. Излишки, произведенные в урожайные годы, не представляли собой перепроизводство, а были необходимы для восполнения дефицита в плохие годы и для этой цели заботливо оставлялись на потом. Такие резервы, когда их удавалось накопить, были жизненно важны, так как из-за плохих дорог доставка продовольствия зачастую становилась непомерно дорогой.

После зерновых самыми важными сельскохозяйственными культурами считались лен и конопля. Лен выращивали в России повсеместно, за исключением Крайнего Севера, но к середине XIX в. главными районами производства льна являлись Прибалтика, Белоруссия, центральные промышленные губернии, а также побережье Черного и Азовского морей. Культура конопли сосредотачивалась в Смоленской, Могилевской, Черниговской губерниях и центральном сельскохозяйственном регионе на протяжении веков; волокна и масличные семена конопли имели первостепенное значение для удовлетворения внутренних потребностей страны в текстиле и жирах. Конопля также долгое время служила главной статьей экспорта России, до середины 1840-х гг. стоимость экспорта конопли и льна превышала стоимость экспорта зерна.

Мало внимания уделялось коммерческому производству овощей, за исключением крупных городов, где крестьяне выращивали овощи для продажи на близлежащем городском рынке. Иногда вместо зерна на весеннем поле высаживали горох, фасоль и чечевицу, а на приусадебных участках крестьяне выращивали в больших количествах огурцы и капусту. Один англичанин, путешествовавший по северу России около 1790 г., писал, что летом почти у каждого крестьянина, которого он встречал, «в одной руке был кусок черного хлеба, а в другой – огурец». Огурцы и капуста имели то преимущество, что их можно было сохранить в съедобном виде в солениях, которые русские употребляли с давних времен.

До середины XIX в. картофель оставался малозначительной культурой. В XVIII в. он был почти неизвестен, за исключением тех мест в степи, где поселились немецкие колонисты, привезшие его с собой, когда во второй половине века они мигрировали из родной земли. Когда барон фон Гакстгаузен посетил некоторых из них в 1843 г., ему показалось, что он вернулся домой, в родную Германию. «Планировка деревень и всех домов, разбивка садов, растения, овощи и, прежде всего, картофель, все как в Германии», – восторгался он. Есть также сведения, что в конце XVIII в. картофель выращивали на Крайнем Севере в Архангельской губернии, где мало что еще можно было успешно выращивать. Главной преградой, стоявшей на пути распространения этой культуры в России, как и в других странах, являлись предрассудки крестьян. С упрямством и необоснованностью, которые якобы считаются их традиционными свойствами, крестьяне упорно сопротивлялись усилиям правительства и прогрессивных помещиков разводить картофель, даже в тех случаях, когда они действительно голодали. Правительство проявило интерес к разведению картофельной культуры еще в 1765 г., но не предпринимало особых усилий до серьезных неурожаев 1839 и 1840 гг. Затем Министерство государственного имущества, только что созданное для управления обширными землями, принадлежащими правительству, инициировало «экстренную программу», сочетавшую в себе «кнут и пряник». Министерство распорядилось посадить картофель на общих землях всех казенных владений семенами, предоставленными государством. Оно опубликовало инструкции по выращиванию, хранению и использованию картофеля для получения таких продуктов, как крахмал и патока, и пообещало медали и денежные вознаграждения самым успешным производителям. В 1843 г. министерство объявило, что в тех деревнях общины, где крестьяне производили восемь четвертей на одного взрослого мужчину на своих участках, сажать картофель не нужно. А в 1844 г. присуждение премий было прекращено, за исключением некоторых южных и восточных провинций, где все еще не было достигнуто особого прогресса в выращивании картофеля.

Эти усилия оказали заметное влияние не только на крестьян на казенных землях, но и на крепостных, живших в частновладельческих имениях. В отчете Министерства госимущества царю за 1850 г. подсчитано, что в 1837 г. было засеяно миллион четвертей картофеля, из которых более трети было посажено казенными крестьянами; в 1850 г. было посажено 5,8 млн четвертей картофеля, из них казенными крестьянами посажено только 1,6 млн. Другие современные отчеты подтверждают появление и значительное увеличение производства картофеля в 1840-х и 1850-х гг. К началу 1860-х гг. было засеяно около 6,4 млн четвертей. Основные районы производства находились в Прибалтике и западных губерниях. Лишь небольшие количества выращивались в восточноевропейской половине России и Новороссии.

Империя не избежала картофельной болезни конца 1840-х гг.[28], но она, по-видимому, была гораздо менее опасной, чем в странах Центральной и Западной Европы. Заражение сначала появилось в прибалтийских губерниях, а в последующие два года распространилось на север и восток, в собственно Россию. Однако урожайность и общий объем производства значительно не упали.

Сахарная свекла стала еще одним нововведением первой половины XIX в., но под ее выращивание отводилось не так много площадей. Кормовые культуры имели крайне небольшое значение, хотя в XIX в. предприимчивые помещики начали прилагать некоторые усилия по их внедрению.

Повсюду в России урожай рос на открытых, неогороженных полях, раскинувшихся на бескрайних равнинах и, насколько хватало взгляда, поражал наблюдателей своим однообразием. Французский путешественник в 1870-х гг. писал: «Здесь в полях нет той жизни и разнообразия, что часто бывает в других странах… Вряд ли возможно какое-либо сопоставление различных культур, так оживляющих нашу западную сельскую местность. Как будто это все одно и то же поле, простирающееся в бесконечность, лишь изредка прерываемое пустыми переложными участками. Ни хутора, ни дома, ни уединенной усадьбы. В степи, как и в лесу, русский боится оставаться один в необъятности своего окружения. Общинная собственность… усиливает однообразие природы; она лишает русских тех огораживаний, тех прихотливо очерченных живых изгородей, которые составляют большую часть очарования деревень в Англии или Нормандии. Вместо них печальная равнина, скучная серость безличной и коллективизированной деревни, где поля лежат длинными, ровными и симметричными полосами».

Доминирующим методом возделывания земли в старых районах расселения оставалась трехпольная система, как это было на протяжении столетий. Но в обширных степях, простиравшихся на юг и восток, до конца XVIII в. широкое распространение имела многопольно-травяная система земледелия. Этот расточительный метод, при котором поле непрерывно засеивалось для сбора нескольких урожаев, а затем оставлялось невозделанным в течение семи или более лет, прежде чем его снова обрабатывали, был возможен до тех пор, пока эти регионы оставались малонаселенными. По мере увеличения населения многопольно-травяное полеводство неуклонно уступало место менее расточительной, хотя также неэффективной трехпольной системе. Часто в период перехода на одном владении использовались оба метода одновременно. К 1860-м гг. многопольно-травяная система земледелия была преобладающей только в некоторых степных окраинах, где население оставалось еще малочисленным, а земли по-прежнему оставалось много. В других местах преобладала трехпольная система.

В лесистых, малонаселенных и неплодородных северных губерниях – Архангельской, Олонецкой и Приволжской и в меньшей степени в соседних Новгородской, Костромской, Вятской и Пермской – часто применялась примитивная подсечно-огневая обработка почвы. Крестьяне в этих регионах зарабатывали себе на жизнь в основном лесозаготовками, рыболовством, охотой и ловлей, но они часто использовали короткий вегетационный период для того, чтобы выращивать урожай на расчищенных среди леса полянах. В основном они культивировали зерновые и лен, а богатая золой почва давала хорошие, а иногда и поразительно высокие урожаи. В зависимости от урожайности поле использовалось непрерывно от двух до восьми лет. Когда оно истощалось, его оставляли зарастать лесом и засеивали другие заранее подготовленные гари.

Помимо этих трех основных методов обработки, ряд других систем возделывания земли, обычно разновидности трехпольной системы, применялся локально и в относительно небольших масштабах. Севообороты, предназначенные для восстановления плодородия за счет посева других сельскохозяйственных культур, а не выдержки под паром, практически не применялись. В конце XVIII в. в империи стали внедряться новые технологии, и некоторые передовые помещики опробовали их в своих поместьях. Но апатия большинства землевладельцев к модернизации сельского хозяйства и сопротивление переменам со стороны связанного традициями крестьянства действовали против всеобщего принятия новшеств. Эти новшества прижились только в прибалтийских губерниях, где они стали применяться с 1830-х гг. К середине века они распространились из этих губерний в соседние литовские губернии – Ковенскую, Виленскую и Гродненскую.

В нечерноземном центре уже давно стало применяться унавоживание. Однако при существующем уровне земледелия навоза не хватало, потому что для содержания необходимого количества скота не выращивалось достаточно кормов. Современные земледельцы считали, что в идеале одна треть пахотных земель должна удобряться каждый год и что для производства соответствующего количества удобрений требуется одна десятина луга на каждую десятину пашни. Данные середины XIX в. показывают, что в центральных нечерноземных губерниях соотношение составляло менее одной четверти десятины лугов к 1 десятине пахотных земель. Крестьянин пытался смешивать имеющийся навоз с соломой, чтобы его хватило на большую площадь поля. Другие удобряющие вещества, такие как мергель, мел и прудовая жижа, по-видимому, применялись лишь в редких случаях. Дополнительным препятствием для правильного внесения удобрений, помимо их недостаточности, являлось уже упомянутое нежелание крестьянина тратить время и силы на улучшение земли, которая могла достаться кому-то другому при следующем общинном переделе.

В черноземных регионах поля, за редким исключением, никогда не удобрялись. На самом деле, похоже, многие считали, что внесение удобрений вредно для почвы. Навоз в этих безлесных районах, если его не выбрасывали, сушили в виде кирпичей и использовали в качестве топлива. Когда навоз разбрасывали на поля, то делали это экономно и не слишком часто.

Земледельческие орудия, использовавшиеся крестьянами, как и системы обработки почвы, мало изменились, если вообще изменились по сравнению с теми, какими они были на протяжении столетий, и в XVIII и в течение большей части XIX в. интерес к более эффективным орудиям проявлялся на удивление мало. Важнейшим орудием на всем Нечерноземье, да и на большей части чернозема, была древняя соха. В это легкое орудие, изготовленное из дерева, за исключением железных частей, можно было впрягать одну небольшую лошадь. Из-за своего веса и неэффективной конструкции соха прорезала только неглубокие борозды и не могла переворачивать большие комья или полностью вырывать корни сорняков. Соха особенно не годилась для работы на тяжелом и плотном черноземе. Тем не менее соху продолжали использовать из-за ее дешевизны и простоты в изготовлении и, что наиболее важно, потому, что обычному крестьянину не хватало скота для того, чтобы тянуть более тяжелый и эффективный для вспашки плуг. Несколько более совершенное орудие, называемое косуля, по конструкции промежуточное между сохой и настоящим плугом, применялось ограниченно на севере и в нечерноземном центре. Косуля была тяжелее сохи, но ее также могла тянуть одна лошадь, и она глубже вспахивала и рыхлила дерн и прорезала борозды в непаханой земле. В Малороссии (Харькове, Полтаве, Чернигове) крестьяне использовали тяжелый колесный плуг, называемый сабан, запряженный двумя или четырьмя лошадьми, или четырьмя, шестью и даже восемью волами. Однако на легких почвах малороссы использовали соху, в том числе и ее двухколесную версию. Более тяжелые плуги применялись и в пограничных с Малороссией районах, и в Новороссии, и на Среднем Поволжье, куда, вероятно, они были завезены германскими колонистами.

Борона, используемая в лесных центральных и северных зонах, часто представляла собой просто связанные вместе ветки, которые волокли по засеянному полю. В некоторых центральных областях и в степи это был деревянный каркас, в который вбивались деревянные колышки. Валки практически не использовались. Излюбленным орудием для уборки злаков на большей части Европейской России служил серп, коса использовалась для скашивания сена, хотя в некоторых районах косили и зерновые. В Малороссии и на Балтийском побережье для всех сборов урожая также широко применялась коса. Молотьба производилась цепами, хотя иногда для обмолота зерна использовались лошади или люди.

Усовершенствованные орудия труда и сельскохозяйственные машины стали применяться только к середине XIX в. Источники 1840-х и 1850-х гг. содержат упоминания о новых орудиях, в особенности о молотильных машинах, использовавшихся на землях, принадлежавших богатым землевладельцам. Основание в 1831 г. под эгидой Московского общества сельского хозяйства фирмы братьев Бутеноп стало знаменательной вехой в развитии. В период с 1833 по 1846 г. общая сумма продаж земледельческих орудий и машин этого общества составила 1 млн рублей и включала в себя 11 000 молотилок, 6060 веялок, 1600 плугов и 1200 борон. Братья Бутеноп стали первой фабрикой сельхозинструментов в России. К 1850 г., согласно правительственному отчету, в этой сфере производства насчитывалось уже девятнадцать фирм. В эту цифру, конечно же, не входило множество мелких деревенских мастерских, занимающихся этим производством.

На большей части территории европейских регионов России животноводство занимало второстепенную роль в сельском хозяйстве. В основном оно велось неэффективно, отчасти из-за недостатка фуража, вызванного превалирующими способами обработки земли, отчасти из-за незаинтересованности как землевладельцев, так и самих крестьян. Селекционному разведению не уделялось внимания, скот недокармливали, о нем мало заботились. Как только позволяла погода, его выгоняли на общие пастбища и на сжатые поля. Зимой животных запирали в убогих сараях и кормили скудным пайком, часто состоявшим из соломы. В результате такого ухода скотина была слабой и тощей и легко становилась жертвой частых эпидемий, распространявшихся по стране. Английский путешественник в конце XVIII в. писал, что в конце зимы скот иногда был слишком слаб, чтобы подняться без посторонней помощи, а сто лет спустя другой британский гость сделал то же наблюдение. В донских степях, в Малороссии и в Архангельске имелись районы, где животноводству уделялось больше внимания и выращивался хороший скот. Разведение породистых животных началось, когда Петр I завез голландских бычков для скрещивания с местными коровами, и поддерживалось последующим ввозом голландских особей. В других частях империи малочисленный отряд помещиков-новаторов привозил из-за границы породистых животных для пополнения своих стад.

Овцеводство являлось заметным исключением из общего отсутствия интереса к животноводству. Имевшиеся в большом количестве местные овцы были мелкими, покрытыми грубой шерстью. Усилия, предпринятые правительством в XVIII в. для улучшения качества их породы за счет импорта чистокровного поголовья из Англии и Силезии, не имели особого эффекта. Затем в начале XIX в. правительству удалось сделать разведение мериносовых овец крупной отраслью, после того как оно предложило обширные пустующие земли в Новороссии, а иногда и ссуды тем, кто разводил овец. Земля становилась собственностью грантополучателя, если он выполнял определенные условия. Среди тех, кто воспользовался такими предложениями, были иностранцы, получившие опыт разведения мериносов у себя на родине и привлеченные в Россию правительственными льготами. Испанцу по имени Рувье выделили 30 000 десятин земли в Крыму и дали кредит в 100 000 бумажных рублей на создание стада из 100 000 мериносов и обучение 100 человек овцеводству. Немец по имени Миллер получил 130 000 десятин при условии, что через три года он вырастит стадо из 30 000 овец, треть из которых будут чистокровными мериносами, а остальные полукровками. Эти овцеводы и другие иностранцы, с которыми были заключены аналогичные договоренности, стали пионерами производства мериноса в империи. Они действительно работали хорошо, потому что к 1846 г. более 7,5 млн из примерно 41,6 млн овец в европейской части России были мериносами. Несмотря на падение цен на тонкую шерсть, поголовье мериноса продолжало расти, так что к началу 1860-х гг. оно увеличилось более чем на 50 процентов (до 11,6 млн). Одновременно с этим в четырех губерниях Новороссии, где с самого начала была сосредоточена промышленность, насчитывался 61 процент мериносов; 20 процентов приходилось на губернии Малороссии и юго-запада; 13 процентов – на губернии Великороссии, в основном на юго-востоке; и 6 процентов на западные губернии и Прибалтику. Мериносы принадлежали почти исключительно представителям сословия землевладельцев, которые иногда владели огромным количеством овец. В Крыму стада в 25 000 особей не являлись чем-то необычным, а у одного хозяина насчитывалось 400 000 голов.

Картина, вырисовывающаяся на страницах этой и двух предыдущих глав, не подтверждает того мнения, что накануне освобождения крестьян русская экономика разлагалась из-за существования крепостного права. Однако не вызывает сомнения, что экономическое развитие империи значительно отставало от развития многих западных стран. Точные количественные сопоставления экономического роста России и других стран в отношении общего объема произведенных ими товаров и услуг невозможно провести из-за отсутствия подробных данных как по России, так и по другим странам. Но некоторые имеющиеся сведения показывают, что Россия сильно задерживалась в развитии. Несмотря на то что наблюдалось значительное расширение торговли, ее организация была построена на принципах, от которых задолго до этого отказались на Западе. Русская торговля находилась еще на стадии «бродячих купцов», кочевавших с ярмарки на ярмарку вместе со своими товарами. Коммерческие банковские операции по-прежнему велись на уровне частных ростовщиков. Промышленность, хотя и достигла значительного прогресса, заметно отставала от параллельного развития в других странах. Некоторые советские историки, по моему мнению, излишне восторженно оценивают промышленное преимущество, достигнутое в последний век крепостного права, и утверждают, что в ту эпоху их родина пережила промышленную революцию. Один историк относит даты революции к 1790–1825 гг., другой – к 1830—1850-м гг., а третий обозначает период примерно с 1830 по 1860 г., еще один считает революционными годами 1850—1860-е. К сожалению, термин «индустриальная революция» используется в таком большом количестве контекстов и настолько расплывчато, что его значение стало неопределенным. Но применить его для описания промышленного развития России в любой из только что упомянутых периодов времени – значит натягивать это резиновое понятие за пределы даже его эластичности. В 1860 г. едва ли более 1 процента населения империи было занято в фабричном производстве, и многие из этих людей считались частично занятыми работниками. Использование машин и механической энергии в промышленности и на транспорте оставалось еще явлением исключительным. Фабрика была далека от типовой организованной единицы промышленного производства. Процесс урбанизации, который иногда считают показателем промышленной революции, мало продвинулся вперед: в 1860 г. в городах проживало менее 8 процентов населения.

В относительной отсталости экономического роста в России часто обвиняли крепостное право на том основании, что крепостной был неэффективным работником, который не мог – или не хотел – приспособиться к новым методам производства, в то время как ограничение свободы его передвижения вызвало нехватку промышленной рабочей силы. Но это объяснение занижает довольно значительную свободу передвижения крестьян в поисках работы и игнорирует технические и коммерческие навыки, развитые у крепостных и государственных крестьян, занимавшихся кустарным производством и торговлей.

Отставанию России, как мне кажется, есть более веские объяснения. Среди них значительное место занимают низкое качество или неудачное распределение природных ресурсов и неразвитость российской транспортной системы. Бесплодная почва и суровый климат большей части Европейской России означали, что в этих регионах империи русскому земледельцу приходилось преодолевать намного больше препятствий, чем его западноевропейскому товарищу. Трудности транспортировки делали перевозку сырья и готовой продукции дорогостоящей, а в течение года наступали периоды, когда товары часто вообще не могли быть сдвинуты с места. Влияние этих препятствий на экономический рост очевидно, особенно если сравнить российские условия с относительной легкостью, с которой в географически более благополучных западных странах товары могли перемещаться по всему миру. Точно так же Россия проигрывала в расположении ее полезных ископаемых. За нужным железом русским приходилось добираться до малонаселенной уральской окраины, расположенной далеко от центров населения, торговли и промышленности. Несмотря на это, Россия смогла стать ведущим производителем чугуна до того, как металлурги других стран, и в первую очередь Англии, стали применять кокс вместо древесного угля. После того как это случилось, Россия больше не могла конкурировать, поскольку, в отличие от Англии, ее залежи угля, пригодного для коксования, находились далеко от железных рудников, а стоимость доставки топлива и руды была бы непомерно высокой.

Глава 18

Подъем дворянства

В XVIII в. подъем дворянства, иногда именуемый историками «феодальной реакцией», казалось, стал едва ли не общеевропейским явлением. Среди представителей правящего класса в стране появилась новая классовая сплоченность. Эти люди возродили старые и почти забытые корпоративные привилегии, потребовали новых привилегий, а также сделали ставку на обладание большей властью в правительстве для своей касты.

В этом движении участвовало и дворянство России. Но российский опыт был уникален как минимум в двух отношениях. Во-первых, в других странах возрождение аристократических притязаний закончилось рано – став жертвой революции, централизации, бюрократизации или парламентской реформы. В России все сложилось иначе. Русские дворяне добились освобождения от обязательства нести государственную службу; им была дарована грамота, которая гарантировала им права членов привилегированного сословия; они добились монополии на владение землей и крепостными; им удалось низвести своих крестьян до состояния движимого имущества; они возводили на престол и свергали царей; и они правили на присоединенных территориях.

Второй уникальной особенностью русского опыта являлось то, что до Петра I не существовало даже привилегированной касты в значении западноевропейской обособленной касты, все члены которой в равной степени наделялись особыми классовыми привилегиями, которые возвышали их над другими подданными. Почести и превосходство, которыми пользовался в России боярин, происходили из его родословной, а не из его принадлежности к особому сословию и заслуг перед царем. Отпрыски старинных родов презирали своих собратьев по службе, возвысившихся из менее знатного рода, и не видели причин отождествлять себя или свои интересы с ними.

Осознание принадлежности к одному сословию появилось лишь при правлении Петра I. Как и во многом другом, что стало новшеством в Петровскую эпоху, главная ответственность за это осознание лежала на самом царе. Петр установил и провел в жизнь принцип, согласно которому общественное отличие обуславливалось служением государству, а не древностью рода. По его мнению, потребности государства перевешивали все другие соображения, включая притязания на высокое происхождение. Для быстрорастущей армии и бюрократии ему требовались офицеры и чиновники, и он решил, что дворянские привилегии достанутся только тем, кто займет эти должности. Он принимал самые решительные, а иногда и суровые меры для принуждения помещиков к службе. По его приказу уклоняющихся могли подвергнуть насилию, обобрать их до нитки и даже убить безнаказанно, поскольку уклонение от службы ставило их вне закона. Петр разными мерами добивался того, чтобы дворяне стали считать государеву службу почетной привилегией. Прежде всего, он обязал их учиться. С 9 до 15 лет дворянин должен был обучаться «грамоте, цифири и геометрии» или посещать специальную школу – артиллерийскую, «навигацкую», фортификационную и т. д. С 15 лет дворянин шел на службу: две трети дворян начинали служить в армии и на флоте, остальные – в гражданских учреждениях. При поступлении на действительную военную службу молодой дворянин должен был отслужить в рядовых, прежде чем его можно было возвести в офицерское звание. Сыновья богатых и знатных семей отправлялись в один из трех гвардейских полков, а все остальные шли в казармы, где жили жизнью рядовых рекрутов.

Родовитость, знатность не принимались во внимание при прохождении службы. Дворяне «худородные» и выходцы из народа, отличавшиеся способностями и преданностью делу Петра – «петровские новики», – могли быстро получить любой военный или гражданский чин. Этот порядок был закреплен в Табели о рангах (1722). Все должности в армии, на флоте и в гражданских учреждениях были поделены на ранги. Табель о рангах просуществовала с небольшими изменениями до 1917 г.

В течение XVII в. сложная система генеалогического старшинства, известная как «местничество», которая регулировала распределение этих должностей, пришла в упадок. К моменту ее официальной отмены 12 января 1682 г. принцип, согласно которому продвижение по службе зависело от заслуг или царской милости, а не от родовитости, стал общепринятым. Теперь Петр сформулировал принцип, который стал установленным образцом. Его Табель о рангах учреждала четырнадцать параллельных степеней в военной, гражданской и императорской придворной службе. Каждый служащий, независимо от его родословной, должен был начинать свою карьеру с самого низкого ранга или чина, и продвижение по службе должно было зависеть от его заслуг и продолжительности его службы. Человек простого происхождения, поступивший на военную службу, получал потомственное дворянство, когда ему присваивалось звание младшего лейтенанта или прапорщика, самое низкое из четырнадцати воинских званий. Если он выбирал карьеру в гражданской службе, он мог получить дворянство только в том случае, если поднимался до восьмого чина, то есть коллежского асессора. В 1845 г. Николай I, в ответ на давние чаяния высшей аристократии, затруднил получение дворянства, повелев, чтобы отныне потомственное дворянство шло только с восьмым чином (штаб-офицерским чином) в военном чине и пятым рангом на государственной службе.

Поставив получение дворянского статуса в зависимость от государственной службы, Петр объединил служилую знать в единое сословие, скрепленное общими интересами и разделявшее общие корпоративные привилегии. По сути, Петр не только породил этот дворянский корпус, но и дал ему первое официальное имя. Потворствуя своей слабости к иностранным словам, он выбрал слово, которое поляки использовали для обозначения польской знати, – «шляхетство». Прежде на Руси дворянами называли дворовых людей, меньших слуг князя, живших при его дворе. В России дворянство[29] возникло в XII–XIII вв.

Петр также учредил как почетные, так и наследственные дворянские титулы. До его царствования родовой титул имелся только у членов царской семьи. Ко всем остальным формально обращались как к царевым «рабам». В 1721 г. Петр ввел новые обращения. В служебной среде (гражданской и военной) согласно Табели о рангах существовали такие правила обращения: от младшего по чину и званию требовалось обращение к старшему по титулу – от «вашего благородия» до «вашего высокопревосходительства»; к особам царской фамилии – «ваше высочество» и «ваше величество» (впоследствии к князьям императорской крови – «ваша светлость»); к императору и его жене обращались «ваше императорское величество»; великие князья титуловались «императорским высочеством» (при повторном обращении слово «императорское» могло опускаться). При обращении к представителям титулованной знати (5-я часть дворянских родословных книг) к графам и князьям обращались «ваше сиятельство», к светлейшим князьям – «ваша светлость».

Единственным наследственным русским титулом в допетровскую эпоху был титул князя. Его носили те, кто вел свою родословную от Рюрика, от Гедимина, князя Литовского (1316–1341), или от татарских и грузинских князей. В России, как и в других европейских странах, все дети титулованного отца имели одинаковый титул даже при его жизни. В 1707 г. Петр одарил своего фаворита Александра Меншикова, сына конюха, титулом князя. Это был не первый княжеский титул Меншикова; за два года до этого император Священной Римской империи сделал его князем этой империи. До царствования Павла I, в конце века, новых княжеских титулов русским больше не раздавалось, хотя несколько фаворитов Екатерины II, Потемкин, Орлов и Зубов, назывались князьями Священной Римской империи. Павел и его сыновья Александр I и Николай I наградили княжеским титулом ряд лиц, так что ко второй половине XIX в. шестнадцать родов было возведено в княжеское звание. В 1706 г. Петр ввел титул графа, когда возвысил Б.П. Шереметева до этого звания. К царствованию Александра II царями было пожаловано 63 графских титула. Ряд графов также получили свои титулы от императора Священной Римской империи. Петр ввел и титул барона. В 1710 г. он наградил им Петра Шафирова, который, будучи человеком скромного еврейского происхождения, поднялся до высокого чина на царской службе. В последующие годы этот титул присуждался преуспевающим дельцам, поэтому старая аристократия не питала к нему уважения.

Данные о численности дворянства отсутствуют до середины XIX в. Но оно неуклонно росло, поскольку Табель о рангах открывала дверь людям самого разнородного происхождения, пройдя через которую они могли стать членами правящего класса. Его ряды пополнились дворянами присоединенных балтийских и польских губерний, которым позволялось сохранить свой привилегированный статус и титулы. В конце XVII в. было уже 2985 дворянских родов. Оценки, сделанные в течение XVIII в., слишком завышены, чтобы ими воспользоваться, так что вряд ли можно выделить этапы роста дворянства. Но ко времени десятой ревизии 1858 г. в европейской части России насчитывалось 886 782 дворянина, а еще 30 000 в Сибири и на Кавказе, или по одному дворянину примерно на каждые 80 жителей империи.

Теоретически все эти сотни тысяч людей были одинаково знатны и имели одинаковые привилегии. Княжеская дочь могла выйти замуж за обычного дворянина, не запятнав честь своей семьи. Ни один дворянин не имел юридического превосходства над своими собратьями. Но снобизм невозможно было упразднить законодательно. Социальная градация не могла не существовать в сословии, простиравшемся, как выразился министр Николая I, «от ступеней трона почти до крестьянства». Эти прослойки закреплялись в реестрах, называемых «Дворянскими родословными книгами», которые велись центральным правительством до 1785 г., когда они были переданы дворянским ассамблеям каждой губернии. Дворянство делилось на шесть категорий: в 1-ю часть входили дворяне, возведенные в дворянство по личному пожалованию императора; во 2-ю – получившие дворянство по военной службе; в 3-ю – по гражданской службе (сюда же относили и лиц, получивших дворянство по ордену, но на практике они нередко вносились в 1-ю часть); в 4-ю – дворяне иностранные, перешедшие в российское подданство; в 5-ю – дворяне титулованные (бароны, графы, князья и др.); в 6-ю – старинные дворянские роды. Представители последней названной категории, «the noblesse de race», считали себя выше всех остальных. Особое презрение они питали к первым категориям, которых считали выскочками – потомками горожан, попов и крестьян. Более терпимо они относились к иноземным дворянам и были готовы принять носителей русских титулов (кроме баронов) как равных. Представителей тех, кто находился на верхних ступенях военной и гражданской службы, также допускали в высшие социальные круги, хотя они и были внесены во вторую и третью категории дворянства.

Высший уровень считал себя аристократией. Дабы отличаться от остальной знати, они переняли западные манеры и одежду и, прежде всего, подражали французской знати. Дабы увековечить преемственность своей обособленности, они учреждали специальные привилегированные школы, в которые принимали только детей из «лучших дворянских семей». В них ученики, как выразился (неодобрительно) один писатель, пропитывались тончайшим парижским французским акцентом, изысканным парижским диалектом, изящными манерами аристократов старого режима… и выходили из них настоящими маркизами старой доброй Франции. Один англичанин в России в первые годы XIX в. заметил с, можно сказать, некой женской логичностью, что русским казалось «по-детски глупым оказывать сопротивление Наполеону, когда они не могут съесть обед без того, чтобы его не приготовил французский повар, когда они не могут обучать своих детей без беспринципных авантюристов из Парижа, выступающих в роли воспитателей и гувернанток, когда в каждом влиятельном доме… содержится изгнанный француз для наставления их наследника… одним словом, когда все представления о моде, роскоши, элегантности и очаровании заимствуются из Франции…».

И все же, несмотря на внутреннее расслоение, начиная с царствования Петра чувство единства и сплоченности росло во всех слоях русского дворянства. К концу созыва Законодательной комиссии 1767 г. дворяне открыто объявили себя принадлежащими к корпоративному органу, все члены которого разделяли одни и те же интересы и чаяния. Московское дворянство в наставлениях своим делегатам в комиссию заявляло о «дворянском корпусе, который включает в себе свои собственные прерогативы и неуязвимость» и призывало внимание к общим нуждам всего дворянского сословия; знать Волоколамска требовала, чтобы дворянскому корпусу были предоставлены права и преимущества; костромское дворянство сокрушалось о судьбе обедневших дворян, которые не могли позволить себе должным образом воспитать детей, так что эти юноши обречены были расти в невежестве и без всякого развития и лишены дворянского благородства. Такие же пожелания содержались в напутствиях представителям других дворянских групп и в заявлениях их депутатов.

Ряд уступок дворянству как сословию, на которые пошло правительство, служил свидетельством роста этого нового корпоративного чувства. Петр I держал дворян в своем подчинении. После его смерти отсутствие устойчивого принципа престолонаследия и характер правивших после него монархов предоставили новому дворянскому сословию возможность завоевать себе большую власть и широкие привилегии. Эксцентричные ставленники, восседавшие на троне после Петра, – распутный ребенок, сладострастные женщины и безумный немецкий принц – в своем стремлении получить и удержать трон опирались на дворянство. Дворянские гвардейские полки прежде всего возводили на престол и уничтожали государей. В награду за свою поддержку дворянство требовало уступок от правителей.

Отмена обязательной службы была их самым поразительным достижением. Для большинства дворян обязательная служба являлась крайне неприятной обязанностью. Дабы уклониться от нее, они прибегали к любым возможным предлогам: давали взятки, ссылались на болезнь и даже симулировали умопомешательство. Они не переставали настаивать на отмене обязательности службы. Уже при царствовании Анны Иоанновны правительство пошло на уступки. В 1731 г. в Санкт-Петербурге открылась военная академия для дворянской молодежи в возрасте от 13 до 18 лет. Выпускники академии получали офицерский чин и тем самым избегали ненавистного требования начинать свою военную карьеру в строю. В 1736 г. Анна Иоанновна сократила срок службы с пожизненного до 25 лет и предоставила освобождение одному члену мужского пола от каждой семьи с двумя или более мужчинами при условии, что освобожденный сын будет управлять семейным имуществом. Наконец, 18 февраля 1762 г. Петр III отменил все обязательные повинности, разрешил каждому дворянину самому решать, желает ли он служить царю, позволил дворянам свободно выезжать за границу и поступать на службу к иностранному правителю.

Екатерина II еще в большей степени, чем ее предшественники, пошла навстречу требованиям дворянства. Ее политика уступок иногда объяснялась как хитрый маневр с ее стороны, нацеленный на удовлетворение интересов дворянства, дабы оно не протестовало против контроля правительства и «торговых капиталистов» над вопросами национального значения. В любом случае Екатерина отождествляла себя с дворянством: «Je suit aristocrate, – говорила она, – c’est mon metier», и ее долгое царствование обернулось золотым веком дворянства.

Завоевания, полученные дворянами за счет престола и других слоев общества, достигли своего апогея в дворянской грамоте[30], дарованной Екатериной 21 апреля 1785 г.

Первый раздел грамоты подтверждал и кодифицировал уже завоеванные привилегии. Подтверждалось освобождение дворянина от обязательной службы, а также его право поступить на службу к дружественному России иностранному правителю, хотя он всегда должен был в случае необходимости встать на защиту царя. Если дворянин был единственным мужчиной в семье, владеющим имуществом, он мог распоряжаться им как хотел, но отчуждение унаследованной земли было ограничено. Он объявлялся собственником леса и недр в своем владении и мог делать с ними все, что хотел. Он мог покупать деревни, основывать в них фабрики и мельницы, а также продавать произведенные им сельскохозяйственные и промышленные товары оптом как иностранным, так и местным покупателям. Дворянина нельзя было подвергнуть телесным наказаниям, он освобождался от всех личных налогов, и в его поместье нельзя было квартировать солдат.

Следующий раздел главы наделял дворянство новыми и обширными полномочиями в управлении губерниями. Екатерина в интересах более эффективного управления увеличила число губерний до пятидесяти, разделив существующие губернии на новые единицы, в каждой из которых должно было проживать 300 000–400 000 жителей. Дворянство требовало большего участия в местных делах. Екатерина в уставе повелела дворянству каждой губернии организоваться в губернское общество, органом которого становилось Дворянское собрание, собиравшееся один раз в три года. Избранным мог быть только тот дворянин, чей доход с имения был не ниже 100 рублей в год. Участвовать в выборах могли дворяне, достигшие 25-летнего возраста и имевшие офицерский чин. Помимо выборов должностных лиц дворянские собрания решали вопросы, поставленные правительством, а также связанные с сословной дисциплиной. Таким образом, хотя несение обязательной службы было отменено, дворянам вменялось активное участие в местных делах. Более того, центральное правительство сохраняло жесткий контроль над собраниями, и любое самостоятельное выражение или действие одного из губернских обществ рассматривалось как опасное сопротивление воле царя. Несмотря на эти ограничения, остается тот факт, что накануне революционного движения, которому суждено было смести или значительно уменьшить авторитет давно существовавшего дворянского провинциального сословия в западных странах, русское дворянство впервые добилось права образовывать привилегированные общества, наделенные властью местного самоуправления.

В 1831 г. Николай I ограничил право прямого голосования в губернских собраниях только теми дворянами, кто имел не менее 100 душ крепостных или не менее 3000 десятин пахотных земель. Новый закон привел к резкому сокращению электората, поскольку всего около 16 процентов собственников имели более 100 крепостных.

В 1836 г. очередной указ понизил имущественный ценз для тех, кто достиг в армии чина полковника или пятого чина в гражданской иерархии. Этим людям для участия в голосовании требовалось всего пять крепостных или 150 десятин. Даже после послабления лишь небольшая часть дворянства смогла соответствовать этим требованиям. Например, в 1838 г. в Рязани только 635 из 3916 потомственных дворян мужского пола, в Чернигове 476 из 6268 и в Калуге – 463 из 3406 могли голосовать единолично. Дворяне, владевшие пятью крестьянами или десятью десятинами пахотных земель, могли объединить свои владения для получения необходимого количества крепостных или земли, чтобы быть представленными делегатом, который голосовал бы за них.

Во время недолгого правления сына Екатерины Павла I (1796–1800) преобладающее большинство дворянства временно ограничивалось в своих правах. Одержимый, по-видимому, патологической ненавистью к матери, которая, со своей стороны, относилась к нему с постыдной пренебрежительностью, Павел был полон решимости свести на нет все ее достижения. (Существует любопытная история, которая пытается объяснить плохие отношения между матерью и сыном, опираясь на предположение, что Павел не был сыном Екатерины. Согласно этой легенде, девочку, рожденную Екатериной, подменили на него в колыбели, вопреки желанию матери. Говорят, что это было сделано по приказу тогдашней императрицы Елизаветы, которой требовался наследник мужеского пола.) В день коронации Павел издал ряд указов, направленных на ограничение власти дворянства, и до конца своего пребывания на престоле продолжал вести антидворянскую политику. Осознавая, что отсутствие главного закона о престолонаследии позволяло дворянству упрочить свое положение посредством дворцового переворота, Павел установил фиксированный порядок престолонаследия через первородство; он внес поправки в Дворянский устав, дабы ослабить контроль дворянства над местным самоуправлением; восстановил телесные наказания для дворян и обложил их налогом и т. д.

Среди дворянства распространилось недовольство, и заговор по свержению царя был стремительно реализован. Жестокое убийство Павла небольшой группой дворян положило конец угрозе их касте. Одним из первых действий его сына и преемника Александра I (причастного к планам низложения отца) стало восстановление всех дворянских привилегий, отнятых Павлом. Для дворянства он был «внуком Екатерины», и его воцарение на троне радостно ими приветствовалось. Престол в его дни, а также в правление его брата Николая I и племянника Александра II отождествлял себя с дворянством, как это было в екатерининское время. Подражая своей бабке, Николай I, обращаясь к дворянству Петербургской губернии в 1848 г., заявил, что он и его жена, как землевладельцы этой губернии, считают себя членами местного дворянства. Но, лелея дворянство, государи XIX в. не осыпали его привилегиями, как это делали их предшественники, и, как будет показано в последующих главах, искали пути и средства ограничения власти дворян над их крепостными.

Непомерные пожалования земель и крепостных, которыми цари XVIII в. щедро наделяли дворян, ярко свидетельствуют о чрезвычайно благосклонном отношении к этому сословию. Земли в России всегда имелось в избытке, и князья издавна следовали обычаю обильно раздавать ее своим подданным. В XVII в. династия Романовых внесла новый виток в этот обычай, делая непомерно великодушные подарки своим родным и фаворитам. Обширная экспансия территории и населения в XVIII в. предоставила царям такие ресурсы земли и крестьян, которые превзошли самые смелые мечты прежних правителей. В то же время XVIII в. в русской истории стал эпохой фаворитов. Никогда раньше фавориты не обладали такой властью и влиянием, и никогда раньше их государи не осыпали их такими богатствами. Люди низкого происхождения и носители знатных имен разделяли в равной степени имперские щедроты. Александр Меншиков, сын конюха, Алексей и Кирилл Разумовские, сыновья малороссийского крестьянина, Алексей Долгорукий, потомок Рюрика, и Борис Шереметев, отпрыск древнего боярского дома, и иже с ними получали в подарок тысячи крестьян и огромные участки земли.

Петр I, по сравнению с теми, кто правил до него, был чрезвычайно щедр на дары, но его преемники, казалось, решили превзойти его в расточительности. В период между 1740 и 1801 гг. они раздали более 1 304 000 взрослых крестьян мужского пола с женами и детьми. Одна только Екатерина II передала в частные руки более 800 000 крестьян обоего пола. Примечательно, что Павел едва ли не превзошел свою мать в своих подарках дворянам, несмотря на свою неприязнь к их сословию. За короткое царствование, а в основном в первые 10 месяцев своего правления, он успел раздать 600 000 крестьян обоего пола. Но мотивы Павла отличались от тех, что были у его предшественников. Будучи наследником престола, он каким-то образом составил себе странное представление, будто частновладельческим крепостным живется лучше, чем крестьянам в имениях, принадлежавших царю и его семье, – теория, определенно противоречившая фактам. Взойдя на престол, Павел, руководствуясь своим убеждением, раздал дворянам 600 000 крестьян, половина из которых происходили из имперских владений. Последовавшее за этим серьезное снижение его доходов вынудило царя притормозить реализацию этой программы и, в конце концов, отказаться от нее.

Александр I поклялся, что не будет предаваться подобной имперской расточительности. Но и он, и его преемник Николай I продолжали раздавать землю и крестьян, хотя и не в таких масштабах, как их предки. Между 1804 и 1836 гг. они раздали свыше миллиона десятин казенных земель 368 представителям дворянства. Большая часть пожалованных ими земель располагалась в малонаселенных районах юга и востока.

Безусловно, большая часть доходов правителей XVIII в. досталась горстке людей, пользовавшихся их особым расположением. В царствование Екатерины II и Павла I придворным посчастливилось получить в общей сложности 385 700 крестьян мужского пола. Эти крепостные были распределены среди них следующим образом:

Чаще все же раздавалось множество гораздо меньших по размеру земельных участков. Особые события, такие как крещение младенца в царской семье, прорезывание первого зуба царского отпрыска или военная победа, отмечались раздачей земли и крестьян. Дворцовые перевороты сопровождались награждениями сторонников нового правителя. Елизавета пожаловала от 29 до 45 крепостных мужского пола каждому из гвардейцев, которые помогли ей взойти на трон; подобные подношения делались и другими правителями. Мелкие чины иногда вознаграждались с захватывающей дух щедростью. Александр Васильчиков, гвардейский поручик, который был фаворитом Екатерины II в течение 24 месяцев, получил от восхищавшейся им императрицы 7000 крестьян, 100 000 рублей наличными, меблированный дворец стоимостью в 100 000 рублей, драгоценности на 50 000 рублей, фарфор на еще 50 000 рублей и пенсию в 20 000 рублей. К другим своим часто менявшимся фаворитам она относилась с не меньшим вниманием, а тем, к кому царица питала долгую и прочную привязанность, таким как Григорий Орлов и Григорий Потемкин, жаловались астрономические суммы. Потемкин, например, на свое сорокалетие получил в подарок 900 000 рублей, частью наличными, частью землей. Говорят, что царь Павел подарил 2000 крепостных душ человеку, посвятившему ему стихотворение. По просьбе князя Безбородко он пожаловал имение с 850 душами любовнице князя, которая, по слухам, была проституткой. На военном смотре некий офицер предоставил Павлу остроумный рапорт, настолько понравившийся царю, что он подарил ему 1000 душ.

Таковы были капризы императоров и самодержцев всея Руси.

Успехи дворянства в установлении единоличного права на владение землей и крепостными крестьянами в XVIII в. служат еще одним свидетельством появления среди них сословной сплоченности и готовности государей удовлетворить их требования. Их монополия на землю и крепостных возникла еще в предыдущем столетии, но не была завершена, ибо люди из различных не несущих государственную службу групп могли по-прежнему владеть землей и крестьянами. Затем серией указов и инструкций, изданных между 1730 и 1758 гг., престол лишил эти группы одну за другой этой привилегии и постановил, что если они не распорядятся своим имуществом в установленный срок, оно должно быть конфисковано государством.

Тот факт, что правительству пришлось повторять свои предписания против владения недворянами землей и крепостными крестьянами, свидетельствует о прорехах в законе и о колебаниях в политике правительства. Недостаток определенной цели наиболее ярко проявился в неустойчивости отношения к правам купцов на владение крепостными. Как упоминалось в предыдущей главе, Петр I разрешил купцам покупать крепостных для своих заводов, а ряд законов 1720-х и 1730-х гг. разрешали уральским промышленникам оставлять себе беглых крестьян-мастеровых, если они выплачивали контрибуцию их владельцам. Указом от 7 января 1736 г. объявлялось, что фабриканты могут покупать крепостных только без земли, но в результате многочисленных жалоб это ограничение было снято. В 1752 г. Сенат установил максимальное количество крепостных рабочих, которое мог иметь купеческий фабрикант, причем эта квота устанавливалась в соответствии с размером и характером его предприятия. И наконец, 29 марта 1762 г. Петр III запретил купцам-фабрикантам покупать крестьян, а через несколько месяцев уже восседающая на престоле Екатерина подтвердила этот запрет. (В следующем году было сделано исключение для иностранцев, основавших заводы в России.)

Конфликт из-за права покупать крепостных иногда рассматривался как важное свидетельство классовой борьбы между фабрично-заводской буржуазией и крепостным дворянством, а закон от 29 марта 1762 г. считался предвестником триумфа «феодальной реакции». На предыдущей странице указывалось, что купцам было предоставлено сравнительно ограниченное законное право покупать крепостных, так что данное толкование кажется преувеличенным. Но дворянство действительно встревожилось таким посягательством на его монополию. В наказе дворянства Лучского уезда своему делегату в Законодательную комиссию, где открыто высказывались сословные антагонизмы, содержалась жалоба на то, что буржуазные фабриканты скупали деревни (до указа 1762 г.) и, «как настоящие дворяне, пользовались привилегиями, им не принадлежащими». Подобные жалобы предъявляли и дворяне других уездов, в том числе и дворянство Крапивны, которое с открытой иронией говорило, «что фабриканты из купеческого сословия, владеющие многими крепостными… живут, наслаждаясь земными благами в приятной роскоши и праздности». Некоторые также опасались, что, если купцам будет разрешено покупать крестьян, дворянам их останется меньше, а поскольку крепостные являлись главным источником дохода помещиков, то их доходы, следовательно, уменьшатся. Купцы, со своей стороны, поручили своим делегатам выразить требование, чтобы им разрешили снова покупать крепостных не только для заводов, но и для использования в качестве домашней прислуги.

Не только купцы хотели иметь права покупать крепостных. Об этом просили делегаты от каждой из социальных групп, представленных в Законодательной комиссии, а за тех, у кого не имелось своих представителей, таких как священники и чиновники, выступали представители других групп.

Дворянство решительно и успешно противостояло этим и более поздним требованиям простолюдинов и сохраняло свою монополию на владение крепостными вплоть до их освобождения. Однако вне дворянства существовало несколько групп, которые по особой милости престола разделяли эту привилегию. Мелким помещикам, известным как однодворцы, которые в XVIII в. были низведены до статуса государственных крестьян, позволялось сохранить за собой право владения крепостными. Однако этой привилегией пользовалось лишь незначительное и сокращающееся их число, так что к 1850-м гг. в собственности однодворцев находилось немногим более тысячи крепостных. Закон разрешал «военным резидентам» и «неподатным собственникам» Олонецкой губернии, а также мурзам, происходившим якобы от татарской знати, также иметь крепостных. Общее количество крестьян, которым они располагали, было крайне мало, вероятно не более пары сотен.

Граждане некоторых городов западных губерний, благотворительные фонды, крестьяне в личных имениях императорской семьи и государственные крестьяне также имели право владеть крепостными и землей. Права городов восходили к периоду, когда они находились под властью Польши. После присоединения к России им разрешили сохранить эту привилегию до 1830-х гг. Благотворительные фонды получили своих крепостных в дар. Указом от 31 октября 1766 г. крестьянам в имениях, принадлежавших императорской семье, предоставлялось право покупать землю и крепостных крестьян у соседних помещиков. Они не могли платить более 30 рублей за каждую мужскую душу, а также отдавать государству ежегодный оброк в 1 рубль 25 копеек за каждую десятину купленной ими земли. В 1788 г. другим указом эта привилегия была распространена и на государственное крестьянство. Эти меры, несомненно, были вызваны желанием государства предоставить своим крестьянам такую же возможность уклоняться от личной воинской повинности, какая имелась у помещичьих крестьян. Помещичьи крестьяне имели право покупать крепостных на имя своего хозяина, дабы тем могли заменить их во время рекрутских призывов. Теперь крестьяне императорской семьи и государственные крестьяне могли одинаково исполнять свою рекрутскую повинность.

На самом деле представители всех сословий продолжали игнорировать ограничения на владение крепостными. Некоторые из них прибегали к уловкам, таким как регистрация своих людей на имя совместного дворянина, но другие даже не пытались маскироваться. В екатерининское царствование были священники, владевшие значительными имениями, купцы, покупавшие села, а также мелкие чиновники и прочие фельдъегеря, владевшие крепостными. Даже у крепостных имелись свои крепостные, правда, покупали их всегда на имя их господ. В 1777 г., например, крепостной граф Шереметева купил имение с 429 душами мужского пола за 29 560 рублей. Говорят, что в 1840-х гг. у некоторых шереметевских крепостных имелось от 600 до 700 крепостных.

Царь Павел предоставил еще одно свидетельство своей нелюбви к дворянству, когда в 1798 г. восстановил право купцов покупать крепостных для своих заводов. Число крестьян, которое они могли купить для каждого завода, устанавливалось в соответствии с сенатским указом 1752 г. Но это возрождение оказалось недолгим. 3 июля 1802 г. Александр I наложил серьезные ограничения на эту привилегию и, наконец, указом от 6 ноября 1806 г. окончательно ее отменил. Указы 1804 и 1814 гг. предписывали, чтобы впредь «личные» дворяне не могли владеть крепостными. Личный дворянин, имевший крепостных на момент издания этих законов, мог держать их до своей смерти, после чего ими должны были распорядиться его наследники. В 1841 г. правительство в рамках программы сокращения числа безземельных крестьян приказало дворянам, не имевшим земельной собственности, избавиться от крепостных. В отличие от сохранения исключительного права владения крепостными, дворянская монополия на землевладение в XIX в. рухнула. Несмотря на ориентированность на дворянство, Александр чувствовал, что «должен что-то сделать» с аграрной проблемой. Все его усилия по осуществлению реформы оказались тщетными, главным образом потому, что из-за недостатков личностного характера он побоялся столкнуться с трудностями и опасностями радикальных изменений. Тем не менее в результате долгих и медлительных обсуждений со своими советниками этих вопросов произошли некоторые подвижки. Одной из них стала отмена исключительного права дворянства на владение землей. Правительство утверждало, что эта монополия имела оправдание только до тех пор, пока дворяне должны были нести обязательную службу и нуждались в земле, чтобы прокормить себя, пока они выполняли свои обязанности перед государством. Когда служба перестала быть обязательной, монополия потеряла свое значение. Так, в конце 1801 г. Александр издал закон, согласно которому любой из его подданных, кроме крепостных, мог владеть незаселенной землей. Царь очень дорожил этим законом, подчеркивая его важность тем, что он был опубликован в день его рождения. В 1817 г. очередным указом всем недворянским землевладельцам разрешалось закладывать или отчуждать свое имущество.

Представители купеческого сословия воспользовались этим законодательством для покупки земли. Некоторые из них занялись земледелием в крупных масштабах; в 1840-х в Воронеже, Тамбове и Саратове купечество владело землями от 500 до 1000 десятин и более. Сельскохозяйственные работы выполнялись батраками или издольщиками, а также крепостными, нанятыми у дворян.

Крепостные всегда могли купить землю на имя своего господина, и некоторые из них, вероятно, приобретали значительные участки. Между 1770 и 1870 гг. крепостные крестьяне Шереметевых купили таким образом 32 710 десятин. Поскольку помещик обладал правом собственности на имущество, он мог – и иногда так и делал – продать его или взять для собственного использования, не выплачивая компенсацию крепостным, потратившим деньги на покупку земли. Однако в 1848 г. в закон были внесены поправки, разрешающие крепостным покупать незаселенные земли на свое имя, хотя для этой сделки им требовалось согласие их хозяина. Новый указ обратной силы не имел, так что земли, купленные крепостными до его выхода, оставались за барином.

Доминирующее влияние дворянства в XVIII в. резко контрастировало с судьбой другой крупной группы русских собственников – церковников. Ибо те же монархи, которые сплотили дворянство в касту и возвели его на высшую ступень в государстве, подавили самостоятельность церкви и в конце концов отняли у нее землю и крестьян. С началом столетия церковь, несмотря на все усилия ограничить ее богатства, предпринятые еще в XVI в., оставалась при обширных владениях. Во второй ревизии 1747 г. свыше 900 000 крестьян мужского пола в Великороссии и Сибири принадлежали к религиозным учреждениям, а перепись, произведенная два десятилетия спустя, показала, что церкви на тот момент принадлежало 991 761 человек. Как и в прошлом, крупнейшими собственниками среди церковных землевладельцев оставались монастыри. В 1747 г. у них было 728 736 крестьян мужского пола, у настоятелей церквей – 116 376, у Священного синода – 37 426, а у соборов и приходских церквей в собственности имелось 23 767 человек. Троице-Сергиева лавра продолжала оставаться единственным крупнейшим частным крепостником в империи. В пяти губерниях Великороссии на принадлежавших ему владениях насчитывалось около 106 000 крепостных душ мужского пола. Троице-Александро-Невский имел 25 464, Успенский монастырь – 24 000, Кирилло-Белозерский имел 21 590, а по крайней мере у девяти других насчитывалось от десяти до двадцати тысяч крепостных. Разумеется, это были крёзы замкнутого общества. Из почти тысячи монастырей середины XVIII в. более половины не имели крепостных. Но из 457, у которых они имелись, у 70 процентов было более 100 крепостных мужского пола, а у 5,7 процента – более 5000. По сравнению с крепостниками-мирянами эти монастыри являлись крупными собственниками, поскольку едва ли более 16 процентов светских помещиков того времени имели более 100 крепостных. Церковные настоятели также владели большим числом крепостных. В 1744 г. у епископов в 24 епархиях было в среднем 7500 крепостных мужчин, а у некоторых – более 10 000. Церкви были гораздо менее богатыми. Только 566 из них – 50 соборов и 516 приходских церквей, что составляло не более 3 процентов от общего числа церквей, – владели крестьянами, а большинство из них имело менее двадцати крепостных душ.

Цари давно намеревались сократить богатство и власть церкви, но понадобилась воля Петра, чтобы добиться успеха. Этот государь решил, что пора положить конец церковным притязаниям. В 1701 г. он объявил, что вновь возрожденный Монастырский приказ, первоначально учрежденный царем Алексеем Михайловичем, однако упраздненный в 1667 г., будет управлять имуществом церковных настоятелей и монастырей. Приказ отдавал часть доходов с этих земель их клерикальным владельцам, а остальное отправлялось в казну. В 1721 г. Петр упразднил единоличное патриаршество, возглавлявшее русскую церковь, и заменил его правительственным приказом – Святейшим синодом. Имущество церкви было возвращено под прямое управление клерикалов до 1726 г., после чего оно было передано новому мирскому органу, известному как Коллегия экономии Синодального правления.

После смерти Петра Коллегия экономии Синодального правления перешла в ведение Синода, но в 1738 г. императрица Анна Иоанновна передала ее в управление Сенату. Затем, когда на престол взошла слывшая благочестивой Елизавета, она упразднила Коллегию и передала Синоду полный контроль над всем церковным имуществом. В 1757 г., немногим более десяти лет спустя, она отменила это решение и вернула управление церковными землями мирским чиновникам. Для оправдания своих действий она воспользовалась массовыми беспорядками среди монастырских крестьян. Но настоящей причиной была ее потребность в увеличении доходов. Семилетняя война только началась, и Россия нуждалась в деньгах, дабы продолжить борьбу против Фридриха Прусского.

От мер, установленных в 1757 г., легко было перейти к секуляризации, особенно для преемника Елизаветы Петра III, который открыто пренебрегал православной церковью и ее ритуалами. 21 марта 1762 г. он восстановил Коллегию экономии и передал в ее управление все церковное имущество. Монастырским крестьянам надлежало выделить землю, которую они обрабатывали, а бесчисленные налоги и повинности, которые они несли перед своим духовным господам, надлежало заменить единым платежом в размере одного рубля. Коллегия должна была использовать часть этих доходов для поддержки духовенства, а остальное надлежало передать в государственную казну на общие цели.

Новый закон вызвал бурю протеста среди церковников и их сторонников. Так, британский посланник в Петербурге сообщил, что этот шаг Петра III в сочетании с его пренебрежительным отношением к духовенству послужил главным мотивом переворота, в результате которого он оказался свергнут с престола всего три месяца спустя. Екатерина II, дабы заручиться поддержкой церкви, отменила петровские реформы и вернула землю и крепостных крестьян духовенству. Это привело в ярость крестьян, которые надеялись обрести спасение от своих деспотичных церковных хозяев, и тысячи из них подняли бунт. Между тем Екатерина, которая в указе о возврате церковной земли торжественно заявила, что не имеет ни желания, ни намерения присвоить эти земли себе, решила поступить именно так, когда поняла, что для этого можно использовать удобный момент. Крупное восстание церковных крестьян, в котором участвовало более 100 000 человек, дало ей такой шанс. В мае 1763 г. она возродила Коллегию экономики, а в следующем феврале приказала конфисковать все церковное имущество, передать его управление Коллегии, а монастырских крестьян перевести в государственных. Были закрыты 252 монастыря, еще 161 разрешили оставить действующими при условии содержания их на пожертвования верующих, а остальные, наряду со всеми другими церковными учреждениями, должны были содержаться за счет государственных субсидий.

Некоторые дворяне предлагали императрице сдавать в аренду или продавать секуляризованные владения членам дворянства. Однако Екатерина, объявив, что доходы от этих земель будут использованы на народное образование и благосостояние, отклонила эти предложения. И хотя Екатерина не стала раздавать дворянам церковные земли, обращение их в государственную собственность дало ей возможность щедро одаривать своих фаворитов другими государственными землями.

В своей переписке с западными просветителями императрица выставляла секуляризацию как свидетельство своей симпатии к идеалам и философии Просвещения. Естественно, против секуляризации резко выступало духовенство, но и многие частные землевладельцы выразили резкую критику в ее адрес. Они опасались, как бы это не создало прецедент, который мог привести к ограничению или даже отмене их власти над крепостными. Некоторые находили изъяны в результатах реформы, утверждая, что секуляризованные владения вот-вот разорятся, что положение крестьян на них ухудшается и что все это наносит ущерб экономике империи. Их обвинения получили поддержку влиятельных сторонников, и в последние годы жизни Екатерина, видимо, готова была уступить. Было внесено предложение сдать в аренду частным землевладельцам все секуляризованные владения, а также все придворные имения. Императрица умерла до того, как это предложение было реализовано, и при следующем правителе к нему не возвращались. Павел I, однако, раздал 50 000 секуляризованных крестьянских душ кавалерам Ордена русских рыцарей, а Александр I в 1816–1818 гг. перевел часть из них в статус военных поселенцев. За этими исключениями бывшие монастырские крестьяне и их потомки оставались государственными крестьянами.

Глава 19

Богатые дворяне, бедные дворяне

Русский дворянин измерял свое богатство не количеством земли, которой он владел, как его современники-землевладельцы в других странах, а количеством крепостных душ мужского пола (или ревизских, как их называли, потому что они вносились в переписные, или ревизские, списки), что принадлежали ему. В первой половине XVIII в. помещик, у которого было более 1000 ревизских душ, считался богатым, если у него имелось от 500 до 1000 человек, он был крупным собственником, если от 100 до 500, он был состоятельным; он считался мелким дворянином, если у него было от 25 до 100, а если у него насчитывалось меньше 25 душ, то он считался бедным. Затем, начиная со второй половины века, нормы резко возросли в результате увеличения населения и щедрой раздачи крестьян царями. Новые крупные магнаты исчисляли своих крепостных многими тысячами, в то время как помещик, у которого было 500 или около того крестьян, считался просто зажиточным.

Но магнаты и даже помещики среднего достатка составляли очень незначительное меньшинство дворянства. Средний помещик владел менее чем 100 крепостными, а большинство из них насчитывали менее десятка крепостных. Неполные данные, собранные в 1777 г., показали, что 32 процента крепостников, по которым имелись сведения, держали менее 10 крепостных мужского пола, 30,7 процента держали от 10 до 30, 13,4 процента – от 30 до 60, 7,7 процента – от 60 до 100, и только у 16,2 процента имелось более 100 крепостных. Значительно более полные данные, собранные в 1834 и 1858 гг. по восьмой и десятой ревизиям, охватывающим все губернии европейской части России, обнаруживают преобладание мелкого крепостника, а также неравномерность распределения крепостных между помещиками.

В 1834 г., как это видно из таблицы, 84 процента крепостников имели менее 101 крепостной души мужского пола, а 16 процентов владели более 100 (соотношение такое же, как ив 1777 г.). 84 процента, у которых имелось менее 101 души, владели всего лишь 19 процентами всего мужского крепостного населения. К 1858 г. доля крепостников, у которых было менее 101 души, снизилась. Теперь только 78 процентов относились к этой категории, а 22 процента владели более чем 100 душами. Однако разделение крепостных между двумя группами осталось неизменным. Помещики, которые имели менее 101 души мужского пола, владели 19 процентами всех крепостных мужчин, а те, у кого было 100 и более человек, владели 81 процентом крепостных.

Неравномерность в распределении крепостных душ становится еще более заметной, если сравнивать только самых мелких и самых крупных собственников. В 1834 г. 60 процентов крепостников имели менее 21 души. В целом они владели 5 процентами всех крепостных душ. 1 процент крепостников имел более 1000 душ каждый. В совокупности они владели 33 процентами всех крепостных. В 1858 г. 44 процента крепостных владельцев имели менее 21 души, а в совокупности им принадлежало 3,1 процента всех крепостных мужского пола. 1 процент крепостников имели по 1000 душ и более, что в целом составляло 29 процентов мужского крепостного населения.

Ревизские отчеты показали падение числа крепостников на 23 223 человека (более 18 процентов) в период с 1834 по 1858 г. Резкое сокращение крепостников, не имевших земли, составило более трех пятых (14 130) этого падения. Закон 1841 г., запрещавший безземельным дворянам иметь крепостных, привел к уменьшению численности этой категории. Сдвиги произошли и в других группах. Число помещиков с крепостными мужского пола менее 21 сократилось на 30 процентов (17 441), а общее количество душ, которыми они владели, уменьшилось на 27 процентов (122 503). На 5 процентов (71) уменьшилось количество собственников, которые владели более 1000 крепостных, и им теперь принадлежало на 14 процентов (506 419) меньше душ. А средние группы, наоборот, численно увеличились. В категории крепостников, владевших от 21 до 100 душами, число собственников увеличилось на 17 процентов (5081), а число их крепостных выросло на 11 процентов (165716). В категории крепостников, владевших от 101 до 500 душ, число собственников увеличилось на 19 процентов (3190), а число их крепостных выросло на 8 процентов (290 908).

Если допустить равную точность данных обеих ревизий, то сокращение числа собственников с более чем 1000 душ должно было произойти в результате раздела по наследству крупных владений, доставшихся дворянам-фаворитам от царей и императриц XVIII в. Что касается уменьшения числа самых мелких крепостников, то, возможно, многие из этих людей решили, что их владения слишком малы, чтобы прокормить и себя, и своих крепостных, и поэтому продали крестьян более богатым помещикам. Следствие этих изменений в верхней и нижней категориях означало увеличение доли крепостных владельцев в средней категории.

Среди собственников, имевших более 1000 душ, только у маленькой горстки своих крепостные насчитывались многими тысячами. Список этих баснословно богатых людей возглавили Шереметевы. В конце XVIII в. графу Н.П. Шереметеву принадлежало 185 610 крепостных обоего пола и 990 793 десятин земли. Полвека спустя его сын граф Д.Н. Шереметев владел почти 300 000 крепостных душ обоего пола, хотя его земельный надел уменьшился до 714 000 десятин. Воронцовы, Юсуповы, Строгановы, Орловы и Голицыны также относились к крупным собственникам, хотя у них было гораздо меньше крепостных, чем у Шереметевых. Граф Воронцов под конец XVIII в. владел 54 703 крепостными обоего пола и 273 363 десятинами земли, а у его наследника только одних крепостных мужского пола имелось 37 702. В 1840-х гг. князь Юсупов владел 33 000 крепостными мужского пола и 300 000 десятинами.

В каждой губернии было большое количество крепостников, у которых имелось менее 21 души мужского пола. Однако такие мелкие помещики были наиболее распространены в Черниговской и Полтавской губерниях Малороссии, где к этой категории относилось 65 процентов собственников. Другими губерниями с необычно высокой концентрацией этих самых мелких крепостников считались Курская (60 процентов), Харьковская (50 процентов) и Смоленская, Новгородская и Воронежская (по 48 процентов в каждой).

Поскольку богатство помещиков измерялось количеством крепостных мужского пола, которыми они владели, стоимость крепостного служила показателем их совокупного дохода. Однако до середины XIX в. о ценах имеются лишь разрозненные данные. Затем, в 1859 г., Министерство внутренних дел собрало данные о 18 000 сделок по купле-продаже заселенных и незаселенных земель, совершенных с 1 января 1854 г. по 1 января 1859 г. В этом материале представлена масса сведений о ценах, заплаченных за крепостных и землю в последнее десятилетие до отмены крепостного права. В приведенных ниже таблицах 37 губерний европейской части России, по которым эта информация является наиболее полной, сгруппированы по географическим регионам. Данные министерства по каждой губернии включали в себя количество продаж заселенной земли, количество крепостных мужчин и десятин земли, вовлеченных в продажу, общую сумму денег, перешедшую из рук в руки в сделках, количество продаж незаселенной земли, количество незаселенной земли, вовлеченной в сделки, и общую сумму денег, уплаченную за незаселенную землю. Цифры министерства не включают стоимость крепостных без земли. Поскольку более высокие цены за заселенную землю связаны с наличием на этой земле крепостных, то стоимость отдельного крепостного может быть вычислена по приведенным данным.

Используя рассчитанную среднюю цену крепостного мужчины с землей в качестве ориентира, можно получить представление о средней денежной стоимости поместий в 1850-х гг. Например, имение помещика в Новороссии, у которого был 21 крепостной мужского пола, стоило в среднем 7936 рублей (377,9 рублях21). Имение на юго-западе с 21 крепостным стоило 4511 рублей (214,8x21); в Литве такое имение стоило 4177 рублей (198,9x21); и так далее до 3108 рублей за имение в Белоруссии (148x21).

Передачи земли в 1854–1859 гг.

(А – заселенные земли, Б – незаселенные земли)

* Озерные губернии: Псковская, Новгородская, Петербургская и Олонецкая.

Однако самым замечательным открытием, которое следует из таблицы, является относительно небольшая разница в основной части империи между ценами на заселенную и незаселенную землю. Наличие или отсутствие крепостных во многих местах поразительно мало повлияло на сумму денег, которую люди были готовы платить за собственность. В шести из 37 губерний, включенных в таблицу, земли с крепостными стоили всего на 1–9 процентов дороже, чем незаселенные земли; в восьми они стоили на 11–20 процентов дороже, в десяти – на 21–29 процентов дороже; в пяти – на 31–39 процентов дороже; а в восьми – на 43–74 процента дороже.

Почти половина анализируемых в таблице продаж приходилось на Центральный земледельческий, Центральный промышленный и Озерный регионы. В этих трех регионах в 1850-х гг. проживало более 47 процентов всех крепостных империи. Как видно из таблицы, земля в Центральном земледельческом районе стоила гораздо дороже, чем в двух других (и, по сути, дороже, чем в любом другом районе). Эта более высокая стоимость, несомненно, объяснялась плодородием почвы в центральных земледельческих губерниях и ее близостью к основным рынкам в центральных промышленных губерниях. Крепостные ценились выше в этих двух последних регионах, чем в Центральном земледельческом, и, таким образом, увеличивали стоимость земли.

Объяснение этой региональной разницы в цене крепостных, как мне кажется, заключается в том, как владельцы крепостных использовали своих крестьян. К последней половине XVIII в. в каждом регионе сложилась определенная барщинно-оброчная схема. В запросах помещиков Центральных земледельческих губерний преобладали трудовые повинности, а в Центральных промышленных и Озерных районах крепостники требовали оброк. Тот факт, что эти последние ценили своих крепостных выше, чем их собратья из Центральных земледельческих губерний, говорит о том, что собственники получали более высокий чистый доход от оброчных крепостных, чем от барщинных крепостных. Поэтому цены на крепостных были выше в районах, где преобладал оброк.

Любопытно рассмотреть объяснение, которое выдвинул русский экономист-марксист Петр Маслов в начале XX в. Интерпретация Маслова считалась одной из наиболее авторитетных в отношение тесной и прямой связи между развитием капитализма и отменой крепостного права в России. Он утверждал, что развитие рыночной экономики и участие в ней помещиков объясняет небольшую разницу в ценах между заселенной и незаселенной землей. Повышенный спрос на расширяющийся рынок сельскохозяйственных товаров сделал агрикультурные земли более ценными. Это побуждало собственников увеличивать свои пахотные земли и тем самым вызывало увеличение спроса на незанятые земли. По этим причинам разница в цене между заселенной и незаселенной землей была меньше в Центральном земледельческом, плодородном районе, чем в Центральном промышленном и Озерном районах, где почвы были менее плодородны и земледельческие угодья имели гораздо меньшее значение. Часть доходов помещиков, по Маслову, принимала теперь характер земельной ренты. Это шло отдельно от дохода, получаемого от труда крепостных, который Маслов называл прибылью. К 1850-м гг. цена заселенной земли определялась только капитализированной стоимостью ренты. Цена крепостного определялась капитализированной стоимостью прибыли, которую владелец мог извлечь из его труда. Земля в Центральных земледельческих губерниях стоила дороже, чем в Центральных промышленных и Озерных губерниях, потому что там землевладельцы получали больше доходов от ренты со своей земли, чем землевладельцы в двух других районах. Крепостные стоили меньше в Центральном земледельческом хозяйстве, потому что большая часть помещичьего дохода поступала от ренты, приносимой его землей, чем от прибыли, которую помещик получал от труда своих крепостных. Земля с точки зрения помещиков в Центральных земледельческих губерниях стала цениться выше, чем крепостные крестьяне, жившие на ней. Маслов видел в этом верный признак упадка крепостничества. Ибо, говорил он, когда помещики стали считать свои доходы по количеству земли, которой они владели, а не по числу своих крепостных, когда земля стала расти в цене, «крепостное право потеряло свое значение для землевладельца, так как расширение земель помещика увеличило стоимость его собственности в большей степени, чем увеличение числа его крепостных».

Приписывание Масловым рационально-капиталистического отношения к помещикам Центрального земледельческого региона и его вывод о том, что они потеряли интерес к крепостному праву в результате этого нового отношения, были повторены позже и другими историками. Последующие страницы покажут, что существует крайне мало доказательств, подтверждающих эти взгляды. Здесь достаточно заметить, что значительная часть продукции барщинных крестьян центральной земледельческой зоны потреблялась в хозяйствах помещиков, а не шла на рынок. Имеющиеся данные свидетельствуют о том, что непосредственное помещичье производство в первой половине XIX в. не увеличилось, а в более крупных поместьях, по-видимому, уменьшилось. И крепостники Центральных земледельческих губерний, как и их собратья в большинстве других частей империи, были почти единодушны в своем неодобрении решения правительства об освобождении крепостных.

Неравное распределение крепостных между собственниками и низкая денежная стоимость земли и крепостных означали, что значительная часть русских помещиков представляла собой людей с весьма ограниченным достатком. В особо стесненных условиях находились тысячи крепостников, имевших менее 21 крепостного мужского пола, и особенно те, у которых их было меньше 10. Будучи занятыми беспрестанной борьбой за сведение концов с концами, они не имели ни времени, ни средств, чтобы заботиться о благоустройстве, соответствующем их социальному положению. У них редко имелась возможность покинуть свой жалкий рутинный мирок, а когда выпадал такой случай, они часто не могли себе этого позволить. В 1771 г. делегат от группы провинциальных дворян доложил Сенату, что более 200 молодых дворян из числа лиц, которых он представлял, сообщили ему о своем желании поступить на имперскую службу, но у них нет приличной одежды и обуви, дабы явиться для службы. Многие из этих беднейших дворян перенимали крестьянские обычаи и крестьянские нравы, сами возделывали свою землю и постепенно растворялись в крестьянской массе. Представитель рязанского дворянства сообщил в 1857 г., что 17 000 дворянских семей, или четвертая часть всех дворянских дворов данной губернии, настолько бедны, что «составляют одну семью вместе со своими крестьянами, едят за одним столом и живут в одной избе». Правительство царя Николая I приступило к реализации программы прямой помощи, которая помогла некоторым из этих обедневших дворян. Государство переселяло их из многолюдных регионов в менее населенные части империи, давало им землю и денежные субсидии. В 1840-х и 1850-х гг. этой политикой воспользовались несколько сотен семей.

Значительная часть ответственности за существование такого большого числа бедных дворянских семей лежала на самих дворянах. Их упрямство в сохранении многовекового обычая распределять недвижимость и личное имущество между наследниками вело к неизбежному результату дробления наследства в каждом последующем поколении. Как и в старые времена, когда-то богатые семьи всего за три поколения были доведены до нищеты. Иногда одной ветви семьи удавалось сохранить свою долю наследства, в то время как другая, более плодовитая линия обеднела из-за дробления при наследовании. Когда в разговоре упоминался член, скажем, клана Голицыных, нередко спрашивали: «Это какой Голицын? Богатый или бедный?» Многие мелкие села были поделены между 10–15 собственниками, а крупные поселки с населением от 400 до 500 человек – между 30–40 отдельными владельцами. Барон Гакстгаузен был наслышан об одной деревне, которую поделили между 83 собственниками.

Только обширные запасы пустой земли в колониальных регионах не позволили поместьям превратиться в мелкие владения в течение нескольких поколений. Иногда наследники, недовольные своей мизерной долей, продавали ее родичам и на вырученные деньги покупали владение на границах, где земля была дешевой. В плодородных поволжских губерниях, например, десятина незаселенной земли в 1850-х гг. стоила на 60 процентов меньше, чем в Центральной земледельческой зоне. Помещик, унаследовавший землю и крепостных в этом регионе, мог продать землю и на эти деньги купить вдвое больше земли за Волгой, чтобы поселиться там со своими крепостными.

Попытка вытеснить систему деления недвижимого наследства была предпринята Петром I в рамках его программы реформ. В указе о единонаследии от 23 марта 1714 г. он повелел, чтобы отец передавал недвижимое имущество только одному из сыновей (не обязательно старшему) или дочери (если нет сына), при отсутствии детей – одному из своих родственников. «Ежели недвижимое будет всегда одному сыну, а протчим толко движимое, то государственный доходы будут справнее, ибо с большаго всегда господин доволнее будет, хотя по малу возмет, и один дом будет, а не пять, и может лутче льготить подданных, а не разорять».

В тексте указа Петр разъяснял, что деление недвижимого наследства ведет к обнищанию и, в конечном счете, к исчезновению некогда знатных родов, снижает общее благосостояние и платежеспособность крестьянства. Наследники старались жить по тем же меркам, что и их отец, но, владея меньшим количеством крепостных, должны были эксплуатировать их жестче, чем родитель. Царь также указывал на то, что при разделе наследства между сыновьями каждый из них пытался жить на доход от своей части наследства, вместо того чтобы заниматься продуктивным предпринимательством. Так, Петр, пытаясь установить принцип единоличного наследия, заботился не только о защите землевладельческого сословия от обнищания. Он также стремился побудить дворянских отпрысков заняться торговлей, промышленностью, государственной службой и искусством. Он рассудил, что если только один сын сможет унаследовать поместье, то остальные сыновья будут вынуждены искать свое счастье в другом месте. Он надеялся, что эти безземельные кадеты превратятся, как и в Англии, в предприимчивую и энергичную породу людей, чья бедность и честолюбие подтолкнут их к занятию теми делами, которыми хотелось бы Петру.

Но усилия Петра по осуществлению этой реформы провалились. Землевладельцы прибегали к различным уловкам, дабы обойти новое законодательство и обеспечить всех своих детей. Когда действовали в соответствии с указом, ревность и распри разрушали семейные отношения. Наконец, в 1731 г. императрица Анна Иоанновна отменила непопулярный закон и восстановила старые порядки. Способ распределения недвижимого и движимого имущества, выработанный веками в обычаях и законодательстве, был затем систематизирован в Своде законов[31], составленном в XIX в.

Главными наследниками считались по старшинству сыновья. Они получали равные доли имущества. Каждая дочь должна была получить одну четырнадцатую часть недвижимого имущества и одну восьмую часть движимого имущества ее родителя. При отсутствии потомков мужского пола имущество наследовали дочери, а при отсутствии прямых наследников оно переходило к боковым родственникам. Жены получали одну седьмую часть недвижимого имущества их последнего супруга и одну четверть его личного имущества, независимо от наличия детей. Хотя майорат не признавался ни по закону, ни по обычаю, старший сын обычно занимал место отца в качестве главы семьи. Однако бывали случаи, когда отец назначал своими преемниками других сыновей.

Но некоторые из богатейших землевладельцев осознали опасность равного наследования и попытались защитить свое родовое имение через майорат и передачу его по принципу первородства. Для этого надлежало получить разрешение от престола. До царствования Николая I только двоим магнатам, генерал-фельдмаршалу графу Чернышеву в 1774 г. и графу Строганову в 1814 г., удалось вытребовать необходимое императорское согласие. Николай I разрешил создание майоратного наследования в четырнадцати отдельных случаях, а в 1845 г. он издал указ, позволявший любому дворянину получить право на майоратное наследование, если оно соответствовало определенным установленным требованиям. Однако эти требования были настолько высоки, что только самые богатые помещики могли им соответствовать. Для получения права на майорат необходимо было иметь не менее 10 000 и не более 100 000 десятин улучшенной земли или иметь на ней не менее 400 и не более 4000 крестьянских дворов, а также годовой доход не менее 12 000 и не более 200 000 рублей. По-видимому, лишь немногие из достаточно состоятельных собственников воспользовались законом; в период между 1845 и 1861 гг. было получено право только на двенадцать майоратов, которые передавались исключительно по закону.

Поскольку многие крепостники империи были так ограничены в средствах, неудивительно обнаружить, что большинству из них приходилось постоянно брать взаймы, дабы сводить концы с концами. Но и крупнейшие собственники проживали свою жизнь под постоянно нависающей тенью долга. Некоторые из этих магнатов были должны фантастические суммы денег. В 1800 г. Н.П. Шереметев, у которого было больше крепостных и десятин земли, чем у кого-либо другого в империи, задолжал 2 018 839 рублей. Накопил он такой чудовищный долг очень простым способом – тратя больше, чем его доход. В 1798 г., например, его доходы составили 632 200 рублей, а расход – 692 000 рублей. 29 процентов этих расходов у него ушло на обслуживание долгов, почти 35 процентов было истрачено на личные нужды, а остальное – на содержание домашнего хозяйства и на благотворительность. Николая Петровича затмил его наследник Д.Н. Шереметев. В 1822 г. Дмитрий Николаевич потратил 2 100 000 рублей, или на 600 000 больше своего дохода за этот год. В 1838 г. он израсходовал 3 442 500 рублей, превысив доход за тот год на 1 200 000 рублей. Результатом такого жизненного размаха стало то, что к 1859 г. он задолжал 6 000 000 рублей. Князь И.Б. Юсупов, еще один богатейший земельный магнат и крепостник, в 1798 г. задолжал государственным кредитным учреждениям 100 000 рублей. К 1818 г. его долг этим учреждениям достиг 693 630 рублей, а на момент смерти в 1831 г. увеличился на сумму, в три раза превышавшую его задолженность в 1818 г. Б.А. Куракин, который владел 7000 крепостных душ и годовой доход которого составлял около 7500 рублей в год, на момент своей смерти в 1764 г. оставил в общей сложности 207 032 рубля долга. Одни только проценты по задолженности составили 12 422 рубля, что в 1^2/3 раза превышало его доход.

Долги, накопленные вельможами, соответствовали их высокому положению. Более мелкие дворяне втягивались в долги пропорционально их статусу. Следствием этого стало то, что русские крепостники были обременены невероятной суммой долга, который увеличивался из десятилетия в десятилетие. Беря в долг большую часть необходимых им средств, они закладывали своих крепостных в специальные государственные кредитные учреждения, которые были созданы для их удобства. Отчеты этих институтов свидетельствуют о размерах и росте их задолженности в последние десятилетия крепостного права.

Данные о количестве крепостных, заложенных помещиками каждой губернии и региона в 1856 г., показывают заметные региональные различия. Закладывая в залог 71,3 процента ревизских душ, помещики Центрального земледельческого района, главной житницы империи, являлись самыми крупными должниками-землевладельцами. За ними неотрывно следовали помещики Нижнего Поволжья, еще одной плодородной земледельческой зоны. Напротив, собственники губерний юго-запада и особенно губерний Новороссии стояли по степени своей задолженности гораздо ниже среднего по стране. Землевладельцы в этих губерниях взяли на себя инициативу в новых сельскохозяйственных усовершенствованиях и в поиске новых рынков для своей продукции.

Заимствования дворянства не ограничивались государственными кредитными учреждениями. Эти банки, несмотря на свою щедрость, не могли удовлетворить явно ненасытный спрос помещиков на наличные деньги. Крепостники брали взаймы у организаций, учрежденных губернскими управами, а также у частных ростовщиков. Общая сумма их частных кредитов неизвестна, но она должна была быть значительной; данные, собранные в Воронеже в конце 1850-х гг. (едва ли не 70 процентов крепостных были заложены в государственные банки), указывали на то, что почти 17 процентов общего помещичьего долга приходилось на частных лиц.

Вплоть до XVIII в. частные ростовщики служили фактически единственными источниками кредита в России. Монахи, купцы и дворяне, занимавшиеся торговлей, взимали от 12 до 20 процентов, а иногда и до 40 процентов за предоставление ссуды. Правительство, выказывая новый интерес и заботу о дворянстве, решило, что оно должно спасти помещиков от лап ростовщиков. В 1729 г. имперский указ уполномочил правительственное учреждение, Монетную контору, оказывать помощь неплатежеспособным дворянам в выкупе ценностей, заложенных у ростовщиков. В 1733 г. другой указ объявил, что высокие ставки, взимаемые частными кредиторами, недопустимы, и приказал Монетной конторе выдавать землевладельцам ссуды под 8 процентов под драгоценности, золотые и серебряные изделия. Контора вела эти операции до 1736 г., но ссужала деньги лишь узкому кругу придворных.

Эти и другие разрозненные усилия по предоставлению кредита далеко не удовлетворяли потребности помещиков. Повышение их уровня жизни и рост цен все больше связывали их с ростовщиками. Предусмотрительные дворяне стали обсуждать пути установления других кредитных источников, ибо, как предупредил один из них, «вкус к роскоши и чрезмерная расточительность значительной части нашего дворянства приведут вскоре к тому, что большинство наших деревень окажется в руках фабрикантов, купцов, приказчиков, секретарей, врачей и хирургов, и они, а не мы, будут господами и собственниками».

Господство дворянства почти неизбежно привело к тому, что государству пришлось прийти к нему на помощь. В 1754 г. правительство учредило Дворянский банк с отделениями в Москве и Санкт-Петербурге. В 1772 г. оно приказало воспитательным домам, организованным в этих двух городах, выдавать из своих средств ссуды дворянам; в 1786 г. был учрежден новый банк под названием Государственный заемный, с которым объединился Дворянский банк; а в 1779 г. государство учредило Вспомогательный банк для дворянства, который в 1802 г. также был объединен с Государственным заемным банком. Кроме того, в 1775 г. государство уполномочило учреждения общественного призрения губернских управлений выделять ссуды местным помещикам, а Дворянский устав 1785 г. разрешил Дворянским собраниям каждой губернии образовывать губернские дворянские банки. Ассигнационному банку, учрежденному правительством в 1769 г. для выпуска новых бумажных денег, также было разрешено выдавать ссуды влиятельным аристократам по особым соглашениям.

Государи откровенно признавали, что их целью является спасение помещиков от частных ростовщиков. Императрица Елизавета Петровна в своем указе об учреждении Дворянского банка в 1754 г. посетовала, что «многие наши подданные, в основном из дворянства, нуждаясь в деньгах, вынуждены занимать у других под высокие проценты и с большим залогом». Подобные высказывания включены и в более поздние указы, расширявшие государственные кредитные услуги помещикам. Например, в манифесте 1797 г. об учреждении Вспомогательного банка для дворянства Павел I признал, «что с крайней скорбью мы видим, как многие дворянские семьи стонут под бременем долгов… попав в руки жадных скряг и ростовщиков…».

Когда правительство в 1754 г. учредило Дворянский банк, оно предоставило ему капитал в размере 750 000 рублей. К середине 1780-х гг. оно увеличило капитал банка до 6 млн рублей, большая часть этой суммы обеспечивалась Ассигнационным банком. Новый Государственный заемный банк, основанный в 1786 г., располагал еще большими средствами – к 1796 г. он имел 11 млн рублей. Но развитие этого учреждения тормозилось Вспомогательным дворянским банком, который ссудил в общей сложности 50 млн ассигнованных рублей между 1798 и 1802 гг., когда он слился с Дворянским заемным банком. Меньшие, но все же значительные суммы для ссуды крепостники могли получить от имперских и провинциальных благотворительных фондов и кредитных организаций. Большая часть этих средств поступала от государства, но часть шла от вкладчиков, а в случае благотворительных фондов – от пожертвований, сделанных частными лицами в благотворительных целях. К рубежу века сумма займов правительства помещикам фактически превышала его расходы на все остальные цели. Престол был полон решимости предоставить как можно больше кредитов для дворянства, хотя это означало сокращение других государственных функций и тяжелым бременем ложилось на государственные финансы.

Государственные кредитные учреждения выдавали кредиты под залог недвижимого имущества заемщика. Но поскольку стоимость имущества определялась числом находившихся на нем крепостных душ, то ссуды фактически делались под крепостных. Сначала правительство установило максимальную ссуду в 10 рублей на душу, но в 1766 г. подняло предел до 20 рублей, в 1786 г. – до 40 рублей, а в 1804 г. – до 60 рублей. Кредиты выдавались под 6 процентов. Первоначально они были рассчитаны на три года, но и этот срок был увеличен, так что к началу XIX в. заемщик мог иметь до 37 лет для погашения кредита.

Обычный заемщик, брал ли он заем в государственном учреждении или же у ростовщика, редко тратил эти деньги для усовершенствования своего хозяйства. Вместо этого он использовал деньги для потребления. Непредусмотрительность и расточительность русского дворянства знакомы каждому читателю великих русских романов XIX в. Нет никаких сомнений в том, что этим во многом и объяснялась их постоянно растущая задолженность. Более того, снисходительная политика государственных кредитных организаций поощряла чрезмерные заимствования и непомерные расходы. Банки свободно давали отсрочки и продление кредита и редко отбирали заклад в счет непогашенного долга, так как смысл их существования состоял в том, чтобы сохранить имущество для дворянства, а не отнять его. Правонарушителям разрешалось оставлять свое имущество, так что ссуды часто можно было приравнять к прямым подаркам от государства. Частным ростовщикам и кредиторам приходилось вступать в длительные и дорогостоящие судебные разбирательства; дабы добиться возврата долга, им требовалось преодолеть продажность и предвзятость чиновников, а также самих дворян, с которыми им приходилось иметь дело. Для того чтобы получить свои деньги, некоторые из них прибегали к курьезной тактике, если верить истории француза, жившего в России в начале XIX в. Согласно его рассказу, некий дворянин, никогда не плативший своих долгов, взял за правило раздавать милостыню нищим, ожидавшим его появления на ступенях дома. Однажды, к своему удивлению, он увидел в толпе, собравшейся за его щедрыми подаяниями, одного из своих самых настойчивых кредиторов. Этот человек протянул ладонь и закричал: «Дай мне, ибо, может быть, это все, что я получу от тебя, дабы облегчить страдания, в которые ты меня вверг!»

Уже в 1790-х гг. некий гость из Англии поразился «способности обанкротившейся знати жить в достатке и на большие расходы, чем можно было бы разумно вообразить». Несколько лет спустя Джон Куинси Адам, служивший в то время американским посланником в Санкт-Петербурге, писал в письме своей матери: «Настрой общества почти повсеместно отмечается превышением расходов над полученными доходами. Все государственные служащие живут далеко за возможностями своего жалованья, многие славятся тем, что никогда не платят своих долгов, а еще более тем, что сохраняют баланс средствами, кои в нашей стране сочли бы бесчестными, но кои здесь гораздо менее позорны, чем экономия».

Но роскошь служила не единственной причиной крупных долгов дворянства. Имелись и другие причины. Одной из них было мизерное жалованье правительственных чиновников и армейских офицеров. Единственный способ, которым многие из этих людей могли жить в соответствии с их социальным положением, – это брать взаймы, или присваивать общественные деньги, или и то и другое сразу. Еще одной более важной причиной их неплатежеспособности была низкая прибыль, которую большинство из них получали от своих имений. Частично ответственность за это лежала на неразвитой транспортной системе, из-за которой было так сложно отправлять товары на рынок. Но сами помещики несли главную ответственность за то, что их земли не приносили им большего дохода. Как показано в следующей главе, значительная часть из них не была заинтересована в улучшении сельскохозяйственного производства и, таким образом, не смогла воспользоваться имевшейся у них возможностью улучшить свое экономическое положение. То, как они относились к своей собственности, то, как они ее использовали и как распоряжались ею, является предметом рассмотрения следующей главы.

Глава 20

Помещичье (сеньоральное) хозяйство

В первой четверти XVIII в. большинство землевладельцев поневоле чаще всего были отсутствовавшими хозяевами, ибо требования государственной службы удерживали их на удалении от своих земель. Сокращение в послепетровское время срока службы и уменьшение численности войска предоставили многим из них возможность заниматься другими делами, а окончательная отмена служебной повинности в 1762 г. освободила дворян от обязательной службы. Некоторые вернулись в свои сельские гнезда и окунулись в деревенскую жизнь, а некоторые даже дошли до того, что отрастили бороды и стали носить старомодное платье. Но многих, и особенно более состоятельных из них, влекло в Санкт-Петербург и Москву, к веселой светской жизни, а также к возможности личного продвижения на государственной службе.

Иногда между визитами этих дворян в свое имение проходили годы. Удовольствия общества друг друга они предпочитали изолированности и безвестности деревенской жизни и грубости своих менее образованных соседей. Весьма вероятно также, что живые воспоминания о крупном крестьянском восстании 1773–1774 гг. и о непрекращающейся череде местных бунтов убеждали многих крепостников в том, что для них полезнее быть отсутствующим собственником. Те, что принадлежали высшим слоям дворянства и все-таки жили на своих землях, нередко имели какую-нибудь особую причину, которая, как выразился один наблюдатель, могла быть не самой благородной. Высылка в деревню в качестве искупления морального или политического проступка часто налагалась на дворянина по общественному давлению или по прямому приказу царя.

Однако во второй половине XVIII в. жизнь в провинции начала обретать свой собственный блеск и стало формироваться провинциальное общество. Отчасти это стимулировалось реформой губернского управления в 1775 г. Данное законодательство создало ряд новых местных должностей, и представители дворянства удовлетворяли свои амбиции и самолюбие в том, чтобы занимать эти немаловажные посты. Губернские собрания, созванные Уставом дворянства в 1785 г., придавали провинциальной жизни дополнительный престиж и значимость, и, по-видимому, все большее число помещиков проводило дольше времени в своих имениях или в провинциальных столицах. По словам барона Гакстгаузена, сожжение Москвы в 1812 г. также способствовало этому возвращению в провинцию. Во время великого пожара многие дворяне, жившие в Москве, потеряли свои особняки и значительную часть богатства и были вынуждены искать убежища в своих загородных имениях, которых до сих пор избегали.

Гакстхаузен осознавал опасность для аристократического господства, связанную с абсентеистским владением, и, как твердый сторонник дворянских привилегий, приветствовал их возвращение к земле. «Дворянин теперь живет в деревне дольше, чем прежде, хотя еще недостаточно долго, дабы называться провинциальным дворянином, но он посещает свои владения и заботится об их управлении…» Другие современные наблюдатели также отмечали тенденцию помещиков проводить больше времени на своих землях. Некоторые данные указывают на то, что пропорции этого возвращения были далеко не такими значительными, как восторженно оценивал Гакстхаузен. В Саратовской губернии, например, в середине века только шесть из 62 помещиков этой губернии, имевшие более 1000 крепостных душ мужского пола, проживали в своих имениях. А.А. Шахматов, несомненно, был ближе к истине, по крайней мере, в том, что касалось богатых землевладельцев, когда в меморандуме, составленном около 1836 г., он выразил мысль, «что русские дворяне, особенно владельцы крупных имений, проводят лучшую часть своей жизни на государственной службе… и не имеют ни времени, ни средств, дабы позаботиться о необходимых усовершенствованиях своих земель».

Абсентеистское владение, однако, не обязательно означало, что помещики не обращали внимания на эксплуатацию своих земель. У некоторых владельцев крупных комплексов была сложная управленческая организация, руководимая из центральной конторы. Эти управляющие вели тщательный учет и периодически отчитывались перед владельцем. Менее крупные землевладельцы, которые не желали или не могли жить на своей земле, передавали управление имением доверенным работникам, которые часто обладали незаурядными способностями. Хозяин и управляющий поддерживали связь посредством писем, интенсивность потока которых между ними зависела от заинтересованности барина в своем имении или его доверия к своему управляющему. Некоторые помещики, в том числе из крупнейших магнатов, писали длинные и подробные инструкции для своих управляющих, дабы иметь гарантию, что их имения будут управляться в соответствии с их требованиями.

Землевладелец, проживавший в своем имении, – а в эту категорию входила масса мелких помещиков – часто управлял им сам. Как правило, у него имелась весьма условная административная организация. Единственными записями, которые он, вероятно, хранил, были список его крепостных для целей налогообложения и вербовки, документы, подтверждающие его право собственности на землю и крестьян, и скудные записи о его доходах и расходах. Некоторые из этих помещиков не удосужились сделать даже этого и доверяли ведение хозяйством своему приказчику или даже крепостным под руководством деревенского старосты. Разумеется, были и такие помещики, которые обращали все свое время и энергию на управление имениями, распоряжаясь ими со знанием и умением.

Галерея портретов таких помещиков и описание методов их деятельности сохранились в повестях Николая Гоголя, который провел молодость среди таких людей и хорошо их узнал. Это, конечно, вымышленные персонажи. Но гений Гоголя придал им жизненности, так что легко поверить, будто такие фигуры действительно существовали и будто они на самом деле были такими, какими он их описывает. Гоголь поведал нам об Иване Федоровиче Шпоньке, владельце мелкого имения и 18 крепостных душ. Пока Иван Федорович отбывал военную службу, его тетка, старая дева с характером, вела за него хозяйство и делала это настолько умело, что, когда он, выйдя в отставку, вернулся домой, его ждало процветающее имение. Гоголь так описывал деятельность Василисы Кашпоровны: «Занятия ее совершенно соответствовали ее виду: она каталась сама на лодке, гребя веслом искуснее всякого рыболова; стреляла дичь; стояла неотлучно над косарями; знала наперечет число дынь и арбузов на баштане; брала пошлину по пяти копеек с воза, проезжавшего через ее греблю; взлезала на дерево и трусила груши, била ленивых вассалов своею страшною рукою и подносила достойным рюмку водки из той же грозной руки. Почти в одно время она бранилась, красила пряжу, бегала на кухню, делала квас, варила медовое варенье и хлопотала весь день и везде поспевала. Следствием этого было то, что маленькое именьице Ивана Федоровича, состоявшее из осьмнадцати душ по последней ревизии, процветало в полном смысле сего слова. К тому ж она слишком горячо любила своего племянника и тщательно собирала для него копейку».

Есть еще описание немолодого старосветского помещика Афанасия Ивановича Товстогуба, владевшего имением побольше. Проживал он в достатке со своей любимой женой, ничего не ведал о том, что творилось в его имении, и мало о нем заботился. «Несмотря на то что хозяйство обкрадывается приказчиком и лакеями, благословенная земля производит всего в таком количестве, что Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна совсем не замечают хищений». Был также помещик Манилов, человек небогатый и к тому же сентиментальный простак, который никогда не выезжал посмотреть на свои поля, тотчас же соглашался на все, что предлагал приказчик, и даже не знал, сколько у него крепостных. В отличие от него, Коробочка, скупая старуха, достоверно знала все подробности о своем хозяйстве, включая имена и даже большинство прозвищ своих семидесяти с лишним крепостных, хотя никаких записей никогда не вела. Сгорбленный, дряхлый Плюшкин, хозяин 1000 душ, когда-то рачительно и прибыльно управлявший своим большим имением, довел его до полного разорения. И лишь Константин Федорович Скудронжогло, бурлящий энергией и идеями, управлял своим хозяйством твердой и ведающей рукой и за десять лет увеличил его доход в десять раз[32].

Как оказалось, для агрикультурного прогресса редко имело какое-либо значение, жил ли собственник на своей земле или был ли он отсутствующим барином. В любом случае почти все землевладельцы, особенно в старых частях империи, продолжали вести хозяйство традиционным способом, не делая попыток повысить уровень технической эффективности или увеличить количество и качество производимых ими товаров. Те немногие, кто внедрял новшества, направленные на повышение урожайности своих земель, становились лидерами, у которых имелось не слишком много последователей.

Прежде всего, большинство из них не изменили своего представления об основном назначении своих имений – обеспечить себя и свое хозяйство продовольствием и другими продуктами. Это особенно было верно в отношении помещиков, владевших менее чем 100 ревизских душ, в группу которых входило почти три четверти всех крепостников. Хозяйства многих, а может быть, и большинства из этих людей имели ограниченные (если имели) связи с рынком. Но земли многих средних и крупных собственников были ориентированы в первую очередь на производство для потребления, а не на продажу. Обозы и сани, запряженные крестьянскими лошадьми, регулярно прибывали из деревни в городские дома и загородные особняки дворян, доставляя припасы из их поместий. Состоятельные люди содержали большие особняки с множеством домашней прислуги и жили на такую широкую ногу, что нуждались в огромном запасе еды и прочих сельскохозяйственных продуктов. Говорят, что в самых знатных домах Москвы проживало по тысяче и более дворовых, которые все были крепостными и все кормились и одевались за счет своих господ. Люди с меньшим достатком жили значительно скромнее. Этим господам было бы тяжело, если не разорительно в финансовом отношении, покупать все необходимое для содержания своих небольших армий вассалов. Так, каждую зиму они посылали приказчикам списки требуемых им припасов, и вскоре дворы их усадеб в Санкт-Петербурге и в Москве заполнялись крестьянскими санями, груженными заказанной провизией.

Но в XVIII и XIX вв. стремление дворян приобретать товары, которые не могли производить их крепостные, а также их пристрастие к расточительству, становились все более выраженными по мере проникновения западного образа жизни в русский мир. Дворянам нужны были деньги, дабы получить то, что они хотели. Стараясь увеличить наличие денег, они постоянно занимали их в чрезмерном количестве, так что постоянное увязание в огромных долгах сделалось характерной чертой их сословия. Они также пытались добыть больше денег, усиливая эксплуатацию своих крепостных. Им был доступен еще и третий ресурс, который заключался в увеличении собственного производства товаров для продажи на рынке.

Помещичье рыночное производство, естественно, существовало в России давным-давно, и имеющиеся сведения за XVIII и первую половину XIX в. показывают, что оно являлось главными поставщиком рынка. Крестьянская сельскохозяйственная продукция на продажу ограничивалась в основном тем, что производилось оброчными крепостными и казенными крестьянами. Отрабатывавший барщину крестьянин, который до половины дней в неделю гнул спину на своего хозяина, обычно успевал вырастить на собственном участке ровно столько, чтобы хватило на пропитание, на семена и на выплаты натурой барину. В лучшем случае крестьянин производил лишь небольшой излишек для рынка. Оброчные крепостные и государственные крестьяне распоряжались всем своим рабочим временем и, таким образом, могли производить больший прибавочный продукт. В некоторых регионах и по некоторым культурам крестьянин становился важным торговым поставщиком. Внутренние таможенные данные 1720—1730-х гг. показывают, что значительная часть зерна, доставляемого в Москву, выращивалась крестьянами окрестных деревень и соседних губерний. В 1723 г. почти четверть снабжения города поступала из этого источника. К середине XIX в. крестьянское производство льна, конопли и картофеля стало вытеснять помещичье в удовлетворении потребностей внутреннего и внешнего рынков. Эти культуры выращивались в основном в нечерноземной полосе, где в сельском хозяйстве шла тенденция отхода от зерна к культурам, требующим более интенсивного возделывания. Такой вид обработки почвы оказался более успешным на мелких крестьянских владениях, чем на барских запашках, которые обрабатывались крепостными крестьянами, отбывавшим барщину. В местах, прилегающих к крупным городским рынкам, крестьяне выращивали на продажу и овощи.

Однако на рынке в целом доминировали землевладельцы, поскольку они могли производить намного больше, чем им было нужно. По подсчетам современных статистиков, в середине XIX в. они давали 90 процентов зерна, продаваемого как на внутреннем, так и на внешнем рынках. Крестьяне давали всего 10 процентов.

Европейская часть России в 1850-х гг.

Несмотря на бесспорное значение помещичьей продукции, производимой на продажу, имеющиеся данные позволяют сделать вывод, что в центральных земледельческих и центральных промышленных губерниях, где в 1850-х гг. проживало практически 50 процентов крепостных, выпуск рыночных товаров не увеличивался большинством собственников. Это касалось не только мелких помещиков, но и крупных. На самом деле в первой половине XIX в. некоторые из них резко сократили собственное производство на земле, принадлежавшей им в этих районах, или вовсе отказались от него, а доходы от своих имений черпали в виде оброков, отдаваемых наличными их крепостными. Поскольку иногда предполагалось, что в первой половине XIX в. повсюду в империи крепостники увеличили производство сельскохозяйственных рыночных товаров, здесь необходимо остановиться на некоторых деталях.

Часть товаров, отправляемых помещиками на рынок, несомненно, поступала от натурального оброка, взимаемого с их крепостных. Но большая часть продаваемого товара поступала из их барской запашки. Таким образом, лучший способ выяснить, увеличилось или уменьшилось производство помещичьей рыночной продукции в последнее столетие крепостного права, состоял бы в том, чтобы сравнить данные за последовательные периоды в отношении общего количества земли, которую помещики обрабатывали для себя. К сожалению, единственная доступная информация о размерах помещичьих владений относится к последним 1850-м гг. (и то только по 28 губерниям), так что временное сравнение количества земли, используемой для прямого помещичьего производства, невозможно.

В отсутствие сравнительного материала приходится использовать косвенные доказательства для определения изменений в объеме сеньорального рыночного производства. Имеющиеся сведения об использовании барщины и оброка в различных губерниях во второй половине XVIII и середине XIX в. предоставляют такие доказательства. Преобладание барщины в некоторых из этих губерний указывает на то, что барская запашка, а следовательно, и помещичье производство играли более важную роль в помещичьем хозяйстве, чем в других губерниях, где оброк являлся главной повинностью крепостных. В более ранние времена регион вокруг Москвы был центром сельскохозяйственного производства, и здесь были широко распространены барщина и барская пашня. В конце XVII и XVIII в. центр сельскохозяйственного производства сместился на запад за Оку в центральную полосу. В результате в районах к северу и северо-востоку от Москвы увеличивался оброк и требовалась барщина, тогда как в центральных земледельческих губерниях барщина превратилась в главную крестьянскую повинность.

Данные, собранные в последней трети XVIII в. при поземельной переписи двадцати крупных русских губерний, показывают, насколько далеко зашла к тому времени эта региональная дифференциация. В данных губерниях теперь проживало почти 85 процентов крепостных империи. В тринадцати нечерноземных губерниях 55 процентов (1 228 133) составляли оброчные крепостные, а 45 процентов (1 000 226) – барщинные. В семи черноземных губерниях, во всех центральных земледельческих округах, только 26 процентов (274 723) приходилось на оброчных крестьян, а 74 процента (769 022) на барщинных. Для всех двадцати губерний вместе на оброчных выпадало 44 процента (1 502 856), а на барщинных – 56 процентов (1 778 248).

Преобладание оброка в северных губерниях и барщины в центральном земледельческом округе отражало развитие усиления региональной хозяйственной специализации, вызванное экономической экспансией XVIII в. Рост торговли и промышленности позволил большему числу людей полностью или частично зарабатывать на жизнь несельскохозяйственными занятиями. Теперь крепостные, получавшие денежные доходы от своего труда в торговле и производстве, имели больше возможностей отдавать оброк наличными, чем когда они полностью зависели от сельскохозяйственных занятий. Крепостники, всегда жадные до наличных, увидели выгоды, которые можно было извлечь из изменившихся обстоятельств, и перевели своих крестьян с барщины на оброк или с оброка натурой на оброк наличными. В то же время крестьяне средней земледельческой зоны могли больше времени уделять сельскому хозяйству, поскольку теперь они могли получать промышленные товары из нечерноземных губерний в обмен на выращенные ими продукты питания. Таким образом, в этих губерниях возросла барщина, барская запашка и помещичье производство на рынок.

Если бы в XIX в. развитие региональной специализации продолжалось в только что указанном направлении, то удельный вес барщинных крестьян должен был бы увеличиться в центральной земледельческой полосе, что свидетельствовало бы о прямом помещичьем производстве, а в северных губерниях – уменьшиться. Но сопоставление собранных правительством в конце 1850-х гг. данных об использовании барщины и оброка с материалами конца XVIII в. показывает, что этого не произошло. В.И. Семевский, писавший в 1881 г., сделал это сопоставление по тринадцати губерниям, из них восемь находилось в нечерноземных и пять в черноземных. А через несколько лет мадам И.И. Игнатович сделала сравнение для двадцати губерний, из них тринадцать было нечерноземных и семь черноземных. Она также представила данные, собранные комиссиями по выработке освободительного законодательства, о распространении барщины и оброка в 1850-х гг. на имениях с числом душ более 100. Ее выводы обобщены в следующей таблице:

Процентное соотношение оброчных и барщинных крепостных

Как видно из таблицы, доля оброчных крепостных в двенадцати из тринадцати нечерноземных губерний увеличилась в семи губерниях на следующий процент:

Московская – 32

Владимирская – 20

Ярославская – 9,4

Олонецкая – 6

Костромская – 2,5

Псковская – 2

Вологодская – 1

В пяти остальных губерниях он снизился на следующий процент:

Нижегородская – 14

Тверская – 6

Новгородская – 3,5

Калужская – 3

Смоленская – 3

Данные по тринадцатой губернии, Петербургской, середины XIX в. отсутствуют.

Увеличение использования оброка и снижение барщины в этих нечерноземных губерниях отмечено только в Московской и Владимирской. Между тем в Новгородской губернии значительно сократился оброк и увеличилось применение барщины. В тринадцатой губернии в целом наблюдалось относительно небольшое увеличение оброка.

В семи черноземных губерниях доля оброчных крепостных увеличилось в трех провинциях на следующий процент:

Рязанской – 19

Тульской – 17

Курской – 16,5

В трех других губерниях оброчных крестьян стало меньше на следующий процент:

Пензенская – 27

Воронежская – 19

Орловская – 6

В седьмой, Тамбовской губернии пропорция осталась прежней. Другими словами, за последние примерно полвека крепостного права применение барщины резко сократилось в трех из этих семи черноземных губерний, а в двух из них увеличилось на значительную величину. В целом по семи губерниям соотношение оброчных и барщинных крепостных между второй половиной XVIII в. и 1850-ми гг. оставалось примерно одинаковым.

На самом деле существует большая вероятность того, что доля оброчных крепостных была действительно выше, а доля барщинных крепостных ниже как в черноземных, так и в нечерноземных губерниях, чем показывают эти цифры. Игнатович указывала, что в ее расчетах (как и у Семевского) имеется уклон против оброка из-за усиления в XIX в. практики требовать и оброк, и барщину с одних и тех же крестьян. В своем анализе она считала этих крепостных только как отбывавших барщину. Кроме того, она основывала свои расчеты исходя из размеров крепостных повинностей, определенных на несколько человек, а не на отдельного крестьянина. Ей, следовательно, пришлось опустить те имения, по которым ее источники не дали размера повинностей на барщину и оброк. То есть Игнатович исключила из своего подсчета неизвестное, но, несомненно, значительное число крестьян на оброке.

Сопоставления в распространении оброка и барщины приводят к выводу, что в этих двадцати губерниях (в которых в 1850-х гг. проживало 50 процентов крепостных империи) большинство помещиков не увеличили объема своего непосредственного производства, а потому они не повысили производство рыночных товаров.

В таблице также указан процент оброчных и барщинных крепостных в 1850-х гг. в имениях, в которых насчитывалось более 100 крестьян мужского пола. Помещики, которым принадлежали эти поместья, составляли лишь 22 процента от общего числа крепостных владельцев, но им принадлежал 81 процент всех ревизских душ. Предположительно они являлись главными рыночными производителями, поскольку имели возможность производить более крупные излишки, чем мелкие землевладельцы, которым приходилось использовать большую часть того, что они собирали для собственных нужд. Если это предположение верно, то можно было бы ожидать, что коэффициент барщины по этим имениям будет выше, чем по всем имениям. Однако таблица показывает, что в трех центральных земледельческих губерниях удельный вес барщинных крепостных в имениях свыше 100 душ был меньше, чем на всех имениях этих губерний (на 14 процентов меньше в Воронежской, на 10 процентов меньше в Рязанской, на 2 процента меньше в Тульской). В Тамбовской было примерно так же. В остальных трех он был выше, но ненамного (на 2 процента больше в Орле, на 6 процентов больше в Пензе, на 8 процентов больше в Курске). В двенадцати из тринадцати перечисленных в таблице нечерноземных губерний удельный вес барщинных крепостных на имениях, насчитывавших свыше 100 ревизских душ, был меньше, чем на всех владениях в этих губерниях. Вологодская губерния оставалась единственной губернией, где удельный вес был больше, и относительно небольшое число крепостных в этой бесплодной и малозначимой в сельскохозяйственном отношении северной губернии делало ее небольшим исключением.

Таким образом, в шестнадцати из этих двадцати губерний в 1850-х гг. непосредственное помещичье производство в крупных поместьях имело относительно меньшее значение, чем в поместьях помещиков, владевших менее чем 100 душами. Кроме того, между концом XVIII в. и 1850-ми гг. применение барщины, по-видимому, уменьшилось на крупных хозяйствах в этих губерниях. То есть в течение первой половины XIX в. значение прямого помещичьего производства здесь уменьшилось. Сведения о соотношении барщина – оброк для владений, имевших свыше 100 ревизских душ в конце XVIII в., отсутствуют. Как видно из таблицы, в тринадцати из двадцати губерний процент барщины на крупных поместьях был меньше в 1850-х гг., чем на всех поместьях в конце XVIII в., в пяти губерниях он был выше, а в двух примерно одинаков. Монографические исследования имений трех крупнейших земельных магнатов империи – Шереметевых, Юсуповых и Воронцовых – прямо свидетельствуют о наличии у них тенденции к сокращению собственного производства.

Было высказано предположение, что владельцы крупных комплексов отказались от непосредственного производства по той причине, что им не хотелось тратить время и деньги, необходимые для управления своими барщинными имениями, особенно теми имениями, которые находились далеко от их административного центра. Собирать оброк было намного проще, и он требовал минимальных операционных затрат со стороны владельца. Однако при этом не учитывался тот факт, что в XVIII в. проблемы надзора за барщинным поместьем могли быть не менее хлопотными и дорогостоящими, тем не менее барщина чаще была востребована крупными собственниками, чем в более позднее время. Мне кажется, что рост торгово-денежной экономики дает куда более убедительное объяснение. Крепостным становилось все легче накапливать деньги. В результате помещики, у которых имелось большое число крепостных, решили, что будет проще увеличить свои денежные доходы, посадив крестьян на денежный оброк, чем заниматься производством на рынок.

Выводы, изложенные в предыдущем разделе, сделаны на основании сведений по девятнадцати провинциям Центрального промышленного, Центрального земледельческого и Озерного регионов и одной северной губернии. Из-за отсутствия данных для XVIII в. аналогичное сравнение соотношения барщина – оброк во времени для других частей империи провести невозможно. Но имеющиеся данные показывают, что в первой половине XIX в. в некоторых из этих регионах производство помещичьей продукции на рынок действительно росло. Таким образом, в Новороссии в эти десятилетия наблюдался бум производства сельскохозяйственной рыночной продукции, а в Малороссии и на юго-западе, по-видимому, оно также значительно выросло.

Помещичий спрос на сельскохозяйственный труд свидетельствует об этих региональных различиях. В Центральном промышленном, Озерном и Центральном земледельческом регионах барщина крепостных крестьян удовлетворяла все нужды помещиков в сельскохозяйственном труде. В 1850-х гг. помещики Центрального промышленного и Озерного регионов требовали барщину только от 4,1 процента своих крепостных, тогда как помещики Центрального земледельческого района – 7,5 процента. Остальные крепостные в этих губерниях находились на оброке. Напротив, 99,9 процента крепостных в Новороссии, 99,3 процента в Малороссии и 97,4 процента в юго-западных губерниях должны были отрабатывать барщину. Но хотя отработка барщины и была в этих краях практически повсеместной, она далеко не удовлетворяла потребностей помещиков в рабочей силе. Ежегодно они нанимали тысячи крепостных и государственных крестьян, приезжавших из Центральных промышленных и Центральных земледельческих губерний в поисках сезонных заработков. К середине XIX в. таких мигрирующих рабочих насчитывалось около 300 000. Многие из них приезжали только на сенокосы и уборку урожая, но многие прибывали ранней весной и работали все лето. Им платили относительно высокую плату, они также обеспечивались хорошим питанием и жильем. Работник мог за несколько недель заработать достаточно, чтобы погасить все свои денежные обязательства перед барином и государством и иметь в остатке изрядную сумму, а те, кто трудился все лето, зарабатывали (в 1850-х гг.) от 40 до 100 рублей.

Расширение культивирования и переработки сахарной свеклы являлось еще одним свидетельством растущего участия землевладельцев в этих регионах в рыночном производстве. Собственники во многих частях империи основали перерабатывающие заводы – в 1860–1861 гг., свеклосахарные заводы были открыты в 22 губерниях. Однако промышленность сосредоточилась в Малороссии и на юго-западе, и прежде всего в Киевской губернии, где почва и климат считались наиболее благоприятными для выращивания сахарной свеклы. В 1860–1861 гг. сахорорафинадные заводы этой губернии давали почти половину производства свекловичного сахара в империи (без учета Царства Польского), а заводы Подольска, Чернигова и Харькова вырабатывали еще 25 процентов всего производства свекловичного сахара.

Почти все заводы принадлежали крепостникам. Некоторые купцы также основывали заводы или арендовали их у дворян или вступали в партнерские отношения с дворянами, но они играли второстепенную роль в промышленности. Производство свекловичного сахара особенно хорошо подходило для помещичьего хозяйства. Оно предоставляло работу крепостным в то время, когда не нужно было заниматься полевыми работами, свекла давала относительно высокий урожай на десятину, так что ее можно было выращивать в достаточном количестве на собственных помещичьих полях, и являлась готовым продуктом для рынка.

Первый в России (а по советским утверждениям, и в мире) свеклосахарный завод был основан в 1802 г. генерал-майором Е.И. Бланкеннагелем, тульским помещиком. Это было небольшое предприятие – в 1803 г. там производилось всего 300 пудов сахара, – но оно вызвало государственный интерес. Правительство решило предложить льготы, включающие кредит и землю, дабы побудить других помещиков строить заводы, и подняло тарифы на импортный сахар, чтобы защитить новую отрасль. Несмотря на эти усилия, производство развивалось крайне медленно; в 1825 г. во всей империи имелось всего семь свеклосахарных заводов. Затем внедрение усовершенствованных западных технологий и неуклонное усиление тарифной защиты вызвали подъем интереса у помещиков. К 1830 г. насчитывалось уже 20 заводов, а к 1840 г. их число увеличилось до 140. В 1841 г. тариф снова повысили, и, хотя правительство отказалось от программы прямой помощи новым заводам, их строилось все больше и больше. К 1848 г. их было 340, а к 1861 г. это число увеличилось до 448. Большая часть этих заводов использовала машины, в том числе паровые машины, так что к 1860 г. паровая энергия применялась для производства 85 процентов свекловичного сахара в России. Однако большинство заводов было менее эффективно, чем заводы Западной Европы. Средняя производительность немецких и французских перерабатывающих заводов в 1840-х гг. составляла от пяти до шести фунтов сахара на каждые 100 фунтов свеклы. Российские заводы выдавали всего три-четыре фунта на 100.

Переработка сахарной свеклы была сезонной отраслью. Производство начиналось сразу после уборки урожая и осуществлялось как можно быстрее в течение следующих двух-трех месяцев, поскольку содержание сахара в свекле уменьшалось по мере того, как она оставалась вне земли. В 1849 г. на фабриках работало около 40 000 человек, а к 1860 г. их число составляло от 64 000 до 74 000. От 40 000 до 50 000 из них были крепостными и отрабатывали барщину на заводах, принадлежавших их хозяевам. Остальные были наемными работниками. Их приходилось нанимать, потому что для быстрой переработки свеклы требовалось больше рабочих рук, чем могли предоставить крепостные заводчика. Помещики Малороссии, Новороссии и юго-запада также принимали участие в винокурении, хотя и не господствовали в этой отрасли производства. Производство спирта привлекло интерес помещиков во многих частях империи. Это дало им возможность использовать излишки зерна для производства легко реализуемого товара, который было незатруднительно отправить на рынок. Как сказал один современник, «одна лошадь может перевезти в город столько спирта, сколько шесть лошадей могут перевезти зерна». Немаловажным было и то, что в XVIII в. государь предоставил землевладельцам в большей части империи монополию на производство спиртных напитков.

В конце XVIII в. в России насчитывалось 23 300 винокуров. Большинство из них были мелкими заводчиками, так что средний годовой объем производства на один завод составлял 800 ведер спирта. В последующие десятилетия многие владельцы прекратили свою деятельность. К 1860 г. число винокурен сократилось до 6080. Однако теперь эти заводы были намного крупнее и эффективнее, среднегодовое производство продукции на один завод составляло уже около 15 000 ведер. По оценкам, на них трудилось от 70 000 до 100 000 человек, и от 90 до 95 процентов из них были крепостные. Почти пятая часть всех заводов находилась в Екатеринославе и Херсоне в Новороссии, а также в Чернигове и Киеве.

Среди помещиков, участвовавших в прямом рыночном производстве, как в старых частях империи, так и в южных и юго-западных губерниях, находились и такие, которые своей деятельностью и интересами проявили себя как представители общеевропейского явления XVIII и XIX вв., называемого «культурный землевладелец». В стране за страной, от Англии до Урала, дворяне такого склада ума брали на себя инициативу в сельскохозяйственных нововведениях. Их целью являлось не только увеличение доходов от собственных земель. Они также надеялись, что их успех побудит их менее предприимчивых собратьев подражать им и тем самым повысить уровень производительности сельского хозяйства страны. Их деятельность справедливо описывается как последний великий расцвет земельной аристократии, действовавшей в качестве новаторской экономической элиты.

В России со времен Петра I господствующий класс обратился к Западу за руководством и примером. Внедрение усовершенствованного земледелия служило частью европеизации России. Ранние новаторы брали за образец «культурных землевладельцев» Запада, они читали и переводили их труды и перенимали западные технологии. Среди этих пионеров были некоторые из великих аристократов, и цари всецело одобряли и поддерживали их усилия.

Начиная со второй половины XVIII в. вновь учреждаемые журналы стали публиковать сотни статей на сельскохозяйственную тематику. Авторы этих статей дали понять, что их основная цель состояла в том, чтобы предложить собственникам пути увеличения их производства для рынка. Анализ 450 статей, опубликованных только в последней трети века, показал, что одними из наиболее часто обсуждаемых тем были севообороты, удобрения, проблемы управления поместьем, относительные достоинства барщины и оброка как способов эксплуатации имения, выращивание технических культур, таких как лен, пенька, табак, хмель и шелк. Некоторый интерес проявлялся к овцеводству, а также к увеличению и улучшению производства мяса и молока для домашнего потребления. Недостаточно внимания уделялось тягловым животным и сельскохозяйственным орудиям. Крепостные должны были предоставлять на барщину своих лошадей и волов и инструменты, так что помещики не интересовались этими вопросами.

В каждой стране, в которой они появились, «культурные земледельцы» учреждали общества для поощрения земледелия. В России первое и в течение трех десятилетий единственное общество такого рода было организовано в Санкт-Петербурге в 1765 г. Его основателями стала группа крупных землевладельцев, многие из которых занимали высокие государственные посты и были приближены к престолу. Императрица Екатерина охотно предоставила новой организации права и привилегии, и под впечатляющим названием Вольное экономическое общество для поощрения в России земледелия и домашнего хозяйства оно начало долгую и блестящую карьеру, продолжавшуюся до 1917 г. В 1796 г. помещики в Лифляндии, а в 1808 г. в Эстляндии образовали губернские земледельческие общества. В 1818 г. было образовано Императорское Московское общество сельского хозяйства, основанием которого послужил кружек «культурных помещиков», который собирался в доме князя С.И. Гагарина. Новое общество провело свой первый официальный сезон в 1820 г. Общество начиналось с 45 членов и быстро росло, в его списке значилось много вельможных и богатых владельцев. После этого последовал прилив новых обществ, так что к середине века в империи их насчитывалось 29. Большинство из них были губернскими или областными обществами, такими как Ярославское земледельческое общество, тогда как другие были посвящены развитию определенной отрасли сельского хозяйства, например, овцеводству или садоводству.

Эти организации, как и их двойники в других странах, занимались широким спектром деятельности. Вольное экономическое общество содержало сельскохозяйственную школу, образцовую ферму, семенное хранилище, гербарий, библиотеку, насчитывавшую в 1849 г. более 9000 томов, и музей моделей новых и усовершенствованных сельскохозяйственных орудий и машин. Оно выпускало три периодических издания, в том числе на немецком языке для прибалтийских землевладельцев, спонсировало два других журнала, собирало данные о российской экономике и проводило конкурсы сочинений по широкому кругу экономических и социальных вопросов. Имперское Московское сельскохозяйственное общество осуществляло широкую программу. Среди его достижений особое место занимало участие в создании фирмы «Бутеноп», главного производителя сельскохозяйственной техники в России, и лидерство в развитии свеклосахарной промышленности. Остальные общества не участвовали в таком количестве мероприятий, как эти две ведущие организации, но все они стремились содействовать улучшению сельского хозяйства посредством таких проектов, как публикации статей, обмен информацией, конкурсы, призы и тому подобное.

Некоторые из «культурных землевладельцев» не желали ограничивать свои совместные действия этими некоммерческими организациями. Они прибегли к капиталистическому механизму создания акционерных обществ, чтобы собрать средства для крупных сельскохозяйственных предприятий. Обзор некоторых из этих предприятий показывает их разнообразие. Общество по разведению тонкорунных овец в Прибалтике было основано в 1826 г. Помимо неопределенной суммы, вырученной от продажи акций, компания получила кредит в размере 109 000 рублей от государства. Обществу принадлежало пять овцеводческих ферм, каждая из которых содержала от 700 до 1000 отборных овец и коз. При каждой ферме имелась школа, в которой обучали разведению овец. В 1831 г. было создано Общество по улучшению и распространению шелководства в России с капиталом 570 000 рублей. Этому предприятию, организованному для развития производства и окрашивания шелка, принадлежало несколько фабрик. Камчатская сельскохозяйственная компания была создана в 1833 г. с капиталом в 11 500 рублей для развития сельского и лесного хозяйства на Камчатке, где ей принадлежали большие участки земли. Общество поощрения шелководства, торговли и промышленности в Закавказье, организованное в 1836 г., имело своей целью посадку тутовых деревьев на землях, принадлежащих или арендованных обществом, содержало образцовый сад и руководило школой для обучения работников культуре шелкопрядения. Компания по выращиванию красильных растений, созданная в 1837 г., имела капитал 1 285 000 рублей, владела 12 000 десятинами земли и фабрикой. Харьковское акционерное общество шерстяной торговли было организовано в 1838 г. для защиты производителей тонкорунной шерсти от колебаний цен. Оно имело капитал 96 000 рублей, владело складами, торговало в соседних губерниях, а также в Харькове. Общество покупало шерсть у производителей, либо брало на продажу с комиссией 2 процента, либо вносило аванс производителю до 60 процентов стоимости состриженной шерсти. Предприятие по производству льняных и конопляных изделий было создано в 1839 г. в Белоруссии, где эти волокна считались основными сельскохозяйственными культурами. Его целью являлось увеличить спрос на изделия из льна и пеньки за счет улучшения их качества. Его капитал составил 137 126 рублей. Оно владело заводом в Витебске.

Общество по нарезке и подвозу торфа в Москву, основанное в 1841 г. с капиталом 250 000 рублей, производило (в конце 1840-х гг.) от 30 до 50 млн торфяных брикетов в год.

Ряд других попыток землевладельцев создать акционерные общества не увенчались успехом. Одной из таких неудач послужило создание Санкт-Петербургской компании по введению и установлению севооборотов, организованной в 1829 г. Ее сторонники были менее заинтересованы в прибыли, чем в улучшении имперской системы обработки земли, запустив образцовое хозяйство недалеко от столицы, чтобы продемонстрировать лучшие методы культивации. В 1831 г. Н.С. Мордернов, важный правительственный чиновник, предложил создать компанию для покупки недвижимости и управления ею с использованием усовершенствованных методов, но его предложение не было реализовано. В 1838 г. была организована Компания по производству и продаже искусственных удобрений, но итогом ее деятельности, по-видимому, стало лишь издание небольшой брошюры. В начале 1830-х гг. группа зажиточных дворян вела переговоры об особо амбициозном плане, который так и не был осуществлен. Их идея состояла в том, чтобы создать предприятие под названием «Товарищество по улучшению частного земледелия» с капиталом в 10 млн рублей, сдавать в аренду и управлять частными имениями с общим крепостным населением в полмиллиона душ. Аренда участка должна была даваться на срок от четырех до двадцати четырех лет, в течение которых владелец должен был получать гарантированный годовой доход. Составители плана преследовали двойную цель: заработать деньги для себя и улучшить сельское хозяйство России. Они полагали, что, используя современные методы, смогут увеличить доходы от своего имения и, таким образом, работать с прибылью. По истечении срока аренды владелец должен был получить обратно значительно улучшенное хозяйство. В 1858 г., когда широко обсуждалась отмена крепостного права, аналогичное предложение было сделано в «Помещичьем журнале», за исключением того, что арендуемые земли должны были обрабатываться наемными работниками, а не крепостными крестьянами.

Усилия дворян по развитию сельского хозяйства получили широкую поддержку правительства, и сам престол взял на себя инициативу в нескольких важных нововведениях. Цари по фискальным и социальным причинам имели понятную заинтересованность в развитии народного хозяйства, и, кроме того, они сами владели большими участками обрабатываемой земли. Петр I поручил одной из своих новых коллегий заняться улучшением земледелия и животноводства. Он велел сажать основные культуры, такие как лен, конопля и пшеница, в районах, пригодных для их произрастания, но там, где они не выращивались, и спонсировал введение таких новых культур, как табак и хлопок, а также ввоз породистого скота для улучшения местных стад. Русских отправляли за границу для изучения технологий, а в империю привозили иностранных специалистов. Петр даже пытался заменить серп косой в качестве общепринятого орудия для покоса. В 1721 г. он отправил крестьян из Прибалтики, где широко применялась коса, в другие части своего государства для введения в процесс уборки урожая косы и поручил местным чиновникам присылать ему отчеты о ходе выполнения его плана. К 1726 г. 92 процента крестьянских инструкторов побывали в десяти губерниях. Информация, доступная только по четырем из этих губерний, показывает, что обучение прошли более 13 000 крестьян. Однако усилия Петра оказались безуспешными, так как русское крестьянство продолжало предпочитать серп.

После смерти Петра правительство предпринимало периодические попытки поднять уровень земледелия и ввести новые культуры. Например, в 1763 г. английский посол в Москве сообщал, «что на Украине принимаются все усилия для продвижения и улучшения выращивания табака». Печатались и распространялись книги с инструкциями, а тем, кто произведет большое количество культуры, обещалась награда и присланные из Англии растения. Однако правительство не предпринимало устойчивых усилий до XIX в., когда в 1839 г. было учреждено Министерство государственного имущества. В это время была учреждена постоянная программа, направленная на поощрение внедрения усовершенствованных технологий и новых видов продукции, особенно государственными крестьянами. Правительство раздавало растения и семена бесплатно или за небольшие деньги, устраивало выставки, создавало образцовые фермы и опытные станции, открывало учебные заведения, печатало и распространяло пособия и периодические издания, переводило иностранные труды по сельскому хозяйству, присуждало премии, иногда предлагало налоговые льготы и субсидии, а в отдельных случаях крестьян, занимавшихся улучшенным хозяйством, освобождали от воинской повинности.

В отличие от стремления правительства помочь крестьянам, заинтересованность помещиков в улучшении земледелия ограничивались почти исключительно действиями, которые они осуществляли лично для себя. По-видимому, эгоизм и равнодушие к крестьянскому благополучию, характерные для помещичьего сословия в целом, оказались свойственны даже наиболее передовым его представителям. И все же у этих людей имелось некоторое оправдание своей позиции, поскольку им приходилось преодолевать традиции, суеверия, невежество и подозрительность крепостных, прежде чем им удавалось убедить крестьян изменить свои старые привычки. Помещики, пытавшиеся это сделать, должно быть, сочли сопротивление крестьян труднопреодолимым и обескураживающим. Лев Толстой в своем рассказе «Утро помещика», основываясь на собственном опыте, поведал, как трудна была эта задача. В 1847 г., когда ему было 19 лет, Толстой поселился в своем поместье, дабы стать «культурным помещиком» и трудиться на благо своих крепостных. Его история повествует о том, как его добрые намерения потерпели крах из-за недоверия крестьян, которые с подозрением относились ко всему, что он пытался для них сделать.

Краткие описания помещиков-благоустроителей первой половины XIX в. могут дать представление о том, какие люди принимали участие в движении, и о характере их деятельности. Дмитрий Маркович Полторацкий (1761–1818), после учебы в Германии и путешествия по Западной Европе, вернулся домой, чтобы поступить на государственную службу. Он был вдохновлен тем, что видел и читал о сельскохозяйственном прогрессе на Западе. В 1792 г. он купил Авчурино, имение в 2700 десятин в Калуге, на берегу Оки, и сразу же приступил к превращению его в передовое сельскохозяйственное предприятие. Спустя шесть лет Полторацкий ушел с государственного поста, чтобы посвятить все свое время и энергию этой деятельности. Он использовал западные и, прежде всего, английские методы обработки почвы и усовершенствовал сельскохозяйственные орудия. Полторацкий был одним из первых, если не самым первым русским землевладельцем, заменившим традиционную трехпольную систему севооборотом, он удобрял поля мергелем, выращивал кормовые культуры и картофель, занимался селективным животноводством, использовал привозных животных, а также отечественных холмогорских для улучшения своего стада. Полторацкий также содержал конезавод с арабскими и английскими жеребцами, управляемый английским экспертом, который давал прекрасных животных (в том числе и скаковых лошадей, ибо пристрастился к этому времяпрепровождению западных аристократов). Будучи рьяным пропагандистом, он убедил нескольких своих соседей перенять новшества, которым они изначально не доверяли. Также предложил некоторым помещикам прислать в Авчурино крепостных крестьян для бесплатного обучения привозному земледелию. Имеются сведения, что ряд землевладельцев воспользовались его предложением. В последние годы своей жизни он содействовал организации Московского императорского сельскохозяйственного общества, курировал его деятельность и на одном из его первых собраний призвал общество создать образцовое хозяйство для проведения опытов и присуждать премии, дабы поощрять внедрение и распространение новых технологий и культур.

Граф А.А. Бобринский (1800–1868), главный конюший при императорском дворе, высокопоставленный чиновник в Министерстве финансов, внук Екатерины II и ее фаворита Григория Орлова, был одним из самых знаменитых русских землевладельцев. Он рано заинтересовался многими вопросами прогрессивного земледелия, в том числе севооборотами, удобрением почвы, кормовыми культурами, лесным хозяйством, более эффективными орудиями (он сам изобрел усовершенствованный плуг) и лучшими хозяйственными постройками. Но его главный интерес и наибольший вклад заключался в развитии свеклосахарной промышленности в России. В начале 1830-х гг. Бобринский основал в своем тульском имении свекловичный сахарный завод, где ему принадлежало 12 000 крестьян и 40 000 десятин земли. На усовершенствование этого завода и на импорт оборудования для него он потратил тысячи рублей. В конце 1830-х гг. он построил еще несколько заводов на своих владениях в Киевской губернии. Это положило начало отрасли на Украине, которая вскоре стала центром производства свекловичного сахара в России. По настоянию Бобринского французский производитель открыл в Киеве филиал сахароперерабатывающего оборудования и наладил активное производство, снабжая заводы области. Бобринский также поддерживал научные исследования в области выращивания и переработки свеклы и приглашал молодых людей работать на свои заводы для получения практического опыта, чтобы они могли получить работу управляющих заводами.

Э.С. Карнович (1793–1855) после учебы в Московском университете поступил на государственную службу. Служа в Москве, он близко познакомился с членами Сельскохозяйственного общества и оказал помощь в переводе трудов Альбрехта Таера, знаменитого немецкого агронома. Довольно рано, будучи еще в низком чине, он вышел в отставку с государственной должности и всю оставшуюся жизнь провел, управляя своим имением в Ярославской губернии. Здесь он стал первым хозяином, который засеял поля клевером, ввел севообороты, посадил картофель, уделял особое внимание льну, одной из главных культур Ярославской губернии, стал одним из немногих помещиков в империи, пытавшихся улучшить приемы работы крепостных крестьян, которые использовали в своих хозяйствах, и написал ряд статей на сельскохозяйственную тематику. Его достижения принесли ему репутацию одного из выдающихся агрономов России, и правительство отправило его со специальной миссией во многие районы страны и в Западную Европу. Из своих заграничных поездок он привез новые идеи, которые применил на своем имении и попытался убедить других землевладельцев последовать его примеру. Он стал одним из зачинателей Ярославского сельскохозяйственного общества, основанного в 1843 г., и первые пять лет был его секретарем. Барон Гакстхаузен специально посетил Карновича и нашел его человеком, пылающим патриотическим рвением улучшить сельское хозяйство своей родины. На Гакстхаузена, который сам слыл сведущим агрономом, большое впечатление произвели достижения Карновича.

Н.А. Жеребцов владел имением в Московской губернии и в общей сложности 600 крепостными крестьянами. Он занимал важные посты в правительстве, а с 1839 г. был вице-директо-ром 3-го Департамента государственных имуществ, которому было поручено планировать совершенствование методов ведения сельского хозяйства государственных крестьян. Он состоял в Московском сельскохозяйственном обществе, возглавлял школу при этой организации, был членом ряда других сельскохозяйственных обществ, писал статьи о научном подходе к земледелию и новых сельскохозяйственных машинах. В одной из этих статей, опубликованных в 1856 г., Жеребцов описывает одно из своих имений. Это было сравнительно небольшое подмосковное имение, с 400 десятинами и 105 ревизионными душами, которые делились на 42 податные единицы. Эти крепостные находились на оброке до 1849 г., когда он назначил 17 податных единиц на барщину, перевел треть крестьянских земель в барскую запашку, расчистил и вспахал некоторую часть леса и луга. Он ввел семипольную систему севооборота, выращивал овощи для продажи в Москве и разводил молочный скот для производства молока и масла для городского потребления.

А.Е. Жадовский, занимавший высокий пост в Министерстве финансов, владел в 1860 г. более 800 крепостными мужского пола и более 12 000 десятинами земли. Значительная часть его владений и почти половина крепостных находились в плодородной волжской губернии недалеко от Оренбурга. Он стал членом Вольного экономического общества и публиковал статьи в его изданиях, был одним из учредителей акционерного общества, организованного в 1836 г. для развития промышленности и торговли на Кавказе, вместе с другими землевладельцами безуспешно пытался основать Общество благоустройства частного сельского хозяйства, упомянутого выше. Его годовой доход в 1860 г. только от одного оренбургского имения оценивался в 100 000–200 000 рублей. Он управлял спиртзаводом, лесопилкой, мастерскими по строительству лодок и конезаводом, а также содержал крупные отары овец, насчитывавшие 2000 голов чистокровных животных. Все его крепостные находились на оброке, но он требовал, чтобы они работали на его промышленных предприятиях за низкое жалованье. Судя по всему, он был суровым хозяином, так как в 1850-х гг. правительство официально приняло к сведению жалобы его крестьян на жестокое обращение барина и чрезмерные наказания, которые он им назначал.

Поклонник Запада, знатный аристократ, сельский помещик, старомодный патриарх, правительственный эксперт и агроном, упорный бизнесмен – эти шесть собственников иллюстрируют неоднородность класса помещиков. Тем не менее все шестеро из них были объединены общими интересами – увеличить урожайность своих владений и распространить усовершенствованные методы ведения сельского хозяйства по всей империи. Они и им подобные преуспели в улучшении производительности личных имений. Но их попытки поднять общий уровень русского земледелия потерпели неудачу, ибо они не смогли убедить массу своих товарищей-землевладельцев принять новшества, к которым они их призывали.

Глава 21

Господа и крепостные

Как было показано в предыдущих главах, экономическое и социальное положение дворян основывалось на их владении крепостными. Они получали доходы от выплат деньгами, натурой и трудовой повинностью крепостных, и их право собственности на крестьян отличало их от других слоев общества. Они, разумеется, отдавали себе в этом отчет и старались всеми доступными средствами сохранить и укрепить эту привилегию. Успехи дворян в установлении монополии на владение крепостными и помощь, оказанная им царями в приобретении этого исключительного права, уже были описаны. Они также понимали, что приобретут престиж и экономические выгоды, если смогут увеличить число крепостных душ и добиться большей власти над жизнями принадлежащих им мужчин и женщин. И в этом они преуспели с помощью трона. Цари вынудили миллионы свободных крестьян стать крепостными частных землевладельцев и позволили им низвести этих людей, а также миллионы других уже закрепощенных до положения движимого имущества.

Сотрудничая с крепостниками, цари руководствовались своими собственными интересами, а также интересами дворянства. Российские государи издавна утверждали, что все их подданные, и дворяне, и посадские, и крестьяне, существуют для служения государству. Для достижения цели этого всеобщего служения они отводили каждому сословию в обществе определенную роль, возлагали на него определенные обязанности и требовали, чтобы каждый из их подданных был членом одного из этих сословий. Но до XVIII в. неэффективная государственная организация мешала им осуществить свои замыслы. Некоторые подданные по-прежнему оставались за пределами признанных социальных категорий. Среди них были освобожденные или беглые крепостные и холопы, бродяги, незаконнорожденные и брошенные дети, сыновья священников и солдат, приживальщики в церкви и монастырях, а также буйные и преступные элементы. Эти люди как бы занимали промежутки в общественном порядке. Укрытые анонимностью своей бесклассовое™, они могли не платить ни налогов, ни услуг государству. Их обитатели жили как свободные люди, приходили и уходили, когда им заблагорассудится, и зарабатывали себе на жизнь, как могли.

Модернизация центрального аппарата, начавшаяся при Петре I, устранила многие организационные недостатки, мешавшие прежним царям. Теперь у монарха имелся механизм, необходимый для регистрации каждого из своих подданных как члена установленной социальной категории.

Процесс этот начался, когда Петр I своим указом от 31 марта 1700 г. повелел, чтобы обо всех крепостных и холопах, отпущенные на волю их господами, немедленно по освобождении сообщалось офицерам, которые набирали рекрутов. В случае годности их призывали в армию, если их отвергали для военной службы, их надлежало вернуть назад, хотя они могли выбрать себе нового хозяина. Таким образом, Петр отменил многовековое право освобожденного подневольного человека жить свободным. Но только после введения подушного налога в 1724 г. государство стало располагать действительно эффективным механизмом, с помощью которого оно могло разнести все неорганизованные элементы общества по признанным категориям. Ряд указов предусматривал внесение этих людей в налоговые списки. Дабы убедиться, что они будут платить по своим обязательствам, они должны были стать крепостными, государственными крестьянами или солдатами. Их учет и распределение были осуществлены в последующих ревизиях.

Некоторые законодательные акты давали помещикам и фабрикантам полномочия, позволяющие им превращать свободных людей в крепостных. Например, в 1747 г. правительство анонсировало, что для ускорения переписи населения оно будет принимать списки крепостных, представленные их помещиками без проверки записей. Поскольку внесение в ревизские списки служило юридическим доказательством статуса крепостного, недобросовестному хозяину достаточно было внести в сданный им список имена свободных людей, чтобы превратить их в своих крепостных. Указ 1759 г. разрешал фабрикантам превращать свободного работника на своем заводе в крепостного, присылая ему замену, когда он был призван на военную службу. Фабрикант мог сделать это без согласия самого работника. Помимо этих и подобных им законов, позволявших помещикам обращать свободных людей в крепостное рабство, цари сами создали сотни тысяч новых крепостных, раздав государственных крестьян представителям дворянства.

Однако наибольшее увеличение числа крепостных произошло в результате расширения империи. На многих территориях, приобретенных царями за счет распадавшихся шведских, польских и турецких владений, они либо ввели крепостное право, либо официально санкционировали его там, где оно уже существовало.

Большая часть земель, завоеванных на западе и юго-западе, задолго до этого находились под фактической или номинальной властью татар, литовцев, поляков или турок. В некоторых из этих регионов сложилась зачаточная форма крепостного права, особенно в литовской и белорусской областях после союза Польши и Литвы в 1569 г. Спасаясь от гнета, крестьяне массово бежали по рекам Днепру и Буг в украинские степи. Там они жили вольной казачьей жизнью, одни как мелкие земледельцы, а другие как кочевники, в рамках своей собственной автономной полувоенной организации и всегда оставались занозой в заду как Польши, так и России.

После многих лет войны с Польшей и территориальных обменов Россия постепенно поглотила эти западные окраины. По Андрусовскому перемирию 1667 г. царь Алексей Михайлович присоединил к себе Смоленск, Киев и его окрестности к западу от Днепра, а восточнее Днепра область, образовавшую впоследствии Черниговскую и Полтавскую губернии. Чернигов и Полтава вместе с Харьковом были известны под общим названием Малороссия. В следующем столетии Екатерина II через последовательные разделы Польши получила всю Белоруссию (Витебск, Могилев и Минск), Литву (Вильно, Гродно и Ковно) правобережную часть Украины (Киев, Волынь и Подолье). Часть Правобережной Украины, лежавшей между Днепром и Южным Бугом, была отвоевана у Турции по Кючук-Кайнарджийскому договору 1774 г., а через девять лет был присоединен и Крым. Эти территории стали Екатеринославской, Херсонской и Таврической губерниями, известными как Новороссия. В 1812 г. в состав Новороссии вошла Бессарабия, которую уступили турки.

Царское правительство оставило в неприкосновенности созданную им систему крепостного права, укоренившуюся в Белоруссии, Литве и некоторых частях Украины. Однако в Малороссии большая часть земли принадлежала крестьянским общинам, освоившим пустынную степь. Их права на владения были признаны польским правительством, когда оно было суверенным, и Москвой после присоединения к России. Но казачьи атаманы, будучи коренным правящим сословием, и великорусские помещики, которые начали прибывать на эти земли, требовали правовых санкций, дабы отнять у крестьян землю и ограничить их право приходить и уходить по своей воле. Правительство долгое время сопротивлялось этим требованиям. В 1739 г. был издан указ об отмене свободы передвижения крестьян, но через три года он был отменен, а в ряде последующих указов провозглашалось, что малороссийские крестьяне должны оставаться свободными землевладельцами. Эти законы массово нарушались, особенно со стороны казачьих атаманов. К 1765 г. свободным крестьянам принадлежало всего 1717 дворов. Вся остальная земля была захвачена людьми помещичьего сословия.

Столкнувшись с этим свершившимся фактом, правительство Екатерины II стало отступать от позиции, занятой в прежних царствованиях, и решило упорядочить помещичью экспроприацию. Закон 1763 г. ограничивал свободу передвижения, требуя, чтобы крестьянин получил разрешение от своего господина, прежде чем он сможет покинуть имение. В 1764 г. Екатерина покончила с местной автономией Малороссии, упразднив должность гетмана, и назначила для управления областью генерал-губернатора. Своему первому назначенцу на эту новую должность она дала секретный указ, в котором, между прочим, отмечала, что намерена отменить крестьянскую свободу передвижения в Малороссии, потому что, дескать, это плохо и для господ, и для государства, и для крестьян. Но прежде чем действовать, она дождалась следующей ревизии (четвертой, в 1782 г.). Затем, 3 мая 1783 г., императрица постановила, что крестьяне в Малороссии

должны быть прикреплены к тем помещикам, на чьей земле они жили, когда производилась перепись. Ревизские списки должны были служить юридическим доказательством их прикрепления.

Нигде в этом указе не фигурировало слово «крепостной» или «крепостное право». Текст закона гласил, что требование поддержания порядка и обеспечения уплаты налогов делает необходимым лишить крестьян свободы. Вновь трон закрепил своих подданных ради фискальной целесообразности и общественного порядка, и в очередной раз он показал свое нежелание называть крепостничество его истинным именем.

Согласно некоторым данным, те доверенные лица, которые знали, что Екатерина решила установить крепостное право в Малороссии, использовали это знание в своих целях. Они соблазняли крестьян селиться на принадлежащих им землях, предлагая арендаторам условия, которые казались весьма выгодными. Когда указ 1783 г. был издан, эти арендаторы попали в ловушку, превратившись в крепостных тех помещиков, которые заманили их теперь уже ничего не стоящими поощрениями.

Спустя несколько лет император Павел I указом от 12 декабря 1796 г. распространил крепостное право на Новороссию и Кавказ. В указе Павел дал разъяснение, что дальнейшее существование крестьянской свободы в этих краях угрожало благополучию крепостников в соседних губерниях, ибо их крестьяне бежали в Новороссию и на Кавказ или были привлечены туда соблазнами «жадных, вероломных» помещиков.

Русская экспансия в XVIII в. включала в себя и присоединение шведских владений в Прибалтике – Курляндии, Лифляндии и Эстляндии (Остзейских губерний). Последние два были уступлены Швецией в конце Северной войны в 1721 г. Курляндия стала протекторатом России, но оставалась автономной до 1795 г., когда стала губернией империи. Большая часть земли в этих областях принадлежала немецким помещикам, которые задолго до этого сумели закрепостить своих крестьян. Шведское правительство в последние десятилетия своего правления предприняло шаги для улучшения положения крепостных и пыталось убедить владельцев освободить их. Когда к власти пришли русские, они отказались от этой программы и оставили крестьян на произвол деспотичного правления своих прибалтийских хозяев.

Как оказалось, указ Павла 1796 г., устанавливающий крепостное право в Новороссии и на Кавказе, ознаменовал конец целой эпохи. В следующем столетии и при новых государях русское правительство запретило распространение крепостного права на вновь завоеванные земли, а в других частях империи отменило или ограничило его. Финляндия, присоединенная в 1808 г., никогда не знала крепостного права, и правительство приняло меры к тому, чтобы его там не ввели. В Бессарабии, завоеванной в 1812 г., единственными крепостными считались цыгане (в 1838 г. из почти 9500 цыган мужского пола около 7000 были крепостными). Русские сохранили существующий аграрный порядок и издали законы, призванные предотвратить рост крепостничества. В 1804 г. Александр I утвердил реформы о положении прибалтийских крестьян, а затем серией указов освободил их без земли. В Западной Польше Наполеон освободил крепостных в 1807 г., когда создал Варшавское герцогство. На самом деле эта широко разрекламированная реформа пошла на пользу исключительно польским помещикам, поскольку освободившиеся крестьяне не обеспечивались землей, так что помещики теперь имели дешевую и обильную рабочую силу. На Венском конгрессе 1815 г. европейские державы передали часть герцогства Варшавского Александру под названием Царство Польское. Российские правители не пытались восстанавливать крепостное право и в 1836 г. постановили, чтобы крепостные из других частей империи не могли здесь селиться. Крепостное право так и не утвердилось в Сибири, а в 1839 г. возможность его установления исчезла, когда царь Николай I запретил помещикам привозить туда крепостных из других частей империи. В Закавказье, присоединенном в течение XVIII и XIX вв., местные помещики держали большую часть крестьянства в качестве крепостных или близком к нему состоянии, и холопство также было не редким явлением. Такое положение крестьян сохранилось и при российском правлении. Однако изданный в 1839 г. императорский указ предписывал местным помещикам не ввозить крепостных из России и не продавать крепостных, которыми они уже владели.

Закрепощение миллионов людей и естественный прирост в совокупности произвели громадный рост числа крепостных, как показывает следующая таблица.

Несмотря на значительный рост числа крепостных, из таблицы видно, что темпы роста мужского крепостного населения в течение XVIII в. были несколько ниже, чем всего мужского населения. В 1724 г. соотношение крепостных мужчин ко всему мужскому населению составляло 55 процентов, в 1756 г. – 59 процентов. В течение XIX в. темпы роста крепостного населения еще больше отставали от всего населения. В десятой ревизии 1858 г. число крепостных мужчин составляло всего 44,5 процента всего мужского населения.

Причины неспособности крепостного населения поддерживать такие же темпы роста, как и остального, не вполне очевидны. Относительное снижение нельзя объяснить за счет неполноты и неточности статистической отчетности переписчиков. Данные, безусловно, имеют много недостатков, но если бы причиной служили они, то можно было бы ожидать, что отношение крепостных ко всему населению показало бы несоответствие их вековой тенденции, а не модели, которой они действительно следовали. Снижение численности нельзя объяснить ни освобождением крепостных, ни ростом городов. Массовых освобождений в эти годы не происходило, за исключением прибалтийских губерний, однако соотношение крепостных ко всему населению падало во всех частях империи, кроме Севера, где крепостное население всегда было очень малочисленно, так что его рост не имел особого значения. Городское население росло, но крепостные, проживавшие в городах, сохраняли свой статус и учитывались в составе крепостного населения.

Частично сокращение числа крепостных можно объяснить переходом от крепостного статуса к государственному крестьянству. Крепостные крестьяне, мигрировавшие или бежавшие в Сибирь и в другие приграничные районы, становились государственными крестьянами. Увеличение численности армии примерно с 200 000 человек в течение большей части XVIII в. до значительно более миллиона человек в 1850-х гг. также привело к некоторому сокращению крепостного населения. Крепостные рекруты освобождались от своей зависимости в награду за военную службу. И наконец, крепостные крестьяне, жившие на владениях, выморочных или купленных короной или конфискованных из-за противозаконных действий их владельцев, становились государственными крестьянами вместо передачи их другим помещикам, как это обыкновенно бывало в XVIII в.

Общее число вышедших из крепостного состояния по этим причинам определить невозможно. Но некоторая доступная информация делает очевидным, что оно было далеко не достаточным, чтобы объяснить относительное сокращение крепостного населения. Высказывалось вполне авторитетное мнение, что чистый показатель естественного прироста крепостных был ниже, чем у остального населения, из-за менее благоприятных условий, в которых они жили. К сожалению, отсутствие сведений о чистых коэффициентах воспроизводства крепостных и других групп не позволяет проверить эту гипотезу. Однако оно находит поддержку в работах П.И. Попова, который утверждал, что за десятилетия до отмены крепостного права крепостные крестьяне подвергались такой чудовищной эксплуатации, что не могли вырастить достаточно зерна, чтобы поддержать увеличение своей численности.

Превратности истории и географии распределили крепостное население по регионам империи неравномерно. Число крепостных на плодородных присоединенных землях на юге и востоке неуклонно росло, так как, помимо закрепощения местного крестьянства, помещики переселяли в эти районы крепостных из владений, принадлежавших им в других частях государства. Однако, несмотря на этот непрерывный рост, в старых провинциях сохранилась большая концентрация крепостных. В конце 1850-х гг. только 30 процентов всего населения империи проживало в 18 губерниях Центрального земледельческого и Озерного регионов. Но в этих губерниях находилось более 46 процентов всех крепостных в России. В семи из этих губерний (Псковской, Тверской, Ярославской, Костромской, Нижегородской, Владимирской и Рязанской) крепостные составляли от 50 до 60 процентов населения, а в двух других (Калужской и Тульской) от 60 до 70 процентов. Западный ярус тринадцати губерний Белоруссии, Литвы, Малороссии и юго-запада также имели высокую плотность крепостного населения. Вместе в этих четырех регионах проживало около 22 процентов населения империи, но почти 36 процентов крепостных. Напротив, десять губерний Нижнего Поволжья, Новороссии и Урала имели 20 процентов населения и только 14 процентов крепостных.

В те годы, когда миллионы свободных крестьян вынудили стать крепостными, крепостное право стало еще более деспотичным. К последней половине XVIII в. русские крепостные мало чем отличались от рабов. Произойти это могло по той причине, что государство почти полностью упразднило надзор и перестало вмешиваться в отношения между помещиком и крестьянином и тем самым позволило крепостникам получить почти неограниченную власть над людьми, которыми они владели.

Ухудшение положения помещичьих крестьян началось еще с XV в. Но уступка дворянству, сделанная Петром I и поддерживаемая его преемниками вплоть до воцарения Павла I в 1796 г., дала новый толчок к ухудшению положения крестьян. Петр, нуждавшийся в крупном и постоянном притоке людей и денег для осуществления своих грандиозных замыслов, ввел более эффективную систему налогообложения и воинской повинности и возложил на крепостников ответственность за ее успешное действие. Дабы облегчить им исполнение своих обязанностей, он предоставил им новые права над своими крепостными и узаконил полномочия, которыми они уже располагали. Правители после Петра последовали его прецеденту, так что власть помещиков продолжала увеличиваться. Во второй половине столетия рост цен и повышение уровня жизни знати заставили их с трудом сводить концы с концами. Как и следовало ожидать, они воспользовались своим привилегированным положением в государстве, чтобы потребовать усиления своей власти над крестьянами и выжать из них больше товаров и услуг.

Уложение 1649 г. закрепило за крепостником широкие, хотя и не безграничные, полномочия над приписанными к нему крестьянами. Но как было указано выше, Свод законов не предусматривал эффективного механизма для защиты подневольных людей от произвола своих хозяев, так что помещики могли поступать практически так, как им заблагорассудится. Тем не менее правительство старалось не допускать превышение полномочий помещичьей власти. Однако в XVIII в. эти до сих пор не узаконенные действия получили правовую поддержку. Так, уложение запрещало продажу крестьян без земли, но этот запрет повсеместно игнорировался. В указе от 15 апреля 1721 г. Петр I посетовал на то, что в России было и остается обычаем продавать крестьян и дворовых, «как скот», и разделять при этом семьи. Петр с пафосом заявил, что ничего подобного не было во всем мире, и повелел прекратить это. Тем не менее в более ранних указах он не только признавал продажу людей, но и поощрял ее, разрешая лицам, подлежащим призыву в армию, покупать себе замену. В том самом указе, в котором он осуждал торговлю крепостными без земли, он далее говорил, что если этого нельзя пресечь, то продавать крепостных следует только в случае особой надобности, и то всей семьей, а не поодиночке. Он повторил эти благочестивые напутствия три года спустя в другом указе. Однако продажи продолжались, и семьи по-прежнему разделяли без каких-либо нареканий и неодобрения со стороны правительства.

Торговля крестьянами достигла своего пика, как и многие самые жестокие проявления русского крепостничества, в царствование Екатерины II. Дабы выглядеть просвещенной государыней перед Вольтером, она попыталась предпринять некоторые действия. В 1771 г. императрица решила, что зрелище публичной казни на плахе должно быть запрещено, и приказала, чтобы крепостные крестьяне разорившихся помещиков не продавались на открытых торгах. Ее запрет был проигнорирован, и поэтому в 1792 г. она внесла поправки в закон, разрешающие такие продажи, но запрещающие аукционисту использовать молоток! Она также приняла меры по сокращению продажи крепостных для замены рекрутов. Эта торговля производила шумиху всякий раз, когда армия объявляла призывную кампанию. В 1766 г. Екатерина постановила, что крепостных мужчин, пригодных для военной службы, можно продавать только во время рекрутского периода или в течение трех предшествующих ему месяцев. Этот закон также имели обыкновение обходить.

Продажа крестьян без земли считалась незаконной в белорусских губерниях, когда они были частью Польши. После их присоединения к России местные помещики стали брать пример со своих собратьев в остальной части империи, и началась торговля живыми людьми. Однако условия присоединения гарантировали соблюдение существующих законов, поэтому законность такой торговли была поставлена под сомнение. Сенат, рассмотрев вопрос, торжественно известил Екатерину в 1775 г., что землевладельцы Белоруссии, как подданные ее величества, должны пользоваться теми же правами, какими пользуется русское дворянство, и посему не могут быть лишены права продавать своих крестьян без земли. В Лифляндии губернский сейм в 1765 г. постановил наложить крупные штрафы на крепостников, продававших крестьян без земли. Мера, вдохновленная, по-видимому, не гуманизмом, а желанием удержать крестьян в пределах Лифляндии, оказалась неудачной, и в 1804 г. был принят новый закон, положивший конец этому запрету. В 1798 г. Павел I, отменив рекомендацию Сената, объявил продажу крепостных без земли в Малороссии незаконной и приказал прекратить ее. Однако, по имеющимся сведениям, 50 лет спустя местные помещики обходили закон и продавали крепостных на замену рекрутов покупателям в Центральном промышленном районе.

Приобретать крепостных могли как дворяне, так и крестьяне. Общины из крепостных и государственных крестьян облагали своих членов денежными сборами, а зажиточные крестьяне на собственные деньги покупали на замену крепостных, которых они могли выставить вместо себя при наборе в армию. Из-за повышенного спроса такие заместители продавались по высоким ценам. В 1766 г. правительство установило на них цену в 120 рублей, в 1786 г. оно подняло ее до 360 рублей, а в 1793 г. – до 400 рублей, но эти потолки часто не соблюдались. Граф Н.П. Шереметев, продававший крепостных на замену рекрутов из числа своих крестьян другим своим крепостным, которые могли позволить себе их купить, просил в конце 1780-х гг. 400 рублей, десятью годами позже – 600, а в 1808 г. – 800 рублей. Он заставил самых богатых из своих крепостных платить еще дороже, увеличивая цену в зависимости от капитала покупателя. Человек, имевший более 10 000 рублей, должен был выложить 2000 рублей за замену, если у него имелось от 5000 до 10 000 рублей, заплатить надо было 1500, а тот, у кого было 3000, платил 1000 рублей.

Дворяне, покупавшие крестьян без земли для использования их в качестве полевых и домашних работников, платили за них гораздо меньше. В середине XVIII в. крепостного мужика без земли можно было купить примерно за 30 рублей, а иногда их продавали всего за 3–5 рублей. В 1780-х цена поднялась до 70—100 рублей, а в 1790-х гг. рядовых крепостных никогда не продавали меньше чем за 100 рублей, а иногда за 200 рублей и выше.

Крепостные, обладавшие какими-то особыми навыками, стоили дороже всего. Князь Потемкин заплатил 40 000 рублей фельдмаршалу Разумовскому за оркестр музыкантов из 50 человек. В начале XIX в. талантливая крепостная актриса была продана за заявленные 5000 рублей. Хорошенькие молодые крепостные девушки тоже приносили неплохие доходы. На рубеже веков московские повесы платили за приглянувшихся девиц до 500 рублей на рынке крепостных. Даже такой непримиримый враг крепостного права, как Иван Тургенев, не пренебрегал этим. Когда в 1852 г. царь сослал его в свое имение за рассказы о несправедливости и безнравственности крепостного права, он разгонял скуку, развлекаясь с хорошенькой молодой горничной. По имеющимся сведениям, он купил девицу у своего двоюродного брата, заплатив за нее 700 рублей. Обыкновенная горничная продавалась тогда в лучшем случае за 50 рублей.

Крепостные тоже позволяли себе удовольствия, покупая девиц на имя господ. Иваново, текстильный центр, принадлежавший Шереметевым, держал широко известный девичий рынок. Владельцы крепостных из других регионов России отправляли туда девиц на продажу. Покупатели съезжались со всех мест, но хватало и покупателей из среды зажиточных крепостных ивановских промышленников. В 1793 г. и затем снова в 1804 г. граф Шереметев запретил им совершать такие покупки, но, видимо, тем, кто мог себе это позволить, по-прежнему удавалось приобретать девиц.

В XIX в. правительство предприняло несколько слабых попыток обуздать некоторые бесчинства, сопровождавшие торговлю людьми. Александр I вскоре после своей коронации приказал газетам прекратить публикацию объявлений о продаже крепостных. Продавцы легко обходили этот запрет, размещая в печати объявления о предоставлении крепостными услуг. Дабы ограничить покупку крепостных для замены рекрутов, закон 1804 г. постановил, что крепостные после их продажи, если они были куплены государственными крестьянами, не могли быть призваны в армию до следующей общей ревизии. Эти положения повторились в более поздних указах, но срок призыва на службу был сокращен до одного года. Этот закон, несомненно, способствовал уменьшению торговли заместителями рекрутов, хотя и не прекратил ее полностью. Закон 1808 г. запрещал продажу крепостных без земли на ярмарках и аукционах, но эти публичные торги продолжали проводиться.

Александр, похоже, считал, что его меры положили конец торговле людьми. В.П. Кочубей, тогдашний министр внутренних дел, сообщил Н.И. Тургеневу (одному из крупнейших деятелей русского либерализма) о том, что недавно царь высказался, будто последние 20 лет крепостные в розницу не продавались. Тем не менее по решению суда крестьян разорившихся дворян продавали на открытых торгах, проходивших недалеко от царской резиденции в Санкт-Петербурге. В том же году Александр получил прошение с жалобой от несчастных крестьян, проданных без земли. Он направил документ в Государственный совет со словами: «Я уверен, что продажа крепостных без земли давно запрещена законом», но тем не менее приказал совету отыскать соответствующее законодательство. Единственным запретом, который удалось найти, оказался запрет Павла I на продажу крепостных без земли в Малороссии. Затем Совет занялся поиском законов, конкретно разрешающих такую продажу. Единственная правовая санкция, которую ему удалось найти, содержалась в предписании, направленном сборщикам налогов во время правления императрицы Анны Иоанновны (1730–1740). В перечень налогов, которые надлежало уплатить с выручки от продажи имущества, входил налог на доход от продажи крепостных без земли. Это положение было повторено в налоговых инструкциях, изданных в 1807 г. во время правления самого Александра. Совет решил, что это случайное фискальное регулирование дает необходимое разрешение на торговлю крепостными.

Николай I в 1833 г., а затем в 1841 г. постановил, что родители и их неженатые дети не могут быть разлучены путем продажи или дарения, независимо от того, будут ли они переданы с землей или без нее. Семьи по-прежнему могли продаваться как единое целое, а люди, не входящие в семейную группу, – по отдельности. Однако в последние десятилетия перед отменой крепостного права среди крепостников широко распространилось ошибочное представление о незаконности продажи крестьян без земли. Чтобы обойти этот воображаемый запрет, они чаще всего включали небольшой участок земли при продаже крестьян, а после совершения сделки выкупали землю у приобретателя крепостных.

Наряду с молчаливым обращением помещичьего крестьянства в движимое имущество, подлежащее купле-продаже, правительство санкционировало расширение судебной и полицейской власти крепостников над ними. Помещики обладали юрисдикционной властью над своими крестьянами, но законы страны устанавливали пределы, за которые им не полагалось выходить. Например, некоторые уголовные преступления не входили в помещичью компетенцию. Если барин судил своих крестьян за такие проступки, то он подвергался наказанию. Он также мог быть привлечен к ответственности, если выносил чрезмерное или незаконное наказание. Хотя значительной части этого законодательства не хватало точности определений, оно обозначило лишь общие пределы судебной власти хозяина. Однако в XVIII в. эти границы были практически стерты расплывчатым имперским законодательством и беспрепятственным высокомерием знати. Правительство предпринимало некоторые попытки, особенно в 1830-х и 1840-х гг., дабы обуздать карательные полномочия крепостников. Оно предписало, чтобы барин не мог приговаривать своих крепостных более чем к 50 ударам розгами или к 15 ударам палкой, а также не мог заключать крепостных более чем на два месяца в домашнюю темницу. Если крепостник считал оправданным более суровое наказание, он мог приговорить виновного к тюремному заключению максимум на три месяца в казенном исправительном заведении или направить его на трудовые работы. Если он хотел применить более суровое наказание, он должен был передать крепостного государственным властям, которые вынесли бы соответствующее наказание. Или он мог отослать провинившегося в армию рекрутом и получить за него так называемую рекрутскую квитанцию[33] при очередном наборе.

Однако соблюдение этих ограничений почти полностью зависело от самих помещиков. Если крепостник действительно превышал свои законные полномочия, маловероятно, что власти могли знать об этом. Крепостные не имели права подавать жалобы на своих господ – закон требовал от них «молчаливого повиновения». Только самые крайние и вопиющие нарушения могли дойти до официального внимания, и даже тогда расследование было крайне затруднено. Крепостные боялись давать показания, обвиняемый барин мог использовать влияние и взятки, чтобы замять дело, местные чиновники действовали с пристрастием в пользу помещиков, и, наконец, самое главное, правительство на самом деле не было заинтересовано в таких разборках, поскольку само зависело от дворянства.

Самое суровое наказание, которое помещик мог назначить по закону, – это сослать своего крепостного в Сибирь. Императрица Елизавета дала эту власть крепостникам в 1760 г., дабы стимулировать заселение Сибири. Крестьянина полагалось ссылать только за тяжкие проступки, но правительство предоставило барину решать, достаточно ли серьезный проступок совершил крепостной, чтобы оправдать этот приговор. Крепостник получал рекрутскую квитанцию за сосланного им человека, дабы он не понес долгосрочной потери рабочей силы. Закон требовал, чтобы ссыльный крестьянин был моложе 45 лет и мог работать, а если он был женат, то его жене надлежало сопровождать его. Его дети сопровождали отца или оставались дома, в зависимости от желания хозяина. Если же тот позволял им ехать с родителями, то правительство выплачивало ему контрибуцию в 10 рублей за мальчиков до 5 лет, 20 рублей за мальчиков от 5 до 15 лет, вдвое меньше за девочек, а мальчикам старше давало рекрутскую квитанцию.

Эти правила владельцы крепостных зачастую игнорировали. Когда ученый П.С. Паллас путешествовал по Сибири в 1770-х гг., он встречал среди ссыльных мужчин старше 45 лет и женатых мужчин без жен. Граф Яков Ефимович Сиверс, занимавший видное место в правительстве Екатерины II, в меморандумах императрице в 1768 и 1773 гг. писал, что некоторые помещики, дабы сохранить умелых работников от призыва в армию, отправляют в ссылку малопроизводительных и слабых работников из числа крепостных, единственным проступком которых являлась их неумелость или немощность. Помещики получали рекрутские квитанции за этих изгнанников и использовали их при следующем призыве, чтобы выполнить рекрутскую повинность, таким образом избавляя нужных им работников от призыва в армию. Сиверс подсчитал в 1773 г., что подобные уловки стоили армии от семи до восьми тысяч призывников при последнем наборе. Ему стоило бы еще отметить, что семь-восемь тысяч невинных человек были приговорены к ссылке в Сибирь.

Помещик должен был обеспечить сосланного им крепостного одеждой и обувью, 20 рублями, если он был холостяком, 30 рублями, если с ним ехала жена, и выдать по 10 рублей за каждого сопровождавшего его ребенка. Деньги предназначались для оплаты расходов на поездку. Путешествие было долгим и трудным и совершалось в основном пешком. Многие погибали по пути – по оценкам, смертность достигала 75 процентов. По прибытии в Сибирь ссыльный, если он не был приговорен к каторжным работам, получал от правительства землю и становился государственным крестьянином. Единственным ограничением, наложенным на него, был запрет покидать место поселения. Правительство освобождало его от податей на первые три года, одалживало ему лошадь, плуг и топор, а в первый год выдавало обычный солдатский паек плюс по 2 копейки в день. Жена и дети получали половинный паек и по 1 копейке в день. На второй год поселения его субсидии уменьшались наполовину, а на третий год прекращались совсем.

В начале царствования Александра I правительство приостановило право крепостников на высылку своих крестьян, но вскоре восстановило его с неизменной энергией, так что барин снова мог сослать своего крепостного за «вызывающее поведение» или «дерзкий поступок». В 1827 г. было внесено несколько незначительных изменений, в том числе положение о том, что изгнанник не может быть старше 50 лет и что его должны сопровождать жена, сын до 6 лет и дочь до 11 лет.

В 1765 г. Екатерина дала помещикам право приговаривать крепостных, «заслуживших наказание», к каторжным работам на Адмиралтейском полуострове. Владелец крепостного сам устанавливал срок наказания. В 1807 г., после того как некий барин отослал крестьян в Адмиралтейство с приказом держать их на каторге в течение 20 лет, «дабы усмирить наглость их поведения», правительство якобы пришло к решению отменить эту особую привилегию.

Согласно Уложению 1649 г. крепостные уже были лишены большей части своей правосубъектности, а более позднее законодательство наложило дополнительные ограничения. Ряд указов второй половины XVIII в. разрешал крепостным брать кредит или вступать в иные заемные обязательства, заключать договор аренды или работать на кого-либо без разрешения своего господина. Если у них имелось разрешение барина брать кредит, они должны были предоставить его или другого свободного человека в качестве поручителя. Поручителями могли выступать крепостные, которым хозяева дали право заниматься регулярной хозяйственной деятельностью, а особым исключением разрешалось всем крепостным Малороссии давать поручительство по займам до 9 рублей. Крепостники продолжали представлять своих крестьян в гражданских исках и нести ответственность за нанесенный ими ущерб. В случае неумышленного убийства крепостным крестьянина, принадлежавшего чужому барину, хозяин виновного должен был выплатить потерпевшему хозяину 600 рублей. Это заменило старый закон, который требовал, чтобы владелец убийцы отдал крепостного владельцу жертвы в качестве компенсации.

Некоторое представление о применении помещичьей юстиции в имениях знаменитого крепостника дают документы из архива Шереметевых. У Шереметевых имелось специально составленное руководство для управляющих их многочисленными имениями, целью которого было обеспечить единообразие в назначении наказаний всех крепостных, которые принадлежали им. Предписанные наказания иногда были суровыми, но руководство защищало крепостного от произвола их надзирателей. Он знал, чего ожидать, если совершал какой-то проступок. Например, если он не выполнял свои обязательства по отработке барщины, его приговаривали к рытью канав или работе в каменоломне. Если он повторял проступок, его ждало такое же наказание плюс порка розгой. Если он делал это в третий раз, то срок трудового наказания увеличивался до месяца и его били палкой.

В принадлежавшем Шереметевым Иванове, где в 1800 г. проживало 9204 человека, за 20 лет с 1790 по 1809 г. помещичьим судом было осуждено всего 109 человек. Большинство были закоренелыми правонарушителями. За этот период семьдесят восемь из них были наказаны от одного до десяти раз, а тридцать один – более десяти раз. Пьянство было, безусловно, самым распространенным правонарушением, и Иваново не являлось исключением, в нем отмечалось 552 случая. Прочими правонарушениями были следующие: хулиганство – 107 дел; подозрение в краже – 51 дело; выказывание непослушания должностным лицам – 45 дел; ночные отлучки – 39 дел; неповиновение родителям – 25 дел; симуляция – 20 дел; бегство и прогулы – 7 дел и неуплата барских повинностей – 5 случаев. Наказания, вынесенные за эти проступки, были следующие: 405 побоев, из них 263 палкой и 140 плетью, на двоих надели колодки, на двоих ошейники с шипами, 227 получили устный выговор, 49 заключили в темницу на срок не более трех суток, 29 привлекли к трудовым работам, 4 оштрафовали, 20 уволили.

Иваново выглядело вполне мирным городом, и наказания, вынесенные тем, кто имел стычки с законом, считались мягкими по меркам того времени. Несколько более суровую картину представляют данные за 1821–1854 гг. по Юхотску, другому владению Шереметевых. Оно находилось недалеко от Санкт-Петербурга, и многие его крестьяне уезжали в столицу или в другие крупные города на заработки. Судя по полицейским записям, жители Юхотска не славились особым трудолюбием, в отличие от жителей Иванова, но зато они чаще прикладывались к бутылке. Наиболее привычными правонарушениями были бродяжничество и отлынивание от работы – 126 случаев. Второе место занимало воровство или подозрение в краже – 108 случаев, затем шло пьянство – 65 случаев, 51 случай неуплаты оброка, 46 случаев плохого поведения, 22 случая неуплаты за покупки, и 54 случая приходились на пятнадцать других правонарушений, включавших такие проступки, как непокорность, распутство и помощь беглым заключенным. Наиболее частым наказанием служила отсылка виновного из города и возвращение его в Юхотск, где ему было гораздо труднее зарабатывать себе на жизнь. Этот приговор был вынесен по 164 делам. 88 крепостных были высечены розгами, 58 отправлены на работу к купцу в Кронштадт, 15 биты плетьми, 5 осуждены на каторгу, 3 отправлены в работный дом, 2 – в исправительный дом, 2 биты дубиной, а 4 сосланы, 2 из них в Сибирь. Было назначено еще семнадцать более мягких наказаний, таких как штрафы, помещение под особый надзор или церковное покаяние.

Увеличение судебной и полицейской власти землевладельцев имело следствием усиление контроля над частной жизнью их крестьян. Браки крепостных были предметом особой заботы господ. Они предпочитали, чтобы их крестьяне женились на своих и производили больше крепостных для господина, нежели чтобы крепостные женщины выходили замуж за не принадлежавшего им мужчину. Если одна из девушек действительно хотела выйти замуж за кого-то, кто не принадлежал ее хозяину, закон требовал, чтобы она получила согласие барина. Он мог отказаться дать разрешение, кроме случаев, когда девушка хотела выйти замуж за солдата (Петр I приказал соблюдать это исключение). Некоторые владельцы требовали плату за свое согласие. Зачастую запрашиваемая ими сумма зависела от состоятельности просителя, иногда она составляла сотни и даже тысячи рублей. Так, два богатых ивановских крепостных должны были заплатить графу Шереметеву по 7000 и 8000 рублей каждый за его согласие.

Закон не требовал, чтобы крепостные одного и того же хозяина получали его разрешение, если хотели пожениться. Но это считалось общепринятым обычаем, и некоторые господа взимали за свое согласие небольшую плату. Часто также крепостники, которые полагали, что обязанность их крестьян по отношению к ним включает рождение детей, заставляли крепостных мужчину и женщину пожениться, не считаясь с их собственными желаниями. В 1724 г. Петр I запретил женитьбу насильно, но помещики не прислушались к запрету. Крепостные пытались защитить себя от таких насильственных браков, выступая вместе в качестве крестных при крещении младенца, поскольку церковный закон запрещал браки между крестными родителями. У этой хитрости имелся очевидный недостаток: парню и девушке, которым только что велели пожениться, далеко не всегда удавалось найти младенца для крещения в нужный момент. Но дальновидные крестьяне, которые всегда испытывали неприязнь друг к другу, могли воспользоваться этим заранее и, таким образом, помешать желанию своего хозяина поженить их в дальнейшем.

Другим вопросом, интересовавшим барина, была недвижимая и личная собственность его крестьян. Долгое время она считалась принадлежащей, в конечном счете, господину. Обычно хозяева крепостных позволяли крестьянам оставить себе их имущество, и забрать его с собой при продаже другому барину. До самого освобождения закон не позволял крепостным покупать недвижимость, но, как указывалось ранее, многие помещики разрешали им покупать землю и даже крепостных от их имени. Но барин всегда имел право забрать из крепостного имущества все, что ему приглянулось, не платя за это. Иногда такое случалось. Группа крепостных, принадлежавших графу Панину, объединила свои сбережения и купила участок земли под Ригой для выращивания овощей. Разумеется, они оформили сделку на имя Панина. Спустя некоторое время Панин, движимый, видимо, патриотическим рвением, передал землю государству для строительства новой железнодорожной ветки. Крепостные, заплатившие за землю, ничего не получили. Состоятельный крепостной графа Шереметева оставил после своей смерти на банковских вкладах 150 000 рублей. Его дети, выкупившие у графа свою свободу, попытались получить деньги как наследники отца, но суд присудил их Шереметеву на том основании, что граф владел покойным крепостным и, следовательно, его имуществом.

В обмен на дарование крепостникам почти полной власти правительство возложило на них ответственность за благополучие своих крепостных. Но характер и степень этих обязательств были далеко не соизмеримы с теми привилегиями, которые давались дворянам, а легкость, с которой ими пренебрегали, свидетельствует о незаинтересованности правительства в судьбе простого народа. Единственные статьи Уложения 1649 г., касающиеся благосостояния, относились к холопам, а не крепостным. Владельцам холопов вменялось в обязанность кормить их во время голода. Если хозяин этого не делал и его холопам приходилось просить милостыню, то их надлежало у него отобрать. Когда беглого холопа ловили и возвращали, его хозяин должен был поклясться, что он не станет наказывать беглеца, калеча, забивая до смерти или моря голодом. Эти прискорбно неадекватные постановления заложили основу законодательства следующих двухсот лет об обязанностях господина по отношению к своим крепостным.

В 1719 г. Петр приказал в случае, если поведение крепостника создавало чрезмерные трудности принадлежащим ему крестьянам, его землю и крепостных передавать под опеку родственников барина до его исправления. Если он не поддавался исправлению, то его надлежало отправить в монастырь и подвергнуть церковному наказанию. Петр обосновывал это постановление отнюдь не ссылкой на необходимость оградить крестьян от жестокости и несправедливости со стороны их господ. Его беспокоило, что крепостные, с которыми жестоко обращались, скорее всего, сбегут, что приведет к сокращению рабочих рук в имениях и, таким образом, к уменьшению налоговых поступлений в казну. В 1734 г. императрица Анна Иоанновна поручила собственникам, а также управляющим землей, принадлежавшей короне, позаботиться о крестьянах во время голода и следить за тем, чтобы они не становились нищими. Это поручение повторялось несколько раз в последующие годы, и землевладельцам грозило наказание за его невыполнение. В 1775 г. Екатерина II наказала губернскому чиновнику пристально наблюдать за помещиками, жестоко обращавшимися со своими крепостными или жившими с таким размахом, что это разоряло их самих и их крестьян. Она также старалась затруднить дворянам возможность отпускать на волю крепостных, когда те становились слишком стары, чтобы работать. Этих несчастных изгоняли из имений и оставляли на произвол судьбы. Екатерина не отменила и даже не поставила под сомнение право хозяина на такое действие, но она приказала, чтобы крепостные крестьяне давали свое согласие на освобождение, и возложила на помещиков ответственность за налоги освобожденных крестьян до следующей ревизии. Ее преемник Павел I издал ряд указов, предписывавших строить в каждой деревне амбары для хранения продовольствия на случай непредвиденных обстоятельств, и поручил крепостникам следить за тем, чтобы их крестьяне содержали эти амбары наполненными.

В XIX в. ни Александр I, ни Николай I не внесли существенных изменений в законодательство, касающееся благосостояния крепостных. Тем не менее отношение помещиков к крепостным несколько улучшилось к концу века. Издание в 1832 г. Свода законов Российской империи, которое заменило устаревшее Уложение 1649 г., возможно, послужило стимулом для этих изменений. Законы, касающиеся господско-крестьянских отношений, в том числе и помещичьих обязанностей перед своими крестьянами, были собраны в девятом томе уложения. Этот единый источник действующего права не только ознакомил владельцев крепостных с их обязанностями, но и затруднял игнорирование его положений. В самом деле, появление Свода законов, а затем и Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. – первого уголовного кодекса в истории России, возможно, заставило их намного серьезнее воспринимать закон, поскольку они временами позволяли себе игнорировать публикуемые указы, продолжая действовать по своему усмотрению, как, например, продавать крепостных без земли.

Несовершенство законодательства и незаинтересованность правительства в защите крепостных не означали, конечно, что все крепостники плохо обращались со своими крестьянами. Многие и, вероятно, большинство из них, движимые экономическими соображениями и состраданием, заботились о своих людях. Им не нужно было стрекало закона и угроза наказания, чтобы кормить своих крестьян во время неурожая или заботиться о престарелых и недееспособных крепостных за свой счет. Тем не менее практически неограниченный контроль барина над своими крестьянами и тот факт, что у крепостных не имелось каких-либо законных способов защитить себя от его бесчинств, и, возможно, самое главное, отсутствие социального порицания со стороны других представителей дворянского сословия, если он плохо обращался со своими людьми, способствовали барской черствости, а часто и жестокости. Иностранцы были шокированы, когда слышали, как светские и видные люди непринужденно говорили о порке, которую они назначали своим крепостным, или как председатель в дворянском клубе похвалялся перед благодарной публикой тем, что приговорил трех своих крепостных к порке розгами, назначив в три раза больше ударов, чем разрешено законом.

Крепостной всегда находился во власти прихотей, желаний и настроений своего хозяина. Женщины, а особенно служившие в господском доме, не могли защитить себя от похотливого барина. Некоторые даже содержали гаремы из крепостных девиц, и были даже господа (а в некоторых случаях и приказчики), которые практиковали право первой ночи, хотя это никогда не являлось установленным обычаем русского сеньорального права. Придирчивые или привередливые баре могли высечь крепостного только за то, что он опрокинул солонку (серьезный проступок, так как это считалось дурным знаком), или за то, что пересолил суп или не зажарил курицу по вкусу хозяина. Генерал Кропоткин вышел из себя, так как решил, что крепостные его обворовывают, потом он еще больше разозлился, когда обнаружил, что ошибался, и выместил всю свою ярость, велев выпороть крепостного 100 ударами березовой розги. Мать Ивана Тургенева отправила двух своих крепостных в Сибирь только за то, что те имели несчастье не поклониться ей во время работы, когда она проходила мимо.

Беспомощность крепостных служила соблазном для тех помещиков, натуре которых был явно присущ садизм. Эти люди жестоко обращались со своими крестьянами. Одним из самых известных случаев служит дело Дарьи Салтыковой, унаследовавшей от мужа 600 душ в 1756 г. За семь лет она замучила до смерти десятки своих крепостных за мелкие или надуманные проступки. Ее поведение стало настолько вопиющим, что власти решили вмешаться. Так, в 1762 г. началось расследование, которое длилось шесть лет. В конце концов барыня была лишена дворянского чина, на час прикована к позорному столбу в Москве и приговорена провести остаток жизни в заточении в монастыре. В отличие от ее относительно мягкого наказания, слуги, которые по ее приказу истязали жертв, были биты кнутом и приговорены к пожизненной каторге в Сибири.

Салтыкова и подобные ей были людьми с расстроенной психикой. Но бездумная и подсознательная жестокость была вездесущей. История, поведанная Петром Кропоткиным (родоначальник русского монархизма) о своем отце, показательна и в то же время иронична. Фигура старшего Кропоткина хорошо знакома читателям великих русских романов XIX в.: это был неуклюжий, напыщенный, нетерпимый, потворствующий своим прихотям помещик. Во время войны с турками в 1828 г. Кропоткин был награжден крестом за храбрость и чрезвычайно гордился этой наградой. Когда дети попросили его рассказать, как их отец получил ее, он поведал, что стоял со своим полком в турецком городке, когда вспыхнул пожар. Его холоп Фрол, состоящий при нем в денщиках, бросился в огонь, чтобы спасти ребенка, оставшегося в горящем доме.

Увидев это, командир Кропоткина так был поражен отважным поступком, что сразу же наградил крестом Святой Анны за храбрость… Кропоткина, а не Фрола. Дети, конечно, возразили, что это Фрол спас ребенка и поэтому заслужил награду, на что отец, задетый их непонятливостью, возразил: «Что с того? Разве Фрол не мой человек? Это то же самое».

Несправедливость господ проявлялась особенно часто в связи с оброками, взимаемыми ими со своих крепостных. Зачастую они предъявляли чрезмерные требования или не засчитывали крестьянам прежние выплаты. Такие правонарушения считались обычным явлением среди мелких собственников, но были и крупные помещики, которые приказывали своим управляющим прибегать к подобным уловкам. Владельцы, не удовлетворившись тем, что получили, опускались до подлой хитрости, дабы вымогать побольше денег. Когда Д.М. Уоллес посетил Россию вскоре после отмены крепостного права, он слышал о крепостниках, которые специально выискивали мельчайшие подробности из жизни своих крепостных, а затем использовали их для того, чтобы вытягивать из них деньги. Так, если хозяину становилось известно, что какому-то из его крестьян удалось скопить немного денег, он сообщал ему, что намерен отправить одного из его сыновей в армию рекрутом или выдать его дочь замуж за того, кого бы отец наверняка не одобрил. Не приходится сомневаться, что несчастный крестьянин был готов отдать свои сбережения, дабы уберечь от угрожающих опасностей своих детей.

Правительство действительно редко принимало меры против господ, которые плохо обращались со своими крепостными, и то только тогда, когда дело становилась печально известным, как в случае Салтыковой. На деле указ Петра, в котором он предписывал опеку над имуществом помещиков, причинившим своим крестьянам непомерный вред, по-видимому, полностью игнорировался в течение десятилетий после его обнародования. Екатерина II в указании Законодательной комиссии 1767 г. обратила внимание на его забвение, заявив, что «причина, по которой указ не введен в действие… неизвестна». Несмотря на ее замечание, за 35 лет ее царствования известно лишь 6 случаев дел о крепостниках, понесших наказание за жестокость по отношению к своим крестьянам. Однако в следующем столетии, и особенно в царствование Николая I, когда правительство стало больше заботиться о взаимоотношениях помещиков и крестьян, были разработаны новые положения. В 1838 г. 140 владений, к 1852 г. – 193, а к 1859 г. – 215 попали под опеку за дурное обращение их владельцев со своими крестьянами.

Сами крестьяне не имели законной возможности привлечь внимание властей к несправедливостям, чинимым их хозяевами. Уложение 1649 г. не отменяло права крепостных подавать жалобы на своих господ, но объявляло, что им не следует доверять, если они не содержат доказательств измены со стороны лица, против которого подавалась жалоба. Несмотря на это правило, для крепостных было в обычае посылать челобитные своим государям и особенно государыням, по-видимому, потому, что женщины считались более мягкосердечными (серьезная ошибка в суждении по отношению к русским императрицам). Тогда Екатерина II, после поездки по стране, во время которой ее осаждали прошениями, решила, что эти неприятности должны быть прекращены. Указом от 22 августа 1767 г. она постановила, чтобы впредь челобитные крепостных против своих господ считались уголовным преступлением. Тех, кто нарушал закон, били кнутом и отправляли на принудительные работы в Сибирь. Крепостные по-прежнему могли донести на своего хозяина, если представляли доказательства его измены или замысла покушения на жизнь царя, или уклонения от налогов. Но такие случаи были редкими. Указ Екатерины лишил крепостных единственного законного оружия, которое они имели, дабы защититься от своеволия господ.

В начале XIX в. один француз, много лет живший в России, писал, что господство крепостников над его крестьянами больше, чем у какого-либо государя в мире. Он подчеркивал, что власть венценосного деспота ограничена законом, обычаем и общественным мнением, но в России эти силы поддерживали и поощряли привилегии дворян. Едва ли он сильно преувеличивал. Сама Екатерина II объясняла в письме своему другу Дени Дидро, «что русские крепостники вольны делать в своих поместьях все, что им казалось лучшим, кроме вынесения смертной казни, что им запрещено». Ей стоило бы добавить, что крепостники приговаривали и к смертной казни под видом приказа выпороть крепостного. Если наносилось слишком много ударов, жертва могла умереть, но это, конечно, не считалось виною хозяина.

Глава 22

Молчаливое повиновение

В Восточной Европе в изначальные годы крепостничества господа имели право требовать от своих крепостных оброков и повинностей в таком количестве, в каком им хотелось. Но с течением времени центральная власть во всех этих странах, за исключением одной, наконец вмешалась в отношения между господином и крестьянином и установила нормы, дальше которых крепостники не могли выходить. Россия оставалась единственным исключением. Единственное ограничение, которое цари наложили на знать, заключалось в том, что крестьяне «не должны страдать от разорения» из-за требований своих господ и что им надлежит выделять достаточно времени для исполнения своих повинностей. Крепостных, со своей стороны, призывали «безмолвно повиноваться» своим господам во всем, что не противоречило законам. Это представляло собой всю совокупность правительственного регулирования обязанностей русского крепостного перед его хозяином.

На практике регулятором служил местный обычай, так что крепостной, как правило, знал, сколько собирается с него потребовать господин. Но обычай не защищал его, если барин решал увеличить количество взимаемых с него повинностей или забрать его из своего имения и превратить в безземельного батрака, фабричного рабочего или дворового слугу. Если такое случалось, крепостной должен был подчиниться, ибо у него не имелось ни закона, к которому можно было бы обратиться, ни суда, который мог бы его защитить.

Поскольку каждый собственник мог взимать с крестьян любые налоги и повинности, их характер и количество сильно различались. Несколько иллюстраций, сделанных из разных времен и мест, дают представление об их размере и разнообразии. В деревне Вощажниково Ярославской губернии, принадлежавшей Б.П. Шереметеву, в 1708 г. насчитывалось 601 двор, 868 человек, 2275 десятин пашни и луга, дававших 9095 стогов сена. Жители деревни должны были выплатить Шереметеву оброк в размере 899 рублей, обработать 645 десятин барской запашки и накосить для него 262 стога сена. Другое село Шереметева, подмосковное, имело всего 68 дворов, 269 мужчин, 136 десятин пашни, 19 десятин леса и собирало на своих лугах 668 стогов сена. Ее жители платили денежный оброк всего в 8 рублей, но также должны были ежегодно отдавать барину 56 овец, 42 пуда 15 фунтов свинины, 56 гусей, 96 уток, 56 кур, 2 пуда 33 фунта масла, 565 яиц, 7 четвертей (сухая мера) орехов и 4 четверти грибов. Кроме всего прочего, Шереметеву обрабатывали 120 десятин барской запашки, косили 3000 стогов сена и ткали для него 150 аршин холста. В 1750-х гг. 1214 крестьян, принадлежавших Покровскому монастырю в Калуге, вспахивали 93 десятины монастырской запашки, косили 943 стога сена, платили денежный оброк в 112 рублей, а также оброк натурой в 23 четверти конопляного семени (на масло), 47 четвертей меда, 47 четвертей ржи, 6016 куриных яиц и 188 саженей пиломатериалов, выставляли шесть человек на постоянную работу в монастыре и еще шесть в сторожа. В тульских и рязанских имениях Юсуповых крепостное тягло (подворная повинность) включало в себя обработку 4 десятин барской запашки и плату в 2,5 рубля ассигнациями (позже 58 копеек серебром). Этот денежный налог заменил оброк натурой в виде 1 пуда свинины, 1 овцы, 2 кур, 20 яиц и 1 фунта масла, которые до сих пор отдавал каждый тягловый двор. Тягловый крепостной также должен был возить продукты три раза в год на юсуповский двор в Москве или вместо этого заплатить 8, а позже 10 рублей за один извоз.

В истории европейского крепостничества обычно повинности, которые крестьяне несли перед своим хозяином, зависели от размера крестьянского надела. В губерниях Великороссии такого соотношения, как правило, не было. Помещик, устанавливая повинности своим крепостным, либо называл общую цифру для всей деревни и давал крестьянской общине задачу разделить повинность между входящими в нее членами, либо назначал определенное тягло каждому двору. Но какой бы метод ни использовал, он редко решал, сколько земли должен иметь при этом каждый двор. Обычно он оставлял это решение общине, которая выделяла крестьянам наделы и следила за тем, чтобы у каждой семьи имелось достаточно земли для обеспечения своих нужд. Как следствие, семье с небольшим участком надлежало платить барину столько же, сколько и семье, имевшей больший надел. Например, в тамбовском имении, принадлежавшем М.С. Лунину, на один двор из восьми человек приходилось 7,5 десятины пашни. Эта семья считалась двумя тяглами. Другому двору, в котором было 16 человек, принадлежало 24,5 десятины пашни. Но и этот двор считался за два тягла, а значит, должен был платить Лунину столько же, что и первый двор. Третий двор, в котором было 10 человек и 7,5 десятины пахотных земель, тоже считался только одной тягловой единицей и поэтому платил половину повинностей первого двора. Ясно, что ни размер семьи, ни количество десятин пахотной земли сами по себе не определяли количество облагаемых единиц данного хозяйства и, следовательно, размер его повинностей перед хозяином. Вместо этого необходимо было оценить экономические ресурсы каждой семьи, включая не только землю, которой она владела, но и все другие источники дохода, такие как ремесленное производство. Нельзя исключать и возможности предпочтительного отношения, проявляемого, скажем, приказчиком по отношению к другу или родственнику. Хотя между деревнями и даже между хозяйствами в одной общине существовали большие различия в общем размере податей и услуг и в способах их объединения, характер каждой отдельной повинности был почти одинаков во всей империи. Барщина требовалась обычно для земледельческих работ, в том числе для таких зимних занятий, как молотьба, рубка и вывозка леса. В некоторых имениях крестьяне должны были работать на фабрике барина или ткать сукно и производить другие товары в своих избах из материалов, которые он им поставлял. Иногда в барщину включался извоз, хотя обычно он относился к отдельной категории. Поскольку закон не ограничивал трудовые повинности, которые мог потребовать барин, то нередко крепостным назначали барщину пять, шесть и даже семь дней в неделю. Иногда такое случалось только во время сенокоса и сбора урожая, но были и такие помещики, которые требовали отработку семи дней в неделю в течение всего года. Несчастные крепостные должны были обрабатывать свои участки по ночам или в воскресенье и праздники – если барин не заставлял их работать и в эти дни. Имелись и такие владельцы, которые требовали, чтобы их крепостные отказались от своих участков и все свое время работали на хозяев.

Однако подавляющее большинство помещиков требовало всего три дня барщины в неделю. Данные второй половины XVIII в. и первой половины XIX в. показывают, что такое требование стало общепринятым стандартом. В докладе группы петербургских помещиков от 1780 г. сообщается, что по установленному обычаю «крестьянин и его жена должны работать полгода на своего господина и полгода на себя». В Малороссии в XVIII в. обычно барщину отрабатывали два дня в неделю, а к 1850-м гг. правилом стало три дня.

В манифесте от 5 апреля 1797 г. император Павел I приказал помещикам не заставлять своих крепостных отрабатывать барщину в воскресенье. Он пояснил, что остальные шесть дней недели, как правило, разбиваются на равные части и делятся между работой на барина и лично на крепостного и что это дает достаточно времени, дабы удовлетворить потребности сельского хозяйства. В манифесте не содержалось приказа ограничить барщину тремя днями в неделю и даже не рекомендовалось это сделать. В нем всего лишь признавался тот факт, что большинство собственников требуют именно такое количество дней барщины. Единственное существенное изменение заключалось в запрете барщины по воскресеньям. Тем не менее в последующие годы манифест Павла повсеместно воспринимался как запрет на барщину более трех дней в неделю.

Вероятно, самым влиятельным лицом среди тех, кто рассматривал манифест в этом свете, был Михаил Сперанский, составитель первой редакции Свода законов Российской империи 1832 г. Один из разделов девятого тома начинался словами: «Крестьянам вменяется отрабатывать три дня в неделю на своих господ». Как основание для этого постановления был процитирован манифест Павла. Затем шло положение о том, что владельцы крепостных не должны требовать барщины в воскресные дни и в четырнадцать установленных церковных праздников, и положение заканчивалось предписанием возложить «строжайший надзор за сим на начальников губернских управ через посредство местной полиции». Закон от 30 сентября 1818 г. подтверждал это положение. На самом деле этот указ запрещал лишь отработку барщины в церковные праздники и предписывал местным чиновникам привлекать полицию для обеспечения соблюдения этого закона и запрета Павла на барщину в воскресенье. Ни в этом законе 1818 г., ни в каком-либо другом декрете до издания Свода законов ничего не говорилось об установлении местными или губернскими властями максимум трех дней для барщины. Очевидно, переформулировка Сперанским манифеста Павла и закона 1818 г. вышла за рамки редакции и замысла более раннего законодательства. Тем не менее независимо от того, что имел в виду Павел и что постановил Свод законов, некоторые крепостники продолжали требовать отработку барщины любое желаемое ими количество дней. Когда один из тульских помещиков отказался от барщины по воскресеньям, его собратья-собственники возмутились, заявив, что он вредит не только себе, но и им и тем самым портит крестьян.

Требуя отработку, крепостники различали мужскую и женскую работу, барщину летом и зимой, со скотом и без и т. д. Данные 1850-х гг. по ряду губерний показывают, что трудоспособные крепостные должны были нести полную трудовую повинность с 17–18 до 55 лет мужчины и с 15–16 до 45–50 лет женщины. Крестьянам надлежало обеспечить себя тягловым скотом и инвентарем. Легкие работы, или сокращение барщины, часто требовались от детей, когда те достигали 14-летия. Часто женщин освобождали от барщины на шесть недель после родов. Рабочий день обычно длится двенадцать часов с марта до сентября или октября и девять часов в остальное время года, хотя иногда он не прекращался от восхода до заката, с перерывами в течение дня. Во многих губерниях время, потраченное в пути на поле и обратно, засчитывалось в рабочие часы, если участок отстоял на определенном расстоянии (обычно 4, хотя иногда 5 и даже 10 верст). Каждая верста считалась в большинстве губерний за полчаса рабочего времени, но в Саратове каждая верста считалась за час, а во Владимире за четверть часа. В ряде губерний обычай требовал, чтобы помещики не посылали своих крепостных дальше определенного расстояния от своих деревень (от 10 до 25 верст в зависимости от губернии) на отработку без согласия крестьян. Крепостным часто приходилось отрабатывать барщину в течение всего года, хотя в некоторых местах они освобождались от нее в зимние месяцы. В Костроме, например, мужчины обычно работали с марта по декабрь, а женщины примерно с конца апреля и до конца молотьбы примерно в середине ноября. Помещики, привлекавшие своих крестьян для работы в течение трех-четырех дней в неделю на протяжении года, компенсировали этот труд тем, что платили за них налоги. Некоторые помещики в Малороссии привлекали своих крепостных женщин на работу только в вегетационный период.

Вдобавок к регулярной барщине крепостники обычно требовали дополнительных дней отработки в определенное время года, например на сенокосе или уборке урожая. Условия, регулирующие эту даровую работу, и количество требуемых дней сильно различались. Зачастую обычай диктовал требуемые дни отработки. Одни хозяева засчитывали лишние дни в годовую барщинную повинность крепостных или даже платили им за эти дни, другие же требовали отработку стольких дней, сколько им хотелось, и ничем не компенсировали ее своим крепостным.

Многие помещики назначали объем задания, а не подневную работу и позволяли крестьянину уйти, когда он выполнил порученную ему работу на день. Задание при вспашке часто составляло обработку полдесятины в день, при посеве – около десятины, а во время жатвы – покос и вязку 100–150 снопов. Другой метод, использовавшийся при сборе урожая, заключался в том, чтобы назначать бригаду крепостных – обычно около 8 человек – для сбора одной десятины в день. Иногда такая система работала на пользу крепостному. Барон Гакстхаузен посетил имение, где барщина отрабатывалась три дня в неделю, но где день измерялся проделанной работой, а не заходом солнца. Вспашка полдесятины или скашивание определенного количества сена засчитывались за полный трудовой день. Согласно Гакстхаузену, крепостные обычно заканчивали свою работу к полудню, так что на самом деле они отрабатывали барщину менее двух дней в неделю.

Оброк, другая главная повинность, которую требовали крепостники, по-прежнему оставался гораздо более легкой обязанностью для крестьян. Как указывалось ранее, крепостной, отвечавший только за оброк, в отличие от крестьянина, отрабатывавшего барщину, не находился под непосредственным надзором барина или его приказчика. Поэтому он с гораздо меньшей вероятностью страдал от прихотей своего хозяина и мог иметь гораздо больше свободы в распоряжении собственной жизнью. Часто ему разрешалось покинуть деревню, дабы найти себе другое занятие, или наняться на работу, на которой он мог бы заработать больше, чем если бы остался дома. Крестьянин, разумеется, сознавал эти преимущества и, когда мог, старался добиться, чтобы его перевели на оброк. На самом деле хозяева иногда наказывали навлекших на себя немилость селян, переводя их с оброка на барщину.

Первоначально оброк отдавался в основном натурой, но с активизацией хождения денег в XVI и XVII вв. денежные оброки стали требоваться чаще. В XVIII и особенно в XIX в., по мере роста рыночной экономики, переход к денежным оброкам получил новый импульс. Такая тенденция к третьей четверти XVIII в. стала настолько выраженной, что Екатерина II отзывалась о ней как о пагубном явлении. «Кажется, что новый метод сбора доходов, введенный землевладельцами, умаляет и людей, и сельское хозяйство. Почти все деревни находятся на оброке. Помещики, редко или никогда не посещавшие свои имения, облагают каждую душу налогом в размере одного, двух и даже пяти рублей, не считаясь с тем, как крестьянин сможет получить эти деньги», – писала императрица.

Екатерина II, по-видимому, ошиблась в фактах, поскольку, как показано ранее, в то время, когда она писала эти слова, барщина использовалась достаточно широко. В любом случае, несмотря на ее опасения, собственники, требовавшие оброк, продолжали переводить его в денежную повинность. К середине XIX в. крепостники, по-прежнему требовавшие выплаты натурой, обычно рассматривали их как дополнение к денежным оброкам, собираемых ими с крестьян.

Практика замены натуральных оброков наличными в сочетании с возросшей потребностью помещиков в деньгах и падением стоимости рубля вызвала повышение номинальной суммы, которую надлежало платить крестьянам. В 1708 г. в пяти имениях, принадлежащих Шереметевым, где крестьяне платили только оброк, среднегодовой денежный сбор с одного крепостного мужского пола составил 63 копейки. К 1765 г. средний показатель вырос более чем в 3 раза и составил 2 рубля 7 копеек. К концу 1790-х оброк достиг почти 5 рублей. Эти средние значения были верны для всех пяти владений, вместе взятых; между 1765 и 1798 гг. в отдельных деревнях средний оброк вырос в 5–8 раз, а в одной деревне между этими двумя датами он поднялся в 14,4 раза. Этот рост считался типичным для происходящего в целом. В.И. Семевский на основании данных ряда губерний подсчитал, что среднегодовой денежный оброк на ревизскую душу вырос с 2 рублей в 1760-х гг. до 3 рублей в 1770-х гг., до 4 рублей в 1780-х, до 5 рублей в 1790-х гг.

Однако большая часть роста денежного оброка в последней трети века, а возможно, и весь рост был лишь номинальным из-за девальвации денег и подъема цен. К концу 1790-х гг. бумажный рубль (впервые выпущенный в 1769 г.) стоил всего около 5/8 серебряного рубля. Таким образом, 5-рублевый оброк в 1790-х гг. был равен 3,12 серебряного рубля, и, таким образом, в пересчете на серебро был только на 56 процентов больше, чем двухрублевый оброк в 1760-х гг. Между тем инфляция и война подтолкнули цены вверх. Хотя недостаточная информация о ценах не позволяет делать однозначные выводы, вполне возможно, что с точки зрения реальной покупательной способности в период между 1760-ми гг. и концом века стоимость денежного оброка могла снизиться. В 1770-х и начале 1780-х расчетная средняя цена четверти ржи доходила до 2 рублей. Средний денежный оброк (3 рубля в 1770-х и 4 рубля в 1780-х гг.) равнялся теперь 1–2 четвертям ржи. В первой половине 1790-х ориентировочная цена выросла до 4 с лишним рублей, так что на оброк того десятилетия (5 рублей) можно было купить только Р/4 четверти. Если положиться на точность этих ценовых оценок, то в 1790-х гг. помещик действительно получал меньше реального дохода с каждого денежного оброка своего крепостного, чем в 1760-х гг., несмотря на увеличение его размеров. Но не все преимущество было за крестьянами. Многие из них платили оброк из дохода, полученного от занятий, отличных от земледельческого, и доход, что характерно, отставал от роста цен.

В XIX в. денежный оброк продолжал расти, но скудость данных о ценах для этого периода чрезвычайно затрудняет определить, представляло ли это реальное увеличение платы со стороны крепостного крестьянина. Два наиболее компетентных российских статистика середины века, Платон Андреевич Шторх и Петр Иванович фон Коплен, оценили средний денежный оброк в 1840-х гг. в 15 серебряных рублей за тягло, или около 7½ серебряного рубля на душу мужского пола. Если они были правы, то реальная величина денежного оброка в 1840-х гг. могла быть лишь немногим выше, чем за полвека до этого. Средняя цена зерна в начале 1840-х гг. оценивалась чуть более, чем в 5 рублей за четверть, так что на оброк в 7½ рубля с души можно было купить около Р/2 четверти. В начале 1790-х средний оброк равнялся цене Г/4 четверти зерна. Данные, собранные в конце 1850-х гг. в 21 губернии, показывают, что оброк поднялся до 20–30 рублей серебром за тягло, или от 10 до 15 рублей за крепостного мужского пола. Но цены тоже выросли, так что обычный денежный оброк перед освобождением был, возможно, не более тяжелым бременем для крепостного, чем это было в 1840-х гг.

Очевидно, что эти данные слишком фрагментарны, дабы можно с уверенностью говорить об изменении реальной стоимости оброка. Но независимо от того, увеличивалась она или нет, эта повинность могла лечь чрезмерно тяжким бременем, если не соответствовала экономическим возможностям тех, на кого возлагалась, или если хозяин не вносил послабления во время голода или других бедствий. Об этом свидетельствуют огромные недоимки, которые временами накапливались. В одном уезде за период с 1812 по 1824 г. задолженность 181 семейства графа Шереметева составила 43 100 рублей, в среднем почти 240 рублей на семью.

Многие из крепостных, плативших только оброк, смогли покинуть свои деревни в поисках работы в другом месте. Эти крестьяне нанимались на фабрики, подряжались на извоз, на разные службы, занимались торговлей или становились бродячими ремесленниками. Законодательство, принятое в 1724 г. и доработанное в последующие годы, требовало, чтобы крепостной, желавший покинуть деревню, получил разрешение своего хозяина, или его приказчика, или местного священника. Если он хотел уехать более чем за 30 верст от дома или отсутствовать больше шести месяцев, он должен был иметь еще и казенный паспорт, за который платил пошлину, менявшуюся в зависимости от продолжительности планируемого отсутствия. Крепостных, обнаруженных вдали от дома без паспортов, объявляли беглецами.

Большинство крестьян, обратившихся за казенными паспортами, проживало в Центральной промышленной и Озерной губерниях. Неплодородная почва, суровый климат, конкуренция со стороны черноземных хозяйств, возможности трудоустройства в близлежащих городах, расширение торговли и промышленности – все это подстегивало бегство из деревень этих областей во время войны. Разрозненные данные о количестве паспортов, выданных мигрантам, указывают на большую долю исхода. В последние годы XVIII в. до 20 процентов жителей Ярославской и до 10 процентов Московской губерний получили паспорта. Всего в 1826 г. крепостным и казенным крестьянам было выдано 574 000 паспортов; в 1857 г. их число увеличилось до 1 084 000. Иногда в результате периодических миграций деревни практически пустели. В 1780-х гг. в калужском имении, принадлежавшем князю Голицыну, двое из трех работников в семье часто имели работу за пределами деревни. Третий оставался дома, дабы прокормить семью. В 1850-х гг. в нечерноземных деревнях графа Шереметева более половины взрослого населения покинуло дома в поисках работы.

Часто мигранты из определенного уезда или губернии работали по одному и тому же направлению. Огородничеством, например, занимались выходцы из Ростовского уезда или Ярославля, многие работники постоялых дворов и кабаков Москвы и Петербурга были из Костромы, большинство каменщиков и плотников в обеих столицах были выходцами из Владимира. Многие торговцы, передвигавшиеся по дорогам империи, также были выходцами из этих двух последних названных губерний.

Некоторые мигранты проводили зимние месяцы вдали от дома, другие, особенно те, кто занимался строительными работами, отсутствовали летом. Третьи уезжали на большую часть года и даже на несколько лет, а некоторые так и не возвращались. Но независимо от того, возвращались ли они периодически или никогда больше не видели свой дом, эти крепостные должны были платить регулярный оброк своим хозяевам. Размер оброка зависел от того, сколько зарабатывал крепостной, или, если он начал дело, от размера его капитала или общего объема торговли. Некоторые крепостники даже капитализировали каждого из своих крепостных по определенной стоимости в зависимости от возраста и профессиональных навыков. Затем они заставляли крепостного платить им такой оброк, который они считали адекватным доходом с этой капитализированной суммы. Отмечалось, что такой подход был особенно распространен в имениях младших чиновников, которые использовали его как способ дополнить свое низкое жалованье.

Барщина и оброк, конечно, не исчерпывали перечень крепостных повинностей перед господином. На крестьянина почти всегда возлагался ряд других сборов и услуг. Извоз считался самой распространенной из этих повинностей, а также одной из самых ненавистных из всех требуемых отработок. Эта особая повинность (которая, как упоминалось выше, иногда считалась частью барщины) обязывала крестьянина тратить дни и недели, обычно зимой, на перевозку товаров для своего хозяина. Один экономист 1840-х гг. подсчитал, что летом для выполнения этой повинности было занято 800 000 крепостных, а зимой около 3 000 000 (почти треть всего взрослого крепостного мужского населения).

Крестьянину надлежало использовать свою лошадь и телегу или сани и содержать себя и своих животных во время этих поездок. Повинность измерялась проделанным расстоянием, а не затраченным временем, то есть определенное количество верст считалось эквивалентом рабочего дня. Расстояние варьировалось от 15 до 30 верст с грузом и до 60 верст порожняком. Товары, которые перевозил крестьянин, шли либо на рынок, либо в барский городской дом. Некоторым крепостным приходилось каждую зиму совершать по две и даже три поездки в 200–400 верст, а крестьянам более отдаленных губерний, которым не посчастливилось принадлежать хозяину, имевшему дом в одной из двух столиц, приходилось совершать переезды до 600 верст.

Некоторые другие – меньшие – выплаты и услуги были фиксированными в размере, некоторые колебались, некоторые регулярно повторялись, а некоторые взимались через нерегулярные промежутки времени. Многие, а иногда и все повинности в течение XVIII и XIX вв. были заменены на единый денежный расчет. Часто требовались строительные и ремонтные работы, сторожевая охрана, а для женщин прядение и ткачество в зимние месяцы, хотя в некоторых местах эти повинности считались частью барщины. Довольно распространенным требованием от каждого крепостного двора была поставка в установленное время животноводческих продуктов для хозяйского стола. Стоимость этой конкретной повинности сильно различалась между деревнями. Например, в конце 1840-х гг. по владениям Юсуповых в Центральном земледельческом районе она была заменена на денежный платеж в 58 копеек, а данные, собранные по другим крепостным владельцам этого края в конце 1850-х гг., показали, что иногда поставка продуктов оценивалась от 2 до 5 рублей серебром. Нерегулярные платежи включали в себя сборы за помол, плату, взимаемую при определенных условиях, когда крепостной продавал или наследовал личное имущество, а также сбор, который надлежало уплатить при вступлении в брак. Помещики могли объявить специальные сборы на оплату расходов, понесенных в связи с каким-либо необычным событием, например, визитом царя в губернию.

В дополнение к налогам и услугам, которые крестьяне платили непосредственно своим хозяевам, они также несли ряд других поместных сборов. Иногда им приходилось вносить сбор в жалованье приказчикам и другим распорядителям имений, на которых они жили, платить жалованье общинным должностным лицам, содержать священника, а также строить и содержать сельскую церковь. Крепостные, принадлежавшие помещикам, соблюдавшим закон Павла о строительстве амбаров для случаев неурожая, должны были строить эти амбары и вносить зерно или деньги или и то и другое, чтобы пополнять их запасы.

Все эти повинности складывались в непосильное бремя. Тем не менее крестьяне, которым приходилось исполнять их, по крайней мере, жили с семьями в своих домах, имели свое имущество, такое как домашний скот и орудие труда, и, прежде всего, располагали каким-то временем, которое они могли назвать своим. Но были и другие, у которых ничего своего не было – ни имущества, ни времени. Эти крепостные, так называемые дворовые люди, жили при доме хозяина или в близлежащих избах и всю жизнь служили ему и его семье.

Они когда-то, как и другие крестьяне, жили на земле и платили оброк и несли повинности перед своим господином. Затем барин забрал их из дворов, оторвал от семьи и превратил в своих личных слуг. Крестьяне ничего не могли с этим поделать. Центральная власть в других странах накладывала ограничения на право крепостника превращать своих крестьян в дворовых слуг. В России закон не требовал каких-либо ограничений в отношении прав крепостника, который мог заставить своих людей выполнять любую работу по его желанию.

Господа использовали дворовых для всевозможных услуг. Большинство из них выполняли домашнюю работу в качестве дворецких, поваров, горничных, белошвеек и нянек. Другие служили садовниками, плотниками, портными, конюхами и т. п. Богатые помещики содержали крепостные оркестры, певцов, актеров, учителей, карликов, великанов, шутов и даже крепостных писателей и композиторов, которые существовали и устраивали представления исключительно для развлечения и комфорта своего хозяина. Эксцентричные господа возлагали на своих дворовых людей весьма странные обязанности. Некий английский гость рассказал о графине, которая заставляла своих дворовых девушек читать ей каждую ночь. Им приходилось читать или разговаривать все время, пока барыня спала, потому что, если они останавливались, графиня тотчас же просыпалась.

Количество слуг, содержавшихся у русских дворян, поражало иностранных гостей. Вильям Тук, побывавший в России в конце XVIII в., обнаружил, что в некоторых крупных усадьбах Санкт-Петербурга имелось от 150 до 200 человек прислуги. Другой английский гость, приглашенный в дома именитой знати Санкт-Петербурга и Москвы во время своего пребывания в России с 1805 по 1807 г., нашел их «…заполненными вассалами или слугами, как мужчинами, так и женщинами, которые выстраивались вдоль передних, коридоров и входов в залы в великолепных ливреях. Почти в каждой прихожей находилось по нескольку слуг, готовых повиноваться приказам хозяина или его гостя, и ваши уши постоянно слышат театральное восклицание: „Кто ожидает?“, когда двое или трое слуг одновременно вбегали в прихожую с такой быстротой, какую я никогда не наблюдал у камергера, откликавшегося на похожие требования на подмостках Друри-Лейн или Ковент-Гардена».

Дворяне с меньшим достатком имели более скромный штат, но все же держали больше слуг, чем это казалось разумным по другим, кроме русских, стандартам. Иностранцы утверждали, что русские дворяне держали в три и даже в пять-шесть раз больше дворовой прислуги, чем дворяне того же ранга и дохода в других европейских странах. Князь Александр Кропоткин, например, будучи владельцем 1200 крепостных мужских душ, считался богатым, но далеко не магнатом. Его сын Петр вспоминал, что отец содержал пятьдесят дворовых в московском доме и семьдесят пять в загородном имении и не считал, что это слишком много. За ужином семью из восьми домочадцев Кропоткина обслуживала дюжина слуг, причем по одному слуге стояло за каждым сидящим за столом. Три повара готовили еду для семьи, а еще двое стряпали для прислуги.

Для крепостника служило предметом гордости иметь среди дворовых талантливых слуг, так что, когда гость хвалил хозяина, скажем, за пирожные, подаваемые к его столу, и высказывал предположение, что они, видимо, из самой модной кондитерской в городе, тот мог небрежно ответить, что их изготовил его собственный крепостной кондитер. Князь Кропоткин особенно похвалялся своим оркестром, хотя рассказ его сына об этом ансамбле вызывает у читателя сомнения в качестве его музыки. По словам князя, его слуги буквально блистали талантами. Второй дворецкий был одновременно настройщиком фортепиано и флейтистом, портной играл на валторне, один из лакеев день играл на тромбоне, а другой на фаготе, а иногда выступал как вторая скрипка. Кондитера сначала посадили на барабан, но, как писал младший Кропоткин, «он так злоупотреблял звучанием своего инструмента, что ему купили огромную трубу в надежде, что его легкие не смогут произвести подобного шума, как его руки; однако, когда эта последняя надежда не оправдалась, его забрили в солдаты». Только первые две скрипки были «скрипками» и ничем больше. Князь купил этих музыкантов вместе с их семьями у своей сестры за крупную сумму денег.

Жизнь дворового крепостного часто была самым суровым и несчастным из всех возможных способов существования, выпадавших на долю крестьянина. Живя в постоянном контакте со своими хозяевами, которые имели над ними полную власть, они гораздо чаще других крепостных подвергались наказаниям (иногда крайне жестоким) со стороны придирчивых господ, а женщины нередко становились объектами сексуальных домогательств со стороны распутных хозяев. Поскольку все свое время они проводили, обслуживая господ, были вынуждены полностью зависеть от них. Некоторые хозяева устанавливали регулярные графики периодической выдачи одежды, продуктов питания и небольших сумм наличных денег. Дворовой прислуге менее зажиточных или менее заботливых господ повезло меньше, они ходили в лохмотьях и часто недоедали.

Полная зависимость и беспомощность, казалось, лишили многих дворовых людей жизненной силы и самоуважения. Избыток слуг во многих домах еще больше усугублял тяжесть положения, поскольку работы всем не хватало, чтобы занять их, а пустые часы безделья деморализовывали их еще больше. Они ссорились друг с другом, воровали из хозяйских кладовых и амбаров и слыли в целом несчастными.

Некоторые из крепостников признавали экономические потери и человеческие издержки большого штата домашней прислуги. Е.С. Карнович, один из выдающихся агрономов империи, писал в 1830-х гг., что содержание каждой семьи дворовых крепостных обходилось хозяину более чем в 500 рублей в год. «И какая польза от этих паразитов?» – спрашивал он. «Ничего, кроме постоянных убытков… Словом, когда в имении много дворовых, дела там всегда идут плохо». Князь Юсупов в первой половине XIX в. перевел часть своих дворовых слуг в обычных земледельческих крестьян, живших в своих хозяйствах. Тем, чьи навыки он не мог использовать, было разрешено наняться на работу в другом месте, и они платили Лунину ежегодный оброк из своего заработка. Другие помещики также разрешали некоторым из своих дворовых жить и работать в другом месте в обмен на денежный оброк. Иногда требуемый оброк был на удивление мал; князья М.Б. и А.А. Голицыны просили только по 3 рубля в год с каждой из 27 семей своих дворовых, работавших в других местах, еще четыре семьи платили по 5 рублей, а с двух брали по 10 рублей. Савва Текели, сербский государственный деятель, посетивший Россию молодым человеком в 1780-х гг., утверждал, что некоторые хозяева отпускали в город хорошеньких дочерей своей прислуги заниматься проституцией при условии, что они будут платить своему барину от 100 до 200 рублей в год. По крайней мере, так ему говорила одна из этих женщин.

В высших правительственных кругах также выражалась крайняя озабоченность проблемами, поднятыми дворовыми людьми. М.М. Сперанский, будучи одним из ближайших и влиятельных помощников царя Николая I, указывал в меморандуме 1826 г., что превращение крестьян в дворню привело производительных крестьян к праздности и распущенности, а их хозяев – к разорительной роскоши. Он отмечал также, что зависимость крепостников от продукции домашних ремесленников сдерживала рост городской промышленности и торговли и тем самым препятствовала развитию процветающего мещанского сословия. В 1840-х гг. необходимость улучшения положения дворовых крепостных стала главной темой обсуждения в двух особых секретных комиссиях, учрежденных Николаем I для рассмотрения крестьянского вопроса. Сам царь, всегда опасавшийся угроз подрывной деятельности и восстания, предупреждал крепостников об опасностях, таящихся в их собственных столовых и гостиных. В своей речи перед представителями петербургского дворянства 21 марта 1848 г. Николай (у которого, должно быть, волосы стояли дыбом весь тот революционный год) сказал: «Эти люди в основном деморализованы и представляют угрозу обществу и своим хозяевам. Прошу быть предельно осторожными по отношению к ним. Часто за столом или в вечерней беседе вы обсуждаете политические, правительственные или подобные вопросы, забывая, что эти люди слушают вас и по своей невежественности и глупости истолковывают ваш разговор по-своему, то есть неверно. Более того, разговоры эти, безобидные в кругу образованных людей, часто наводят ваших слуг на мысли, до которых они сами никогда бы не дошли. А это очень опасно!»

Наконец, большое количество дворовых людей вызывало недовольство остальных крепостных. Чем больше прислуги проживало в барском доме, тем тяжелее было бремя для других крестьян. В конце концов, именно они содержали дворовых, так как те жили за счет уплаты налогов помещику с остальных крепостных. Иногда им также приходилось платить государственный налог за этих людей, хотя нередко барин сам брал на себя эти расходы.

Статистические данные об общем количестве дворовых крепостных не собирались до начала 1830-х гг. Они показали поразительный рост их числа, особенно в 1850-х гг. Сводки восьмой ревизии, проведенной в середине 1830-х гг., выявили 914 524 таких человека, включая как мужчин, так и женщин, что равнялось 4,14 процента всего крепостного населения того времени. По отчетам девятой ревизии, в 1851 г. насчитывалось 1 035 924 дворовых, что составляло 4,79 процента всех крепостных, а к десятой ревизии, в 1858 г., их число выросло до 1 467 378, что составило 6,8 процента крепостного населения империи.

Анализ результатов ревизий показал, что почти все увеличение числа дворовых людей произошло в черноземных губерниях, и особенно в Малороссии и Новороссии. За период с 1851 по 1858 г. численность дворни мужского пола в Харькове, Полтаве и Чернигове выросла почти в три с половиной раза, поднявшись с 32 271 до ПО 673 человек. В новороссийских губерниях, Херсонской и Екатеринославской, произошло четырехкратное увеличение, с 15 013 при девятой ревизии до 59 574 при десятой. Почти во всех нечерноземных губерниях число дворовых крепостных за эти годы либо уменьшилось, либо осталось неизменным.

Неограниченная свобода крепостника требовать от своих крестьян всего, чего ему хотелось, не распространялась на западные губернии, аннексированные у Польши в XVIII в. В Белоруссии, Литве и в юго-западных губерниях повинности крепостного перед своим господином регулировались законом, пока эти регионы находились под властью Польши. В каждом поместье землевладелец вместе с его крестьянами должен был составить так называемые «инвентари», которые определяли размер наделов крестьян и устанавливали сумму податей, подлежащих уплате.

Нормы инвентарей различались от имения к имению, но все они имели одну общую черту: соразмерность повинностей каждой крестьянской семьи размеру ее земельного участка. Основная единица, называемая волокой, равнялась 20 десятинам пашни, луга, приусадебного участка и огородом. Это считалось полной волокой. Немногие крестьянские семьи могли держать полную волоку, но большинство из них имело от одной четверти до трех четвертей волоки, у некоторых имелся только приусадебный участок и огород, а были и совсем безземельные, которые жили в избах односельчан. Величина налогов и повинностей крепостного зависела от размера его владения. Например, на имении в Подолии, принадлежавшем короне, крестьянин с полной волокой должен был отрабатывать барщину 158 дней в году, две трети из них с лошадьми или волами и одну треть без них. Те, кто держал три четверти волоки, отрабатывали 128 дней барщины, половину с лошадьми или волами и половину без. Держатели половины волоки отрабатывали 106 дней, все дни без тягловых животных. Следующими в этом имении шли крестьяне, у которых имелась только изба и огород. Им приходилось отрабатывать 24 дня, все дни без тягловых животных. И наконец, от безземельных батраков не требовалось барщины.

Поначалу русское правительство считало нежелательным сохранение инвентарной системы во вновь присоединенных губерниях. Сенат постановил, что дворянство здесь должно иметь такую же полноту власти, какой пользовались крепостники в остальной части империи. Однако это уравнивание пришлось ждать до завершения кодификации российского закона. В 1840 г. в западных губерниях был введен новый Свод законов, дополнивший польское законодательство и тем самым аннулировавший юридическое разрешение на инвентари. Так что теперь крепостные там, как и их собратья в остальной части империи, подчинялись как закону, так и фактически воле своих господ.

Но вскоре произошло нечто удивительное. Правительство решило вновь ввести систему инвентарей и тем самым восстановить законное ограничение помещичьей власти, которое оно только что упразднило. Основной мотив этого противоречивого действия, по-видимому, заключался в том, чтобы контролировать власть польских католиков, восставших против русского правления в 1831 г., и заручиться поддержкой крестьян, которые были русскими или украинцами по национальности и православными по вероисповеданию. Попытки правительства восстановить инвентарную систему встретили решительное сопротивление крепостников. В белорусских и литовских губерниях (Витебской, Могилевской, Виленской, Гродненской и Ковенской) добились отсрочки установления этой системы. Однако в юго-западных губерниях (Киевской, Волынской и Подольской) в результате помещичьей политики удалось к 1848 г. установить нормы, применимые ко всем землевладениям.

Бремя налогов и отработок крестьян в юго-западных губерниях в целом были легче, чем повинности крепостных в других местах. По новым правилам они по-прежнему оставались менее обременительными. Крестьянское хозяйство с полной волокой (владением) должно было предоставить хозяину одного работника с лошадьми или волами на три дня в неделю и работницу на один день в неделю. Двор с половиной волоки должен был обеспечить одного человека без лошадей и волов на два дня барщины в году, но платил ежегодный оброк. Бедняки-арендаторы, у которых имелась только изба и огород, должны были отрабатывать 24 дня барщины в году, но платили ежегодный оброк. Безземельные крестьяне платили только годовой оброк от Р/2 до 2½ рубля за мужчин и половину этого за женщин, или по желанию могли отработать эту повинность. Помещик имел право требовать двенадцать дополнительных дней барщины в год со всех своих крепостных, но должен был платить им за эту работу плату, установленную губернским правлением, и не мог требовать с них более двух дополнительных дней в любую неделю. От каждого хозяйства могли призвать людей для строительных и ремонтных работ на восемь дней в году и сторожа на один раз в месяц. Все остальные платежи были отменены, за исключением извоза, который оплачивался по фиксированным расценкам. И наконец, господам запрещалось брать крепостных с земли и превращать их в дворовых людей.

Вдобавок ко всем своим повинностям перед господином крепостной должен был также удовлетворять требованиям, предъявляемым к нему государством. Из них, безусловно, наиболее важными были подушный налог и военная служба. И то и другое относилось к нововведениям Петра I.

Налоговая система, сложившаяся в XVII в., едва не была разрушена пришедшим к власти Петром. Военные расходы царя усугубляли давние финансовые затруднения правительства. Он испробовал всевозможные уловки, в том числе такие диковинки, как знаменитый налог на бороды и добавление дубовых гробов – последней роскоши богатых россиян – к списку государственных монополий, но ни одна из них не помогла преодолеть кризис. В конце концов, Петр решил, что с прошлым нужно полностью порвать. Он отменил существующую систему, в которой хозяйство или двор служили оценочной единицей, и приказал, чтобы впредь налоги взимались с каждого отдельного взрослого мужчины, или с «души». Одним росчерком пера он предал забвению старое московское понятие, согласно которому налоги надлежало назначать исходя из платежеспособности крестьян. Правительство больше не было заинтересовано в выяснении экономических возможностей каждого хозяйства. Налог был одинаковым для бедных и богатых. Единственными людьми, которые не должны были платить налоги, оставались дворяне, духовенство и некоторые другие малочисленные группы.

Новая система избавила от сложностей, сбивавших с толку налоговых инспекторов. Она также исправила главный недостаток – с фискальной точки зрения – использование двора в качестве оценочной единицы. Этот метод, введенный как ad hoc, то есть особая мера, во второй половине XVII в., позволял взрослым сыновьям с их семьями избегать налогообложения, если они жили в доме своего отца. Теперь каждый взрослый крестьянин мужского пола платил один и тот же налог, независимо от того, где он жил и чем занимался. Все, что требовалось знать казне, – это сколько взрослых мужчин проживало в империи.

Для того чтобы получить эту информацию, правительство 22 января 1719 г. провело перепись мужского населения, «не исключая самых дряхлых стариков и недавно народившихся младенцев». Каждый взрослый мужчина, внесенный в писцовые книги, должен был платить налог или за него должны были платить налог до тех пор, пока не будет произведена следующая ревизская перепись. В эту ревизию входили и люди, умершие за этот период, – «мертвые души». В отношении частной собственности владелец нес ответственность за сбор и пересылку налога. Среди государственных крестьян эту обязанность возлагали на общинных старост.

Доходы от нового налога предназначались для военных расходов, поэтому властям было легко решить, какова должна быть величина налога. Они просто разделили количество налогоплательщиков на предполагаемые военные нужды. В 1724 г. налог был установлен в размере 74 копеек за душу. На следующий год он был снижен до 70 копеек и оставался на этом уровне до 1790-х гг., за исключением нескольких лет в середине века, когда он немного понизился. В 1794 г. правительство повысило налог до 1 рубля, а в 1797 г. до 1 рубля 26 копеек. Царь Павел I предотвратил дальнейшее повышение, введя налог на доселе необлагаемое дворянство, которое приносило 1 640 000 рублей в год. Но Александр I отменил этот новый налог и увеличил подушный налог. К 1812 г., под давлением войны и финансовых проблем, он поднял налог до 3 рублей ассигнациями. Никаких дальнейших изменений не производилось до 1839 г. Затем налог был конвертирован по установленному в том году официальному обменному курсу – 3½ рубля ассигнациями за 1 серебряный рубль, – в 86 серебряных копеек. На этом уровне он оставался до тех пор, пока после отмены крепостного права не была введена скользящая шкала, адаптированная к местным экономическим условиям. Наконец, 1 января 1887 г. в европейской части России налог был отменен.

С самого начала стали накапливаться недоимки, и вскоре это создало серьезную финансовую проблему. Усилия по принуждению к погашению задолженностей имели лишь ограниченный успех. К воцарению Елизаветы в 1741 г. недоимки по налогам составили 5 млн рублей (это сумма по всем плательщикам подушного налога, а не только по крепостным). Цифры продолжали расти, пока в 1752 г. Елизавета не издала манифест, который отменял все долги. Еще через десять лет, когда престол заняла Екатерина II, задолженность по налогам составила 800 000 рублей. В 1787 г., в честь двадцать пятой годовщины своего царствования, Екатерина отменила задолженности по налогам до 1 января 1776 г., предоставив правонарушителям двадцать лет для уплаты налогов, которые они должны были уплатить за период между 1776–1787 гг., и разрешила им заплатить свои долги зерном в пересчете на местные цены. Это не мешало накоплению новых долгов, и каждый царь от Павла до Александра III (1881–1894) поочередно прощал невыплаченные недоимки по подушным налогам, обычно издавая такой указ вскоре после своего восшествия на престол.

Накопление недоимок указывало на то, что для многих крестьян подушный налог стал слишком тяжелым бременем. Тем не менее, несмотря на значительное увеличение размера налога в последние годы крепостного права, реальная величина налога резко упала. В пересчете на цены ржи налог составлял около 0,75 четверти в 1760-х гг., около 0,3 четверти в 1790-х гг. и около 0,17 четверти в 1840-х гг.

Военная служба, другая главная повинность, которую государство требовало от крестьян, обязана своим происхождением стремлению Петра создать сильную армию после ее сокрушительного поражения под Нарвой в 1700 г. Цари XVII в. обязывали крепостников выставлять рекрутов в случае необходимости или платить денежный оброк, по количеству принадлежавших им крестьянских дворов. Но Петру требовалось больше пушечного мяса, чем могла дать такая система. Поэтому он стал набирать крестьян и горожан, призывая из каждого поселения определенное количество мужчин. В самом начале он брал крестьян и холопов, не утруждая себя получением разрешения их владельцев. В указе 1700 г. он даже призывал к добровольной службе всех закрепощенных людей. Он освободил новобранцев от крепостной зависимости, дал им право забирать жен и детей у хозяев, брал в армию беглых и обещал им прощение от наказаний, обычно применяемых к пойманным беглецам, и велел, чтобы все физически годные крепостные мужчины и холопы, освобожденные своими хозяевами, в обязательном порядке призывались на службу.

Система, введенная Петром под давлением войны, стала неотъемлемой частью русской жизни. Периодические призывы производились как в мирное, так и в военное время. Первоначально Петр установил призывную норму для каждого владения по числу содержащихся в нем дворов, но после первой ревизии квота стала распределяться по числу душ. Призыв шел из расчета селения, а не индивидуального человека. Общине или помещику оставалось выбрать и отправить требуемое количество рекрутов. На протяжении более века призывы объявлялись часто, но нерегулярно; с 1724 по 1830 г. их было 94. Затем в 1831 г. воинская повинность в мирное время была переведена на регулярную периодическую основу. Империя была разделена на восточную и западную половины, и каждая поочередно поставляла призывников, так что обычно призыв в деревню поступал раз в два года.

Количество людей, требуемых при каждом наборе, колебалось в зависимости от военных потребностей момента. В 1720-х и 1730-х гг. оно варьировалось от одного рекрута на каждые 100 или около того мужчин до одного на каждые 300. Во второй половине века оно составляло от одного до двух рекрутов на каждые 500 человек, за исключением военного времени, когда число рекрутов увеличивалось от одного до пяти на каждые 100 мужчин. После реформы 1831 г. обычный призыв стал требовать менее семи новобранцев на 1000 человек, в дополнительные призывы набирали десять и более мужчин из каждой тысячи. Рекруты – этот термин впервые был использован в 1705 г. – должны были быть в возрасте от 20 до 35 лет и иметь рост не менее 160 сантиметров. Срок службы в течение большей части XVIII в. был пожизненным. В 1793 г. он был сокращен до 25 лет, в 1834 г. до 20 лет плюс 5 лет в запасной службе ополчения, а в 1855 г. до 12 лет на действительной службе и 3 лет в ополчении.

Крестьянская деревня должна была не только предоставить рекрутов, но и оплатить их обмундирование и проезд до воинской части. Это обходилось довольно дорого, особенно в годы, когда требовалось большое число призывников. В калужском поместье в конце XVIII в. крестьянам на каждого рекрута приходилось тратить в среднем 27 рублей 40 копеек, а в первой четверти XIX в. крестьянские общины выкладывали от 50 до 80 рублей на каждого отправленного ими в армию человека.

Так как правительство не призывало отдельных лиц в армию, но при этом требовало от каждой деревни предоставить необходимое число рекрутов, общины и отдельные лица, которые могли себе это позволить, покупали заместителей. Армию такой способ уклонения не беспокоил. Все, что ей требовалось, – это солдаты. Некоторые помещики, не желая терять крепостных из-за военных призывов, поощряли и даже принуждали своих крестьян уклоняться от службы с помощью замены. Отдельные господа помогали своим крепостным покупать замену, давая им субсидии или освобождая на время от налогов и повинностей.

Помещики и крепостные прибегали к всевозможным способам уклонения от службы. Одно из таких ухищрений, используемых крепостниками, когда они узнавали, что в одну из их деревень направляется вербовщик, заключалось в том, чтобы отослать пригодных для службы мужчин из этой деревни в другую, находящуюся в одном из дальних имений. Когда офицер прибывал, ему говорили, что в деревне нет никого, кто был бы годен для военной службы. Некоторые собственники воспользовались положением закона, разрешающим владельцам менее 20 крепостных душ мужского пола выплатить денежное возмещение вместо рекрута. Они делили своих крестьян на группы численностью менее 20 душ и фиктивно передавали право собственности на каждую единицу услужливым родственникам и друзьям. Те же, кто не прибегал к подобным уловкам, облегчали себе проблему, отдавая деревенских смутьянов и бездельников вербовщикам, вместо того чтобы проводить обычную жеребьевку или следовать какому-то заранее согласованному списку пригодных крестьян. Крепостные иногда умышленно калечили себя, или же в младенчестве их калечили родители. Когда обнаруживались такие преднамеренные увечья, правительство применяло поистине варварские наказания. Уличенного в нанесении увечий заставляли трижды пройти сквозь строй из 500 солдат, вооруженных кнутами. Если он выживал, то шел в армию фронтовым солдатом или возницей, когда увечье не позволяло ему быть при оружии. Тех, кто доводил себя до полной непригодности к какой-либо военной службе, в случае поимки беспощадно пороли, а затем приговаривали к пожизненным каторжным работам.

Государство требовало от крестьян ряд других налогов и повинностей. Им приходилось строить и обслуживать множество дорог и мостов, расквартировывать в своих домах или в построенных бараках солдат, поставлять повозки и лошадей по казенному требованию или для передвижения лиц по служебным делам, оказывать почтовые услуги там, где их не предоставляло государство, строить, поддерживать и поставлять топливо и освещение для казенных зданий в своей местности, предоставлять лагеря, пастбища, еду и фураж для воинских частей, платить небольшой ежегодный денежный сбор для поддержки губернских чиновников, а также делать дополнительные сборы для нужд местного управления в особых случаях или для проведения праздников. Указы 1810 и 1811 гг. предписывали крестьянам западных губерний платить ежегодный налог в размере 2 рублей ассигнациями (впоследствии переведенных в 58 серебряных копеек) за то, что они имели право производить свои собственные спиртные напитки. Этот налог был отменен в 1851 г., за исключением прибалтийских губерний, где он сохранялся до 1863 г. В 1816 г. повсюду, кроме Сибири, был введен особый налог на каждую душу мужского пола для оплаты постройки и содержания дорог и водных путей. Сначала этот сбор составлял 25 копеек, в 1818 г. он увеличился до 30 копеек, а в 1839 г. был установлен в размере 9 копеек серебра.

Как было показано в предыдущей главе, в XVIII в. личное положение крепостного ухудшилось, и самое большее, что можно сказать о XIX в., это то, что это ухудшение было приостановлено. Превратившись в движимое имущество, которое покупали и продавали на рынке, крепостной мало чем отличался от раба. Единственная существенная разница между русским крепостным и американским негром-рабом, о которой мог подумать современный апологет крепостничества, заключалась в том, что крепостной имел привилегию присягать на верность царю, платить личный налог и служить в армии. Сам престол признавал истинный статус крепостного. Екатерина II в своих наставлениях Законодательной комиссии 1767 г. называла дворянское крестьянство не крепостными, а рабами. Спустя несколько десятилетий Александр I в частном письме писал: «Крестьяне России большей частью рабы; и мне нет надобности останавливаться подробно на унижении и бедствиях такого положения».

Возможно, единственными людьми, которые видели четкое различие между крепостным правом и рабством, были сами крепостные. Они считали себя не рабами господ, а скорее истинными владельцами земли, которую возделывали. По крайней мере, таков смысл фразы, которая, по слухам, часто звучала у них на устах. «Мы ваши, но земля наша», – говорили они своим хозяевам. Можно предположить, что экономическое благополучие крепостных соответствовало их крайне низкому социальному и правовому статусу, поскольку они подвергались жестокой эксплуатации и держались на минимальном прожиточном уровне. Снижение темпов прироста крепостного населения, очевидно, подтверждает такое предположение. На самом деле имеющиеся сведения об уровне жизни крепостных настолько скудны, что это мнение нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Мнения современников неубедительны и противоречивы, окрашены личными пристрастиями. Приведем лишь некоторые из них. Вильям Тук, проживший последнюю четверть XVIII в. в России, говорил об общем экономическом благополучии крестьянства, а А.Н. Радищев в тот же период и в том же регионе видел только страдания и нищету. В начале 1840-х гг. прусский посол в Санкт-Петербурге доносил, что крестьяне доведены до крайней нищеты. Однако барон Гакстхаузен, находившийся в России в те же годы и гораздо лучше разбиравшийся в таких делах, чем его соотечественник-дипломат, представил другую картину. Фердинанд Ле Плей в своем исследовании бюджетов типичных европейских рабочих и крестьянских хозяйств в 1840-х гг. обнаружил, что уровень жизни исследуемых им русских семей весьма выгодно отличался от уровня жизни крестьян и пролетариев в предположительно более благополучных западных странах.

Затруднение в определения денежной стоимости неденежных податей, производимых крепостными, широкий разброс в количестве требуемых повинностей и недостаточные данные о ценах делают оценки общей денежной стоимости податей и выплат крепостного весьма предварительными. Тем не менее в определенных пределах они позволяют сопоставить бремя крестьян в разное время последнего века крепостного права. Семевский подсчитал, что денежная стоимость обязательств взрослого крепостного мужчины перед своим господином составляла в 1860-х гг. 3 рубля, в 1870-х – 4 рубля, в 1880-х – 6 рублей и в 1890-х – 7½ рубля. Но он указал, что это денежное увеличение более чем компенсировалось ростом цен в течение этих десятилетий. В 1860-х гг. расчетная денежная стоимость повинностей крепостного крестьянина своему господину равнялась 3 четвертям ржи, в 1870-х и первой половине 1880-х гг. – 2½ четверти, а в 1890-х гг. – немногим менее 2 четвертей. Примерно в середине XIX в. Платон Шторх оценивал среднюю величину совокупных обязательств крепостных перед барином, государством и общиной в 12,80 рубля, 10 рублей из них шли хозяину, 1,85 рубля – государству и 95 копеек на общинные сборы. В пересчете на тогдашние цены это равнялось примерно 27_3 четверти зерна. Одни только выплаты помещику были эквивалентны чуть меньше 2 четвертей.

Эти оценки показывают, что реальная стоимость крепостных податей и повинностей уменьшилась в последней половине XVIII в. и оставалась на таком уровне в течение первой половины XIX в. Данные, представленные на предыдущих страницах о конкретных повинностях, подтверждают это суждение и указывают на возможность того, что тяжесть крестьянского бремени могла действительно уменьшиться в последние десятилетия крепостного права. Таким образом, реальная стоимость оброка, по-видимому, не увеличилась, а реальная стоимость подушного налога резко упала. Срок службы в армии значительно сократился, хотя в XIX в. число призывников на тысячу крестьян возросло. По-видимому, общего увеличения доли барщинных крепостных не произошло, и норма для отрабатывавших эту повинность осталась неизменной – три дня в неделю (за исключением Малороссии, где она увеличилась с двух до трех дней). Возрастающее число крестьян, забираемых из своих хозяйств в дворовые люди, или фабричных рабочих, или безземельных батраков, по всей видимости, часто находилось в худшем положении, чем прежде, но эти люди составляли меньшинство от всего крепостного населения.

Хотя твердого вывода об экономическом благополучии крестьянства в целом сделать нельзя, все же можно вывести некоторые обобщения об относительном положении отдельных групп среди крепостного крестьянства. Оброчный крестьянин жил лучше, чем барщинный крестьянин, потому что у него оставалось больше времени для работы на себя, и обычно он имел больший земельный участок. Те, кто мог получать часть или весь свой доход за счет какой-либо неземледельческой деятельности, вероятно, были более зажиточными, чем крестьяне, проводившие все свое время на земле. Дворовые люди, у которых не имелось ничего, что они могли бы назвать своим, и которые полностью зависели от щедрот своих хозяев, находились в самом худшем положении из всех.

В каждой из этих групп, разумеется, некоторые крестьяне жили намного лучше, чем их собратья. Крепостные, жившие на плодородной земле или имевшие более крупные участки земли или рынки поблизости, а также более предприимчивые, чем их собратья, скорее всего, были более зажиточными. Немногочисленные проведенные исследования индивидуальных крестьянских поселений свидетельствуют о высокой степени экономического расслоения внутри деревни. Например, 78 дворов в калужском имении в 1780-х гг. были разделены их хозяином на четыре разряда по экономическому положению. 60 находилось в верхней группе, 17 во второй, 29 в третьей и 16 в самой нижней. Каждый из 16 владел в среднем 8 лошадьми, 4 коровами, 18,8 овцы и 4,4 свиньи. Средний размер их земельного участка составлял 5,4 десятины, и каждый арендовал в среднем по 14 десятин. 16 беднейших дворов держали в среднем только 2 лошади, 1,4 коровы, 7,5 овцы, 1,5 свиньи, имели приусадебный участок в 2,5 десятины и не арендовали дополнительной земли. Наиболее состоятельные крестьяне наряду с земледелием занимались торговлей и ремесленным производством. Беднейшие в большинстве своем проводили все свое время на сельскохозяйственных работах.

Нескольким из миллионов крепостных удалось невероятно разбогатеть за счет торговли и промышленности. Этот феномен неизбежно вызывает интерес, но в общей структуре крестьянской жизни он не имел большого значения. Крепостные богачи являли собой лишь одно из самых своеобразных отклонений крепостнического русского общества. Многие из них стремились выкупить себя у своих господ и стать членами купеческого сословия. Но зачастую те неохотно расставались с такими ценными объектами собственности. Оброк, который платили эти люди, был привязан к их доходам, так что их хозяева ежегодно собирали с них сотни и тысячи рублей. С них также можно было получить большие суммы в качестве платы за особые услуги, такие как разрешение жениться или получить рекрутскую квитанцию. Они были полезны и в качестве источников для кредитов. Граф Шереметев в 1793 г. занял у Е. Грачева, богатейшего ивановского текстильного мануфактурщика, 10 000 на четыре месяца, а в 1794 г. взял у него еще 5000 на два месяца. Другим преимуществом удержания богатых крепостных было то, что принцип круговой поруки в крестьянской деревне требовал, чтобы они платили по обязательствам своего обедневшего собрата. Иногда такое нежелание отпускать на волю богатых крестьян объяснялось человеческим тщеславием. Говорят, что помещик по имени Огарев отказался от больших денег, предложенных его богатыми крепостными за свое освобождение, потому что он гордился тем, что владеет людьми, сколотившими едва ли не миллионы.

Когда господа соглашались позволить выкупить себя своим богатым крестьянам, они часто ставили фантастически высокие условия. В 1795 г. граф Шереметев взял с Грачева, ивановского фабриканта, 135 000 рублей наличными плюс фабрику, земли и крепостных, принадлежавших Грачеву. Таким образом, в обмен на свободу Грачеву пришлось отказаться от большой части плодов полувекового труда двух поколений его семьи. Но все же не от всего – ибо Грачев, как сообщается, имел крупные активы, сокрытые под именами купцов, которые работали на него. Вместо того чтобы разориться из-за драконовской выкупной платы Шереметеву, он не только остался одним из крупнейших текстильщиков в России после освобождения, но и вскоре начал расширять свое дело. Савва Морозов, еще один крепостной промышленник, заплатил хозяину за свободу 17 000 рублей. В 1822 г. костромской помещик получил с восьми крепостных за вольную в общей сумме 320 000 рублей. К 1861 г. около 50 крепостных предпринимателей Иванова выкупили себя и свои семьи в среднем по 20 000 рублей.

Установление цены за выкуп служило поводом для долгого торга и жульничества. Господа стремились точнее разузнать, сколько стоит его крепостной, дабы запросить максимальную цену, которую, как он знал, он мог получить. Крепостной же, со своей стороны, изо всех сил старался скрыть свои накопления. Хитрость Грачева, которая заключалась в том, что он поместил свое имущество на имя другого купца, применялась, по-видимому, и другими крепостными. Один барин с досадой сетовал, как, после долгих торгов, он взял с одного из своих крестьян 16 000 рублей за его освобождение, а недавно узнал, что этот мужик стоил 200 000 рублей. Он признал, что его сестра оказалась куда проницательнее, поскольку вытребовала 30 000 рублей от одного из своих крепостных, общая стоимость которого составляла 45 000.

Не все крепостные, выкупившие себя, были людьми богатыми, и не все они платили огромные деньги за свою свободу. Данные о 28 944 крепостных, откупившихся от крепостной зависимости при Александре I, показывают, что 900 из них заплатили от 139 до 199, 8839 – от 200 до 400, 14 968 – от 1000 до 2000, 8 – 4000 и 2 – 2500 рублей.

Одна из самых известных историй о выкупе свободы богатым крепостным связана с графом Шереметевым и крепостным Шелышиным, торговцем из Риги, который заработал много денег. Но он не ощущал себя счастливым миллионером, потому что его сыновья не могли найти жен, соответствующих их богатству. Ни одна из подходящих рижских семей не позволила бы своим дочерям выйти замуж за Шелышиных, ибо жены крепостных должны были принять статус своих мужей. В отчаянии отец предложил Шереметеву 200 000 рублей за освобождение, но граф ему отказал. Однажды, находясь по делам в Петербурге, Шелышин решил зайти к своему барину и снова умолять его о выкупе. Это был его последний день в городе, и по дороге в Шереметевский дворец он купил бочку устриц. Графа он застал за обедом с гостями, когда тот выслушивал оправдания растерянного метрдотеля, которому нигде в городе не удалось найти устриц. Граф глянул на Шелышина и сказал: «А, Шелышин, напрасно ты предлагаешь мне 200 000 за свою свободу, ибо я не знаю, что с ними делать. А вот достань-ка мне устриц на обед, и ты получишь свободу». Шелышин низко поклонился, поблагодарил графа за доброту и объявил, что устрицы уже ждут в передней. Бочку внесли в столовую, и Шереметев, пользуясь бочонком как конторкой, составил бумагу об освобождении, вручил документ своему бывшему крепостному и сказал: «Ну, так, господин Шелышин, не присоединитесь ли вы к нам за обедом?»

К сожалению, эта крестьянская байка звучит неправдоподобно. К тому же ни один из Шереметевых никогда не сказал бы, что не знает, что делать с 200 000 рублями.

Глава 23

Непомещичье (несеньоральное) крестьянство

Россия до 1861 г. справедливо воспринималась как крепостное общество. Но часто это заслоняло тот факт, что к середине XIX в. более половины крестьян империи не являлись крепостными. Это не означало, что они были свободными людьми, а только то, что они не считались личной собственностью дворян. Вместо этого они находились под надзором государства. Степень их подчинения правительству различалась в зависимости от категории или подгруппы непомещичьего крестьянства, к которому они принадлежали, и одни находились гораздо ближе к свободе, чем другие. Но все они подвергались более строгому контролю над собственной жизнью и деятельностью, чем помещичье крестьянство.

Безусловно, самую многочисленную группу среди такого крестьянства составляли люди, называвшиеся «государственными крестьянами» или «казенными крестьянами», которые жили на государственных землях и платили подати в казну. Как и многое другое в России XVIII и XIX вв., государственное крестьянство как правовая и социальная категория обязано своим происхождением стремлению Петра I, чтобы никто из его подданных не уклонялся от исполнения государственных повинностей, а также его усилиям упростить сбор налогов и прочих повинностей. Ядро государственного крестьянства Петр сформировал из крестьян, которым удалось избежать крепостной зависимости. Среди них находились остатки некогда многочисленных черносошных крестьян, потомков мелких служилых людей, которые в прежние века селились на тогдашних южных рубежах, переселенцы в Сибирь, татары и другие неславянские народы, жившие в Приволжье и за его пределами. Начиная с 1719 г. царь серией указов ввел подати, оброки и рекрутскую повинность для всех этих категорий поочередно. В 1724 г. он впервые назвал их всех вместе «государственными крестьянами».

Государи после Петра, продолжая программу административного упрощения, переместили некоторых крестьян, не являющихся помещичьими, в сословие государственных крестьян. Почти всегда у этих людей имелись определенные привилегии, которые они приобрели в ходе своего исторического развития и которые отличали их от других слоев. Включившись в состав государственного крестьянства, они, как правило, теряли свои особые права и сливались с остальными в единое однородное сословие. Некоторым из них, однако, удалось сохранить свою самобытность и даже часть своих старых привилегий, так что государственное крестьянство раскололось на множество слоев. В официальном списке 1838 г. было названо тридцать три особые категории, некоторые из них включали в себя сотни тысяч и даже миллионы людей, а другие – всего несколько сотен человек. Между тем название «государственные крестьяне» или его синоним «казенные крестьяне» использовалось чиновниками и законодателями по-разному и довольно запутанно. Строго говоря, оно означало только черносошных людей, или черносошных пахарей, как их официально называли. В более широком смысле это относилось ко всем крестьянам, живущим на собственности, принадлежащей государству и находящейся в ведении казны. В самом широком смысле оно охватывало всех крестьян, не являвшихся крепостными частных собственников.

Политика правительства, направленная на включение в государственное крестьянство все большего числа людей, и естественный прирост заставляли это сословие расти гораздо быстрее, чем крепостное население. Во время первой ревизии насчитывалось около 1,04 млн государственных крестьян мужского пола, что составляло почти пятую часть (19 процентов) всего мужского крестьянского населения империи. К пятой ревизии 1796 г. это число увеличилось до 6,03 млн, или 39 процентов мужского крестьянского населения. После 1800 г. количество непомещичьих крестьян, переведенных по указу правительства в состав государственных крестьян, было намного меньше, чем в предыдущем столетии, так что темпы роста замедлились. Тем не менее между пятой и десятой ревизиями мужское население государственных крестьян выросло более чем вдвое. Перепись 1858 г. показала, что оно достигло 13,4 млн. Между тем крепостное население росло гораздо более медленными темпами. В результате государственные крестьяне теперь составляли 52 процента всех крестьян-мужчин. Иными словами, ко времени отмены крепостного права государственных крестьян было больше, чем крепостных. По современной оценке, основанной на отчетах десятой ревизии, насчитывалось 27 397 289 государственных крестьян обоего пола и 22 846 054 крепостных обоего пола.

Как и в случае с крепостными, исторические и географические случайности привели к неравномерному распределению государственных крестьян по разным частям империи. В 1850-х гг. они составляли от 51 до 82 процентов всего населения одиннадцати губерний Европейской России, от 25 до 50 процентов в шестнадцати других, от 10 до 24 процентов еще в шестнадцати и менее 10 процентов в четырех губерниях. В целом наиболее плотно они сконцентрировались в губерниях, окаймлявших Европейскую Россию с севера, востока и юго-запада, в то время как губернии с наименьшей численностью располагались вдоль западных границ. В Сибири почти все население принадлежало государственному крестьянству. После завоеваний, присоединений и конфискаций территория государственных земель была огромной, несмотря на грандиозные пожалования, которые цари раздавали частным собственникам. К середине XIX в. почти половина земель Европейской России принадлежала государству, что было в три с половиной раза больше площади всей Австрийской империи, второго по размерам европейского государства того времени. 57 процентов государственных земель приходилось всего на семь северных губерний, и еще почти 25 процентов – на ряд из восьми восточных губерний, протянувшихся вдоль реки Урал и реки Волга. Остальное было разбросано по другим частям Европейской России, причем наименьшее количество обнаруживалось в западных губерниях. Около 55 процентов этой огромной территории находилось в руках государственных крестьян. Большая часть остальной территории оставалась покрытой лесом.

Самой крупной из многих групп, живших на государственной земле, были черносошные пахари. Когда-то большая часть сельского населения России относилась к этой категории, но ко второй половине XVII в. черносошное население сократилось до небольшой доли крестьянства и сосредоточилось на севере и востоке Европейской России и в Сибири. В XVIII в. их число стало увеличиваться сначала медленно, а затем с нарастающей скоростью. В 1740-х гг. в эту категорию входило 550 000 крестьян-мужчин; в 1838 г. черносошных пахарей насчитывалось 5 млн. Часть этого прироста обуславливалась естественным приростом, но большая его часть была связана с включением правительством в эту категорию других непомещичьих крестьян.

Второй по величине категорией среди государственного крестьянства были люди, называемые однодворцами. Они принадлежали потомкам младших служилых людей XVI и XVII вв., посланных царями нести сторожевую и дозорную службу на восточных и южных границах. Вместо 200 и более четвертей пашни, которые полагались помещикам, им выделили гораздо меньше земли. У многих из них было меньше двадцати четвертей, а у некоторых только пять. Тем не менее это была их земля, и, как и другие помещики, они могли передать ее своим потомкам.

Образ жизни этих мелких собственников часто почти не отличался от крестьянского. Тем не менее, пока они сохраняли свою военную значимость, они отличались от обычных деревенских жителей и стояли выше их. Но когда границы отодвинулись далеко за пределы их заселения, статус однодворцев понизился. В конце XVII в., когда стал взиматься подворовый налог, однодворцы единственные из землевладельческого сословия должны были платить казенный сбор. Их по-прежнему призывали на военную службу с пятнадцати лет, но многие из них добились освобождения от этой повинности. Наконец, в царствование Петра правительство решило упорядочить их положение в социальной иерархии. Некоторым удалось добиться принятия во дворянство, а всех остальных перевели в государственных крестьян. Их название, однодворцы, отвечало их истинному положению, потому что почти все они владели одним земельным участком и одним двором. Лишь немногие из них держали крепостных, так что единственным двором, которым они владели, был тот, в котором они сами жили. Из уважения к их квазидворянскому происхождению правительство вплоть до конца XVIII в. предъявляло к ним несколько пониженные требования, чем к остальному государственному крестьянству. Затем Екатерина II повелела, чтобы они несли те же повинности, что и остальные государственные крестьяне, за исключением пятнадцатилетнего срока воинской службы вместо пожизненного, требовавшегося тогда от других рекрутов. В 1740-х гг. насчитывалось 457 000 мужчин-однодворцев. К 1850-м гг. их число выросло до 1,9 млн. Большинство проживало в центральных земледельческих губерниях: Курской, Тамбовской, Орловской и Воронежской, где проходили границы в первые годы завоевания степей.

В других частях империи было несколько более мелких групп, близких к однодворцам по своему происхождению. Войсковыми обывателями назывались потомки служилых людей, состоявших в полках, некогда охранявших границу между Великороссией и Малороссией. Большинство из них проживало в Харьковской губернии. Малороссийские казаки вели свое происхождение с того времени, когда они служили полуавтономной военной силой под властью Польши. Мелкопоместное дворянство присоединенных польских губерний, которые не могли предоставить документальных свидетельств своего дворянского происхождения, были включены в состав государственного крестьянства «однодворцев западных губерний». Другая и гораздо меньшая группа в этих губерниях, называемая панцирными боярами (вольные военные хлебопашцы), являлись потомками младших служилых людей великих князей Литовских. Если они могли доказать свое дворянское происхождение, их принимали во дворянство; если нет, то эти люди становились казенными крестьянами.

Люди, которые некогда принадлежали к религиозным учреждениям, составляли еще одну крупную группу в государственном крестьянстве (архиерейских и монастырских служителей). К моменту секуляризации земель в 1764 г. церковь владела почти миллионом крепостных крестьян мужского пола. Этим крестьянам предоставлялись определенные привилегии, отличавшие их от крепостных, принадлежавших мирским помещикам. Их нельзя было продавать, они могли жаловаться на своих господ чиновникам, а те не могли сослать их без одобрения односельчан. Но на них возлагались тяжкие повинности: у них могли отобрать наделы, их домочадцев могли превратить в дворовую прислугу при монастырях и епископских резиденциях, они подвергались тщательному надзору и вмешательству в их личную жизнь. Кроме того, церковники могли оказаться жестокими и деспотичными хозяевами. Беспорядки среди этих крестьян действительно стали повсеместными; Екатерина не преминула воспользоваться этим как предлогом, чтобы отобрать у них церковное имущество. Большая часть секуляризованной земли была передана жившим на ней людям. Их перевели в государственных крестьян, но передали под надзор только что возрожденной Коллегии экономики Синодального управления[34] и стали называть их экономическими крестьянами. В 1786 г. Коллегия экономики была упразднена и экономические крестьяне слились с государственными крестьянами. Интересно отметить, что после секуляризации вспышки недовольства, столь распространенные среди этих людей, когда они принадлежали к духовенству, к удивлению, прекратились.

Более миллиона государственных крестьян (1,6 млн обоего пола в 1858 г.) проживали в девяти губерниях, аннексированных у Польши или воссоединенных с Россией, как предпочитал выражаться царский режим. Земля, на которой они жили, принадлежала польским помещикам, лишенным собственности после присоединения. Правительство оставило меньшую часть конфискованного имущества под своим непосредственным контролем, так что крестьяне на этих землях стали теперь такими же государственными крестьянами, как и те, что проживали в других частях империи. Все остальные объекты были сданы в аренду тем, кто предложил самую высокую цену на открытых торгах. На арендованных участках крестьянам надлежало платить оброк наличными и натурой съемщику или так называемому арендатору. Форма и размер этих повинностей обычно определялись в инвентарях, которые составлялись по каждому владению. Однако со стороны государственных органов контроль над этими договоренностями был незначительным или отсутствовал вообще, так что арендаторы требовали более высокие налоги, чем было установлено, применяли незаконные и бесчеловечные наказания, заставляли крестьян работать на других своих землях и даже вписывали крестьян в качестве своих крепостных при составлении ревизских списков, то есть фактически воровали крестьян у государства. Жалобы крестьян, обрабатывавших арендованные земли, оставались без внимания вплоть до 1830-х гг. Затем изменение отношения правительства к государственному крестьянству, отмеченное созданием Министерства государственного имущества, привело к расследованию деятельности арендаторов. Раскрытие целого ряда злоупотреблений убедило правительство в 1835 г. объявить, что оно больше не будет сдавать в аренду государственные земли, которые являются заселенными.

Еще одной группой людей, зачисленных в государственных крестьян, стали те крестьяне, которые по тем или иным причинам не имели права больше оставаться в своем прежнем статусе или вообще не принадлежали ни к одной категории. К ним относились вольноотпущенные крепостные, поселившиеся на земле мещане, единственным занятием которых было земледелие, дети дворян и чиновников, чей титул не передавался по наследству, не дослужившиеся до офицерского чина на государственной службе, клирики, оставившие свое призвание, некоторые отслужившие солдаты и их дети, а также подкидыши. В некоторых случаях закон разрешал этим людям выбирать между тем, чтобы стать государственными крестьянами или горожанами, в то время как другие автоматически помещались в одно или другое из этих сословий.

Освобожденные крепостные составляли самый многочисленный контингент в этой разнородной группе. Имелось много способов, которыми подневольные люди могли получить свободу. Чаще всего через военную службу. Призывник, его жена и те его дети, которые родились после его вступления в армию, освобождались от крепостной зависимости. Другими способами освобождения от крепостной зависимости была покупка крепостными свободы, ссылка в Сибирь, возвращение из военного плена, обращение в христианство крепостных-нехристиан, принадлежавших собственнику-нехристиа-нину, и выкуп правительством по ходатайству крепостника. Состоятельные крестьяне, нажившие богатство посредством торговли и промышленности, вошли в мещанское сословие после того, как выкупили себе свободу. Но многие из тех, кто получили свободу, обеспечивали себе жизнь сельским хозяйством. Они остались на земле как государственные крестьяне.

К этому сословию часто причислялись и некоторые непомещичьи крестьяне, которые в строгом смысле не являлись государственными крестьянами. Иностранные колонисты были одной из крупнейших из этих групп. В 1750-х гг. правительство инициировало организованное поселение иммигрантов, но этот проект не увенчался успехом. Затем в 1762 г. Екатерина II послала приглашение всем иностранцам селиться земледельцами в безлюдных частях ее империи, и русские дипломаты и агенты, действующие по поручению, начали активную рекрутскую кампанию. Правительство предлагало новоприбывшим щедрые льготы, включая оплату проезда с родины, налоговые льготы на пять – десять, а в некоторых случаях и на тридцать лет, освобождение от военной службы, субсидии, частично или полностью беспроцентные ссуды, свободу вероисповедания и значительную степень автономии в пределах их поселений. Размер земли, которую получала каждая семья переселенцев, был установлен в 1764 г. в тридцать десятин. На практике для каждой новой большой группы колонистов составлялись особые договоренности, так что размер фактических владений иммигрантов сильно различался. Земля каждой семьи становилась ее наследственным владением. Правительство также выделило резерв пустующих земель, дабы позаботиться об ожидаемом естественном приросте поселенцев.

При Екатерине в империю прибыло около 75 000 колонистов. Они получили в общей сложности Р/2 млн десятин земли и денежные авансы на сумму 5 682 307 рублей, из которых 2 026 454 рубля не нужно было возмещать. Почти все они расселялись в Новороссии или по Волге в Саратове и Самаре. Хотя они прибыли из разных стран, большинство из них были немцами. Поначалу им было трудно приспособиться к новой жизни, возможно, потому, что многие из них занимались другими профессиями, помимо сельского хозяйства на своей родине. Со временем и благодаря щедрой помощи правительства эти люди прочно обосновались и стали в значительной мере процветающими. В начале XIX в. правительство стало отходить от екатерининской политики открытых дверей.

Очень небольшая группа людей на севере, известная как обельные вотчинники, считалась самой необычной среди тех, кто входил в состав государственного крестьянства. Во всяком случае, они считались самыми свободными простолюдинами во всей империи. У них имелась своя земля, они не платили налогов, их не призывали ни на военную службу, ни на отбывание каких-либо других государственных повинностей. Своим уникальным положением они были обязаны особому служению государю, оказанному их предками. Так, община на острове Онежского озера, насчитывавшая в 1840-х гг. 133 крестьянина мужского пола, вела свое начало от священника по имени Григорий Меркурьев, вылечившего Бориса Годунова, когда тот сильно ушиб ногу. Если верить бытовавшему на острове повествованию, Григорий прибег к нетрадиционному и малопривлекательному лечению: он лизал ногу Бориса, пока она не зажила. Жители другого поселения, в котором в 1845 г. значилось 150 человек, были бесподатными собственниками, потому что их предки позаботились о Марфе Ивановне Романовой, матери будущего царя Михаила, когда ту сослали в далекое село. Священник по имени Ермолай Герасимов также помогал Марфе в ссылке, и его потомки, насчитывавшие в 1835 г. 28 душ мужского пола, находились в числе бесподатных собственников. Таковы были и потомки олонецкого крестьянина Ивана Сусанина, в 1612 г. пожертвовавшего жизнью ради спасения Михаила Федоровича от захвата польскими войсками, и Ивана Рябова, отыскавшего в 1714 г. минеральный источник, из которого царь Петр утолил жажду.

Еще одной особой группой, проживавшей на севере, главным образом в Вологодской губернии, были издольщики, или половники. Первоначально черносошные крестьяне-пахари, лишившиеся своих владений, арендовали землю у других крестьян, либо у дворян, либо у купцов. Они отдавали своим помещикам от двух пятых до половины своего урожая, а в некоторых случаях даже больше и производили ряд других платежей натурой, отработкой, а иногда и деньгами. Постепенно они начинали превращаться в крепостных тех собственников, у которых они арендовали свои участки, пока царь в 1725 г. не издал указа, по которому они могли свободно переходить из одного имения в другое в пределах одного и того же округа, хотя для этого им надлежало получить разрешение от местных казенных чиновников. Спустя столетие, в 1827 г., Министерство внутренних дел установило правила, призванные ограничить размер платежей издольщика и защитить его от неправомерной эксплуатации со стороны его арендодателя. Правительство также поселило половников на государственной земле и предоставило им временные налоговые льготы и субсидии, чтобы помочь им обосноваться на новом месте. Эти люди становились государственными крестьянами, а по истечении своих льгот платили те же повинности, что и остальное государственное крестьянство. Тем не менее они продолжали идентифицироваться как половники. Численность их неуклонно снижалась в течение XVIII и XIX вв., примерно с 15 000 мужчин в 1740-х гг. до менее 3000 в конце 1850-х гг.

Как и прочие недворяне в империи, государственные крестьяне должны были платить подушный налог. За исключением некоторых особых групп, налог для них определялся таким же, как и для крепостных. Им также надлежало платить особый оброк государству. Эта повинность не считалась налогом или арендной платой, а чем-то вроде оброка, который крепостные должны были платить своим господам. Требованием этого особого оброка государство утверждало свое право собственности на всю землю, не находящуюся в частной собственности, и свою сеньоральную власть над крестьянами, которые жили на этой земле.

Однако оброк государственных крестьян был значительно меньше, чем у большинства крепостных. Петр I установил его в размере 40 копеек, и он оставался на таком низком уровне (кроме 1746 г., когда поднялся до 63 копеек) до 1761 г. В том же году налог был увеличен до 1 рубля, в 1769 г. доведен до 2 рублей, ав 1783 г. доЗ рублей. Хотя часть этого увеличения сократилась падением покупательной способности денег, реальный прирост все равно был значительным.

В 1789 г. оброк снова подорожал, но на этот раз казна предприняла рудиментарную попытку масштабировать его до платежеспособности. Губернии поделили на четыре класса в соответствии с их общим экономическим развитием и благополучием. Крестьяне, жившие в наиболее зажиточных губерниях (большинство этих губерний находилось в Центральном промышленном и Центральном земледельческом округах), платили оброк в 5 рублей, в третьей – 4½ рубля, а в беднейших губерниях – 3½ рубля. Эти ставки были повышены в 1810 г. и снова в 1812 г., когда их установили на уровне 10, 9, 8 и 7½ рублей ассигнациями соответственно для каждой из четырех зон. Увеличение, однако, стало всего лишь номинальным из-за обесценивания денежной массы. К 1812 г. ассигнационный рубль стоил около четверти серебряного рубля. Если говорить о серебряных деньгах, то ставка оброка в том году колебалась от 2 рублей 50 копеек до 1 рубля 87 копеек, что значительно меньше фиксированной пошлины в 3 рубля, уплачиваемой крестьянами в 1783 г. В 1839 г., когда налоги были переведены с ассигнаций на серебряные рубли по курсу 3½ к 1, оброк стал 2 рубля 86 копеек в 20 губерниях первой группы, 2 рубля 58 копеек в 10 губерниях второй группы 2 рубля 29 копеек в 18 губерниях третьей группы, и 2 рубля 15 копеек в 3 губерниях четвертой группы.

Хотя эти ставки были намного меньше оброка, уплачиваемого тогдашними помещичьими крестьянами, они демонстрировали значительное увеличение оброка последней четверти XVIII в. Имеющиеся данные о ценах показывают, что в 1770-х гг. оброк в 2 рубля соответствовал цене одной четверти ржи; в первой половине 1790-х гг. на десять оброков в 3 рубля можно было купить три четверти ржи; а оброк начала 1840-х гг. был эквивалентен от 1,8 до 2,4 четверти.

В начале XIX в. часть представителей высших эшелонов власти высказывала убеждение, что оброк необходимо связать с возможностью отдельного крестьянина платить его, а не с общим экономическим состоянием губернии, в которой он проживал. В 1824 г. министр финансов предложил план проведения этой реформы, но это предложение и подобные ему в последующие годы ни к чему не привели. В 1837 г. царь Николай I передал надзор за казенными землями и крестьянами только что созданному Министерству госимуществ. Глава этого нового министерства граф П.Д. Киселев был уникальным человеком среди людей своего класса и положения; он был не менее заинтересован в повышении уровня жизни миллионов государственных крестьян, как и в увеличении доходов, которые государство получало от них. Одним из многих инициированных им проектов стало исследование соотношения между доходом этих людей и оброком, который им надлежало платить. Результаты опроса выявили несправедливость существующей системы. В Екатеринославе, Воронеже и Твери, например, в 1853 г. оброк составлял 9 процентов чистого дохода крестьян, в Новгороде – 14 процентов, в Харькове – 16 процентов, в Курске – 20 процентов. Очевидно, требовались корректировки, но бюрократическая неэффективность и проволочки задержали принятие более подходящего метода налогообложения. Затем, в 1857 г., граф Н.М. Муравьев сменил Киселева на посту главы министерства. В отличие от своего предшественника, главной заботой Муравьева было увеличение доходов, получаемых государством от своих крестьян. Его не интересовали тонкости справедливого обложения, и в 1859 г. он приказал повысить ставки оброка в целом.

Кроме подушного налога и оброка, у государственных крестьян имелся ряд других повинностей. Подобно крепостным, они платили дорожный налог в размере 9 серебряных копеек, они должны были строить и содержать дороги, предоставлять лошадей, телеги и почтовые услуги, когда это требовалось, и так далее. Во многих случаях эти мелкие услуги оплачивались наличными. Как и крепостные, они платили губернскому правлению небольшой налог, составлявший (в 1830-х гг.) от 26 ассигнованных копеек до Р/2 рубля, особые местные налоги и общинный налог. Они не платили натурой (кроме тех, которые производились арендованными казенными крестьянами в западных губерниях). Им надлежало предоставлять рекрутов на тех же основаниях, что и крепостные. Тем, кто проживал в поселениях с числом лиц мужского пола менее 200, или на границе, или в Архангельской губернии, разрешалось конвертировать воинскую повинность в денежную выплату. Иностранные колонисты, не облагаемые налогом собственники и те, кто занимал важное место в общинном управлении, освобождались от воинской повинности.

Платон Андреевич Шторх, используя данные за 1842–1846 гг., оценил денежную стоимость государственных крестьянских повинностей в 5 рублей 43 копейки за ревизскую душу. Эта цифра, несомненно, была более точной, чем его оценка денежной стоимости повинностей крепостного, поскольку государственный крестьянин обыкновенно оплачивал все свои обязательства наличными, а в типе и размере требуемых от него платежей имелось гораздо меньше различий. При расчетной текущей цене на зерно в 5,05 рубля за четверть государственные крестьянские повинности были эквивалентны немного более чем 1 четверти. Оценка Шторхом денежной стоимости повинностей современного крепостного (12 рублей 80 копеек) равнялась примерно 27_3 четверти.

Облегченное бремя повинностей, которое несли государственные крестьяне, являлось не единственным их преимуществом перед крепостными. Они также имели права, повышавшие их статус по сравнению с помещичьим крестьянством. Фактически в новом своде законов 1812 г. они именовались «свободными сельскими обывателями». И хотя это можно считать большим преувеличением, такое определение раскрывало официальную точку зрения на положение государственных крестьян.

В течение XVIII в. правительство в интересах административной и фискальной эффективности сочло необходимым лишить людей, переведенных в государственное крестьянство, многих свобод, которыми они прежде пользовались. Подобно крепостным, им требовалось получить паспорт, прежде чем отправиться в путь. Разрешение выдавалось только на ограниченный период, затем его нужно было продлевать. В некоторых случаях по той или иной причине всем заявителям отказывалось в разрешении на въезд в определенную область или из нее. Прежде чем девушка могла покинуть свою деревню, дабы выйти замуж и поселиться в другом месте, она должна была заплатить пошлину. Крестьянам не разрешалось управлять фабриками и мастерскими, вступать в договор аренды и прочие соглашения, а также выписывать или принимать переводные векселя. Их поделили на разные административные единицы – одна предназначалась для уплаты денежных обязательств перед государством, вторая для исполнения воинской повинности, третья для дорожных работ. Каждая единица несла коллективную ответственность за всех своих членов. Над ними был поставлен государственный чиновник, контролировавший их деятельность и следивший за тем, чтобы они выполняли свои обязательства перед государством. Будучи наделенными властью, некоторые коррумпированные чиновники могли с легкостью отнимать деньги, а иногда даже землю у подвластным им крестьян.

Затем, в конце XVIII и первой половине XIX в., некоторые из этих ограничений стали ослабевать или полностью отменяться. Правовые ограничения на торговую и промышленную деятельность крестьян, которые и без того широко игнорировались, были постепенно сняты. Запрет на заключение договоров и аренды, выставление и принятие векселей были ослаблены, а затем, в 1820-х гг., упразднены. В 1782 г. была отменена плата за выезд для девушки, выходившей замуж за пределы своей деревни. Для представителей некоторых групп были ослаблены ограничения на личную свободу передвижения, а в 1820 и 1830-х гг. всем государственным крестьянам несколько облегчили переезд в город или поступление в городское сословие.

Государственные крестьяне также получили право владеть землей от своего имени. В 1858 г. им принадлежало около 3,7 млн десятин земли во всей европейской части России – территории, примерно в два раза превосходящей площадь Нью-Джерси. Это была лишь незначительная часть огромной русской континентальной территории. Тем не менее она являлась собственностью этих крестьян. Однодворцы, малороссийские казаки, панцирные бояре, бесподатные собственники и крымские татары имели право на владение землей до того, как были переведены в государственное крестьянство. Законодательство XVIII и XIX вв. позволяло им оставаться собственниками, но ограничивало свободу отчуждать землю по своему усмотрению. В 1801 г. все государственные крестьяне получили эту привилегию, когда Александр издал декрет, согласно которому любой из его подданных, кроме крепостных, мог покупать незаселенную землю и иметь на нее полное право собственности. Данные, собранные в 1835 г. по 25 губерниям Европейской России, показали, что 130 607 государственных крестьян воспользовались этим законом и купили в общей сложности 772 570 десятин земли.

Однодворцы, военные поселенцы и мурзы (татарская знать, не признанная российским законодательством членами дворянства), также имели законное право владеть крепостными. Однако общее количество крепостных, которыми они владели, было невелико и резко сократилось в последнее столетие крепостного права. Большинство крепостных принадлежало однодворцам, которые в 1788 г. владели 21 531 душой мужского пола. В 1858 г. их осталось немногим более тысячи.

Аномалия государственных крестьян, законно владеющих крепостными, когда это должно было быть прерогативой исключительно дворянства, долгое время беспокоила правительство. Проблемы возникли из-за того, что эти крестьяне когда-то принадлежали дворянскому сословию. И хотя правительство с готовностью принизило их личный статус, оно не желало конфисковывать их личное имущество. Возникшая неестественная ситуация создала специфичные проблемы. Часто между хозяином и крепостным имелась небольшая разница, а иногда они даже жили вместе в одной избе. Для царских офицеров, проводивших набор рекрутов, они были неотличимы друг от друга, и если они находили крепостного мужика непригодным к военной службе, то брали вместо него его хозяина. Однодворцы, считавшие, что им полагается иметь те же права, что и у других крепостников, хотели иметь возможность продавать своих крепостных кому угодно. Правительство возражало, ив 1754 г. оно распорядилось, чтобы они продавали своих крестьян только другим однодворцам, проживавшим в том же уезде, и к тому же вместе с землей. Два года спустя в этот закон были внесены поправки, разрешающие продажу без земли.

Имелись и финансовые затруднения. Крепостные, принадлежавшие однодворцам, должны были платить подушную подать, как и все крестьяне. Их владельцы, которым приходилось платить и подушный налог, и оброк, возмущались, что их крепостные платят государству меньше, чем они. Правительство посчитало, что их жалоба оправдана, и в 1768 г. решило проблему типичным бюрократическим способом – крепостным было предписано платить такой же оброк государству, какой платили их господа.

К сожалению, логика этого решения не гарантировала его успеха. Крепостные, уже несшие повинности перед хозяевами, не могли выдержать дополнительного бремени. Столкнувшись с такой дилеммой, правительство разрешило однодворцам дать волю своим крепостным, а в 1827 г. перестало требовать уплаты оброка с тех крепостных, что еще принадлежали однодворцам. Тем временем в правительственных кругах велись дискуссии об освобождении всех этих крепостных и превращении их в государственных. Но их планы не выходили за рамки разговоров до 1841 г. В том же году царь Николай I уполномочил казну покупать у однодворцев крепостных крестьян по 75—100 рублей за душу и селить их как государственных крестьян на казенных землях. В период с 1842 по 1858 г. казна по царской программе закупила 7886 душ мужского пола.

Облегченные повинности и относительная свобода, которую они давали, должны были позволить государственным крестьянам жить свободнее и зажиточнее, чем основная масса помещичьих крестьян. К сожалению, информация, позволившая бы провести прямое сравнение уровня жизни между двумя категориями, отсутствует. Однако данные о неуплаченных налогах проливают некоторый свет на их относительное экономическое положение и на различия внутри самого государственного крестьянства. По сведениям, составленным Министерством госимущества за 1821–1846 гг. включительно, среднегодовое обложение на государственных крестьян составляло 29 890 802 рублей. Среднегодовая задолженность за эти годы равнялась 1 272 937 рублей, или несколько более 4 процентов среднегодового обложения. Просрочка у помещичьих крестьян приближалась к 5 процентам, а у горожан почти к 13 процентам. Более подробный анализ только государственных крестьян за 1843–1856 гг. включительно показал, что их среднегодовая задолженность за этот период равнялась 7,4 процента среднегодового обложения. В девяти западных губерниях, забранных у Польши, где крестьяне страдали от арендаторской системы, доля недоимок составляла в среднем 22 процента. В двух из этих губерниях, Минской и Витебской, он составлял около 32 процентов. Доля недоимок также была чрезвычайно высока в Центральной земледельческой зоне. В семи из этих губерний он был значительно выше среднего по стране для государственного крестьянства, увеличившись с 7,8 процента в Курске до 21,19 процента в Пензе. Напротив, в семи из девяти губерний Центрального промышленного района этот показатель был ниже среднего по стране и колебался от всего лишь 6 процентов в Костроме до 5,46 процента во Владимире. Только Нижний Новгород с 8,26 процента и Смоленск с 12,72 процента были выше среднего по всем государственным крестьянам. Данные об уровне просроченной задолженности крепостных и горожан в эти годы отсутствуют.

Разительные различия между возможностью государственных крестьян центральных промышленных и центральных земледельческих губерний по уплате налогов указывает на более благоприятное экономическое состояние тех, кто жил в менее плодородных губерниях. Крестьяне черноземных губерний страдали от отсутствия возможности пополнить свои доходы от неземледельческих работ, низких цен на сельскохозяйственные товары, неурожаев, а также задержки развития транспорта и рынка в их регионе.

В 1840-х гг. крестьяне имперского государства начали пользоваться программой сельскохозяйственного образования, учрежденной новым Министерством государственного имущества. Под жестким руководством графа П.Д. Киселева министерство содействовало выращиванию новых культур, не гнушаясь прибегать к принуждению, если это было необходимо для получения крестьянской кооперации, стремилось улучшить качество крестьянского скота, издавало сельскохозяйственные журналы и пособия, проводило розыгрыши призов. Министерство проявило особый интерес к народному образованию и к 1858 г. учредило 2905 сельских школ, в которых обучалось около 220 000 учащихся, треть из которых составляли девочки. Помимо обычных предметов, этих детей обучали сельскому хозяйству и ремеслам. На шести образцовых фермах, принадлежащих министерству, проводились углубленные занятия по вопросам сельского хозяйства, и в 28 специализированных школах велось обучение по отраслям сельского и лесного хозяйства. Было открыто также шесть школ для подготовки сельских делопроизводителей и писарей. Всего же в 1857 г. в этих специальных заведениях обучалось 1146 учащихся. Министерство также организовало курсы по сельскому хозяйству, которые надлежало вести в семинариях, дабы, когда их студенты становились сельскими священниками, они могли распространять евангелие лучшего земледелия своим прихожанам.

Но сколько бы привилегий ни предоставлялось государственному крестьянству, какой бы интерес ни проявляло чиновничество к улучшению его положения, самый большой изъян в их положении оставался неисправленным. У них не было гарантии, что они останутся государственными крестьянами, поскольку цари вплоть до отмены крепостного права продолжали смотреть на государственную землю вместе с жившим на ней народом, как на свое имущество, которым можно было распоряжаться по своему усмотрению. Государственных крестьян могли отдать в частные руки или направить в качестве рабочих на промышленное предприятие. Если случалось первое, то государственные крестьяне становились крепостными; во втором случае их правовой статус был немногим выше, чем у крепостных, а условия, в которых они попадали, часто становились хуже. В XIX в. опасность любого из этих произволов значительно уменьшилась.

Кроме миллионов государственных крестьян, имелись многие сотни тысяч непомещичьих крестьян, относящихся к другим категориям. Люди, которые жили на владениях, принадлежавших императорскому двору, составляли самую крупную из этих групп. В 1720-х гг. дворцовые крестьяне насчитывали около 350 000 человек мужского пола. До 1711 г. они находились в ведении Большого дворца, особого приказа, созданного Иваном IV для управления дворцовыми землями. Петр I упразднил это ведомство, но ни он, ни его преемники до конца XVIII в. не смогли договориться о достойной его замене. Наконец, царь Павел I в Конституционном законе об императорской семье от 5 апреля 1797 г. установил порядок, действовавший до отмены крепостного права. Основной целью Конституционного закона являлось установление фиксированного порядка наследования престола через первородство. Среди многих вопросов, которые обсуждались в этом длинном ряду постановлений (в нем содержалось 208 статей), была финансовая поддержка членов императорской семьи. Павел постановил, что те, кто стоит в очереди престолонаследия, должны содержаться за счет регулярных государственных доходов. Те, кто по положению закона не мог добиться трона, должны были содержаться за счет доходов от дворцовой земли. Он отдал эти земли и живших на них крестьян в ведение нового ведомства – Департамента уделов. С этого времени дворцовые крестьяне стали именоваться удельными крестьянами.

После введения Павлом этой реформы насчитывалось около 470 000 дворцовых крестьян и 4,2 млн десятин дворцовых земель, разбросанных по 36 губерниям. Немногим более половины этой площади находилось под лесом. В последующие десятилетия как население, так и территория неуклонно росли. К 1860 г. удельных крестьян мужского пола было свыше 800 000 и 10 млн десятин удельной земли, из которых 5 млн находились под лесом. Между тем число государевых родственников, живших за счет доходов от удельной собственности, тоже увеличилось. В 1805 г. необходимо было обеспечивать только пятерых. В общей сложности они получили 385 000 рублей. В 1860 г. 23 императорские особы получили из удельной собственности 3 324 000 рублей.

В течение XVIII в. государи забрали часть имений в свои личные владения, а часть отдали ближайшим родственникам. Крестьяне этих имений были переведены из дворцового крестьянства в новую категорию, именуемую государевыми крестьянами. К 1762 г., когда на престол взошла Екатерина II, в этом сословии насчитывалось 62 000 крестьян мужского пола. Когда владелец одного из таких имений умирал, его земля иногда возвращалась к своему прежнему статусу дворцовой земли, после чего крестьяне снова становились дворцовыми крестьянами. Но часто имение переходило к другому члену императорской семьи либо по завещанию покойного, либо в дар царю. В Конституционном законе 1797 г. Павел I не включил эти владения в удел, но изменил их номенклатуру.

Те, что принадлежали самому царю, такие знаменитые загородные имения, как Царское Село и Петергоф, теперь назывались «императорскими имениями», а те, что принадлежали членам его семьи, назывались «дворцовыми имениями». Добавим ко всей этой путанице последнее замечание: крестьяне, жившие на этих владениях, то есть люди, которые в XVIII в. назывались «государевыми крестьянами», теперь именовались «дворцовыми крестьянами».

В прежние века и вплоть до XVIII в. крестьяне на дворцовых землях были обязаны отрабатывать барщину, платить оброк и другие повинности деньгами и натурой. Они очень походили на крепостных, хотя их общая повинность, вероятно, была легче, чем у крестьян частных помещиков. Затем, в 1732 г., оброк им заменили денежной выплатой в 40 копеек, столько же взималось и с государственных крестьян. В последующие годы оброк увеличивался, пока к 1783 г. (как и оброк государственных крестьян) не поднялся до 3 рублей. Тем временем площадь барской запашки на дворцовых владениях неуклонно сокращалась, так что дворцовым крестьянам приходилось отрабатывать все меньше и меньше барщины. Наконец, к 1780 г. все барские запашки исчезли, а вместе с ними и барщина. Теперь единственными повинностями дворцовых крестьян оставались оброк и подушная подать, воинская повинность и другие налоги, которые государство взимало со всех крестьян.

В результате этих изменений крестьяне-резиденты в конце XVIII в. стояли гораздо ближе к казенным крестьянам, чем к крепостным. Однако, как и государственным крестьянам, им всегда грозила опасность перейти в крепостные через царские дары дворцовых земель и людей частным лицам, и, как и государственные крестьяне, они могли быть направлены на работы в промышленные предприятия. Кроме того, в отличие от государственных крестьян, их можно было принудить служить при дворе. Однако для этой работы из деревень забирали лишь относительно небольшое количество крестьян, и обычно они выполняли ее по очереди, так что людей не выселяли навсегда из их домов. Они подвергались также опасности стать «государевыми крестьянами» посредством имперских действий, превращавших дворцовые земли в частные владения царя или членов его семьи. Когда это происходило, они становились крепостными во всех отношениях. Их подати и отработки варьировались в зависимости от желания их хозяина или, точнее, его управляющих, которые иногда жестоко эксплуатировали и плохо обращались с ними.

В XIX в., в отличие от XVIII в., положение дворцовых крестьян, или, как их теперь называли, удельных крестьян, ухудшилось. Когда в 1779 г. Павел создал Удел, он предполагал, что удельные крестьяне будут платить арендную плату в зависимости от доходов со своих наделов, а не одинаковый оброк. Но отсутствие данных о доходах, которые каждая крестьянская семья получала со своего земельного участка, делало невозможным введение этой справедливой системы, так что продолжал взиматься единый оброк. Затем, в 1820 г., Удельный департамент решил отказаться от оброка в пользу способа обложения, который он назвал поземельным сбором. Департамент утверждал, что новая система позволит приводить сборы в соответствие с платежеспособностью, увеличит удельные доходы, не отягощая бремени крестьян, и в то же время заставит крестьян осознать, что они являются арендаторами, а не собственниками земли, которую возделывают.

Реалии новой системы опровергают официальные основания для ее принятия. Фактически это был налог с валового дохода крестьянина, а не рентная плата, и сборы основывались на произвольных нормах, а не на платежеспособности. Департамент распорядился, чтобы единица обложения, или тягло, в каждом удельном селе приравнивалась к половине числа мужских ревизских душ в селе. Каждое тягло должно было иметь участок, дающий ему валовой доход в размере 21 рубля 50 копеек. Две пятых этого дохода, или 8 рублей 60 копеек, тягло должно было отдать Удельному департаменту. Этот платеж включал налоги, а также арендную плату. Земля, оставшаяся после раздела имения на земельные участки, каждый из которых приносил 21 рубль 50 копеек, могла обрабатываться крестьянами деревни, но они должны были платить департаменту две пятых валового дохода, получаемого с этой земли. Если участок был слишком мал или неплодороден, чтобы приносить валовой доход в 21 рубль 50 копеек, тягло платили оброк, а не две пятых дохода с земли. Оброк был таким же, какой требовали от государственных крестьян, живших в их губернии.

На практике, разумеется, удельная земля не делилась на аккуратные участки, каждый из которых давал ровно 21 рубль 50 копеек. Вместо этого валовой доход деревни определялся путем усреднения урожая ее земли за десять предшествующих лет и умножения этой цифры на средние цены на зерно за десятилетие. Затем чиновники делили средний валовой доход на половину числа ревизских душ мужского пола в деревне. Если результат деления был равен 21 рублю 50 копейкам, то каждое тягло платило за землю 8 рублей 60 копеек. Если он выходил больше, уплачивался дополнительный налог в размере двух пятых от любой добавочной суммы; если меньше 21 рубля 50 копеек, то крестьяне платили оброк.

Новая система не только не ввела справедливого обложения, но и увеличила, а не уменьшила платежи почти всех удельных крестьян. Плата за землю часто превышала сумму оброков и налогов, которые они до сих пор платили. Кроме того, с них взималась дополнительная плата за землю, которую они использовали сверх произвольной нормы, установленной департаментом. Оброк, уплачиваемый теми, кто жил на менее плодородных или перенаселенных землях, также увеличился. При образовании удела оброк был установлен в 3 рубля ассигнациями, но вскоре он был таким же, как и у государственных крестьян, то есть от 3 рублей 50 копеек до 5 рублей, в зависимости от губернии, где проживали крестьяне. В последующие годы оброк увеличился, хотя и на несколько меньшую величину, чем оброк государственных крестьян. В 1842 г. он снова стал таким же, как и оброк государственных крестьян, то есть 2 рубля 58 копеек (серебром) в зависимости от губернии.

Надо отдать должное Удельному департаменту: он прилагал большие усилия для улучшения экономического благосостояния крестьян, находящихся в его ведении. Начиная с 1820-х гг. из его кабинетов лились потоки реформ и нововведений, большинство из которых инспирировалось Л.А. Перовским, помощником главы, а затем и главой департамента. В 30-х гг. XIX в. договор с казначейством позволил департаменту обменять перенаселенные имения в восемнадцати губерниях на казенные земли и государственных крестьян в более пустынных и плодородных районах Среднего Поволжья. К 1860 г. почти 40 процентов всех удельных крестьян проживало в черноземных губерниях – Симбирской, Саратовской и Самарской. Департамент старался содействовать возделыванию новых культур, использованию улучшенного земледелия, а также новейших и усовершенствованных земледельческих орудий. В 1832 г. он основал под Петербургом образцовую Удельную ферму и Удельное земледельческое училище, на которые было затрачено 261 000 рублей серебром. Ферма предназначалась «для учреждения полного сельского хозяйства, состоящего наипаче в улучшении землепашества, в разведении и сохранении лучшей породы овец и рогатого скота, также разных овощей и кормовых трав, к скотоводству относящихся, и для употребления в пример новейших и усовершенствованных земледельческих орудий». В конце 1840-х гг. в училище обучалось 250 учеников старшего подросткового возраста. Курс обучения длился четыре года и совмещал классные занятия зимой и практические сельскохозяйственные работы летом. Часть выпускников училища становились должностными лицами в удельных деревнях или писарями в канцеляриях департамента. Других отправили обратно в свои деревни, чтобы они основали образцовые фермы. Департамент снабдил их всем необходимым оборудованием, а кроме того, передал небольшую библиотеку книг по сельскому хозяйству. Ожидалось, что они будут использовать методы, которым научились в школе, и таким образом служить образцами для подражания своим соседям.

В начале 1840-х гг. барон Гакстхаузен побывал на ферме одного из выпускников училища и был поражен его эффективностью и прогрессивностью. Однако Удельная ферма не получилась «образцом, привлекающим к полезному подражанию», а стала приносить только убытки. Согласно официальной истории удела, весь проект потерпел крах из-за нехватки рабочих рук. Методы, используемые образцовыми фермерами, требовали больше работников, чем старые методы. Фермеры, однако, были молодыми, обремененными семьей людьми, как правило единственными работниками в своих семьях. Они не могли позволить себе нанять дополнительных работников, в которых нуждались, и поэтому не могли вести хозяйство с помощью новаторских методов. Прием в училище сократился, его выпускники больше не становились образцовыми фермерами, а само училище зачахло, хотя и не закрывалось до 1867 г. Не стало успешным и другое училище, созданное в 1840-х гг. для обучения удельных крестьян ремесленному производству. Попытки Департамента уделов организовать суконные и бумажные фабрики в деревнях также не имели успеха.

Значительная часть стоимости этих и других проектов усовершенствования земледелия оплачивались за счет средств, принадлежавших удельным крестьянским общинам. Деньги были накоплены от продажи излишков хлеба с особых общинных полей, введенных по распоряжению Удельного ведомства в 1827 г. для сбора продовольствия про запас на случай крайней необходимости. Система обязательного общинного поля не пользовалась популярностью среди деревенских жителей. Произвольное распоряжение чиновниками доходов от их общих усилий по внедрению всяческих нововведений вызывало у них еще большее недовольство программой департамента. Этот настрой вкупе с врожденным консерватизмом и подозрительным отношением крестьян к переменам в значительной степени объяснял, почему большинство проектов имели в лучшем случае лишь незначительный успех, а часто и вовсе не срабатывали. Превалирующая часть вины лежала также на властях. Их планы были слишком крупномасштабными, не учитывавшими местных и региональных условий, к тому же их осуществление поручалось чиновникам, у которых зачастую отсутствовали необходимые знания и умения.

Существовали и другие группы непомещичьего крестьянства, которым правительство определило особые задачи. Среди них находились люди, которых отправляли работать на промышленных предприятиях, принадлежащих государству или частным лицам, их называли приписными крестьянами. Еще были конюшие, сокольники, лашманы, ямщики и военные поселяне.

Конюшие появились как особая группа уже в XVI в. В 1760 г. их насчитывалось около 40 000. Более 30 000 из них служили в императорских конюшнях, а остальные были наняты в кавалерийские полки. Примерно в это же время их повинности стали переводить в наличный расчет. В 1786 г. Дворцовая конюшенная канцелярия, ведомство, надзиравшее за этими людьми, было упразднено, а конюших преобразовали в казенное крестьянство.

Истоки сокольников уходят далеко в Средневековье, поскольку соколиная охота издавна слыла любимым занятием русских князей. В 1780-х гг. насчитывалось около 1000 сокольников. Они являлись особо привилегированной группой и освобождались от многих повинностей, которые надлежало платить другим крестьянам. Но, видимо, цари XIX в. не столь любили соколиную охоту, как их предшественники. В 1800 г. все сокольники, кроме небольшой горстки, потеряли свой особый статус и слились с государственными крестьянами. В 1827 г. те немногие, кто не попал в прежний перевод (102 человека), присоединились к своим собратьям по государственному крестьянству.

Лашманы возникли в то время, когда Петр I решил создать русский флот. Для того чтобы добывать древесину, необходимую для осуществления этой амбициозной программы, ему требовалась рабочая сила. Указом 31 января 1718 г. было предписано: «В Казанской, Воронежской и Нижегородской губерниях и Симбирском уезде, для работ по вырубке и доставке корабельных лесов, брать служилых мурз, татар, мордву и чуваш без всякой платы, а с тех из них, которые живут слишком далеко от лесных дач, собирать деньги для найма вольных рабочих». Так образовалось особое сословие лашманов, которые сильно тяготились возложенными на них натуральными повинностями, заставлявшими их отлучаться из дома за 300–500 верст. За исполнение этой повинности лашманов освобождали от поставки рекрутов, а также платили им заработную плату. В 1767 и 1832 гг. проводились попытки возложить на лашманов охрану казенных лесов. Шестая ревизия в 1811 г. насчитывала 943 000 человек в этой категории, но лишь малая часть из них действительно работала в лесу. В 1817 г. правительство перевело всех, кроме 120 000 из этих работников, в государственное крестьянство. 120 000 оставшихся лашманов каждый год должны были выделять для заготовки леса 8000 рабочих в возрасте от 18 до 55 лет. После передачи в 1859 г. корабельных лесов из Морского министерства в Министерство государственных имуществ лашманов объединили с казенными крестьянами.

Ямщики предназначались для перевозки почты, чиновников, пассажиров, казенных грузов и прочих государственных нужд. В 1760-х гг. их насчитывалось около 45 000 человек. До отмены ямской повинности в XVIII в. лица, выделенные в ямщики, переселялись в ямы – поселения при вновь создаваемых почтовых станциях, где им, помимо прочего, выделялась земля для ведения хозяйства. Они делились на подразделения, обычно состоявшие либо из 7 дворов, либо из 28 мужчин, причем каждое из подразделений должно было предоставить возницу, повозку и трех лошадей для эстафетных служб. В 1846 г. повинность ямщиков, живших вдоль оживленной трассы между Санкт-Петербургом и Москвой, была снижена до одной лошади на каждые 18 верст. За свою работу они получали умеренную плату и освобождались от большинства повинностей, которые другие крестьяне должны были платить государству. Несмотря на льготы, многие просили освободить их от ямской службы, после чего их переводили в государственные крестьяне. В результате во второй половине XIII и первой половине XIX в. их численность неуклонно уменьшалась.

Военные поселения были нововведением царствования Александра I. Еще в конце XVII и XVIII в. вдоль южных и восточных окраин России существовали военные поселения, предназначенные для удержания набегов крымских татар и других кочевых инородцев. Вместе с тем в XVIII в. во внутренних губерниях учреждались военные поселения, имевшие целью давать призрение нижним чинам, уволенным в отставку из-за ранений, болезни и по старости. К концу XVIII в. все эти поселения были постепенно ликвидированы: одни из них вошли в состав казачьих войск, другие слились с населением городов и казенных селений, и только в восточных губерниях в немногих местностях остались пахотные солдаты, кроме своего названия, не отличавшиеся от государственных крестьян. В начале XIX в., в эпоху Наполеоновских войн, возникла идея организовать во внутренних губерниях военные поселения в широких масштабах. Мысль об этом принадлежала императору Александру, который, увлекшись шарнхорстской системой комплектования армии, введенной в Пруссии, понадеялся, что военные поселения заменят в России ландвер (резервное войско второй очереди, состоящее из уволенных в запас солдат и призываемое в военное время) и ландштурм (резерв вооруженных сил третьей очереди, призываемых в военное время в случае чрезвычайной надобности) и дадут возможность, в случае необходимости, увеличить в несколько раз численность войск. Возможно, образцом для него послужили также крестьянские гарнизоны на военной границе Австрийской империи.

Александр предлагал поселить полки на казенных землях. Учреждая военные поселения, император мечтал улучшить материальное положение нижних чинов, дать им возможность во время службы оставаться среди своих семейств и продолжать свои земледельческие занятия, а на старость обеспечить им пристанище и кусок хлеба. Вместе с тем они занимались бы военной подготовкой, дабы всегда быть готовыми к действию. Александр полагал, что такая система позволит России иметь большую и хорошо обученную армию при сравнительно низких затратах.

На возражения своих приближенных, указывавших на дороговизну поселений для казны и на ненадежное обеспечение ими комплектования армии, государь отвечал, «что военные поселения будут устроены, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова». Продолжая настаивать на своем, он передал планирование и руководство проектом графу А.А. Аракчееву. Аракчеев, которого часто ошибочно считают автором идеи, первоначально выступал против нее и стал ее сторонником лишь по той причине, что боялся потерять свое влияние на Александра. Взявшись за исполнение проекта, он проявил незаурядное усердие – события показали, что оно было чрезмерным, – в разработке и проведении в жизнь царской идеи.

Первое поселение была образовано в 1810 г. в Могилевской губернии Малороссии. Начавшаяся в 1812 г. война застопорила программу, но она была возобновлена и расширена, когда закончились боевые действия. Теперь, помимо расселения регулярных полков в определенных обозначенных районах, правительство превратило всех государственных крестьян в этих местах в военных поселян. Эти крестьяне должны были обеспечивать припасами и жильем регулярные поселенные полки и их семьи. Кроме того, до достижения 45 лет они должны были проходить военную службу и считались военнослужащими. Все способные к военной службе жители округа должны были поступать с 18-летнего возраста на службу в свой полк. Военным поселянам была выдана форменная одежда, которую они должны были носить постоянно, ружья и амуниция; детей, зачисленных в кантонисты, а также взрослых поселян обучали маршировке и ружейным приемам.

Правительство много сделало для улучшения экономического благосостояния этих крестьян, снабдив их значительными наделами земли, выделив им скот и даже построив для них образцовые деревни. Но поселенцы вскоре поняли, чего все это стоило. Вместе с заботливостью они получили пристальный надзор за каждым их шагом со стороны армейских офицеров и суровую, беспощадную дисциплину. Кроме того, требования армейской подготовки сильно сокращали время, отведенное на ведение сельского хозяйства. Недовольство вылилось в открытое сопротивление и насилие, закончившееся массовым бунтом в Новгородской губернии летом 1831 г. Ближайшим поводом к беспорядкам послужила эпидемия холеры и голод. Правительство устраивало карантины, заставляло окуривать зараженные дома и имущество умерших, но народ не верил в целесообразность этих мер; носились слухи, что в карантинах отравляют людей, что доктора и начальство рассыпают по дорогам яд и отравляют хлеб и воду. Бунт был подавлен правительством только с применением крупной силы. Виновные в беспорядках (более 300 человек) были подвергнуты жестоким наказаниям, причем телесное наказание производилось с такой жестокостью, что около 7 процентов наказанных шпицрутенами умерли на месте экзекуции.

Но все же восставшие одержали победу. В октябре 1831 г. царь Николай I определил жителей военных поселений Новгорода в новую категорию – пахотные солдаты. Несмотря на название, эти люди больше не несли службу в войсках. Все их особые армейские повинности и военный контроль над их жизнью были прекращены, а существенная разница между ними и государственными крестьянами заключалась в том, что они должны были платить гораздо больший оброк государству. Указ царя послужил началом конца для всей системы военных поселений. В 1836 г. поселенцев в Могилеве и Витебске перевели в пахотные солдаты, а в 1857 г. все оставшиеся военные поселения были упразднены. Переход произошел, когда шла десятая ревизия и переписчики выделили поселенцев в отдельную группу. Ревизские отчеты показали, что 1 119 302 поселенца (571 989 мужчин) были разбросаны по девяти провинциям.

Глава 24

Сельская община

В древние времена русские крестьяне, будь то черносошные или арендаторы частновладельческой земли, жили обычно в изолированных дворах или на маленьких хуторах. Каждая семья управляла своим хозяйством как независимая единица, хотя часто пользовалась общими правами на леса, пастбища и речки с соседними семьями. Такая схема расселения сохранилась вплоть до XVI в. Затем ей на смену пришла новая и совершенно другая форма. Крестьяне стали отказываться от жизни в разрозненных дворах и объединялись в деревни. Переход был долгим и затяжным, и имеющиеся сведения не позволяют проследить его последовательные этапы. Но данные, собранные в губерниях европейской части России в конце 1850-х гг. о числе дворов и жителей сельских поселений, показывают, насколько далеко он продвинулся к тому времени.

Мы располагаем исследованиями о 22 губерниях, представляющих большинство регионов и включающих почти половину (47 процентов) всего населения Европейской России. В 1859 г. в этих 22 губерниях насчитывалось 100 348 сельских поселений. Из них:

6% (5995) имели только один двор

16 % (15 885) имели от 1 до 5 дворов

18 % (18 549) имели от 6 до 10 дворов

29 % (29 417) имели от 11 до 25 дворов

24 % (24 214) имели от 26 до 100 дворов

6% (6002) имели от 101 до 500 дворов

3% (299) имели более 500 дворов

Из 299 поселений с более чем 500 дворами 265 насчитывали от 500 до 1000 дворов, а остальные 34 – от 1000 до 3000 дворов.

Эти цифры показывают, что деревня стала преобладающей формой сельского поселения в этих губерниях. Если провести границу между хутором и деревней, скажем, по 5 дворам, то 7 8 процентов населенных пунктов попадают в последнюю категорию.

Сравнение данных по 22 губерниям выявляет региональные различия в характере расселения. В бесплодных северных губерниях прослеживается наибольшая доля изолированных дворов и хуторов; в Вологде 33,6 процента, в Архангельске 31,6 процента, в Санкт-Петербурге 38 процентов, в Ярославле 24 процента селений имели 5 и менее дворов. На другом конце шкалы находились плодородные губернии Нижней Волги; только 2,4 процента селений в Симбирске, 4,7 процента в Казани, 7 процентов в Саратове и 12,5 процента в Самаре имели 5 и менее дворов. В центральных земледельческих губерниях удельный вес разрозненных хозяйств и хуторов был также невелик: в Рязани 9,1 процента, в Воронежской 18 процентов, в Орловской 15 процентов, в Тульской 11 процентов. Однако кажущаяся взаимосвязь между плодородием почвы и размером поселения не всегда сохранялась. В богатых земледельческих губерниях Малороссии, Полтавской и Черниговской, соответственно 34 процентов и 40 процентов всех поселений имели пять и менее дворов.

Деревни с более чем 100 дворами на черносошной земле встречались гораздо чаще, чем в северных губерниях. В этом диапазоне находились 29 процентов поселений в Самаре, 26 процентов в Воронеже. В шести других черноземных губерниях доля таких крупных деревень составляла от 10 до 17 процентов. Напротив, в пяти (Ярославской, Вологодской, Тверской, Петербургской, Архангельской) из девяти северных губерний, по которым имеются сведения, менее 1 процента населенных пунктов имели свыше 100 дворов, в трех (Московская, Калужская, Владимирская) только 2 процента, а в одной (Нижегородской) 10,8 процента были такого размера.

Если рассматривать число жителей, а не количество дворов, наиболее распространенная численность поселений составляла от 51 до 300 человек. Из 100 299 населенных пунктов:

5,2 % (5238) имели меньше 10 жителей

22,5 % (22 456) имели от 11 до 50 жителей

53 % (53 077) имели от 51 до 300 жителей

8,5 % (8593) имели от 301 до 500 жителей

6,6 % (6651) имели от 501 до 1000 жителей

3,0 % (3030) имели от 2001 до 25 000 жителей

Крупнейшие поселения почти все были на черносошной земле. Из 1254 деревень с населением более 2000 человек 1183 находились в черноземных губерниях. Остальные 71 располагались в Нечерноземье, где зачастую имелись торгово-промышленные центры, а не земледельческие общины, хотя их обитателями были крестьяне.

Отсутствие сведений об этапах перехода к деревенской форме поселения позволяет лишь строить догадки о причинах этого. Возможно, этот переход был связан с усилением требований помещиков к своим крестьянам, особенно расширением барщинной повинности, и одновременным усилением господской власти. Чтобы добиться более эффективного контроля над своими крестьянами, помещики, по-видимому, заставляли их переселяться из изолированных хозяйств в деревни. Надзирать за крестьянами и взимать с них повинности было проще, когда они жили все вместе как община. Возможно также, что распространение нового типа общинной поземельной организации дало большой стимул для этого изменения. Упор в общинах нового образца на уравнительное пользование землей, периодическое перераспределения земельных угодий и помещичьих и фискальных повинностей, взаимопомощь, а также широкая экономическая и общественная власть над своими членами должны были оказывать на крестьян сильное давление, которое заставило их переселяться в деревни. Осуществлять центральный контроль и сотрудничество, которых требовали такого рода совместные усилия, было намного легче, если все люди, вовлеченные в это, жили рядом друг с другом. Таким образом, тот факт, что крестьяне Полтавщины и Черниговщины не организовались в поземельные общины, может объяснить, почему многие из них продолжали жить в поселениях, состоящих менее чем из пяти дворов. С другой стороны, возможно, что новые общины могли стать результатом, а не причиной изменения формы поселения. Когда крестьяне перебрались в деревни и получили наделы, разбросанные по окрестным полям, они смогли принять новую общинную форму как наиболее эффективный и справедливый способ существования в изменившихся условиях, в которых они теперь жили.

В южных и восточных губерниях другие факторы вполне могли сыграть роль в выборе деревни в качестве доминирующего способа поселения. С начала колонизации этих регионов вплоть до XVIII в. существовала постоянная опасность набегов кочевников, разгуливавших по великой евразийской равнине. Дабы защититься от их набегов, поселенцы группировались в деревни. Нехватка источников воды в степи также побудила колонистов селиться в деревнях вокруг мест, где хватало источников с водой.

Рост населения, вероятно, тоже сыграл свою роль в переходе к жизни в деревне. Возросшие проблемы с землей часто вызывали у крестьян потребность в поземельных общинах, так что это также служило стимулом для образования деревень. Но значимость роста населения не следует преувеличивать. Оно стало расти лишь во второй четверти XVIII в., спустя много времени после того, как деревенская форма поселений начала вытеснять изолированные дворы и хутора. Кроме того, сведения середины XIX в. по 22 губерниям показывают, что иногда не существовало взаимозависимости между плотностью населения и распространенностью деревень. Полтавская и Черниговская были одними из самых густонаселенных губерний империи, в то время как Нижневолжские губернии оставались гораздо менее плотно заселенными. Однако последние имели гораздо большую долю крупных деревень и гораздо меньшую долю мелких, чем две малороссийские губернии.

Жили ли крестьяне в большом селе или в маленьком, на хуторе или на уединенном подворье, большинство из них, будь то не помещичьи или крепостные, к середине XIX в. стали членами общины нового типа. В основе поземельной общины лежало уравнительное пользование землей, принадлежавшей ее членам, и периодическое перераспределение наделов. Официальное название было «сельское общество», но больше всего оно известно как «мир».

Вопрос о происхождении этого института стал одним из самых дискуссионных в российской историографии из-за скудости сведений о предшествующих столетиях русского общинного развития. Отсутствие доказательств побудило некоторых историков и публицистов, присоединившихся к полемике, сделать обобщение, подтверждающее их политические и философские взгляды. Это послужило камнем преткновения в знаменитой книжной битве между славянофилами и западниками, каждый лагерь использовал свою интерпретацию происхождения так называемого «мира» как стартовую площадку для своих излюбленных теорий об истории, духе и судьбе русского народа. Хотя некоторый интерес к происхождению «мира» или общины существовал еще в эпоху Екатерины II, он стал предметом серьезного интеллектуального интереса лишь после появления в 1847 г. отчета барона Гакстхаузена о его путешествии по России в 1843–1844 гг. Гакстхаузен, благородный аристократ и защитник традиционных ценностей, с презрением относился к изменениями, вызванным прогрессом индивидуализма и индустриализации в Западной Европе. Он находил в поземельной общине особый русский дух и оплот, который должен был спасти Россию от участи Запада. Он предполагал, что это был древний институт, рожденный глубоко религиозным Volksgeist (духом времени) русских людей. Эгалитаризм общины отражал осознание крестьянами того, что Бог дал им землю как общее наследство, в котором каждый должен был получить свою долю по своим потребностям. Русский народ ощущал себя членами одной великой семьи с царем в роли отца. Каждая община являлась некой великой семьей в микрокосме, где старосты общины были мудрыми родителями, к которым каждый прислушивался. Гакстгаузен воспринимал общину как обнадеживающий контраст с тем, что он называл «глубоко укоренившимися болезнями» западноевропейской культуры, и как значительно превосходящую те антихристианские панацеи, что предлагались социальными реформами Запада. С легкомысленным пренебрежением к историческим фактам и поразительно затуманенным видением будущего барон Гакстгаузен пришел к выводу, что России, в отличие от Запада, «нечего бояться революционных приливов, угрожающих современной Европе, ей не надо опасаться ни нищеты, ни пролетариата, ни доктрин коммунизма и социализма». Именно община служит гарантией политической стабильности в Российском государстве.

Книга Гакстгаузена появилась в то время, когда русская интеллигенция обратила свое внимание на историю крестьянства, отчасти из-за растущего интереса к отмене крепостного права, отчасти из-за начавшейся в 1840-х гг. славянофильско-западнической полемики. Его взгляды, поддержанные Тегоборским, автором очередного важного исследования русской экономики, привлекли большое внимание и завоевали множество сторонников среди славянофилов. Споры о происхождении поземельной общины начались в 1856 г., когда Б.Н. Чичерин, известный западник, опубликовал статью, в которой отрицал патриархальное происхождение общины. Чичерин считал, что настоящее устройство сельских общин вытекало из сословных обязанностей, наложенных на земледельцев с конца XVI в., и преимущественно из укрепления их к местам жительства и из разложения податей на души.

Вызов был немедленно принят И.Д. Беляевым, славянофилом, который на страницах своего партийного журнала утверждал, что происхождение общины восходит по прямой линии к доваряжской эпохе. Чичерин быстро возразил, Беляев ответил, после чего еще несколько историков присоединились то к одной, то к другой стороне. Затем, как это часто бывает, одни ученые стали искать золотую середину, а другие выдвинули совершенно новые направления и предложили новые теории. К первой половине XX в. установилось общее мнение, что община не имела патриархального происхождения. Это был едва ли не единственный аспект проблемы, по которому мнения сходились, но исследования историков выявили фрагменты свидетельств, которые позволили схематично представить историю общины вплоть до XIX в.

Начнем с того, что древность общинной формы организации не подлежит сомнению. В этом славянофилы были правы. Как упоминалось на предыдущих страницах, нам немногое известно об общине докиевского и киевского периодов. Территориальная община посткиевского периода имела ряд функций, во многом сходных с деятельностью более поздней общины. Общину объединяло совместное использование пахотной земли, оплата и сбор податей, а также принцип круговой поруки. Общинники совместно использовали пастбища, леса и озера. Но в то время община не перераспределяла периодически и не уравнивала наделы своих членов. Вместо этого каждый член общины обладал практически полной властью над своим участком, увеличивая или уменьшая его размер по своему выбору путем продажи, обмена, дарения или передачи по наследству.

Начавшаяся, вероятно, в конце XV и начале XVI в. и продолжавшаяся в XVII в. автономия волости[35] и единоличного крестьянина ослабла и окончательно рассыпалась под давлением расширяющихся помещичьих полномочий и требований. Община и ее старосты стали представителями помещика, а прежние права крестьянина на его земельный надел подверглись еще большему ограничению. Распределение земельных участков становилось все более и более подконтрольным помещику или старостам общины, выступавшим от его имени. Данные XVI в. показывают, что в некоторых имениях происходят перемены, предвещавшие появление будущих поземельных общин. Согласно Новгородской писцовой книге 1500–1501 гг., каждый из дворов Ужинской общины обрабатывали совершенно одинаковое количество земли. Эти люди, основным занятием которых являлось рыболовство, арендовали свои участки у великого князя Московского. Примерно в это же время митрополит Симон приказал настоятелю Свято-Алексеевского Константино-Еленинского монастыря во Владимире поделить монастырские земли на равные по величине крестьянские участки. В 1511 г. Симон поручил своим представителям измерить пахотные земли на церковных владениях, а затем выделить каждому крестьянину-арендатору одинаковый по размеру участок пашни. В ведомости за 1580 г. о тверских владениях князя Симеона Бекбулатовича отмечалось, что крестьяне разделили между собой поля, луга и леса поровну, дабы избежать ссоры и раздоров на этой почве. Исходные тексты 1588 г. показывают, что то же самое происходило с царскими владениями.

Имеющиеся данные за XVII в. не менее скудны и отрывочны. Так, некий сельский священник пожаловался, что крестьяне в дворцовой деревне, где он живет, часто заново делят земельные участки, а ему выделяют слишком мало земли, да к тому же плохую. Приказчик одного из имений Б.И. Морозова сообщал, что деревенская община Игнашкина не выполнила приказ барина о разделе земли поровну между всеми жителями. Во второй половине столетия некоторые крестьяне из галицкого имения Н.И. Одоевского просили урезать их наделы, так как повинности, которые им надлежало платить за то количество земли, которой они владели, им не по силам. Приказчики Одоевского вместе с общинными старостами рассмотрели эти просьбы и, в случае обоснованной жалобы, отбирали часть земли у челобитчика и передавали ее тем, кто, по их мнению, мог нести дополнительные повинности.

Весьма скудные свидетельства применения такого способа распределения земли позволяют сделать вывод о том, что общинные переделы и уравнивание наделов были исключительными процедурами в XVI и XVII вв. Затем, в XVIII в., они стали широко применяться на многих частных землях, на имениях, принадлежавших двору и императорской семье, а также на общинных землях государственных крестьян. К середине следующего века такое распределение стало едва ли не всеобщим как среди крепостных, так и среди непомещичьих крестьян на большей части территории империи.

Хотя организация и деятельность общины нового типа были во многом одинаковыми для всех категорий российских крестьян, причины ее появления отличались в зависимости от правового и социального положения различных групп. Основной причиной распространения общины среди помещичьего крестьянства, по-видимому, было введение подушного налога в 1724 г. Налог считался одинаковым для каждого взрослого крепостного мужчины, но он более тяжким бременем ложился на деревенских бедняков, чем на более зажиточных крестьян. Крепостники, обремененные ответственностью за сбор налога, осознали, что в их собственных интересах следить за тем, дабы каждый из их крестьян имел экономическую возможность платить свой налог.

Метод, которым многие собственники воспользовались для достижения этой цели, заключался в использовании нового вида оценочной единицы, носившей старое название – тягло[36]. В более ранние времена под словом «тягло» подразумевались все прямые налоги, взимаемые правительством. Тяглом облагался не член общины, а определенная единица, округ, волость, как совокупность хозяйств. Физическое или юридическое лицо, подлежавшее тяглу, должно было владеть хозяйством, которое распадалось на главный центр и второстепенные части. Эти части «тянули» к центру и носили название тяглых. Отсюда тяглом стал называться объект налога, участок пашни, надел. Тягло позже стало означать крестьянскую рабочую единицу, землю, отведенную этой единице, и те повинности, которое эта единица должна была заплатить своему хозяину.

Обычно тягло состояло из мужчины и женщины, как правило, супружеской пары. Но нередко в него входило большее число людей. Например, в 1725 г. А. Волынский распорядился, чтобы в тягле на его имениях было двое мужчин и две женщины. Точно так же на вотчинах, принадлежавших Юсуповым в черноземных губерниях, тягло до 1780 г. состояло из двух мужчин и двух женщин, затем оно сократилось до одного мужчины и его жены. До конца XVIII в. в тульском имении князей Голицыных в каждом тягле было по четыре семейные пары, но затем оно сократилось до одной пары. Данные, собранные правительством в конце 1850-х гг. по частным владениям в одиннадцати черноземных губерниях, показывают, что там среднее число взрослых лиц на тягло было несколько больше 2½, тогда как в нечерноземных областях приходилось в среднем всего около 2 человек на тягло.

Возраст, когда отдельный член семьи считался способным нести всю долю своих повинностей и, таким образом, стать частью тягла, зависел от местных обычаев и воли господина. Как правило, он длился с 15–18 до 50–60 лет у мужчин и от вступления в брак до 50 лет у женщин. Иногда трудоспособность несовершеннолетних, престарелых и немощных выражалась как часть той повинности, что мог выполнить трудоспособный взрослый, и включалась в единицу обложения, так что в хозяйстве могло быть, скажем, Р/3 тягла. На одних и тех же владениях количество скота, которым владел двор, его земледельческий инвентарь, его общий доход или общее экономическое состояние могли быть использованы для того, чтобы определить, на сколько тягловых единиц его надлежало разделить.

Каждое тягло обычно должно было платить одинаковый оброк и отрабатывать одинаковые повинности. Но количество единиц обложения варьировалось от одного двора к другому в соответствии с числом его работников или его общих возможностей. Таким образом, общая сумма некоторых повинностей, уплачиваемых каждым двором, различалась. Так что тот объем повинностей, который крепостник требовал от каждой крестьянской семьи, приводился в соответствие с ее платежеспособностью.

Это, в свою очередь, приводило к выравниванию и перераспределению земельных наделов. Поскольку каждое тягло должно было платить одинаковую сумму и поскольку оно обычно получало весь или большую часть своего дохода от земли, собственник счел справедливым предоставить каждому тяглу такое количество земли, которое обеспечило бы каждому из них равное количество продукции. Дабы поддержать равенство в распределении наделов и повинностей, необходимо было периодически производить передел земли, так как в отдельных дворах число тягловых единиц со временем менялось. Этой задачей занималась община. Общинные старосты были хорошо осведомлены о качестве почвы и экономическом положении своих крепостных собратьев и посему могли распределять землю с большей справедливостью, чем это мог бы сделать барин.

У непомещичьих крестьян община возникла позже, чем у крепостных. Как и в случае с крепостными, в появлении и распространении новых общин важную роль играли фискальные соображения. Государство хотело добиться, чтобы у единоличника имелось достаточное количество земли для выполнения требуемых от него повинностей. Крестьянин, со своей стороны, был в равной степени заинтересован в том, чтобы получить достаточно земли, дабы платить налоги и оброк и содержать свою семью. Кроме того, политические соображения вполне могли служить важным фактором, побудившим правительство поддержать уравнивание земельных наделов. Возможно, те, кто занимал высокие посты, опасались, что недовольство тех непомещичьих крестьян, у которых было мало или вообще не было земли, могло вызвать беспорядки, если оставить их запросы неудовлетворенными. Граф Киселев, например, признавая экономические недостатки уравнительного распределения и передела, тем не менее в отчете царю в 1859 г. пояснял, что «раздел земли по душам, столь вредный для всякого коренного улучшения земледелия, имеет то преимущество, что он вытесняет (сельский) пролетариат, и, таким образом, он есть проблема, решение которой выходит за рамки чисто экономических соображений».

Однако роль государства в принятии непомещичьими крестьянами нового типа общины не всегда была одинаковой. Правительство принимало непосредственное участие в проведении уравнительной политики среди черносошных пахарей Севера и удельного крестьянства, но ее внедрение среди однодворцев играло не столь значимую роль, тогда как в Сибири и среди донских казаков эта инициатива исходила от самих крестьян.

Когда черносошные крестьяне-пахари впервые поселились в бассейне Северной Двины, они, как полагают, организовались в патриархальные общины, походившие на «задруги» у южных славян. Со временем крестьяне покинули эти семейные общины, чтобы основать собственные хозяйства. Но разделить землю между вышедшими из общины сородичами оказалось непросто, ибо из-за неплодородности местности общинные пашни были широко разбросаны и имели неправильную форму. Таким образом, вместо того чтобы попытаться разделить землю на отдельные участки, ее разделили абстрактным способом. То есть каждому поселенцу выделили абстрактную долю общинной земли, соответствующую его математической доле семейного имущества. Эта математическая доля зависела от степени его кровного родства по отношению к главе общины. Абстрактная доля давала ее владельцу право использовать общинную землю в количестве, равном его абстрактной доле. Периодически производилось перераспределение, чтобы приспособиться к изменившимся условиям, например, когда математическая доля крестьянина в семейном наследстве увеличивалась за счет наследования, или когда расчищались новые пахотные земли, или истощенные поля изымались из обработки.

Такая система неизбежно порождала неравенство в каждом последующем поколении. Линия происхождения от первоначального патриарха общины, в которой насчитывалось наименьшее количество членов, получала наибольшую абстрактную долю общинного наследства и, следовательно, обрабатывала больше всего земли. Кроме того, владелец абстрактной доли осуществлял почти все права собственности на землю, которую представляла абстрактная доля. Держатели наделов вели себя так, как будто они являлись его собственниками, продавая, обменивая, закладывая или завещая землю кому угодно. Это означало, что более богатые или более предприимчивые крестьяне могли получить гораздо большую абстрактную долю и, следовательно, большую часть земли, чем это было оправдано их положением в линии родства от основателя общины. Это также позволяло посторонним вступать в общину и претендовать на долю общинной земли. Принятие посторонних разрушило семейный характер организации, и в конечном итоге кровные узы, которые изначально сплачивали общину, были забыты. Однако система распределения по абстрактным долям сохранялась кое-где долгое время. Наконец, в XVII в. индивидуальные дворы стали признаваться постоянными держателями определенных участков пашни, а в XVIII в. общинное право собственности на пашню и контроль за ее распределением исчезли. Продолжала оставаться общинная собственность и распоряжение лугами, пастбищами и рыбными промыслами.

Неравенство в площади наделов вызывало недовольство тех крестьян, у которых было мало или совсем не было собственной земли. Они обратились в Законодательную комиссию 1767 г. с просьбой дать им больше земли и настаивали на том, чтобы им было позволено разделить ее поровну между собой. Их требования нашли официальную поддержку, поскольку еще с середины XVII в. правительство безуспешно пыталось запретить черносошным пахарям переделку земли на том основании, что их земля принадлежала государству. Теперь растущие волнения среди крестьян и тот факт, что многие из них были слишком бедны, чтобы платить налоги, побудили режим прибегнуть к гораздо более суровым методам, чем применялись до сих пор.

В 1785 г. губернские власти в Архангельске и Олонце постановили, что земли, купленные крестьянами, должны быть конфискованы и разделены между теми общинниками, которым не хватало земли. Если земли по-прежнему было недостаточно для выделения участков нужных размеров каждому домохозяйству, общине было приказано расчистить новую землю. Зажиточные крестьяне протестовали. Их возражения убедили правительство в том, что оно должно растолковать крестьянам целесообразность владения тем количеством земли, которое необходимо им для обеспечения своих нужд. Отношение чиновников, по крайней мере на губернском уровне, ясно выразил глава государственного крестьянского управления в Архангельске. Он писал, что «справедливость требует, чтобы крестьяне, платящие равные налоги, имели равные доли в земле, из которой берутся средства для уплаты налогов», и тем самым «уравнивание наделов, особенно в районах, где обработка земли является важнейшим занятием, считается неизбежной необходимостью, как для предоставления крестьянам средств для уплаты налогов, так и для умиротворения тех, у кого имеется мало земли».

В 1785 г. в Олонце и в 1790 г. в Архангельске крестьянские земли, принадлежавшие горожанам, были конфискованы и переданы для раздачи крестьянским общинам с целью распределения среди беднейших членов общины. В Вологде переделы и уравнивание наделов начались в 1795 г. В 1797 г. правительство установило норму для черносошных крестьянских хозяйств в 15 десятин. Те, у кого земли было меньше, должны были получить этот стандартный надел путем общинного передела земли.

К концу XVIII в. общинные переделы и уравнивание наделов стало правилом среди черносошных пахарей севера. Однако новый порядок не восторжествовал полностью. Поскольку только та часть крестьянского надела, которую он получил в результате раздачи конфискованных или вновь расчищенных земель, подлежала общинному контролю. Остальное его хозяйство оставалось неподелейным. Так что неравенство по-прежнему оставалось. Так продолжалось до 1829 г., когда Министерство финансов распорядилось, чтобы вся земля черносошных крестьян-пахарей была разделена между дворами пропорционально числу душ в каждом дворе. Эта уравнительная операция начала проводиться в 1830–1831 гг., несмотря на ожесточенные протесты зажиточных крестьян и проблемой найти решение, сколько земли должно быть включено в состав каждой общины.

Передел общинной собственности стал стандартной процедурой на дворцовых землях в Центральной России в XVIII в. Крестьяне на дворцовых землях в восточных пограничных губерниях и на севере ее не переняли. Подобно черносошным крестьянам-пахарям, эти люди вели себя так, как если бы они были собственниками своей земли, продавая ее, как им заблагорассудится, друг другу и посторонним лицам. Появилось неравенство в наделах, и беднейшие крестьяне потребовали уравнивания. Это было осуществлено лишь после создания в 1797 г. Департамента уделов. Одной из его обязанностей являлось обеспечение каждого удельного хозяйства достаточным количеством земли для удовлетворения его потребностей. Департамент ввел передел по удельным имениям в Вологде в 1797 г., но в других губерниях этот процесс происходил гораздо медленнее. В Архангельске общинный передел удельной собственности начался только в 1812 г., в Перми – в 1830-х гг., а в Уфе и Оренбурге – только в 1850-х гг.

В удельных имениях в других губерниях, где передел уже был в ходу, но где земельный запас не обеспечивал в достаточной мере всех крестьян, департамент устраивал обмены между соседними деревнями. Крестьяне с маленькими участками могли просить землю, принадлежавшую другой деревне, у которой имелись излишки. Потребности в дополнительных землях резко уменьшились после введения в 1830-х гг. новой системы обложения, ибо теперь больше земли означало большие выплаты удельной администрации. Крестьянам в перенаселенных деревнях было разрешено, по их просьбе, частично переселиться на пустующие удельные земли в других местах и тем самым ослабить нагрузку на землю в деревне.

Однодворцы прежней степной окраины тоже вели себя так, будто государственная земля, на которой они жили, принадлежала им. Они свободно покупали, продавали и обменивали землю, несмотря на особый запрет правительства на подобные операции. Само собой возникло неравенство, и многие однодворцы стали безземельными или почти таковыми. В Курске, например, каждая четвертая семья однодворцев имела только ту землю, на которой стояла их изба. Всякий раз, когда у них появлялась возможность, эти обедневшие люди жаловались на свое бедственное положение и настаивали, чтобы правительство дало им больше земли или чтобы все земли однодворцев были разделены поровну. В 1780-х гг. местные власти приняли это последнее предложение и порекомендовали передел. Но высшие инстанции отказались утвердить передел, если на это не имелось согласия всех однодворцев округа. Нежелание правительства в значительной степени было связано с тем фактом, что многие из однодворцев все еще имели старинные грамоты, дарованные прежними царями их предкам на землю, которой они владели. Режиму было бы трудно и неловко отказаться от этих пожалований. Однако многие законодательные акты XVIII и XIX вв., касающиеся однодворцев, выявляли озабоченность властей земельной проблемой среди этих людей прежде всего из-за ее отрицательного влияния на их способность платить подати и оброки.

Как оказалось, прямое вмешательство государства было излишним. Требования бедных однодворцев об уравнивании наделов сделались настолько настойчивыми в последние годы XVIII в., что общины решили ввести эту систему по собственной инициативе. Обычно более богатые крестьяне пытались воспрепятствовать переделу, но бедное большинство и правительство были настроены против них. В некоторых случаях правительственные чиновники оказывали давление на общину, дабы пропагандировать равенство и сплотить в свою пользу большинство. Но такая помощь была нужна не часто. Округ за округом бедняцкие элементы брали дело в свои руки, всячески досаждали несогласным, предупреждали их, что при переделе те получат худшие земли, и даже угрожали им физической расправой и при случае действительно прибегали к ней. Однако в ряде общин богатые однодворцы поддерживали уравнивание наделов, потому что их налоги стали несоразмерными урожайности их земельных наделов или потому что взаимное поручительство, возлагавшее на них ответственность за налоги бедных соседей, ложилось на них невыносимым бременем.

В первой половине XIX в. система уравнивания быстро распространялась; к 1850-м гг. почти половина из 1,9 млн однодворцев перешла к той или иной форме общинного землевладения и передела. В одних губерниях переход шел быстрее, чем в других. В Тамбовской губернии, например, более четырех пятых однодворцев перешли на новую форму к концу 1830-х гг. Достигнутые договоренности могли варьироваться. В некоторых областях общины взяли контроль над всей землей и раздали ее каждому деревенскому двору. В других местах только часть угодий принадлежала общине, обычно луга и леса, а остальное по-прежнему оставалось за отдельными семьями. В некоторых поселениях деревни иногда объединяли земли для последующего общего распределения, в то время как другие сохранили свои наделы в прежнем виде.

Даже не особо настойчивое правительственное содействие в принятии новой поземельной общины среди однодворцев оказалось ненужным у донских казаков и сибирских поселенцев. Крестьяне этих губерний приняли новую систему без официального принуждения, хотя бремя государственных повинностей, несомненно, способствовало склонению в ее пользу. В обеих областях переход произошел позже, чем в других частях империи. Кое-где эта система не была введена до последней половины XIX в.

Казаки впервые появились в широких пустынных степях Дона в XVI в. Первоначально они вели жизнь скотоводов-кочевников, зависели от своих стад и охоты, дабы обеспечить себя пропитанием. Под страхом смерти они запрещали оседлое земледелие, поскольку опасались, что оно приведет к ненавистному крепостному праву, от которого они бежали. (Британский путешественник XIX в. высказал предположение, что истинная причина запрета заключалась в том, «что большинство казаков были против любых постоянных трудоемких занятий».) Однако со временем они отказались от своих старых привычек и сделались пахарями. В начале вся их земля считалась общей собственностью. Каждый возделывал столько земли, сколько хотел. Затем образовались поселения, и земля была поделена между ними, причем каждая станица претендовала на большие участки. Каждый двор в пределах станицы еще мог претендовать на такое количество земли, какое хотел, ибо земля оставалась по-прежнему малонаселенной. Затем население увеличилось, количество незанятых земель уменьшилось и возникло неравенство в размерах наделов, что порождало споры, а иногда и серьезные беспорядки. Между тем государство требовало от каждого казака одинаковой воинской повинности, независимо от того, сколько земли он имел. Среди самих крестьян росло понимание того, что равенство в несении повинности должно отражаться в равенстве земельных наделов. Их настойчивые требования вынуждали станицу брать на себя все больший контроль над распределением и отчуждением земельных участков, пока к концу XIX в. общинный передел и уравнивание не стали общепринятыми в большинстве казачьих поселений.

Первопроходцы в Сибири селились общинными группами, но каждая семья заявляла права на такое количество земли, на какое хотела, и могла распоряжаться ею по своему усмотрению. Община ограничивала свои функции фискальными и административными делами, регулируя споры между членами и не давая посторонним селиться на территории, которую члены общины застолбили как свою собственную. Земли хватило на всех. Затем рост населения создал больший спрос на землю, и неравенство во владении ею стало серьезной проблемой. Более бедные крестьяне требовали ограничений для своих более богатых сотоварищей, и, поскольку бедняки составляли большинство, система передела и уравнивания постепенно принималась от общины к общине. В право двора иметь столько земли, сколько ему хотелось, было внесено изменение, которое предусматривало, что, если земля не используется двором в течение определенного периода, она должна быть передана другому двору. Сначала срок, в течение которого земля терялась, если она лежала невозделанной, составлял целых пятнадцать лет, затем он был сокращен до трехпяти лет, и, наконец, земля, оставшаяся необработанной, объявлялась немедленно конфискованной. Поскольку состоятельные крестьяне могли позволить себе обрабатывать большие площади, даже если только поверхностно, один двор все же мог сохранить за собой много земли. Чтобы предотвратить это, община устанавливала ограничения на количество плугов, которые мог использовать двор, или запрещала использование плугов с более чем одним сошником, или ограничивала общее количество пахотных земель, которые мог обрабатывать один крестьянин. Отчуждение земельных участков, до сих пор совершенно свободных, допускалось только с согласия общины. Земля, освободившаяся по причине смерти или отъезда крестьянина, распределялась общиной.

Эти и подобные меры все еще не удовлетворяли земельного голода бедноты, и поэтому общины стали отбирать землю у более богатых крестьян и отдавать ее тем, у кого ее было меньше. В конечном итоге все это привело к практически равным размерам крестьянских участков в отдельных общинах. Отсюда оставался лишь один шаг до всеобщего передела всей земли на территории общины, хотя зажиточные крестьяне решительно протестовали против этого.

Несмотря на то что поземельная община распространилась на большей части территории империи в XVIII и XIX вв., она не преобладала повсюду. В малороссийских губерниях, Черниговской, Полтавской и отчасти Харьковской, она явно отсутствовала, несмотря на сходство здешних крестьян с крестьянами в других частях империи по общинному происхождению и притеснениям со стороны государства, помещика и жадных до земли поселян. Люди, заново обосновавшиеся в этих краях в XVI и XVII вв., расселились по земле семейными общинами. Такие общины просуществовали кое-где до второй половины XVIII в. К тому времени в них насчитывалось до семи и более семей, живущих одним двором и ведущих одно хозяйство. Но обычно первоначальная патриархальная община распадалась через несколько поколений на ряд индивидуальных дворов, объединенных в общинную организацию узами родства. Земля по-прежнему принадлежала общине, и, как и в случае с черносошными крестьянами-пахарями на севере, доля каждого двора зависела от ее абстрактной доли в семейной вотчине. Периодически производились переделы, дабы приспособиться к изменениям в размере абстрактных долей, принадлежащих общинникам, так что за двором оставался постоянно земельный участок. Со временем, как и на севере и по тем же причинам, появилось неравенство. Затем от переделов постепенно отказались (опять же как на севере), и ко второй половине XVIII в. большинство крестьянских дворов были постоянными владельцами своих земельных участков. Здесь малороссийский опыт расходился с северным. Вместо того чтобы вернуться к общинному управлению и уравниловке, как это произошло с черносошными крестьянами-пахарями, сохранилось индивидуальное землевладение. Каждый надел по-прежнему принадлежал своим конкретным владельцам, и никаких общинных усилий для достижения равенства в количестве земли или в обеспечении безземельных крестьян земельными участками не предпринималось.

В течение десятилетий после отмены крепостного права поземельные общины часто провозглашались образцами народной демократии в действии. Дональд Макензи, побывав в России в 1870-х гг., охарактеризовал их «как превосходный образец конституционного правления крайне демократического типа». Он пояснил, что имел в виду конституционное в английском смысле, ибо, по его словам, общины действовали в соответствии с совокупностью неписаных, традиционных понятий, которые выросли и видоизменились под влиянием постоянно меняющейся практической необходимости… Община есть фактически живая конституция, спонтанная жизнеспособность которой позволяет ей обходиться без помощи и руководства писаного закона. Высокая похвала сэра Дональда вторила широко распространенному мнению среди русских, особенно интеллектуалов.

Представления этих людей о «мире» как об эффективном и беспристрастном крестьянском самоуправлении в действии, похоже, оказались идеализированными. Они никак не согласовывались с выводами обследования деревень государственных крестьян, сделанного в 1830-х гг. правительственными инспекторами. Они докладывали, что сходы общины часто вырождались в попойки. На выборах общинных старост и их помощников успешным кандидатом часто оказывался человек, купивший больше всего выпивки для избирателей. Богатые общинные крестьяне, как правило, сами не баллотировались на должности. Вместо этого они выдвигали своих ставленников, которые, будучи избранными, платили своим богатым сторонникам особыми услугами, такими как уменьшение выплат, которым тем надлежало произвести. Мирский писарь пользовался большой властью и авторитетом, ибо часто он был единственным человеком в общине, умевшим читать и писать. К сожалению, его ученость обычно была невелика, и записи он вел крайне путано. В результате во многих общинах бухгалтерские книги находились в состоянии полной неразберихи. Это облегчало нечистым на руку чиновникам сокрытие хищений или присвоения общинного имущества. Иногда эти казнокрады брали лишь небольшие суммы, но иногда они давали полную свободу своему инстинкту стяжательства; государственные ревизоры выявили, что в двух вологодских общинах казнокрадство составило 32 091 рубль. Несколькими десятилетиями ранее вятский вице-губернатор в докладе сетовал на недобросовестность писарей и выборных старост в общинах государственных и удельных крестьян этой губернии. Он обвинял их в том, что они действовали рука об руку с нечистоплотными чиновниками, и если член общины жаловался на их недобросовестность, то его забривали в рекруты или ссылали в Сибирь.

Короче говоря, эти общины, а поскольку нет никаких оснований полагать, что они являлись исключением, как и многие другие, не были избавлены от болезней, которые, к сожалению, преследовали народные демократические учреждения в иные времена и в других странах.

Поскольку общин было так много и имелось такое разнообразие вариантов возложенных на них функций и обязанностей, что можно сделать лишь самые общие выводы об их внутренней организации и деятельности. Общинные сходки, скорее всего, были неформальными сборищами, на которых мог выступить любой сельский житель, но право голоса ограничивалось мужчинами, хозяевами дворов. Если глава семьи не мог присутствовать, он мог отдать свой голос доверенному лицу, которым могла быть и женщина. Обычно для внесения предложения было достаточно простого большинства, но по важным вопросам считалось необходимым большинство в две трети голосов. Вся община участвовала в принятии большинства решений. Некоторые вопросы, такие как перераспределение земельных участков, устройство браков и предоставление опекунов сиротам и слабоумным, были оставлены на усмотрение должностных лиц, избранных общиной.

На частновладельческих землях каждое действие «мира» подлежало рассмотрению собственником. Он мог отменить любое его решение, мог заменить выборных должностных лиц людьми по своему желанию, мог распорядиться о разделе земельных участков или запретить его и даже распустить саму общину. Но такие действия были исключительными. Обычно помещик, даже когда жил в своем имении и лично

контролировал его деятельность, предоставлял «миру» большую автономию, советовался с его «лучшими людьми», прежде чем вносить изменения, и передавал им значительную часть внутреннего управления своими имениями. Мирские старосты и их помощники распределяли требуемые барином повинности между своими членами пропорционально количеству и качеству земли, которую они держали, или другим источникам дохода. Поскольку поля разделялись на множество полос, обрабатываемых разными хозяйствами, приходилось практиковать совместную обработку земли. То есть все должны были выполнять одни и те же действия на полях в одно и то же время. «Мир» решал, какую работу следует выполнить в поле и когда ее выполнять. «Мир» имел свою собственную казну, образованную за счет сбора денег с его членов или за счет продажи товаров, произведенных общиной, и использовал эти деньги для ухода за своими неимущими, больными и престарелыми собратьями, а также для аренды и даже покупки земли, дабы иметь больше запасов для дележа. «Мир» обычно определял порядок, по которому его молодые люди отправлялись в армию в качестве рекрутов. Руководители общины помогали помещику в наказании за мелкие правонарушения и часто выносили суровые приговоры, такие как ссылка в Сибирь.

Периодический передел общинной земли являлся важнейшей функцией общины. Частота этих перераспределений колебалась в широких пределах. Зачастую они проводились после каждой всеобщей ревизии. Однако некоторые общины производили перераспределения через короткие промежутки времени, например каждые шесть лет, и даже ежегодные переделы не были чем-то неизвестным. Осуществлялось это с той целью, дабы обеспечить наделом новый двор, образованный молодой супружеской парой, или в случае изменения числа людей в одном из дворовых хозяйств. Луга перераспределялись чаще, чем пашни, иногда они делились заново каждый год.

Переделы, по-видимому, были более распространены в тех вотчинах, где крестьянам надлежало отрабатывать барщину, чем в тех, где требовался только оброк. Помещик с большей вероятностью мог изменить характер и количество своих требований, если он непосредственно участвовал в управлении своим имением. Его решение об увеличении или уменьшении площади земли, используемой для барской запашки, или об учреждении промышленного предприятия влияло на размер и характер податей, которые должны были платить крепостные, или на количество земли, доступной для их использования, и, таким образом, влекло за собой частичное или всеобщее перераспределение наделов. Когда крестьянам приходилось платить только оброк, обложение обычно оставалось неизменным в течение относительно длительного периода, так что переделы земли, вероятно, происходили реже.

Большинство общин распределяли землю между своими членами либо по числу тягл, либо по числу взрослых мужских душ в каждом дворе. Крепостные деревни, и особенно те, что находились на барщине, часто применяли первый способ, а оброчные крепостные и казенные крестьяне предпочитали делить землю по числу взрослых мужских душ в каждом дворе. Некоторые общины использовали комбинацию обоих методов.

Фактический раздел земли был трудоемкой и сложной задачей. Руководство общины должно было разделить поля на куски примерно одинакового размера и, что более важно, равной продуктивности. Для этого им необходимо было знать плодородие, топографию, доступность, дренаж и все остальные относящиеся к делу факты в отношении всей общинной земли. Затем они разбивали общую площадь на несколько полей одинакового качества и делили каждую единицу на полосы примерно одинакового размера и формы. Эти полоски распределялись по общинным дворам, каждый из которых получал количество полосок, соответствующее количеству душ или тягла во дворе. Таким образом, наделы каждого двора разбивались на отдельные участки, разбросанные по ряду полей.

При выполнении этих сложных операций крестьяне, не владевшие профессиональными методами измерения земли, прикладывали немало усилий и изобретательности. Опытные землемеры и податные чиновники проверили работу некоторых общин Воронежской губернии и нашли ее поразительно точной.

Существовало немало вариаций и в самих методах, используемых общинниками для распределения земельных наделов между своими членами. Однако описание метода, использовавшегося в Рязани в 1850-х гг., дает нам иллюстрацию общей линии процедуры. В общинах государственных крестьян этой губернии, после классификации и раздела земли мирскими чиновниками, мужчины делились на группы равного размера.

В деревне, скажем, в 200 человек были сформированы четыре группы по 50 человек в каждой. Группы тянули жребий, дабы определить, какие поля они получат. Затем каждая группа делила полученные поля на столько равных частей, сколько душ было в группе. После чего участники группы тянули жребий, чтобы решить, какая из этих частей достанется им. Если в общине имелось нечетное количество душ, скажем, 203, то земля для дополнительных трех распределялась индивидуально. Крепостные общины в Рязани следовали той же процедуре, за исключением того, что они делились по тягловой единице, а не по душам.

Передел предоставлял равное количество земли каждой душе или тягло в общине. Но в каждом дворе не обязательно было одинаковое количество работников, так что в индивидуальных хозяйствах имелись участки разного размера. Точно так же в деревне, где производилось уравнивание участков, количество земли, принадлежавшей каждому двору, варьировалось. Таким образом, внутри каждой деревни, а также между деревнями существовала значительная разница в фактических размерах крестьянских наделов.

Однако собранные правительством данные позволяют произвести оценки среднего количества земли, принадлежащей индивидуальному крестьянину. В.И. Семевский, используя сведения, собранные в последней четверти XVII в. по 20 губерниям (13 в нечерноземных и 7 в черноземных), пришел к выводу, что на каждого крестьянина на оброке приходилось в среднем 13,5 десятины, в том числе 4 десятины пашни, а на каждого барщинного крестьянина – 10,6 десятины, в том числе 3 десятины пашни. У последних средний размер надела был меньше, так как часть земли занимала барская запашка. У помещиков, требовавших только оброка, не имелось барской пашни, так что вся земля оставалась доступной для использования крестьянами. Семевский также выявил, что средний размер надела на одного крестьянина в тринадцати нечерноземных губерниях был больше, чем в семи черноземных губерниях, но количество пахотной земли на одного крестьянина было меньше. Средний размер крестьянского хозяйства на оброке в тринадцати нечерноземных губерниях он оценивал в 15,4 десятины, в том числе 3,8 десятины пашни, а средний размер на барщине – в 11,2 десятины, в том числе 2,5 десятины пашни. В семи черноземных губерниях он установил среднее землевладение на оброчного крестьянина в 10,2 десятины, в том числе 4,4 десятины пашни, и в 10 десятин, в том числе 3,5 десятины пашни на барщинного крестьянина.

Однако оценки Семевского сильно завышены. Его источники давали информацию о площади, крестьянском населении и о характере повинностей, которые оно должно было нести. Но они не содержали сведений о фактическом количестве земли, принадлежавшей каждому двору или крестьянину. Он пришел к своим оценкам, разделив площадь имений, на которых собирался оброк, на число крестьян в них и объявил полученный результат средними наделом оброчного крестьянина. Он следовал той же процедуре для подсчета надела барщинного крестьянина, за исключением того, что он вычел 1,5 десятины из результата деления, дабы учесть барскую запашку. Следуя этому методу, он включил в свои оценки пастбища, леса и пустоши. Но крестьяне пользовались пастбищами совместно, помещики, как правило, сохраняли за собой леса, а пустоши оставались в непаханом и неразделенном виде.

Более надежные, хотя и далекие от совершенства, данные были собраны в конце 1850-х гг. редакционными комиссиями, которым было поручено подготовить законы об отмене крепостного права. По этим сведениям, не делавшим различия между хозяйствами оброчных крестьян и барщинных крестьян, средний земельный участок в 43 губерниях, охваченных исследованием комиссий, составлял 3,2 десятины на душу. В нечерноземных губерниях средний показатель был несколько выше, чем в черноземных; в большинстве нечерноземных губерний средние значения составляли от 2½ до 3½ десятины, а в черноземных – от 2 до 3 десятин.

Показатели середины XIX в. иногда сравнивают с оценками Семевского, чтобы показать, что за последние полвека крепостного права произошло заметное уменьшение среднего количества земли, принадлежавшей единоличному крестьянину. Однако два набора цифр фактически несопоставимы. Позднейшие средние показатели, в отличие от семевских, относятся только к земле крестьянина – его пашне, лугам и хутору. Включение Семевским пастбищ, лесов и пустошей неизбежно сделало его средние показатели выше.

Однако частичное сравнение можно провести, если ограничиться только средним количеством пахотных земель на душу населения в эти два периода. Семевский оценивал средний пахотный участок в 4 десятины для оброчных крестьян и в 3 десятины для барщинных в 20 губерниях, по которым он располагал сведениями. В середине XIX в. среднее количество пашни на душу населения в 17 из 19 губерний, по которым имеются данные о пашне, колебалось от 1,6 до 2,5 десятины (в двух других, Оренбургской и Самарской, средние значения были 2,9 и 3,1 десятины соответственно).

Из 19 губерний, для которых мною подсчитан средний размер пашни на душу населения в середине XIX в., пять не входят в число 20 губерний, для которых Семевский сделал оценки, так что сравнение неполно. Тем не менее оно свидетельствует о снижении среднего количества пахотных земель на душу населения в первой половине XIX в. Следовательно, будет разумно предположить, что средний размер всего крестьянского хозяйства за эти годы уменьшился. Это вероятное, но иногда завышенное значение объяснялось предполагаемым увеличением барской запашки, особенно на черноземах, что уменьшало количество земли, доступной для раздачи крестьянам, и увеличением населения. Предполагаемый рост помещичьего производства, однако, не подтверждается доступной информацией; на самом деле крепостных часто переводили из барщины на оброк, тем самым освобождая больше земли для собственного использования.

С другой стороны, рост населения, вероятно, служил основной причиной уменьшения наделов. В 20 губерниях Центрального промышленного, Озерного и Центрального земледельческого районов, по которым имеются сопоставимые данные, мужское крепостное население увеличилось на 29 процентов между четвертой ревизией 1782–1783 гг. и десятой ревизией 1858 г. К 1800 г. большая часть пригодных для возделывания земель была взята под вспашку. Между тем общинный передел и уравнивание наделов среди крепостных в этих краях стали повсеместной практикой. Столкнувшись с растущим давлением населения, единственный способ, которым «миры» могли обеспечить землей увеличившихся в численности общинников, было сокращение размера надела на душу или на тягло. Например, мужское крепостное население черноземной Пензенской губернии увеличилось на 51 процент между четвертой ревизией 1782 г. и десятой ревизией 1858 г. За этот же период средний размер пашни на душу мужского пола упал с 4,6 десятины у оброчных крестьян и 3–4 десятин у барщинных до 2,3 десятины. В другой черноземной губернии – Воронежской – крепостное население увеличилось на 85 процентов, в то время как средняя пашня на душу снизилась примерно с 5,5 до 2,5 десятины.

Уменьшение среднего размера надела, принадлежащего каждой душе, не обязательно означало снижение уровня жизни крестьянства. Развитие региональной специализации в первой половине XIX в. позволило крестьянам севернее Оки уделять больше времени неземледельческой деятельности и тем самым освободило многих из них от полной зависимости от земли. Они занимались кустарным промыслом и торговлей и, по-видимому, часто жили лучше, чем те, кто зарабатывал себе на жизнь исключительно сельским хозяйством. Фактически в некоторых из этих губерний земля изымалась из оборота. Число крепостных крестьян в Смоленской губернии в 1850 г. выросло всего лишь на 8 процентов по сравнению с тем, каким оно было в 1782-м. Однако среднее количество пашни на душу населения снизилось с 5,3 десятины для оброчных и 3,3 десятины для общинных крестьян до 2 десятин. За период между этими двумя датами в Пскове крепостное население сократилось на 8 процентов. Между тем средний размер пашни на душу вместо того, чтобы повышаться, упал с 4,8 и 3,5 десятины у оброчных и барщинных крестьян, соответственно, до 1,9 десятины.

В черноземных губерниях было меньше возможностей для неземледельческих занятий, так что большинство крепостных не могли прибегнуть к этому производству и теряли доходы из-за уменьшения размера своих владений.

Помимо земли, крестьянин также имел общие права на пользование пастбищами, лесами и речками. Пастбища находились в ведении общин, а разрешение на пользование лесами и речками зависело от желания помещика. Во многих губерниях обычай диктовал, чтобы барин разрешал своим крепостным собирать столько дров, сколько им нужно, или, по крайней мере, достаточно для топлива и ловить столько угодно рыбы. В основном крепостные, чьи хозяева требовали только оброк, имели больше свободы в пользовании господскими лесами и реками, чем те, которым надлежало отрабатывать барщину.

В указах 1814 и 1827 гг. правительство предписывало, чтобы собственник, намеревавшийся взять заем под свою землю, но не под живших на ней крепостных, или продать землю, но не крепостных, не мог закладывать или продавать ее полностью. Ему надлежало держать такое количество земли, дабы он мог обеспечить по крайней мере 4½ десятины на каждую крестьянскую душу. Если заклад или продажа земли оставляли крепостному меньшие наделы, помещик должен был довести количество земли до этого минимума в течение года. Если он этого не делал, закон предписывал отобрать у него крепостного, перевести его в казенного крестьянина и переселить на казенное владение. Это законодательство было спровоцировано такими инцидентами, как случай с тульским помещиком, который заложил 200 десятин. Кредиторы лишили его права выкупа, а на 28 душ мужского пола и их семьи, жившие в этом имении, осталось всего 10 десятин. Эти постановления, видимо, исходили из того, что правительство считало 4½ десятины на душу минимальным размером крепостного надела. Но государство не считало необходимым издать закон, предписывавший всем крепостникам предоставить своим крестьянам хотя бы такое количество земли.

Рост использования общинного передела и уравнивания привел к почти полному исчезновению безземельных сельскохозяйственных крепостных в большей части империи, поскольку главной целью «мира» являлось обеспечение землевладениями всех его членов. Однако ряд собственников, использовавших всю или большую часть своей земли для собственного производства, превратили своих крестьян в полевых батраков, которые гнули спину полный рабочий день на своего хозяина. Хозяин обеспечивал этих людей едой, одеждой и небольшим жалованьем. Поскольку они получали эти выплаты раз в месяц, их называли «месячными людьми». Советские историки иногда утверждали, что в XVIII в. таких сельских пролетариев было довольно много, а в первой половине XIX в. их число возросло. Сведения второй половины XVIII в., а также 1830-х и 1850-х гг. не подтверждают эту точку зрения и показывают, что в большинстве мест крепостные полевые батраки имели небольшие собственные хозяйства. Только в Малороссии насчитывалось значительное число безземельных крепостных крестьян. Накануне освобождения они составляли там от 15 до 24 процентов крепостного населения. Объяснение этому явлению найти легко; крестьяне Малороссии не практиковали общинный передел и уравнивание наделов.

Неравенство в землевладении, а также безземельные крестьяне и батраки, по-видимому, были гораздо более распространены среди непомещичьих крестьян, чем среди крепостных. Общая численность батраков и безземельных крестьян во второй половине XVIII в. неизвестна, но отрывочные данные о черносошных пахарях указывают на то, что она была велика. В одном уезде, где насчитывалось 602 души, безземельных было 116 (19 процентов), в другом уезде с 504 душами 60 (12 процентов) были батраками или безземельными, в третьем уезде 54 (21 процентов) из 261 также находились в этой категории, и в четвертом 79 (20 процентов) из 395 и т. д. В середине 1830-х гг., по отчету Министерства госимущества, 63 000 государственных крестьян (мужских душ) не имели земли, 56 720 имели менее одной десятины, 212 000 имели от 1 до 2 десятин, а 275 000 имели 2 десятины или немного больше. Все вместе эти люди составляли свыше 7 процентов от общего числа государственных крестьян того периода.

Однако к середине XIX в. действия правительства и распространение поземельного общинного уравнивания среди многих непомещичьих крестьян во многом исправили это положение. Между 1839 и 1850 гг. Министерство государственного имущества распределило 619 852 десятины между крестьянами из перенаселенных казенных имений в менее заселенные, дабы они могли быть обеспечены большими наделами. Хотя сравнительные данные отсутствуют, увеличение числа государственных крестьян и принятие ими поземельной общинной формы, несомненно, привели к уменьшению среднего размера их наделов в первой половине XIX в. Между тем сведения, собранные в последние годы 1850-х гг. Министерством государственного имущества и Редакционной комиссией, показывают, что размер среднего надела государственных крестьян в Европейской России более чем в два раза превышал средние владения крепостных. По данным, собранным Министерством госимущества в 43 губерниях, средний надел на душу населения составлял 6,6 десятины. По данным Редакционной комиссии по 35 губерниям, средний надел составил 6,1 десятины. Эти средние показатели были сильно завышены большими размерами государственных крестьянских наделов в неплодородных северных губерниях, где крестьяне получали большую часть своих доходов от лесного хозяйства, и в плодородных, но все же относительно малонаселенных окраинных губерниях. В Олонце, например, в среднем было 18,5 десятины на душу, а в Таврической, Оренбургской и Самарской губерниях соответственно 12,7, 14,6 и 11,4 десятины. В других губерниях средние показатели оказались намного ниже. Но они все равно были больше, чем в среднем по крепостным наделам. В большинстве нечерноземных губерний среднее количество земли на душу государственного крестьянина составляло от 5 до 7 десятин против 2½ до 3½ У крепостных; в черноземных губерниях казенный крестьянин в среднем имел от 3 до 5 десятин, а крепостной 2–3 десятины.

Однако в некоторых местах средний показатель для крепостных превышал средний показатель для государственных крестьян. Обследование, проведенное в 1839–1840 гг., установило, что это имело место в восьми уездах Екатеринославля и девяти уездах Харькова, а данные Редакционной комиссии показали, что средние по крепостным владениям в Пскове и Ярославле были несколько больше, чем в среднем по казенным крестьянам. Эти случаи были скорее исключением.

Незаконные захваты земель государственных крестьян помещиками, хозяевами рудников, чиновниками, употреблявшими свое служебное положение для обогащения, и даже купцами и посадскими людьми иногда приводили к сокращению размеров наделов государственных крестьян. Депутаты черносошных пахарей в Законодательной комиссии 1767 г. жаловались на эти захваты и продолжали говорить об этом в более поздних докладах. Община государственных крестьян в Калуге потеряла 5000 десятин, отобранных в пользу соседних частных собственников, у деревни в Рязани в 1812 г. было отнято более 1300 десятин, другая община в Киеве потеряла 5295 десятин в результате захвата земли шестью помещиками и т. д. Судебные иски, возбуждаемые пострадавшими крестьянами, обходились дорого, иногда тянулись десятилетиями по бюрократическим лабиринтам, а затем обычно разрешались в пользу экспроприаторов. Кроме того, требовалось большее состояние, чем имелось у большинства крестьян, чтобы подать в суд на члена правящего класса, поскольку благородный ответчик мог счесть такой иск оскорбительно самонадеянным и предпринять прямые действия, дабы показать крестьянину «его место». Иван Тургенев в одном из своих «Охотничьих рассказов» поведал о подобном случае, который, несомненно, имел много повторений в реальной жизни.

Овсяников, зажиточный орловский однодворец, в разговоре с соседним помещиком говорит о поле, которое принадлежит этому человеку: «Ведь вот вы, может, знаете, – да как вам своей земли не знать, – клин-то, что идет от Чаплыгина к Малинину?.. Он у вас под овсом теперь… Ну, ведь он наш, – весь как есть наш. Ваш дедушка у нас его отнял; выехал верхом, показал рукой, говорит: „Мое владенье^4' – и завладел. Отец-то мой, покойник (царство ему небесное!), человек был справедливый, горячий был тоже человек, не вытерпел, – да и кому охота свое доброе терять? – и в суд просьбу подал… Вот вашему дедушке и донесли, что Петр Овсяников, мол, на вас жалуется: землю, вишь, отнять изволили… Дедушка ваш к нам тотчас и прислал своего ловчего Бауша с командой… Вот и взяли моего отца и в вашу вотчину повели… Привели его к вашему дому да под окнами и высекли. А ваш-то дедушка стоит на балконе да посматривает; а бабушка под окном сидит и тоже глядит. Отец мой кричит: „Матушка, Марья Васильевна, заступитесь, пощадите хоть вы!44 А она только знай приподнимается да поглядывает. Вот и взяли с отца слово отступиться от земли и благодарить еще велели, что живого отпустили. Так она и осталась за вами. Подите-ка спросите у своих мужиков: как, мол, эта земля прозывается? Дубовщиной она прозывается, потому что дубьем отнята…»

Глава 25

Реформаторы, бунтари и аболиционисты – сторонники отмены крепостного права

Как было показано в предыдущей главе, в России в эпоху от Петра I до Александра II сложилась парадоксальная ситуация – парадоксальная, по крайней мере, для западного ума. С одной стороны, значительный шаг вперед сделала торговля, фабричная форма производства стала все более распространенной, возник промышленный пролетариат. Но с другой стороны, в те же годы социальная структура империи регрессировала. Дворянство возникло как самостоятельное сословие и утвердилось в качестве господствующей группы в обществе, а масса людей либо была низведена до крепостного состояния, либо, если уже находилась в подневольном положении, опустилась еще ниже.

Смешение современности и Средневековья, казалось, обеспечивало работоспособное общественное обустройство. Империя значительно расширилась по площади и населению; она стала одной из крупнейших мировых держав и успешно противостояла вызовам как изнутри, так и извне. Но с течением времени некоторые люди обнаружили в государственной системе серьезные недостатки, которые заставили их усомниться в ее дальнейшей жизнеспособности. Больше всего их заботило крепостничество, главная особенность всего общественного порядка. Рано или поздно все эти люди пришли к выводу, что без реформы крепостного права или полной его отмены России грозит неминуемая катастрофа.

Этих критиков существующего строя можно разделить на три отдельные группы: царя и представителей высшего звена бюрократии, крестьянство и интеллигенцию. Хотя все они были объединены общим делом, каждая из этих групп руководствовалась разными соображениями, каждая использовала различную тактику в борьбе за перемены, и каждая сыграла особую роль в окончательной отмене крепостного права.

Начиная со второй половины XVIII в. и далее в следующем столетии люди, занимавшие высокие посты и заседавшие в царских советах, предупреждали, что крепостное право представляет большую опасность для государства. Некоторые из них составили конкретные программы по устранению тех зол, которые они видели и которых боялись. Но осуществление этих планов или отказ от них зависели от царя. Власть и авторитет императора были настолько велики, что его характер и личные убеждения служили решающими факторами при каждом важном решении правительства. Если он был заинтересован в реформе, вносились изменения. Если его интерес угасал, то усилия по реформе терпели крах.

До царствования Екатерины II государи России не проявляли серьезной и постоянной заботы об улучшении участи крестьянства. Молодая Екатерина под влиянием эпохи Просвещения, еще будучи великой княгиней, писала, что «противно христианской религии и правосудию превращать людей в рабов (которые все свободны по рождению)», и прославляла свободу: «Свобода душа всего; без Тебя все мертво». Став императрицей, она говорила и писала о насущной необходимости улучшения положения крепостных. Не упустила она и возможности прославить свои взгляды на просвещение в нетленном камне на благо потомства; эпитафия, которую она выбрала для своей могилы, гласила: «Вступив на российский престол, она желала добра и старалась доставить своим подданным счастие, свободу и собственность. Она легко прощала и не питала ни к кому ненависти…»

Правители издавна славились расхождением между своими словами и делами, но, несомненно, немногие из сильных мира сего могли сравниться с лицемерием Екатерины. Во время ее правления и по ее приказу крепостное право стало более деспотичным, чем когда-либо, и было введено в тех частях ее империи, где оно до сих пор было неизвестно. Генри Ширли, секретарь британской миссии при дворе Екатерины, тонко высказался о ней в депеше в Лондон, написав, что «поначалу намерения императрицы состояли в том, чтобы показать, какие усилия она приложила, дабы осчастливить своих подданных, но, поскольку ее намерения не проистекали из принципов чистейшей природы, ее действия, подобно фальшивым жемчужинам, имеют больше блеска, но меньше ценности, чем подлинные».

Иногда утверждалось, что Екатерина в первый период своего царствования не могла провести реформы из-за боязни оттолкнуть знать, которой она была обязана своим троном и в поддержке которой она нуждалась. Позже, когда императрица почувствовала себя более уверенно, она якобы испугалась эксцессов пугачевского восстания, а затем и начала Французской революции, и решила, что перемены приведут лишь к беспорядку и волнениям. Таким образом, создается впечатление, будто Екатерина лично склонялась к реформам, но ее сдерживали не зависящие от нее обстоятельства. На самом деле дворяне, в том числе люди самого высокого ранга и должности, ярые сторонники императрицы, пытались навязать ей реформы. Ни в одном из своих предложений они не просили ее об отмене крепостного права. Скорее, они просто хотели несколько ограничить власть помещиков над крепостными, дабы помочь крестьянам и тем самым поднять благосостояние и силу государства. Ко всем таким предложениям Екатерина оставалась глуха, даже если они включали такие относительно незначительные изменения, как запрет разъединения крепостной семьи путем продажи.

Надо отдать императрице должное, она разрешала и даже поощряла обсуждение насущности перемен, даже если не предпринимала никаких действий. В этом смысле ее правление можно считать прогрессивным по сравнению с тем, что было раньше. Но царь Павел I, ее менее знаменитый преемник, на самом деле успел сделать гораздо больше, чем она. Во время своего недолгого и беспокойного пребывания на престоле он не проявил особого интереса к основным реформам в отношении крепостного права, цензура запрещала публиковать какие бы то ни было рассуждения о крестьянском вопросе, и Павел повелел всем крепостным под угрозой тяжких наказаний беспрекословно повиноваться своему господину во всем. Между тем именно этот капризный и несчастливый тиран был ответствен за первые положительные ограничения в отношении крепостников. Он объявил незаконной барщину в воскресенье и запретил продажу крепостных без земли в Малороссии. Оба указа часто нарушались, но они послужили поворотным пунктом в истории господско-крестьянских отношений. Вплоть до царствования Павла положение крестьянства неуклонно ухудшалось вследствие имперского законодательства. С этого времени течение пошло в другую сторону.

Сын Павла Александр, еще будучи наследником престола, снискал себе репутацию человека либерального толка, и освобождение крепостных считалось одним из его самых заветных устремлений. Когда его короновали императором в 1801 г., от него ожидали многого. Некоторые из его ближайших друзей и советников также придерживались либеральных взглядов и призывали Александра к аграрным реформам. В своих дискуссиях и в проектах, которые они составляли для императорского одобрения, они доказывали, что крепостное право сделалось анахронизмом, наносящим ущерб интересам страны, что оно уничтожает творческую энергию людей, тормозит экономический рост и стимулирует народные волнения, способные поставить под угрозу само существование государства. Они подчеркивали, что крестьяне смотрят на царя как на своего защитника от их господ и что он должен действовать от их имени хотя бы для того, чтобы показать, что он действительно о них заботится. Они также предупреждали, что проникновение западных идей гражданских свобод может стать источником недовольства и создать потенциально взрывоопасную ситуацию.

Однако, несмотря на свои благие намерения и советы приближенных и высокопоставленных чиновников, Александр мало что сделал для помощи русскому крестьянству. Его либерализм, как и у его бабушки Екатерины, оказался модной верхней одеждой, которую он легко мог снять. Его, несомненно, беспокоили некоторые из наиболее жестоких аспектов крепостного права, а может быть, даже само его существование. Но у него не хватило ни решимости, ни подлинного желания провести реформы. Он проявлял слабость и нерешительность, так что людям с более твердыми убеждениями нетрудно было уверить его в нецелесообразности перемен и в том, что крепостники, вернейшие слуги самодержавия, будут чрезвычайно обеспокоены нововведениями, которые ослабят их власть над крестьянами. Александр, по-видимому, вовсе не возражал против того, чтобы крестьянский вопрос был отодвинут в сторону, пока он занимался административной реорганизацией учреждений центрального правительства и проблемами международной войны и дипломатии.

Однако его правление отмечено некоторыми достижениями. Вскоре после вступления на престол Александр сформировал «Негласный комитет» из своих сподвижников-либералов для разработки планов реформ в политическом и социальном порядке. Комитет, заседавший с июня 1801 г. до конца 1803 г., обсудил положение крестьянства и пришел к выводу, что его необходимо улучшить. Но он не дал каких-либо определенных рекомендаций. Единственным его достижением в области аграрного законодательства стал закон от 12 декабря 1801 г., разрешавший купцам, посадским и казенным крестьянам покупать незанятые земли.

Этот указ явно не слишком помог крепостным, но граф С.П. Румянцев, один из ближайших советников Александра, нашел способ применить его для освобождения крестьян. В докладной записке царю он подчеркивал, что теперь, когда закон разрешает простолюдинам владеть землей, правительство должно поощрять крепостных выкупать свою свободу и землю у их господ. Цена и условия оплаты устанавливались по добровольному соглашению между покупателем и продавцом. Румянцев утверждал, что его план окажется настолько выгодным для всех заинтересованных сторон, что он будет широко использоваться и, таким образом, в конечном итоге приведет к исчезновению крепостного права. «Этот закон, – писал он, – будет для нас первой реформой, превосходящей свершения Петра Великого. Теперь можно, не беспокоясь и не опасаясь, приступить к постепенному уничтожению крепостного права, которое есть не что иное, как действительное и ужасное несчастье».

Александра привлек волюнтаристский характер программы, и он положил ее в основу указа, изданного им 20 февраля 1803 г. Новый закон позволял крепостным, желавшими купить свободу и землю, иметь дело непосредственно со своими хозяевами, как в индивидуальном порядке, так и через общину. После завершения сделки крестьяне, получившие волю, должны были быть зачислены в новое сословие, так называемых «вольных хлебопашцев» и стать государственными крестьянами. Они могли делать со своими наделами все, что им заблагорассудится, кроме как делить их на участки размером менее 10 десятин. Те крестьяне, которые не выполнили условия договоров с прежними хозяевами, должны были вернуться к своему подневольному состоянию.

При обнародовании указа министр внутренних дел В.П. Кочубей информировал губернаторов о том, что новый закон ни в коей мере не направлен на подрыв существующего государственного порядка. Заявление Кочубея раскрывало всю подноготную. Высокопоставленные лица надеялись, что закон о вольных хлебопашцах действительно изменит существующие условия и поспособствует постепенной отмене крепостного права. Но как оказалось, Кочубей выразился совершенно точно. Не было ни желания со стороны помещиков расстаться со своей землей, ни денег в кошельках крестьян для ее выкупа. В царствование Александра I закон применялся всего 160 раз, а в царствование Николая I около 250 раз. При десятой ревизии в 1858 г. вольных хлебопашцев насчитывалось всего 151 895 мужчин, или менее 1,5 процента всего мужского крепостного населения. Вот ответ, которой время дало наивному пророчеству Румянцева.

Средняя цена за волю, которую платил вольный хлебопашец во время правления Александра, составляла около 127 рублей, а при царе Николае – 115 рублей. Двадцать шесть помещиков освободили в общей сложности 7631 крепостного, ничего не взимая с них, а несколько других организовали выплаты для своих бывших крепостных в благотворительные учреждения. Данные о количестве земли, выкупленной примерно 65 000 вольными хлебопашцами, показывают, что они выкупили в среднем около шести десятин на душу мужского пола. Весьма скудная информация указывает на то, что они продолжали распоряжаться своими землями через общину. В некоторых деревнях размер семейного надела зависел от той суммы, которую семья вложила в покупку воли и земли в деревне. В других деревнях земля по-прежнему делилась по числу душ или по тяглу в каждом дворе.

Закон о вольных хлебопашцах явно не оправдал возлагавшихся на него надежд. Но на счету Александра имелись гораздо более успешные достижения. По его указу более 400 000 крепостных крестьян-мужчин и членов их семей в прибалтийских губерниях получили свободу.

В 1680-х гг. шведское правительство провело сокращение прав и собственности дворян по всей Шведской империи. Когда в ходе Северной войны Петр I отобрал у шведов Лифляндию и Эстляндию, он тут же приступил к восстановлению этих привилегий местных помещиков. Воодушевленные благосклонностью Петра и его преемников, прибалтийские помещики предъявляли все более высокие требования к своим крепостным. Затем в последнее десятилетие XVIII в. значительная часть дворянского сословия стала сторонниками реформ. Некоторые дворяне заразились новыми либеральными западными идеями, и, что, возможно, более важно, усиление крестьянских волнений убедило многих из них в том, что время старой системы истекло. В 1795 г. Ливонский сейм принял план реформ, выдвинутый предводителем провинциального дворянства и либеральным лидером графом Ф.В. Сиверсом. Предложение было отправлено на утверждение Павлу I, но он его отверг. Когда Александр стал царем, Сиверс вновь представил план на рассмотрение, и после некоторых поправок он стал законом в соответствии с императорским указом от 20 февраля 1804 г. Впервые в истории русский царь издал указ, направленный на всеобщее улучшение положения крепостных крестьян.

Закон не освободил крестьян. Вместо этого он предоставил им определенные привилегии, такие как наследственное право на использование своих наделов, он также предусматривал тщательное регулирование их обязательств в зависимости от количества и качества земли, которой они владели. Указ не удовлетворил ни господ, ни крестьян. Либеральные дворяне считали, что этого недостаточно, ибо крепостное право не было отменено. Возражали они еще и потому, что считали передачу крестьянам в наследственное пользование помещичьих земель нарушением права их собственности. Крепостники жаловались также на расходы и проблемы, связанные с проведением обследований, необходимых для установления точных норм в отношении крестьянских повинностей. Наконец, крепостные были разочарованы тем, что не получили долгожданной свободы.

Тем временем эстонский сейм в 1802 и 1803 гг. принял во многом такой же план реформ, и Александр официально одобрил его 27 августа 1804 г. Однако, когда эстонцы увидели, скольких хлопот и затрат стоило их ливонским соседям проведение реформы и насколько она непопулярна, они подумали, что лучше пойти до самого конца. Они решили освободить крепостных, но не предоставлять им земли. Александр одобрил это решение в 1811 г., но не провозглашал его законом до 23 марта 1816 г.

Помещики Курляндии, в отличие от своих собратьев из двух других прибалтийских губерний, не инициировали каких-либо реформаторских планов. Александр проявил инициативу в августе 1814 г., когда он поручил генерал-губернатору Курляндии назначить дворянскую комиссию, которая должна была подготовить предложение об изменениях. Комиссия представила царю проект по образцу Ливонского закона 1804 г. После чего Александр приказал сейму губернии выбрать между этим предложением и безземельным освобождением крестьян. Подавляющим большинством в 236 голосов против 9 сейм проголосовал за последний вариант, и 25 августа 1817 г. императорским указом курляндские крепостные получили свободу, но не землю.

Освобождение крепостных в Эстляндии и Курляндии убедило ливонских крепостников заменить неудовлетворительный закон 1804 г. безземельным освобождением. В 1818 г. сейм учредил для этого комиссию, и 26 марта 1819 г. Александр дал официальное согласие на представленный ему проект.

Свобода, полученная прибалтийскими крестьянами, не была полной. В Лифляндии, например, вольноотпущенник должен был ждать четырнадцать лет, прежде чем он обретал полные гражданские права, и даже тогда он не мог переезжать или селиться, где бы он ни пожелал. Тем не менее крепостное право исчезло, и от его отмены ожидалось много выгод. Либерально настроенные прибалтийские собственники не видели вреда в освобождении крепостных без земли, ибо теперь вольноотпущенный крестьянин имел право контракта и, следовательно, мог арендовать землю у дворянина или наняться работником. Царь был особенно доволен. Он рассматривал реформу как образец для остальной части империи и как начало общенациональной отмены крепостного права. Когда в 1819 г. ливонцы представили ему свое предложение, он сказал им: «Я действительно рад видеть, что дворяне Лифляндии оправдали мои ожидания. Вы дали пример, достойный подражания; вы действовали в духе нашей страны, вы глубоко почувствовали, что благосостояние народа может быть установлено только на либеральных принципах».

Оптимистичным ожиданиям государя и дворян суждено было быстро закончиться разочарованием. Освобождение прибалтийского крестьянства вызвало некоторый интерес и обсуждение в других частях империи, но в целом произвело очень мало впечатления. Три губернии находились в географически изолированном, маленьком уголке империи, со своими собственными институтами и собственной историей, языками и культурами. Русских мало интересовали тамошние события; для них балтийские губернии были чужбиной. Но самое главное, сама реформа оказалась провальной. Хваленые преимущества свободы оказались иллюзорными, и крестьяне, лишенные земли, не могли свести концы с концами. Новые волны сельских волнений захлестнули губернии, экономика и социальная структура региона пошатнулись. Вместо того чтобы служить образцом для остальной империи, освобождение прибалтийских крепостных стало примером того, чего делать не следует. В 1842 г. царь Николай I, выступая на Государственном совете, заявил, что вольноотпущенным крестьянам должно быть разрешено сохранить свою землю, «дабы избежать того неудовлетворительного положения, которое существует ныне в прибалтийских губерниях, – положения, доведшего там крестьян до крайне плачевного состояния».

Николай I, сменивший своего брата в декабре 1825 г., был человеком неумолимой воли, знающим, чего он хочет и как этого добиться. «Силен умом и тверд решимостью» – так охарактеризовал его прусский посол в Санкт-Петербурге. Царь выглядел вполне нормальным в своем личном поведении и аппетитах, и он, безусловно, стремился к процветанию страны. К сожалению, он питал пристрастие ко всему военному, особенно к гарнизонной жизни. Как-то он сказал, что для него величайшим удовольствием было «поговорить с моими любимыми солдатами, узнать их нужды, убедиться в их обученности и успехах – ничто другое меня так не интересует». Он заведовал инженерными частями. Под его руководством создавались военные обучения в ротах и батальонах. Его увлеченность военным обучением заключалась в том, чтобы производить солдат настолько идеально вымуштрованных, чтобы они походили на автоматы. Даже тогда некоторые из его высших офицеров не были удовлетворены. «Очень хорошо, – сказал однажды великий князь Михаил, младший брат царя, о полке, продержав его целый час на плацу с оружием, – только дышат!» Тем не менее в армии царя недолюбливали за излишнюю педантичность и придирчивость к мелочам.

Увлеченность царя войсками была достаточно безобидной, хотя он и тратил много времени на разные мелочи. Проблема состояла в том, что он хотел управлять империей, как если бы она представляла собой армию. Поскольку многие люди, и особенно люди, обладающие умом и волей, возмущались жизнью под властью солдафона, Николай сыскал славу одного из самых ненавистных русских государей.

С самого начала своего царствования он ставил перед собой задачу реформировать крепостное право. Вполне возможно, что он мог впитать эту идею вместе со своим ранним образованием. Генрих Шторх, экономист и один из первых популяризаторов Адама Смита в России, был выбран для обучения молодого Николая и его брата Михаила политической экономии. Шторх считал крепостное право непреодолимым препятствием для развития национальной экономики, и, поскольку он понимал, что предаст оказанное ему доверие, если, как он сказал, «презентует деликатные вопросы, которые иногда касаются политической экономии… в любом свете, кроме истинного и разумного», он, несомненно, передал свое мнение своим царственным ученикам. А вот усвоил ли Николай его уроки – это другой вопрос, так как будущий император не слишком преуспевал в учебе.

Однако совершенно ясно, что, взойдя на престол, Николай твердо уверовал в необходимость реформы для сохранения безопасности государства. И хотя это случилось задолго до него, Николай не мог забыть крестьянское восстание под предводительством Пугачева. Царь опасался, и вполне обоснованно, что, если ничего не предпринять для предотвращения подобного явления, новая великая жакерия обязательно прокатится по стране.

Он возложил вину за беспорядки непосредственно на крепостников, которые, как он утверждал, жестоко обращались со своими крестьянами. Дважды в течение первых десяти месяцев своего правления он осуждал помещиков, измывавшихся над своими крепостными, как нехристиан и нелояльных подданных. Он предупредил, что будет следить за их поведением в отношении крестьян и накажет провинившихся. В последующие годы он неоднократно возвращался к этой теме. Его постановления, защищающие крестьян от конкретных злоупотреблений со стороны их владельцев, и увеличение количества поместий, переданных под опеку, свидетельствуют о том, что его слова не расходились с делом. Он также обвинял крепостников в том, что они вызывают недовольство крестьян, давая им то, что он называл «высшим образованием, не соответствующим их положению, тем самым развивая в них новый уровень понимания, делающий их положение еще более обременительным».

Несмотря на эти и другие заявления, несмотря на свою приверженность делу и несмотря на свою репутацию решительного человека, Николай проявлял такие же колебания в крестьянском вопросе, как и его брат Александр. Он не мог заставить себя предпринять решительные действия. У него, по-видимому, имелось врожденное отвращение к любым изменениям. Больше всего ему хотелось, чтобы время остановилось. Почитание им традиций во многом объясняет его намерение не ограничивать привилегии дворянства аграрной реформой. Он уклонялся даже от незначительных ограничений, таких как установление максимальных повинностей, которые можно было требовать от хозяйства крепостных. «Это было бы нарушение прав собственника», – говорил Николай. В обращении к делегатам петербургского дворянства он пояснил, что уже официально заявлял, что вся земля принадлежит дворянству. «Это святое, и никто не может посягать на это», – добавил он. Его озабоченность правами дворянства отчасти вполне могла проистекать из его опасений, что любое усилие по ограничению их привилегий может обернуться против трона. Недовольное дворянство могло начать искать новые полномочия для себя за счет самодержца как компенсацию за утраченную власть.

Вопрос о том, как провести реформы, не урезав дворянских привилегий, был всего лишь одним рогом дилеммы Николая. Другим являлось его убеждение, что новые вспышки недовольства крестьян могут быть вызваны публичными обсуждениями предложения о реформе. Он считал, что подобные дискуссии неоправданно всколыхнут надежды крестьян, сделают их более нетерпеливыми, чем они уже есть сейчас, и заставят ожидать больших перемен, чем царь полагал возможным. Николай был по натуре человеком склонным к паникерству; как сказал однажды его министр иностранных дел граф Нессельроде, он «всегда склонен был видеть черное». Его тревога подпитывалась непрерывной цепью сельских беспорядков и донесениями, подобными отчету, представленному в 1839 г. его доверенным шефом полиции графом Бенкендорфом, который сообщил государю, что «простые люди не такие, какими они были двадцать пять лет назад… Вся душа народа обратилась к одной цели, к освобождению… Крепостное состояние есть пороховой погреб под знанием государства, которая может рвануть в любой момент, и его тем более следует опасаться, что армия состоит из крестьян, а ныне управляется огромной массой безземельных дворян, движимых честолюбием и, поскольку им нечего терять, радующихся всякому беспорядку».

Царь показал свое разочарование и замешательство 30 марта 1842 г., когда на заседании Государственного совета произнес речь: «…Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его положении у нас, есть зло, для всех ощутительное и очевидное, но прикасаться к нему теперь было бы делом еще более гибельным. Покойный император Александр в начале своего царствования имел намерение дать крепостным людям свободу, но потом сам отклонился от своей мысли, как совершенно еще преждевременной и невозможной в исполнении. Я также никогда на это не решусь, считая, что если время, когда можно будет приступить к такой мере, вообще очень еще далеко, то в настоящую эпоху всякий помысел о том был бы не что иное, как преступное посягательство на общественное спокойствие и на благо государства. Пугачевский бунт доказал, до чего может доходить буйство черни… Но если нынешнее положение таково, что оно не может продолжиться, и если вместе с тем и решительные к прекращению его способы также невозможны без общего потрясения, то необходимо, по крайней мере, приготовить пути для постепенного перехода к другому порядку вещей и, не устрашаясь перед всякою переменою, хладнокровно обсудить ее пользу и последствия. Не должно давать вольности, но должно проложить дорогу к переходному состоянию…»

Разразившаяся революция 1848 г. вызвала у Николая еще больше опасений. Он ощетинился и пришел в ярость при мысли о людях, осмелившихся изменить законную власть. Его выводил из себя даже их жаргон: в отчете одного из своих министров, который заканчивался словом «прогресс», он яростно нацарапал: «Прогресс? Какой прогресс? Это слово должно быть удалено из официальной терминологии». Революции, несомненно, частично лишили его интереса к реформам, но иногда обвинения в том, что они отговорили царя от всех планов в отношении перемен, не совсем верны, как показали его действия после 1848 г.

Николай любил решать серьезные проблемы, создавая особые секретные комитеты из своих советников для изучения конкретной проблемы и предоставления ему рекомендаций. За тридцать лет своего царствования он назначил десять таких комитетов для работы по крестьянскому вопросу, первый в 1826 г. и десятый в 1854 г. Некоторые из них собирались регулярно в течение определенного периода времени, а другие проводили лишь несколько заседаний. Хотя в результате их обсуждений появился ряд законов, направленных на помощь крестьянству, работа всех этих комитетов была неэффективной. В этом нет ничего удивительного, если принять во внимание убежденность императора, разделяемую почти всеми членами комитета, в том, что нельзя ущемлять права крепостников и что радикальных реформ следует избегать.

Третий из десяти комитетов выработал программу, которая воплотилась в указе от 2 апреля 1842 г. В статьях Свода законов о состояниях установлены правила, «на основании коих помещикам дозволено обращать крестьян своих в свободные хлебопашцы, с уступкой им в собственность помещичьих земель за определенное, по взаимному условию, вознаграждение. При составлении таковых договоров помещики могут постановлять с крестьянами дальнейшие условия, по взаимному с ними соглашению, на следующих, рассмотренных в Государственном совете и нами утвержденных главных правилах:

1. Повинности крестьян в пользу помещиков могут быть определены в договорах денежным оброком, произведениями, обрабатыванием помещичьей земли, или другою работою.

2. В случае неисполнения крестьянами приемлемых ими на себя по договору обязанностей они понуждаются к тому земской полицией, под руководством уездных предводителей дворянства и под высшим наблюдением губернского правления.

3. Крестьяне, по надлежащем утверждении заключенных между ими и помещиками договоров, принимают название „обязанных крестьян“…»

Николай и его советники считали этот закон улучшением по сравнению с законом о вольных хлебопашцах 1803 г., поскольку прежнее законодательство разрешало крестьянам получать право собственности на землю, принадлежавшую их хозяевам. Царь полагал, что внес реальный вклад, и рассчитывал, что этот указ принесет большую пользу. Но только трое собственников воспользовались его условиями. В общей сложности они освободили 24 708 душ мужского пола.

Четвертый и пятый секретные комитеты обсуждали проблему дворовых крепостных, и в результате их обсуждений вышли два указа 1844 г., разрешавшие этим людям выкупить свою волю без земли. Ни один из этих законов не имел ощутимого эффекта. Седьмой комитет, созданный в 1847 г., изучал возможность выкупа крепостными крестьянами свободы, если их деревня подлежит продаже с аукциона. В 1824 г. Александр I предоставил эту привилегию крестьянам Грузии, еще не полностью присоединенной к России, а барон Корф, один из ближайших советников Николая, предложил царю распространить ее на всех крестьян. После должного рассмотрения комиссия рекомендовала проект, и Николай издал соответствующий указ от 6 ноября 1847 г. Новый закон требовал, чтобы крестьяне покупали все имение; если уплаченная ими цена не покрывала всего долга, за который было продано имение, они должны были взять на себя ответственность за неоплаченную часть; им также не полагалось оказывать государственную помощь в финансировании покупки.

В этих обстоятельствах маловероятно, что многие крепостные смогли воспользоваться законом. Тем не менее указ вызвал такой шум оппозиции со стороны представителей знати, что правительство сочло необходимым внести в него поправки. В 1849 г. закон был изменен следующим образом: крестьяне могли купить себе волю на этих аукционах только в том случае, если получали одобрение своего господина. Это, конечно, еще больше затруднило для крепостных возможность воспользоваться законом. Всего по его условиям освободилось 964 крепостных мужского пола.

Однако усилия Николая не всегда увенчивались неуспехом. Под его покровительством положение государственного крестьянства значительно улучшилось. Заинтересованность в повышении благосостояния этих людей высказывалась еще в XVIII в. как способ увеличения государственных доходов, но мало что было сделано и тогда, и позже. Некоторые из советников Николая указывали ему, что реорганизация государственных земель и крестьянства представляет собой наилучшую возможность для проведения аграрной реформы. По их совету он учредил Министерство государственных имуществ для проведения программы благоустройства и поручил новое ведомство графу П.Д. Киселеву. Министерство начало свою деятельность 1 января 1838 г. Киселев давно интересовался аграрным вопросом ив 1834 г. представил царю комплексный проект улучшения положения государственного крестьянства. Свою миссию на посту главы министерства он видел в том, чтобы создать зажиточное и ответственное сословие помещичьих, свободных крестьян и показать крепостникам империи выгоды, которые можно извлечь из просвещенной крестьянской политики. Он инициировал амбициозную программу, направленную на улучшение практически всех аспектов жизни государственных крестьян. Некоторые из его планов так и не вышли за пределы бумажной стадии, а другие провалились из-за бюрократической неэффективности и коррупции, крестьянской подозрительности и недовольства по поводу элемента принуждения, присущего многим программам министерства. Но Киселев успел многого добиться за 18 лет, когда он возглавлял министерство. Ему и Николаю, доверявшему и поддерживавшему его, принадлежит заслуга в искреннем и успешном стремлении улучшить участь русского крестьянина.

Правительство Николая также отвечало за восстановление системы инвентарей в губерниях, отторгнутых от Польши, хотя, как было указано выше, эта политика не вдохновлялась желанием помочь крестьянам. Вместо этого она мотивировалась главным образом желанием правительства ослабить польских католических помещиков, утративших благосклонность в Санкт-Петербурге после польского восстания 1831 г., а также завоевать для короны лояльность крестьянских масс. Кроме того, Николай издал указы, запрещавшие крепостное право в Бессарабии, присоединенной Россией в 1812 г., и в землях, населенных черноморскими казаками, и одобрил изменения, рекомендованные прибалтийскими помещиками, которые были направлены на улучшение положения крестьянства в этом районе.

Наконец – и это являлось крупным достижением – непрестанная озабоченность Николая аграрным вопросом подготовила империю к окончательному освобождению крестьян. К моменту его смерти в 1855 г. стало ясно, что реформа неизбежна. Николай больше, чем кто-либо другой, был ответствен за ее осуществление. В своей речи на Государственном совете 30 марта 1842 г. он сказал, что через реформу, которая сейчас невозможна, необходимо «подготовить путь… к другому порядку вещей». И именно этого он достиг, несмотря на свои страхи, ненависть к переменам и деспотизм. Его законы крайне мало помогли крестьянам, но они установили принцип, согласно которому крепостной был как подданным царя, так и собственностью отдельного индивидуума. Его непоколебимая убежденность в том, что продолжающееся существование крепостного права угрожало окружающим его людям, в том числе и тем – не исключая его сына и наследника, – кто изначально выступал против изменений. Постоянные дискуссии, которые он инициировал среди своих влиятельных советников о реформе, обеспечили ценную подготовку и опыт в отношении решения проблем крепостного права, и среди прочего убедили их в том, что, когда придет время освобождения, крестьяне должны быть отпущены на волю вместе с землей.

Крестьяне являлись второй из трех групп, выступавших против крепостного права. Их послужной список в качестве оппозиции был намного длиннее и старше, чем у царя, чиновников и интеллигенции. Они всегда были против. Но их рабский статус, рассредоточенность и отсутствие руководства помешали им развернуть эффективную кампанию по свержению крепостничества. Они могли выразить свое недовольство только бегством и спорадическими вспышками неповиновения и насилия. В XIX в. такая тактика доставляла правительству много хлопот, но не смогла склонить правителей империи к необходимости реформы. Затем, в царствование Николая I и Александра II, крестьянские волнения достигли таких масштабов, что основательно напугали царей и их советников и убедили их в необходимости изменений, призванных успокоить недовольство крестьян.

Сами крестьяне ни разу не смогли представить выработанной программы реформ. Их протесты были, по сути, негативными. Они бежали или бунтовали против определенных проявлений несправедливости, таких как увеличение повинностей, жестокого обращения, продажи их сотоварищей для замены рекрутов, конфискации их личной собственности или уменьшения размера их наделов. Недовольство крестьян также не было направлено против царя и самодержавия. Наоборот, они боготворили государя и считали его своим покровителем и защитником. Врагами их были помещики, которые, по их мнению, давали царю дурные советы, скрывали от него истинное положение вещей и обходили его приказы, направленные на улучшение жизни и статуса крестьян.

Бегство оставалось самой распространенной формой протеста. Всего за период с 1719 по 1727 г. далеко не полные официальные источники выявили около 200 000 беглецов. Не только отдельные крестьяне или семьи, но и целые деревни пускались в бега. Одни беглецы не уходили далеко, тогда как другие преодолевали огромные расстояния, дабы начать новую жизнь на Урале, в Сибири, в низовьях Волги или в Новороссии. Многие в западных губерниях пересекали границу с Польшей, тогда еще независимой. По жалобам дворян в Уложенной комиссии в 1767 г., только из Смоленской губернии в Польшу бежало 50 000 крепостных обоего пола. Крепостники этих западных губерний радовались, когда разделы Польши отодвинули границы намного дальше на запад.

Побег не всегда приносил свободу. Часто беглецы селились на земле какого-нибудь другого помещика и таким образом не получали особой выгоды, разве что новый барин требовал от них меньше податей. Иногда они оказывались крепостными своего прежнего хозяина, от которого бежали, как в случае с беглецами из Спасо-Евфимиева монастыря, когда они поселились на пустых землях в Пензе и Симбирске. Монастырь обнаружил их местонахождение и вместо того, чтобы вернуть беглецов, упредил в собственность земли, на которых они поселились. Те из них, кто бежал на Урал и занялся местной промышленностью, оказались приписанными к заводу, на котором работали. Однако те, кто добирался до Сибири, становились государственными крестьянами и больше не возвращались в крепостное состояние. Местным чиновникам предписывалось возвращать беглецов их владельцам, но потребность в поселенцах перевешивала имущественные права крепостников. На деле сибирские власти старались, как могли, помочь беглецам обосноваться на новом месте и даже прятали их, когда им угрожала опасность ареста и возвращения в свои старые имения. Точно так же чиновники в Новороссии, стремящиеся заселить только что завоеванный край, защищали беглецов от попыток их хозяев вернуть крепостных обратно. Безусловно, большинство из них занялись земледелием в своих новых хозяйствах, но некоторые нанялись работниками в промышленности и на транспорте, другие сделались профессиональными скитальцами, а некоторые занялись разбоем.

Казалось, ни правительство, ни крепостники не могли остановить поток беглецов. Десятки указов и суровые наказания пойманных и тех, кто их укрывал, не возымели никакого действия. Законов о беглецах и их взыскании выходило больше, чем о чем-либо другом, – факт, который сам по себе свидетельствует о масштабах бегства крестьян. Периодически устраивались облавы, дабы разыскать всех беглых в районе или городе и вернуть их владельцам.

Крестьяне покидали свои старые дома не всегда по собственной воле. И в XVIII в. крупные собственники продолжали похищать крепостных из земель менее могущественных помещиков. Петр I пытался положить конец этому произволу, налагая на похитителей большие штрафы, но его усилия оказались безуспешными.

Бегство было пассивным способом протеста. Иногда недовольство крестьян принимало более прямую форму бунта против своих хозяев. Обычно беспорядки ограничивались одним имением или деревней и могли быть урегулированы местными властями. Но время от времени загоралась вся округа, и тогда центральному правительству приходилось применить власть, дабы подавить бунт. В 1707 г. среди части донских казаков под предводительством Кондрата Булавина, их атамана, вспыхнуло восстание против правительства Петра I. В воззваниях, напоминающих о бывшем донском казачьем бунтовщике Стеньке Разине, Булавин провозглашал волю и лучшую жизнь для всех угнетенных. Молва о его обещаниях распространилась среди крепостных соседних районов Черноземья, и в ряде мест вспыхнули бунты, направленные против господ. Движение утихло в 1708 г., когда регулярные войска разгромили войска Булавина и закрепили победу жестокими репрессиями. Во время правления Елизаветы в ряде случаев против крестьян приходилось применять войска. Беспорядки повсеместно происходили на церковных владениях и на заводах Урала. Затем манифест Петра III от 18 февраля 1762 г., освобождавший дворян от служилой повинности, пустил среди крестьян слухи об их грядущем освобождении. Требование обязательной службы дворянства государству они связывали со своим закрепощением и рассудили, что если первое уничтожено, то и с крепостным правом должно быть покончено. Когда их надежды не оправдались, многие из них взбунтовались. Официальные отчеты зафиксировали около 40 вспышек бунтов между 1762 и 1772 гг. в великоросских губерниях, а в некоторых местах их было гораздо больше. Между 1764 и 1769 гг. только в Московской губернии тридцать помещиков, из них девять женщин, были убиты своими крестьянами, а на пятерых было совершено покушение.

Эти восстания не принесли крепостным ничего, кроме кратковременного возбуждения и выпуска пара. Помещики продолжали угнетать их, а правительство ничего не делало, дабы облегчить их участь. Крестьяне, казалось, осознали безнадежность своего положения, и первые несколько лет в 1770-х гг. не отваживались на открытый бунт. Но спокойствие оказалось обманчивым. Нужна была только искра, чтобы вспыхнула новая жакерия. В 1773 г. ее предоставил Емельян Пугачев, и в течение нескольких невообразимых месяцев казалось вероятным, что восставшие крестьяне могут свергнуть установленный порядок.

Пугачев, родившийся в 1726 г., был донским казаком. В 1773 г., после многих невероятных приключений, он оказался среди казаков реки Яик как скрывавшийся от властей беглец. Он нашел этих приграничных жителей, бродивших по юговосточному краю империи, и их соседей, среди которых имелось немало старообрядцев, полных недовольства попытками правительства наложить на них новые путы. Пугачев, усмотрев готовую возможность стать лидером массового движения, прибегнул к уловке, далеко не новой для русской истории. Он объявил себя царем, а именно Петром III, мужем Екатерины II и полноправным государем России. Обстоятельства низложения и убийства Петра в 1762 г. были неизвестны народу. Среди людей распространился слух, будто бы его свергли с престола за то, что он хотел помочь крестьянам, и что ему чудом удалось избежать смерти и скрыться, дожидаясь времени, когда он сможет отвоевать то, что принадлежит ему по праву, и провести изначально задуманные им реформы. Некоторым авантюристам удавалось легко убедить невежественных крестьян, что они действительно цари, но ни один из других лже-Петров не пользовался успехом Пугачева и, по-видимому, не обладал его лидерскими качествами.

Яицкие казаки поверили ему на слово и встали под его знамена. 17 сентября 1773 г. он издал первое из воззваний, превративших его восстание в настоящую социальную революцию. Он обещал своим сподвижникам свободу и всю землю. Весть об объявлении «Петром III» войны за свободу быстро дошла до башкир, кочевников окраин, издавна питавших ненависть к московскому владычеству, и до жестоко эксплуатируемых рабочих уральских заводов. Эти люди присоединились к Пугачеву. За невероятно короткое время взбунтовались почти все евразийские приграничные территории.

В октябре 1773 г. центральное правительство осознало, что имеет дело с полномасштабной крестьянской войной, и начало крупную кампанию против восставших. Пугачев потерпел неудачу и отступил на север. Здесь он осуществил новый этап своего восхождения. Впервые он поднял свое знамя в земледельческом районе, где крестьяне были крепостными у частных землевладельцев. Прибыв к Казани, он взял город. Дорога на Москву лежала перед ним открытой. Но в очередной раз правительственные войска нанесли ему поражение, и он отдал приказ отходить на юг. 31 июля 1774 г. Пугачев обратился с манифестом к крепостным тех мест, через которые проезжал, освобождая их от кабалы и всех повинностей перед помещиками и государством и отдавая им во владение «поля, леса, луга, рыбные и соляные промыслы без уплаты оброка».

Он велел им хватать, карать и вешать дворян, которых он назвал «нашими заклятыми врагами, возмутителями империи и грабителями крестьян», и провозгласил, что «после истребления сиих врагов, этих преступных дворян, каждый сможет насладиться спокойствием и мирной жизнью, которая продлится до скончания века». На этот трубный призыв крестьяне откликнулись с яростным энтузиазмом. При одном только слухе о его приближении тысячи из них покидали свои деревни, дабы присоединиться к его отрядам и грабить, жечь и убивать.

Но одиссея Пугачева подходила к концу. Его крестьянская армия, облаченная в лохмотья и вооруженная чем попало, не могла противостоять регулярным войскам. 24 августа 1774 г. в сражении недалеко от Царицына, где за столетие до того Стенька Разин впервые поднял свой мятеж, войско Пугачева растаяло. Сам Пугачев бежал в степь, был предан своим окружением и казнен в Москве 10 января 1775 г.

Официальные списки потерь показали, что 796 мужчин, 474 женщины и 304 ребенка из дворянских семей были убиты бунтовщиками. Не велось никаких записей о крестьянах, казненных во время страшного возмездия, обрушившегося на мятежные районы. Виселицы, выставленные в деревнях, не убирались до января 1775 г., и только в конце того же года была объявлена всеобщая амнистия. Восстание также не внушало правителям империи необходимости улучшить положение крестьянства. На самом деле в оставшиеся годы екатерининского царствования правительство проводило прямо противоположную политику.

Екатерина пыталась искоренить всякую память о пугачевщине. Она запретила публично упоминать о ней и повелела, чтобы впредь река Яик и город Яицк носили названия Урал-река и Уральск. Разумеется, ее усилия оказались напрасны. Правительство и дворянство никогда не забывали об угрозе, которую представлял для них Пугачев, и решили, что такой кризис никогда не должен повторяться. Народ помнил его как своего единственного защитника от угнетения.

После пугачевщины в официальных отчетах упоминалось только о двадцати мятежах, произошедших между 1774 г. и смертью Екатерины в 1796 г., хотя исследования, основанные на местных архивах и учетных поместных записях, свидетельствуют, что это число было намного больше. С воцарением Павла по стране прокатилась новая волна бунтов. За три года его правления было зарегистрировано 278 беспорядков в 32 различных губерниях.

За четверть века правления Александра I официальные источники сообщают о 281 мятеже. В течение трех десятилетий царствования Николая частота беспорядков неуклонно возрастала. По данным Министерства внутренних дел, с 1826 по 1854 г. было 556 мятежей, но в эту цифру вошли только самые серьезные беспорядки. Более позднее исследование, включающее данные из других официальных источников, выявило 712 бунтов в те годы и также обнаружило непрерывную тенденцию к увеличению числа беспорядков с годами. С 1826 по 1834 г. было 148 вспышек недовольства, с 1835 по 1844 г. – 216, а с 1845 по 1854 г. – 348. Затем, с 1855 г., когда Александр II стал царем, до 5 марта 1861 г., дня издания указа об освобождении, произошло еще 417 мятежей. Таким образом, между 1801 и 1861 гг. произошло 1467 крестьянских волнений.

Многие из этих беспорядков носили чисто локальный характер и подавлялись поркой, арестами зачинщиков, а иногда и успокаивающими словами и обещаниями. Но некоторые из них приняли характер массовых волнений. Из 261 беспорядка между 1836 и 1854 гг., о которых известны подробности их усмирения, для подавления 132 использовались войска. Иногда в бунты вовлекались десятки, а то и сотни тысяч крестьян, охватывая целые районы. Часто беспорядки представляли собой лишь согласованные отказы подчиняться помещичьим приказам или выполнять определенные обязательства, короче говоря, они выливались в забастовки или коллективное неповиновение. Иногда крепостные избивали своих помещиков и чиновников, жгли, грабили и убивали. Между 1835 и 1854 гг. отчеты Министерства внутренних дел показывают, что бунтующие крестьяне убили 144 помещика (в том числе отца писателя Достоевского) и 29 приказчиков, а также совершили безуспешные покушения на жизнь 75 других помещиков и приказчиков.

Официальные исследования причин крестьянских волнений в 423 имениях показали, что слухи об освобождении столь же воздействовали на умы крепостных, как и жестокое обращение и непомерные требования помещиков. Это подтверждало убеждение царя Николая в том, что любые обсуждения реформ должны быть тайными, дабы крестьянин не терял терпения и не прибегал к насилию. Вера в то, что царь отменил крепостное право, оказалась причиной беспорядков в 210 из 423 поместий. Крестьяне, по понятным причинам взволнованные этой новостью, восстали, когда их хозяева отказались дать им свободу. На 95 имениях причиной беспорядков была чрезмерная барщина, на 26 обременительный оброк, на 9 – взыскание недоимок, на 30 – голод, на 17 – переселение крестьян, на 13 – уменьшение размера наделов.

Крестьянские волнения не ограничивались одними крепостными. Непомещичьи крестьяне тоже выражали свое недовольство открытыми столкновениями с властями. Государственные и удельные крестьяне протестовали против коррумпированных и деспотических местных чиновников, военные поселенцы давали отпор жесткой регламентации их жизни; и крестьяне, приписанные к промышленным предприятиям, бастовали против принудительных работ и нечеловеческих условий на заводах и фабриках.

Увеличение числа крестьянских волнений в первой половине XIX в. не означало, что крестьяне перестали бежать. Беглецы покидали свои старые дома нескончаемым потоком, который временами разбухал до огромных размеров, особенно во второй четверти века. Слух о том, что в какой-нибудь приграничной полосе можно получить волю и землю, проносился по округе и побуждал срываться с места и бежать десятки и сотни крестьян. В Астрахань, Новороссию и Бессарабию прибыло так много беглецов, что правительство, заинтересованное в заселении этих областей, распорядилось, чтобы беглые крестьяне, прожившие в этих местах определенное время, не возвращались их владельцам в случае задержания. Владельцам надлежало получить компенсацию рекрутской квитанцией или выплатой от лица, на чьей земле поселился беглец. Также, вероятно, некоторые должностные лица в этих колониальных районах выдавали беглым крестьянам подложные документы, дабы защитить их от поимки и возвращения к своим прежним владельцам.

Свое недовольство хозяевами крестьяне также выражали жалобами правительству. В таких случаях закон особо предусматривал суровые наказания для тех, кто посмел обращаться поверх голов своих владельцев. Тем не менее некоторые крепостные были готовы рискнуть, и небольшой, но непрерывный поток прошений тек в Министерство внутренних дел. В 1840 г., например, в министерство поступило три жалобы, в 1842 г. – семь, а царю – восемь. Министерство в 1842 г. также сообщало, что в местные органы поступило большое количество крестьянских жалоб на помещичьи притеснения, но «строгое расследование» показало, что эти обвинения необоснованны. В 1844 г. в министерство поступила 51 жалоба, в 1845 г. – 44, а императору было подано 3 и т. д. И наконец, некоторые крестьяне посчитали, что единственным выходом из невыносимых условий их жизни является самоубийство. Официально это регистрировалось как «внезапная смерть». После отмены крепостного права было зарегистрировано заметное снижение уровня самоубийств.

За ростом крестьянских волнений в XIX в. и особенно после 1825 г. царь наблюдал с опаской. Как показано на предыдущих страницах этой главы, Николай был уверен, что без проведения реформы социальная революция неизбежна, хотя сам он был не в состоянии осуществить ее. Его преемник, Александр II, столь же убежденный в опасности, которую предвещало крестьянское недовольство, и обладавший решимостью издать закон об освобождении крестьян, оправдывал свой поступок тем, что, если крепостное право не будет отменено законными методами, крестьяне возьмут дело в свои руки.

В автократическом обществе взгляды автократа определенно имеют большое значение для формирования хода событий, так что мнения царей и приближенных к ним вельмож, совета которых они искали, имели очевидное значение для проведения аграрной реформы. Точно так же не вызывает сомнения важность крестьянских волнений для убеждения правителей империи в необходимости внесения изменений. Но вклад третьей из трех реформаторских групп, интеллектуалов, оценить гораздо труднее. Всегда непросто измерить совокупное влияние идей политических и экономических мыслителей и литераторов на их общество. Это особенно затруднительно в России, поскольку у русских писателей была крайне малочисленная читательская аудитория, а строгая цензура не только не позволяла им предоставить полное изложение своих идей, но иногда вообще не давала возможности высказаться. Тем не менее эти люди, несомненно, сыграли значимую роль в подготовке умов свободомыслящей аудитории к осознанию необходимости отмены крепостного права.

Хотя в течение первых десятилетий XVIII в. отдельные деятели выступали против эксцессов крепостничества, интеллектуальная атака на него развернулась всерьез в царствование Екатерины II. В 1760-х гг. либеральные и гуманистические идеи Просвещения начали циркулировать среди светских деятелей (в значительной степени благодаря интересу и примеру Екатерины), и некоторые из этих людей выработали критическое отношение к состоянию России. Те немногие, кто был близок к императрице, дали ей понять, что, по их мнению, необходимы реформы, которые защитили бы крепостных от злоупотреблений своих господ. Сама Екатерина в 1766 г. попросила только что созданное Вольное экономическое общество провести международный конкурс сочинений о преимуществах крестьянского землевладения и предложила большое денежное вознаграждение победителям. Было получено 162 заявки, из них 129 на немецком, 21 на французском, 7 на русском, 3 на латыни и по одной на голландском и шведском языках. Первая премия досталась французу, а вторая россиянину. Екатерина прочла ряд лучших сочинений и убедила директоров общества, считавших, что публикация некоторых статей вызовет беспорядки, в беспочвенности их опасений.

Конкурс сочинений не имел практических результатов для крестьян. Но он оказал важное социальное и воспитательное влияние на современников, сделав крестьянский вопрос предметом частых дискуссий в высших кругах, и, когда в 1767 г. губернские депутаты приехали на заседание Уложенной комиссии, они услышали разговоры о проблеме крепостничества и привезли ее с собой домой.

Литературная критика крепостного права дебютировала и в екатерининское правление. Императрица в течение нескольких лет поощряла издание сатирических журналов по образцу периодических изданий, бывших в моде в современной Англии. Редакторы, которые сами составляли большую часть своих брошюр, высмеивали старомодные предрассудки, а некоторые из них попутно обращали внимание на барский произвол. Но один из них, Н.И. Новиков, наносил серьезные и жесткие удары по крепостному праву, изображая его как деморализующее влияние на русское общество. Его нападки заставили Екатерину в 1774 г. принять решение положить конец всем сатирическим журналам. Затем Новиков занялся издательством, создал большое предприятие, выпустил ряд работ по нравственному возрождению и оказал значительное влияние на образованную публику. Екатерина, с подозрением относясь к этому человеку и его общественной и благотворительной деятельности, велела арестовать его по сфабрикованному обвинению в политическом заговоре. В 1792 г. он был приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения. Спустя четыре года его освободили по приказу Павла. Новиков вышел из заключения сломленным человеком и провел остаток своей жизни, окутанный мистицизмом.

Наиболее известная и откровенная атака на крепостное право в XVIII в. произошла в 1790 г., когда А.Н. Радищев опубликовал свою книгу «Путешествие из Петербурга в Москву». Радищев, выходец из богатой дворянской семьи, был одним из двенадцати русских юношей, посланных правительством в 1766 г. на учебу в Лейпциг. Он стал приверженцем идеи Просвещения. Его книга, созданная по образцу «Сентиментального путешествия» Лоуренса Стерна, рассказывала о его путешествии и наблюдениях в сельской местности, лежащей между двумя мегаполисами. В ранних работах он выражал свою ненависть к крепостному праву, а в новой книге богатым витиеватым языком раскрывал конкретные примеры его жестокости, злодеяния местных чиновников и беззаконие центрального правительства. Крестьян он изображал многострадальными и благородными детьми природы, а их господ жестокими невеждами. В посвящении он писал, что его совесть мучается страданиями человечества, а на титульном листе поместил строчку из русского перевода «Телемака» Фенелона: «Чудовище, грубое, дикое, сторотое и ревущее».

Радищев представил свою рукопись цензорам, которые послушно затушевали ее в крамольных местах синим карандашом. После чего он приступил к печати работы, цензурированных частей и всего остального, в своей собственной типографии. Он отправил копию книги цензорам на утверждение. Будучи типичными бюрократами, они предположили, что разделы, изъятые ими из рукописи, были опущены, и дали книге свое разрешение, не удосужившись проверить ее еще раз. Книга стала быстро раскупаться. Смелые рассуждения Радищева о крепостном праве и других печальных явлениях тогдашней общественной и государственной жизни обратили на себя внимание самой императрицы, которой кто-то доставил «Путешествие» и которая назвала Радищева: «бунтовщик, хуже Пугачева». Сохранился экземпляр книги, попавший на стол к Екатерине, которую она испещрила своими циничными ремарками. Она утверждала, что Радищев отравлен французским вольнодумством, что он имеет меланхолический характер, высокомерен и т. д., и велела немедленно его арестовать[37].

Его наказание было предрешено – казнь. После того как он умолял о пощаде и отрицал какие-либо намерения в отношении своей книги, кроме как завоевать себе литературное признание, милостивая императрица смягчила приговор, ограничив его десятью годами ссылки в Сибирь. В 1796 г. Павел разрешил Радищеву вернуться в европейскую часть России, а в 1801 г. Александр полностью простил его. После этого Радищев снова поступил на государственную службу, но в следующем году покончил жизнь самоубийством в возрасте 53 лет [38].

Уже в царствование Екатерины некоторые критики утверждали, что крепостное право было экономически невыгодно. В первые десятилетия XIX в. это положение получило большое развитие среди ученых писателей. Цензоры, более снисходительные к научным публикациям, чем к беллетристике, допустили появление ряда трактатов, благосклонных идее освобождения. В 1806 г. А.Н. Кайзеров, русский студент в Гёттингене, опубликовал докторскую диссертацию, посвященную царю Александру, где утверждал, что экономический прогресс страны зависит от свободы крестьян и владения ими своими земельными участками. В 1809 г. вышел русский перевод книги польского землевладельца графа В.С. Стройновского. Он также настаивал на необходимости проведения реформ для повышения производительности крестьянского труда и предлагал безземельное освобождение с предоставлением крестьянам возможности арендовать свои земельные участки. В 1812 г. Вольное экономическое общество провело конкурс сочинений об относительных достоинствах свободного и крепостного труда. Было подано четырнадцать работ, одиннадцать из них на русском языке. Первую премию получил Якоб, бывший профессор Галлеского университета, а затем заведующий кафедрой политической экономии Харьковского университета. Он утверждал, что крепостной труд был гораздо менее выгоден для помещика, чем свободный наемный труд, ибо подневольные рабочие, лишенные инициативы, менее эффективны и менее заинтересованы в своей работе. Вторая премия досталась Гарлибу Меркелю, латышу с немецким образованием, который уже в Die Letten, книге, изданной в Лейпциге в 1797 г., требовал освобождения крестьян своей родины. Меркель также утверждал, что наемный поденщик в действительности обходится землевладельцу в долгосрочной перспективе гораздо дешевле, чем крепостные рабочие. Г.Ф. Шторх, бывший наставник великих князей Николая и Михаила, опубликовал на французском языке шеститомный труд по политической экономии, основанный на лекциях, которые он читал своим царственным ученикам. В различных местах длинного трактата Шторх также утверждал, что крепостной труд менее эффективен, чем свободный труд. Аналогичные мнения высказывали и другие экономисты.

Многие экономисты, настроенные на реформы, писали под влиянием Адама Смита. «Богатство нации» было переведено на русский язык в 1802–1803 гг. по приказу министра финансов, и взгляды шотландца быстро стали излюбленной экономической философией многих представителей образованного сословия. Но приверженность принципам невмешательства и индивидуализма не всегда оказывалась синонимом защиты аграрной реформы. «Дух журналов, или Собрание всего, что есть лучшего и любопытнейшего во всех других журналах», издание, выходившее в свет с 1815 по 1820 г., утверждало, что русский крепостной жил лучше, чем западноевропейский крестьянин или пролетарий, ибо его хозяин заботился о нем. Подобно рабовладельцам на юге Соединенных Штатов, русские крепостники, принявшие доктрину Смита, не видели ничего аномального в принятии философских аргументов экономического либерализма и в то же время в защите человеческого рабства.

Вплоть до конца царствования Александра интеллектуальные критики крепостничества ограничивали свое осуждение словами, письменными и устными. Затем, 14 декабря 1825 г., во время знаменитого восстания декабристов, некоторые из них ради достижения своих целей прибегли к силе. Группа молодых армейских офицеров воспользовалась междуцарствием после смерти Александра, чтобы попытаться свергнуть самодержавие. Свою программу они вынашивали в течение нескольких лет на собраниях тайных политических обществ, в которые сами же и организовались. Все они были дворянами, некоторые из знатнейших семей государства. Все впитали в себя западные политические теории, которые усвоили во время заграничных поездок, а почерпнули знания из чтения, бесед и переписки с товарищами. Немногочисленные экстремисты стремились к революционной диктатуре, но большинство заговорщиков хотели превратить самодержавие в ограниченную монархию. Их в первую очередь интересовали политические вопросы, так что проблема крепостного права в их умах не являлась первостепенной. Но они страстно желали отменить крепостничество – одни в пользу освобождения с землей, а другие без – как часть своей программы реформ.

Заговорщики оказались поразительно неумелыми, когда наконец решили действовать. Их восстание было легко подавлено, а самих бунтовщиков быстро схватили. Во время расследования дела декабристов все задержанные руководители, отважные бунтари, за немногими благородными исключениями, раскаялись и дали показания друг на друга. Некоторые даже выдумывали подробности, дабы снискать себе снисхождение, и обвиняли всех, кого могли вспомнить, в том числе рядовых солдат, которых уговорили поддержать движение. Для выдачи признаний не потребовалось ни пыток, ни избиений. Даже Павел Пестель, пламенный лидер восстания, провозгласивший себя Робеспьером революции, заявил, что презирает себя за участие в заговоре, и поклялся: «Отныне каждое мгновение моей жизни будет наполнено благодарностью и безграничной привязанностью к святейшей личности царя и его августейшей семье»[39]. Раскаяние не спасло Пестеля; он был одним из пяти руководителей, казненных за участие в восстании.

Судя по количеству вовлеченных людей – вероятно, не более нескольких сотен, а также по его провалу, восстание декабристов не имело особой важности. Но оно послужило знаменательной вехой в русской истории, поскольку впервые люди из сословия крепостников взялись за оружие во имя свободы не только ради себя, но и ради своих крепостных.

Заговор декабристов неминуемо привел к еще большей настороженности правительства в отношении любых признаков или проявлений несогласия. Голос интеллектуальной критики не затих, наоборот, с течением десятилетий он становился все громче. Для Николая восшествие на престол стало началом того, что по праву называют золотым веком русской культуры. Русская империя превратилась в арену захватывающего интеллектуального взрыва. Люди с выдающимися талантами, а также некоторые из тех, кто был наделен особенными способностями и необычайной оригинальной творческой силой, казалось, возникали повсюду. Вполне естественно, что немногочисленная образованная русская публика внимательно прислушивалась к тому, что говорили люди подобного склада. Почти все они резко высказывались против многих сторон существующего порядка, особенно против крепостного права. Цензура вынуждала их прибегать к иносказательности или окольным выводам в своих печатных произведениях или передавать рукописи из рук в руки, распространять идеи из уст в уста через дискуссионные группы и салоны или даже покинуть родину и тайно переправлять свои сочинения обратно в Россию.

Эти люди, большинство которых были дворянами, а некоторые крепостниками, отвергали институт крепостничества как безнравственное и бесчеловечное явление. Они питали к нему жгучую ненависть и с юности боролись, дабы стереть его с лица земли. Н.И. Тургенев, выдающийся экономист, государственный деятель и декабрист, говорил не только за себя, но и за многих своих товарищей, когда в 1860 г. написал следующие слова:

«Есть некоторые идеи, которые посещают человека с самого начала его жизни, никогда не покидают его и в конце концов поглощают, так или иначе, все его существование.

Так произошло с идеей освобождения крепостных крестьян в России. С самого детства я чувствовал крайнее отвращение к крепостному праву; я инстинктивно чувствовал всю его несправедливость..

Симпатии моей юности превратись в убеждения, когда я смог исследовать этот вопрос, когда я смог оценить то огромное зло, которое породило крепостное право, в первую очередь для крепостных, и прежде всего для крепостников, которых оно унизило еще больше, чем крепостных, и, наконец, для государства и для человечества, которое оно обесчестило.

В то время я отдавал все свои силы и разум борьбе с этим злом, с этим высшим злом… Когда что-то возмущает меня или заставляет мое сердце обливаться кровью, если я так мало думаю об этом, я снова и снова нахожу первопричину зла в этом ужасном рабстве. Таким образом, все мои размышления заканчиваются мыслью об освобождении».

В 1820-х гг. молодые интеллектуалы, многие из которых были студентами университетов, начали собираться вместе, чтобы обсуждать новые философии, появлявшиеся в Западной Европе, и выражать свое желание изменить общество, в котором они жили. «Кружки», как их называли, на три последующих десятилетия стали средоточием русской интеллектуальной жизни. Цензура сделала другие каналы связи труднодоступными и опасными, так что беседа становилась самым простым способом обменяться мнениями. Даже этот метод не лишен был опасностей; в кружки иногда проникали полицейские шпионы и нередко следовали аресты. Большинство членов кружков происходили из знати, но со временем выходцы из средних слоев общества, сыновья купцов и священников, присоединились к кружкам и пользовались в них большим влиянием. До этого времени интеллигенция России состояла почти исключительно из дворянского сословия. Теперь появилось новое сословие – интеллигенция, вышедшая за старые классовые черты, которая должна была сыграть важную роль в русской истории.

Одни кружки обращались за руководством к либеральным философиям Запада, другие становились сторонниками социальных теорий, третьи считали, что Россия не должна оглядываться на заграницу, ибо в ней самой имеются семена возрождения. Но будь то западники или славянофилы, либералы или социалисты, все они разделяли общую решимость избавить свою страну от крепостного права и подробно обсуждали, как это можно сделать.

Венцом славы золотого века России стала художественная литература. В течение нескольких десятилетий целое созвездие гениев – таких, как Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Некрасов, Григорович, Тургенев, Достоевский, Гончаров и Толстой, – создали одну из величайших мировых литератур. Их сочинения были наиболее откровенным и, возможно, самым эффективным средством, с помощью которого интеллектуалы могли заявить о своем критическом отношении ко многим существующим порядкам. Некоторые из великих талантов использовали свои произведения для борьбы с крепостничеством. Цензура усложняла им задачу, однако они знали средства сделать так, чтобы сюжет донес до читателя послание без прямых выражений сочувствия к угнетенным или осуждения угнетателей. Они шли на риск, но совесть не позволяла им поступить иначе, ибо, как говорил спустя годы один из величайших среди них Иван Тургенев, «почти все, что я видел вокруг себя, возбуждало во мне чувства смущения, негодования – отвращения, наконец… В моих глазах враг этот имел определенный образ, носил известное имя: враг этот был – крепостное право. Под этим именем я собрал и сосредоточил все, против чего я решился бороться до конца – с чем я поклялся никогда не примиряться… Это была моя Аннибаловская клятва; и не я один дал ее себе тогда».

Они не стремились романтизировать крестьян, когда писали о них. Они ненавидели крепостное право, поскольку понимали, что одному человеку негоже владеть другим и что хозяин и крепостной были одинаково унижены, запятнаны им. Вот об этом они и писали. Это был сокрушительный вид реализма. Даже сегодняшний читатель содрогается от сознательной и бессознательной жестокости, скорбит об обиженных и ошеломлен глупостью, грубостью и порочностью, о которых они повествовали в своих книгах и рассказах. Легко представить, какое влияние произвела эта литература на людей, читавших ее, когда она впервые появилась, и прежде всего на тех, кто по иным причинам уже начал сомневаться в достоинствах крепостного права.

В отличие от социальных и политических мыслителей своего времени, литераторы не предлагали планов освобождения крепостных. Они оставили это другим. А на себя взяли задачу рассказать читателям, какое зло кроет в себе крепостное право.

В отличие от интеллигенции масса крепостников редко имела возможность публично высказывать свое мнение о крепостном праве. Они не писали ни книг, ни статей, у них не было форума, на котором они могли бы высказываться, а правительство не имело привычки советоваться с ними. В результате существует мало сведений об их отношении к крепостному праву. Но имеющиеся данные указывают на то, что большинство крепостников не видели причин избавляться от него и лишь меньшинство, наиболее «просвещенные» из них, считали нужным произвести некоторое реформирование.

В созванной Екатериной в 1767 г. Уложенной комиссии для составления нового свода законов дворянство как сословие впервые получило возможность высказать свое мнение о крепостном праве. Ни в одном из представленных ими 151 докладах дворяне не упоминали о крепостном праве как «о проблеме». Они полагали, что этот вопрос решен навсегда, и хотели, дабы новый свод законов утвердил полномочия, которые они уже имели над своими крестьянами. Лишь немногие из них допускали возможность некоторых ограничений, как, например, запрещение разъединять семьи крепостных при разделе имущества между наследниками или продавать крестьян за пределы района, в котором проживала остальная часть их семьи, или продажа крестьян на замену рекрутов. На заседаниях комиссии почти все дворянские депутаты защищали статус-кво, а некоторые даже доказывали, что существующие недостатки проистекают не из самого строя, а из дурного поведения крестьян, такого как пьянство и леность. Некоторые из делегатов дворянства действительно полагали, что определенные реформы необходимы, но они подверглись резкой критике со стороны своих товарищей-делегатов.

Начиная с царствования Екатерины кое-кто из лидеров аристократического общества, как указывалось ранее, выступал с критикой крепостного права. Но столь же видные люди яростно противились любым предложениям о переменах и были крайне огорчены интересом, проявленным Александром, а затем и Николаем к крестьянскому вопросу. Приведем лишь несколько примеров. Гавриил Державин, обер-прокурор Сената и известный литератор, считал, что акт о вольных хлебопашцах 1803 г. поставит под угрозу общество, вызовет беспорядки, не принесет пользы ни барину, ни крестьянину, и назвал его создателей «бандой якобитов». Историк Николай Карамзин полагал, что без чуткого руководства своих господ крестьяне обратятся к пьянству, праздности и преступлениям и поставят под угрозу безопасность страны. Он воспринимал крепостное право как естественный порядок вещей. «Крепостных можно освободить, как только волки будут полностью сыты, а овцы целы», – писал он. В 1820 г. Государственный совет предупредил, что запрещение продажи отдельных крепостных крестьян из их семей является опасным нововведением, и заявил, что любые изменения излишни, поскольку из всех государств только Россия остается мирной и счастливой. Граф С.С. Уваров, министр народного просвещения, автор слов «православие, самодержавие, народность», ставших лозунгом режима, предсказал, что вмешательство в крепостное право приведет к катастрофе государства. Ибо крепостники потребовали бы возмещения своих убытков за счет самодержавной власти царя. Деятельность графа П.Д. Киселева в интересах государственных крестьян вызывала резкую критику со стороны видных аристократов. Барон Корф, крупный государственный чиновник и придворный, в 1841 г. сообщал, что Киселев вызывал ненависть, потому что «молва указывала на него как на зачинщика идеи отмены крепостного права». Граф Нессельроде, министр иностранных дел, писал в 1843 г., что «все планы освобождения, которыми грозит нам Киселев, в настоящее время могут привести только к крестьянским бунтам и разорению дворянства», и предупредил, что, если крестьянам дадут волю, они ею дурно воспользуются.

Противостояние этих людей и их единомышленников среди аристократии и государственных чиновников отражало отношение большинства крепостников к крестьянскому вопросу. Они рассматривали любое продвижение реформы крепостного права как прямую угрозу их правам собственности на землю и крестьян. В 1835 г. чиновник Министерства внутренних дел сообщал, что большинство дворянства не в состоянии даже приспособиться к мысли о возможности вести свое хозяйство без крепостных. Они искренне верили, что освобождение разрушит моральные устои крестьянства и приведет к насильственному уничтожению дворянства как класса. По их мнению, крепостное право являлось необходимым условием их собственного благосостояния, а также благосостояния крестьян и государства.

Однако существовало меньшинство, которое с течением времени увеличивалось, не разделявшее эти взгляды. Под влиянием гуманизма, интереса, проявленного царем и высшими чиновниками к реформам, и соображений личной выгоды эти инакомыслящие дворяне выдвинули предложения об освобождении крепостных. Почти все их планы включали в себя освобождение без земли или с очень мелкими наделами для крестьян и компенсацию для собственников. Таким образом, они надеялись сохранить бывших крепостных в качестве поденных работников, избавить себя от проблем, расходов и ответственности, связанных с владением крепостными, и использовать компенсационные деньги для выплаты своих долгов. Одним словом, они заботились в первую очередь о себе.

Первое предложение такого рода поступило в 1819 г. от группы владельцев Динабургского уезда Витебской губернии. Из шестидесяти трех местных крепостников тридцать девять выступали за безземельное освобождение крепостных. Они направили свои предложения в Санкт-Петербург, где Императорский совет их не одобрил. До конца 1830-х гг. провинциальные помещики в других местах не предпринимали похожих совместных действий. К тому времени крестьянский вопрос стал частой и широко обсуждаемой темой в крепостном обществе. В 1837–1838 гг. некоторые тульские землевладельцы выступили с проектом освобождения крестьян, и в 1840-х гг. группа помещиков в Рязани, Туле, Симбирске, Смоленске, Твери, Витебске и Петербурге выдвигала предложение того или иного рода. Ни один из проектов не имел поддержки большинства крепостников в своих губерниях, и ни один из них не был одобрен правительством, чтобы выйти за рамки бумажной стадии. Тем не менее они дали важные свидетельства появления у части провинциальной знати нового отношения к крепостничеству.

Личный интерес, по-видимому, сыграл главную роль в убеждении этих людей в необходимости освобождения. Они пришли к выводу, что могут заработать больше денег, используя наемный труд, чем в настоящее время с помощью неоплачиваемых, но неэффективных крепостных работников. Уже в XVIII в. критики отмечали низкую производительность барщинных крепостных и указывали на то, насколько усерднее эти же крестьяне работали на своих хозяйствах. Жалобы помещиков на это стали обычным явлением в следующем столетии. В 1847 г. в «Земледельческой газете» была помещена статья рязанского помещика А.И. Кошелева «Добрая воля спорее неволи», в которой разбирается вопрос о преимуществах вольнонаемного труда. «Взглянем на барщинскую работу, – писал Кошелев. – Придет крестьянин сколь возможно позже, осматривается и оглядывается сколько возможно чаще и дольше, а работает сколь возможно меньше, – ему не дело делать, а день убить… С этой работой сравните теперь работу артельную, даже работу у хорошего подрядчика. Здесь все горит; материалов не наготовишься; времени проработают они менее барщинского крепостного; отдохнут они более его; но наделают они вдвое, втрое. Отчего? Охота пуще неволи».

Некоторые помещики утверждали, что они могут избежать недостатков барщины, требуя от своих крестьян только оброк. Однако, судя по современной литературе и сообщениям, большинство из тех, кто изучал проблему, считали, что даже при своем недостатке барщина предпочтительнее оброка с точки зрения основного дохода помещика. Они заявляли, что без непосредственного надзора хозяина имение имеет тенденцию к обесцениванию, что оброчные крестьяне используют все возможные уловки, дабы уклоняться от своих платежей или уменьшить их, что накопившиеся недоимки и усилия по их взысканию вызывают беспорядки, что оброчные крестьяне предпочитают зарабатывать на жизнь неземледельческим трудом и оставляют хозяйство своим женщинам, которые едва с ним справляются. Некоторые приводили данные из фактического опыта, показывающие, что помещики как в черноземных, так и в центральных промышленных губерниях получали более чем в три раза больше доходов от барщинных крепостных, чем от оброчных крепостных.

Другими словами, эти люди утверждали, что, несмотря на неэффективность принудительного труда, хозяин зарабатывал больше денег, когда занимался производством самостоятельно, чем когда он только брал оброк с крепостных. Проблема, как они ее видели, заключалась в том, чтобы найти способ улучшить качество крестьянского труда, дабы увеличились помещичьи доходы. Некоторые из них считали, что более эффективное управление и более строгий надзор за барщиной дадут ответ. Но с течением времени все больше и больше таких собственников приходило к мнению, что лучшим решением было бы использовать наемный труд. Они основывали свои убеждения на сравнении производительности труда наемных и барщинных работников. Их исследования показали, что наемные работники трудились усерднее, производили больше и стоили дешевле. В качестве примера можно привести анализ опыта тульского помещика, который показал, что каждое крепостное тягло обходилось ему в 288 рублей в год, включая текущую стоимость земли, которую он предоставил для собственных нужд тягла. Наемная пара обошлась ему всего в 70 рублей за стоимость и содержание животных и инвентарь (барщинные работники поставляли свой инвентарь и животных). О подобных выводах сообщали крепостники и в других губерниях.

Первоначально, когда помещики говорили о наемном труде, они имели в виду крепостных, у которых было разрешение от их господ работать в другом месте, и государственных крестьян, которые нанимались сами. Однако для людей, убежденных в превосходстве наемных работников над крепостными, было относительно легко начать думать об отмене крепостного права, дабы все рабочие руки оказались на открытом рынке труда. Разумнее всего было бы освободить крепостных без земли и тем самым превратить их в рабочих, которым пришлось бы наниматься, дабы зарабатывать себе на жизнь.

Не все соглашались с тем, что наемный труд предпочтительнее барщины. Противники этого тезиса указывали на то, что у собственников часто не хватало капитала, необходимого для выдачи заработной платы и покупки необходимого сельскохозяйственного оборудования. Они утверждали, что во многих областях урожая, произведенного наемными рабочими, недостаточно для покрытия себестоимости продукции. Наемный труд экономически оправдывал себя только в плодородных районах, где относительно небольшое количество работников могло быть использовано для производства культур, таких как пшеница, которая продавалась по высокой цене, или где стоимость земли была настолько высока, что использовать ее для крепостных наделов было слишком дорого. Относительно дешевизны наемного труда они отмечали, что он дешев только там, где крепостное население настолько велико, что спрос на наемных рабочих ограничен. В областях, где проживало мало крепостных, наемный труд был дорог и рассматривался собственниками, вынужденными использовать его, как неизбежное зло.

Некоторые принимали доводы о том, что крепостное право было экономически неэффективным, но защищали его как институт. Эти люди не доверяли разуму и суждениям крестьянства. Они считали, что крепостные неспособны управлять собственной жизнью, и предвещали для русского общества только беды, в случае если крестьяне будут освобождены от надзора своих господ. И.Я. Вилкинс, один из крупнейших агрономов 1830—1840-х гг., пророчествовал в 1832 г., что в случае освобождения крепостного крестьянина он «не будет слушаться ни сельского старосты, ни помещиков, будет работать или не работать по своему усмотрению, день и ночь пить и бездельничать и ни перед кем не отчитываться за свое поведение». В ноябре 1845 г. министр внутренних дел Перовский доложил царю Николаю, что среди дворянства распространено убеждение, будто наемный труд им выгоднее, чем барщина, и объяснил, почему многие помещики «уже не боятся, что отмена крепостного права их погубит. Но они страшатся происходящих в результате перемен, которых должен опасаться всякий здравомыслящий человек, зная простой народ, его ум и его наклонности».

Этот страх толкал дворянство на сопротивление освобождению крестьянства.

Глава 26

Конец эпохи

Отношение массы крепостников к вопросу освобождения крестьян являлось труднопреодолимой преградой к переменам. Желание и руководство царя и его советников, угроза крестьянского восстания, сочинения и учения интеллигенции могли в конце концов убедить их отказаться от своей оппозиции. Однако вполне возможно, что этого могло и не случиться. Нужен был только царь, разделявший взгляды крепостников, чтобы реформаторское движение потеряло большую, а может быть, и основную часть своей силы. Всеобщее крестьянское восстание могло иметь последствием дальнейшие репрессии, а не свободу. Так случилось после пугачевского бунта, а также после великих крестьянских восстаний в других странах. Что касается интеллигенции, то вполне могло оказаться, что благородные идеи в реальности потерпели бы неудачу, как это часто бывает. Только время могло дать ответ, по какому сценарию развернутся события в России. Но люди, правящие страной, решили не дожидаться того, что готовит грядущее, поскольку неожиданно случилось новое и совершенно непредвиденное обстоятельство – поражение в Крымской войне. Поражение выявило слабость в структуре государства, которую они почти не ощущали, но которая, как они опасались, грозила разрушить империю, если не принять немедленные меры.

Германская война была эпизодом в истории того, что дипломаты XIX в. называли восточным вопросом: выживет ли Османская империя, а если нет, то как ее разделить между великими державами? Однако непосредственная причина войны заключалась в гротескной склоке между римской и православной церквями по поводу использования и охраны места в Палестине, связанного с жизнью и смертью Иисуса. Каждая сторона шла в бой с пылкого благословения служителей, проповедовавших Евангелие Христа.

Война унесла 600 000 жизней.

Русское правительство вступило в конфликт с полной уверенностью в победе. В невероятно короткий срок эта уверенность пропала. Крымская война вскрыла все несовершенство крепостнической системы как в экономическом, так и в политическом отношении и оказала огромное влияние на отмену крепостного права. Армия оказалась вооруженной устаревшим оружием, не соответствовавшим уровню европейской техники, флот не имел паровых судов, ходил под парусами. В стране отсутствовали железные дороги. Система организации армии была архаичной, а обучение войск рассчитано не на то, что необходимо на войне, а на подготовку к смотрам и плац-парадам. Офицерство в большинстве своем было невежественным, и система подготовки его также не была рассчитана для действий в боевых условиях. Все это являлось следствием технической и экономической отсталости России.

Неэффективность, коррупция и прежде всего отсутствие надлежащих коммуникаций помешали командованию обеспечить войска необходимыми припасами и транспортом. В тылу тоже накопились проблемы. Государственные финансы, долгое время находившиеся в затруднительном положении, под давлением военных действий пошатнулись, и дефицит взлетел до рекордных высот. Гораздо важнее было то, что новые волны крестьянских движений прокатились по большей части империи.

Провал дипломатических планов и разгром армии, которой он так гордился, оказались больше, чем мог вынести царь Николай. Его дух был сломлен, и 2 марта он скончался – ходили даже слухи, что он покончил жизнь самоубийством. Более сильные и здравомыслящие люди осознали, что Россия никогда не достигнет того величия и мощи, которые обещаны ей природой и историей, если в стране не будут проведены коренные реформы. Не в первый и не в последний раз насильственный шок извне послужил стимулом к большим внутренним переменам. И первой задуманной реформой стало освобождение крепостных. Окончание войны было встречено с воодушевлением, хотя это означало признание поражения, ибо, как выразился один из здравомыслящих людей: «Мир дает нам возможность заняться домашними делами, и мы должны воспользоваться этим преимуществом. Первым делом необходимо освободить крепостных, ведь это является средоточием всех зол».

Прежде всего, новый царь Александр II пришел к выводу, что крепостное право должно быть отменено. Как наследник престола, он отстаивал права крепостников. При вступлении на престол приближенные к царю сановники были уверены, что наступила настоящая «эра дворянства», а приверженцы освобождения испытывали отчаяние в ожидании перемен. Первым и одним из немногих министров отца, которых Александр уволил, был Д.Г. Бибиков, министр внутренних дел, поскольку царь считал программу инвентаризации Бибикова для восточных губерний несправедливой по отношению к тамошним крепостникам. Граф Ланской, новый министр внутренних дел, при вступлении в должность разослал предводителям губернского дворянства циркуляр, в котором разъяснял, что император повелел ему сохранять в неприкосновенности те права, что прежние цари даровали дворянству. О крепостном праве в циркуляре не упоминалось, но все восприняли заявление Ланского как залог сохранения прежнего института.

В личностном отношении новый государь Александр II не обладал сильной волей своего отца. Точнее, он был человеком слабовольным, но вместе с тем упрямым. В тех случаях, когда он приходил к твердому убеждению, что та или иная мера жизненно необходима его империи, он шел напролом, не считаясь с мнением своих сановников и царедворцев. И именно этот консервативный, неуверенный в себе человек положил начало и провел революционные изменения, так как недостатки, выявленные Крымской войной, убедили его, что это единственный способ гарантировать внутренний порядок и внешнюю мощь его империи.

Рассказывают, что в те времена посетитель крестьянской избы мог увидеть вырезанную из газеты или журнала фотографию Наполеона III, императора Франции, висевшую на почетном месте рядом с портретом Александра II. Многие крестьяне верили, что, когда в 1856 г. русские потребовали мира, Наполеон сказал, что предоставит его на одном условии – Александр освободит крепостных. Французский император такого требования не выдвигал, но народ был близок к истине, когда связывал крымское поражение с отменой крепостного права.

Александр впервые публично заявил о своих намерениях в манифесте от 19 марта 1856 г., объявив об окончании войны. Он объяснил, что потери, понесенные в соответствии с условиями мирного договора, будут намного превзойдены преимуществами, которые его народ получит в новую эпоху мира, в которой все будут жить «под протекцией закона, при равной защите и равной справедливости для всех, чтобы каждый мог спокойно наслаждаться плодами своих праведных трудов». Эти слова встревожили крепостников. Им хотелось верить, что это всего лишь елейные заявления, ожидаемые от государей в подобных обстоятельствах. Но сомнения оставались, так граф Закревский, московский генерал-губернатор и один из противников реформ, находившийся в то время в Москве, обратился к царю с просьбой успокоить дворянство. Александр согласился и 30 марта 1856 г. выступил перед представителями московского дворянства, но та речь, которую он произнес, произвела совершенно иной эффект, нежели ожидал Закревский. Император сказал:

«Слухи носятся, что я хочу объявить освобождение крепостного состояния. Это несправедливо… Вы можете это сказать всем направо и налево…Но не скажу вам, чтобы я был совершенно против этого, мы живем в таком веке, что со временем это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, чем снизу». Закончил свою речь Александр словами о том, что дворянство должно подумать о том, как лучше исполнить эти его слова. Эта речь была настолько неожиданна для всех, что даже его ближайшие друзья и сторонники не поверили в то, что такие слова действительно были произнесены публично.

Секрет был раскрыт. Александр принял решение. Крепостное право должно было уйти в прошлое не только по гуманным или экономическим причинам, но и потому, что царь боялся крестьянской революции.

Речь не была опубликована, но весть о ней распространилась по губерниям со скоростью лесного пожара. Почти все, в том числе люди, приближенные к царю, пребывали в смятении и тревоге. Они не могли убедить себя, что он имел в виду именно то, что сказал, и потому, хотя и оставались верными трону, проигнорировали просьбу царя представить планы освобождения. По прошествии нескольких месяцев Александр понял, что его просьбу не собираются выполнять. Он решил действовать без них и в январе 1857 г. назначил тайный комитет из высших чиновников для работы над основными принципами освобождения. Комитет, в котором преобладали недруги реформы, тянул время, пока Александр не сделал председателем своего брата Константина, сторонника отмены крепостничества. Наконец, 18 августа 1857 г. был представлен отчет, в котором рекомендовалось провести освобождение в три этапа, начиная со сбора сведений, затем переходного периода и заканчивая ликвидацией крепостного права. Сроки завершения каждой из этих стадий не устанавливались и не должны были подлежать огласке. Казалось очевидным, что комитет надеялся отсрочить отмену крепостного права, а может быть, даже отложить ее на неопределенный срок.

Но Александр сорвал эту обструкционистскую тактику, вновь перехватив инициативу. В конце октября 1857 г. В.А. Назимов, генерал-губернатор литовских Виленской, Гродненской и Ковенской губерний, прибыл в Петербург с просьбой от местных дворян разрешить освободить своих крепостных без земли. Объяснение этому поразительному действию было легко найти. Литовским крепостникам угрожали наложением инвентаризаций, что потребовало бы от них предоставления земли своим крестьянам. Под влиянием примера соседних прибалтийских губерний они предпочли оставить всю землю себе, даже ценой освобождения крепостных. Тайный комитет по освобождению поддержал это предложение, но Александр выступил против него. Он поручил комитету составить ответ на литовское ходатайство, в котором разъяснялось бы, при каких условиях они могут освободить своих крестьян. 20 ноября 1857 г. царь подписал документ, подготовленный комиссией по его указанию, известный в истории как Высочайший рескрипт Александра II на имя виленского губернатора В.И. Назимова с определением «главных оснований» для разработки проектов реформы о ликвидации крепостного права в правительственных учреждениях и губернских комитетах.

Рескрипт предписывал дворянству каждой из трех литовских губерний сформировать комитет для разработки планов освобождения и устанавливал принципы, которым надлежало следовать этим органам. Помещики должны были сохранить за собой право собственности на всю свою землю, но разрешить крестьянам занимать их усадьбы, а также принять меры, позволившие бы крестьянам выкупить их в установленные сроки. Крестьяне также должны были быть обеспечены достаточным количеством пахотных сельскохозяйственных земель для удовлетворения своих потребностей, за которые им надлежало платить ренту деньгами или отработкой; они должны были быть организованы в общины; помещики должны были сохранить свои полицейские полномочия; необходимо было также принять меры для сбора налогов с крестьян.

В самом рескрипте говорилось только об улучшении существования крепостных. Но министр внутренних дел Ланской в докладной записке Назимову от 21 ноября, в которой он развивал рескрипт, пояснил, что речь шла об отмене крепостного права. Он начал с того, что правительство рассчитывает на то, что трем губернским комитетам потребуется не более полугода для выработки предложений, которые они затем должны будут направить в Санкт-Петербург.

Сначала рескрипт и меморандум Ланского держались в секрете, но Александр быстро решил предать их гласности. 24 ноября по указанию царя Ланской разослал оба документа в качестве циркуляра губернаторам и предводителям дворянства каждой губернии. В сопроводительном письме Ланского каждому получателю сообщалось, что циркуляр предназначен «для вашего сведения и руководства на случай, если дворянство вверенной вам губернии выскажет аналогичные пожелания». 5 декабря в ответ на прошение дворян генерал-губернатору Санкт-Петербургской губернии был направлен рескрипт, аналогичный назимовскому. Спустя несколько дней рескрипт был опубликован в газетах. Планы царя сделались достоянием общественности. Теперь пути назад не было.

Циркуляр, разосланный Ланским 24 ноября, заставил губернское дворянство осознать, что игра проиграна. Сопроводительное письмо исходило от Ланского, однако он говорил от лица царя, и это все понимали, и, хотя в письме разъяснялось, что материалы предоставляются на случай, если некоторые дворяне заинтересуются освобождением, никто не был введен в заблуждение. Как выразился один деятель, писавший несколько лет спустя: «Такие расплывчатые слова, произнесенные самодержцем, имели вполне определенный и безошибочный смысл, который благоразумным верноподданным нетрудно понять». Более того, публичное оглашение царских предложений означало, что о них узнали крестьяне, и в случае их неприятия крепостникам грозила невиданная вспышка крестьянского насилия.

Так что они приняли их, хотя неохотно и без особой благосклонности. Протест исходил от высшей придворной аристократии, начиная от сановников, избранных императором для осуществления своих планов, до самых мелких дворян. В отчетах губернаторов и предводителей дворянства о реакции на циркуляр сообщалось, что почти в каждой губернии крепостники выступили против плана правительства. Все они указывали на трудность и даже невозможность его выполнения. Они утверждали, что публичное оглашение вызвало всеобщее недоверие, ибо, как писал в своем отчете калужский губернатор, «несмотря на давно ходившие слухи, собственники не верили, что столь серьезный вопрос занимает правительство и что оно взялось за его решение». С полнейшим единодушием они пророчили, что освобождение приведет к потере помещиками своей рабочей силы, ибо крестьяне, будучи по своей природе ленивыми, не станут работать. В результате производство в империи пойдет на спад, цены подскочат, народу предстоят голод, болезни и нищета, а распущенность крестьян приведет к новой, более масштабной и свирепой пугачевщине. Единственные благоприятные вести приходили из малороссийских губерний Черниговской и Полтавской, крепостники которых предупреждали, что реформа будет чрезвычайно трудной, но с глубоким вздохом покорности признавали, что понимают ее необходимость.

Среди собственников, разумеется, нашлось меньшинство, выступавшее за освобождение. Некоторые из них полагали, что план правительства не зашел достаточно далеко. Более радикальные предложения, которые они выдвигали, считались революционными, но в конечном счете некоторые из их идей были приняты и включены правительством в условия освобождения.

Горестный протест большинства крепостников был единственным их активным противодействием царской воле. Как подчеркивал некий иностранный обозреватель, обычай «беспрекословно повиноваться самодержцу удерживал их от дальнейших действий». Высказав свои мысли, они с тяжелым сердцем и опасениями за грядущее избрали губернские комитеты. Первый из них был организован в Петербурге 18 января 1858 г., последний – в Оренбурге 11 декабря 1858 г. Всего было организовано 48 таких комитетов, в которых насчитывалось 1377 членов.

Дабы гарантировать, что все эти органы будут обсуждать одни и те же проблемы и следовать одной и той же общей процедуре, правительство направило им поток материалов для информации и руководства. Пока они совещались, Александр решил посетить некоторых из них, дабы рассеять сомнения относительно его убеждений и противодействовать реакционному влиянию некоторых высших аристократов. С августа по 20 сентября 1858 г. он объехал шесть губерний Центрального промышленного района (Тверскую, Московскую, Владимирскую, Костромскую, Ярославскую и Нижегородскую) и четыре западные губернии (Смоленскую, Минскую, Виленскую и Ковенскую), встретился с предводителями дворянства и членами их комитетов и разъяснил им свои пожелания. Путешествие оказало решающее влияние на убеждение провинциальной знати в том, что дальнейшие попытки отложить действия бесплодны.

Рескрипт Назимову предписывал дворянам выделить крестьянам наделы, достаточные для того, чтобы «гарантировать существование крестьян и дать им возможность выполнить обязательства перед правительством и своими хозяевами». Губернским комитетам надлежало рекомендовать, сколько земли необходимо выделить для выполнения этих условий. Многие историки пришли, вероятно, к общему соглашению, что позиция отдельных комитетов по этому вопросу варьировалась в зависимости от географического положения и относительного плодородия почвы губернии. В общих чертах воззрение, возникшее у А. Корнилова на рубеже столетия, заключается в том, что помещики черноземных губерний, и особенно, хотя и не исключительно, центральной земледельческой зоны, желали освободить своего крестьянина как можно быстрее, предоставив ему как можно меньше земли или вообще не давая земли.

Они намеревались освободить крепостных без всякой компенсации или только с небольшой выплатой, при условии что они сохранят за собой всю или большую часть своей земли. Причина этого, как считается, заключалась в том, что помещики в черноземных губерниях получали свои доходы преимущественно или исключительно от собственного непосредственного сельскохозяйственного производства. Напротив, помещики в менее плодородных нечерноземных губерниях, и особенно в Центральном промышленном районе, получавшие, согласно этой точке зрения, свои доходы преимущественно с оброка, были готовы освободить своих крестьян со значительными наделами земли. Но они хотели получить высокий выкуп, дабы покрыть потерю дохода от отмены оброка. Корнилов допускал исключения из этой общей картины, но, как это часто бывает, некоторые из тех, кто принял его толкование, были более догматичны и предусмотрительны.

Рассмотрение фактических предложений отдельных комитетов о размерах крестьянских наделов и об их выкупе показывает, что они выходят за рамки имеющихся данных. Четкого географо-экономического деления между губерниями и областями, описанного Корниловым и его последователями, из данных не вытекает, да и некоторые обычно приводимые обобщения неточны. Свою роль сыграли географические и экономические соображения, но они, по-видимому, действовали с гораздо меньшей силой, чем это часто предполагалось.

Одиннадцать комитетов были готовы разрешить крестьянину сохранить владения того же размера, что у них были сейчас. Семь из этих 18 губерний были нечерноземными губерниями, из них три литовские (Виленская, Гродненская, Ковенская), две белорусские (Минская, Смоленская), одна северная (Вологодская) и только одна в Центральном промышленном районе (Тверь). Остальные четыре находились в Черноземье, три на юго-западе (Волынь, Киев, Подолье) и одна в Заволжье (Самара).

Губернские комитеты, как черноземные, так и нечерноземные, хотели сократить существующий размер надела на одного крестьянина. В целом процент сокращения, предложенный комитетами черноземных губерний, был выше, чем рекомендовали комитеты нечерноземных губерний. На самом деле комитеты Ярославля, Костромы и Москвы настаивали на весьма значительном урезании наделов, как это рекомендовали самые алчные из черноземных комитетов. Между тем эти три губернии находились в центре Центрального промышленного района и имели один из самых высоких показателей крестьянского оброка в империи (87,4 процента в Ярославе, 87,5 процента в Костроме, 68 процентов в Москве).

Наконец, существовали не только резкие различия между рекомендациями губернских комитетов с одинаковыми географическими и экономическими характеристиками, как, скажем, между Тверью и ее соседями Москвой и Ярославлем, но и внутри самих отдельных комитетов. В Симбирске, например, большинство членов комитета предлагало наделы по Р/2 десятины на душу, 5 членов хотели от 2 до 3 десятин, а двое предлагали сохранить существующий размер; в Нижнем Новгороде большинство проголосовало за 5 десятин на тягло, меньшинство – за 37_8; и т. д.

Предложения комитетов о размерах обязательств, которые надлежало выплатить крестьянам, точно так же не укладывались в регионально-экономическую схему. В рескрипте Назимову царем было предписано, чтобы крестьяне платили помещикам оброк или барщину за свои владения до тех пор, пока те сохраняли право собственности на землю. Комитеты должны были рекомендовать форму выкупа, то есть должен ли он быть оброком или барщиной или тем и другим, и его размер. Впоследствии указаниями из Санкт-Петербурга разъяснялось, что размер выкупа должен зависеть от стоимости, переданной крестьянам земли, и от «промышленных выгод» местности, то есть возможности для получения дохода от несельскохозяйственных занятий. Почти все комитеты, желавшие уменьшить размеры крестьянских наделов, голосовали за уменьшение повинностей, которые в настоящее время платили крестьяне. И только два комитета, оба в Нечерноземье, пожелали упразднить барщину полностью. Все остальные, как в Нечерноземье, так и Черноземье, проголосовали за сохранение барщины, но большинство соглашалось сократить ее до одного-двух дней в неделю. Предполагаемое сокращение барщины в нечерноземных губерниях оказалось не больше, чем в черноземных. На деле комитеты центральных промышленных губерний (Костромской и Нижегородской) рекомендовали сохранить барщину на прежнем уровне трех дней в неделю, а комитеты некоторых центральных сельскохозяйственных губерний предложили сократить ее, причем две из них (Воронежская и Тамбовская) голосовали за один день в неделю. Размер оброка, рекомендованного различными комитетами, был в основном на несколько рублей меньше среднего оброка, который платили крестьяне в промышленных губерниях. В очередной раз не представляется возможным провести четкое разграничение между черноземными и нечерноземными областями, поскольку комитеты предлагали уменьшение одинакового размера в обоих из них. Как и в случае с рекомендациями о размерах наделов, соседние и географически схожие губернии выдвинули разрозненные предложения о сумме обязательств, а меньшинства в отдельных комитетах выразили мнения, расходящиеся с мнением большинства.

Злоупотребления помещиков, не желавших передавать земли крестьянам, служат дополнительным свидетельством схожести их реакций независимо от региона. В отчетах как из черноземных, так и из нечерноземных губерний сообщалось, что такие помещики отбирали наделы у своих крепостных, дабы оставить себе лучшие поля, переселяли крестьян на худшие земли или в другие губернии, освобождали их без земли, отсылали в Сибирь или рекрутами в счет будущих наборов.

В противоположность страхам и предчувствиям дворянской массы интеллигенция встретила известие о намерениях царя едва ли не с истерической радостью. Александр Герцен, откликаясь на это событие, напечатал в своем журнале «Колокол» предсмертные, по преданию, слова римского императора Юлиана Отступника, обращенные к Христу: «Ты победил, Галилеянин!» В отношении обсуждения крепостного права была ослаблена цензура, и вся пресса, за единственным исключением «Журнала землевладельцев», с энтузиазмом поддержала отмену и посредством статей и дискуссий внесла значимый вклад в план, который в конечном счете был принят. Из всех издававшихся в России журналов «Современник» был, пожалуй, самым важным изданием. Но «Колокол», издаваемый в Лондоне, считался самым влиятельным. Герцен, уехавший в добровольную ссылку, чтобы открыто выступать против самодержавия, начал издавать «Колокол» с 1 июля 1857 г. Несмотря на то что журнал был официально запрещен к ввозу в Россию, он шел потоком и продавался почти открыто, а также тайно перепечатывался, чтобы удовлетворить спрос на него. «Колокол» читали едва ли не все грамотные люди, начиная с царя и заканчивая его женой. Герцен публиковал текущую информацию и меморандумы, присылаемые ему корреспондентами из империи, раскрывал факты, о которых не могла упоминать пресса в России, и писал передовые статьи, служившие ориентиром для общественного мнения внутри правительства и вне его.

Известие о плане царя освободить крестьян не уменьшило сельских беспорядков. По неполным официальным данным, в 1858 г. отмечалось 86 случаев крестьянских волнений. В 1859 г. было зафиксировано 90, а в 1860 г. 108 беспорядков. Крестьяне убили 27 помещиков и совершили 30 покушений на жизнь своих хозяев. Шеф жандармов В.А. Долгоруков в своем рапорте царю за 1858 г. объяснял непрекращающиеся беспокойства крепостных крестьян такими словами: «Крестьяне при ожидании переворота в их судьбе находятся в напряженном состоянии, и поскольку терпению при ожидании есть предел, то с реформой долго медлить невозможно… Многие понимают свободу в смысле вольницы, некоторые думают, что земля столько же принадлежит им, сколько помещикам; еще же более убеждены, что им принадлежат дома и усадьбы…Беспорядки, наиболее теперь случающиеся, состоят в том, что крепостные люди или уклоняются от платежа оброков и от других повинностей, или оказывают неповиновение старостам и самим владельцам. Волнения целых деревень, требовавшие личного действия высших губернских властей или пособия воинских команд, проявлялись в продолжение года в 25 губерниях».

В начале января 1858 г. секретный комитет по крестьянскому вопросу, назначенный Александром за год до того для выработки основных принципов отмены крепостного права, отказался от своей секретности и стал Главным комитетом по крестьянскому делу. Им были рассмотрены проекты рескриптов губернаторам, согласно которым на местах образовывались губернские дворянские комитеты. 30 марта 1859 г. были учреждены Редакционные комиссии для составления проекта общего положения об устройстве быта помещичьих крестьян. Летом 1858 г. генерал Я.И. Ростовцев, один из членов Главного комитета, отправился в Германию для изучения того, как там проводилось освобождение крестьян. Он пришел к убеждению, что нельзя позволять помещику сохранять полицейскую власть над своими бывшими крепостными, как это предлагалось в рескрипте Назимова. Он также настаивал на том, чтобы период перехода от крепостного права к свободе, в течение которого крестьянин должен был продолжать отрабатывать барщину и платить оброк, был как можно короче. Александр усмотрел мудрость этих предложений и приказал Главному комитету принять их в качестве руководящих принципов. Между тем Н.А. Милютин и Я.А. Соловьев, высшие чины в Министерстве внутренних дел, заручились поддержкой своего мнения о том, что крестьяне должны стать собственниками своих владений после того, как они выкупят их у помещиков.

По предложению Ростовцева Главный комитет решил создать две специальные коллегии для редактирования рекомендаций губернских комитетов и разработки законодательного устава освобождения. Царь дал свое согласие и назначил Ростовцева председателем этих двух органов. Они назывались Редакционными комиссиями. Всего в них входило 36 человек, половина из которых были землевладельцами (официально известными как «эксперты»), а половина – чиновниками. Со временем эти два органа стали функционировать как одна организация, но название во множественном числе сохранилось. Ростовцев выбрал ряд членов и с помощью Милютина заручился поддержкой рьяных сторонников реформ. Однако среди членов комиссии имелось меньшинство из семи – девяти членов, принадлежавших либо к откровенным противникам, либо к сторонникам менее либеральных проектов освобождения, чем те, за которые выступало большинство.

Редакционные комиссии начали свою работу 4 марта 1859 г. На следующий день на совещании Ростовцев представил основные положения, которые, по мнению царя и его советников, теперь должны были быть включены в освободительное законодательство. Эти положения представляли собой значительный шаг вперед по сравнению с указаниями, изложенными правительством в назимовском рескрипте, что свидетельствовало о влиянии либеральных чиновников. Ростовцев пояснил уполномоченным, что закон, который они собираются разработать, должен освободить крестьян с землей; предоставить им в собственность эту землю через выкупные платежи (вознаграждения) помещикам; предусмотреть финансовое и административное участие правительства в выкупной процедуре; избежать по возможности переходного периода, в течение которого крестьяне продолжали платить повинности своим господам; если такой переходный период неизбежен, сделать его как можно короче; упразднить барщину в течение трех лет, за исключением тех случаев, когда крестьяне захотят ее сохранить; и дать крестьянам общинную автономию.

Комиссии положили эти принципы в основу своей работы. Поскольку новая правительственная программа резко отличалась от рекомендаций губернских комитетов, которые следовали линии, изложенной в предыдущем правительственном предложении, уполномоченные решили не использовать эти рекомендации, кроме как в качестве материала для собственных выводов. Царь обещал, что в окончательном решении вопроса о реформе будут участвовать представители губернских комитетов. Однако чиновникам комиссий удалось добиться изменений, позволив представителям губернских комитетов высказать свое мнение, но не голосовать по предложениям. Это, естественно, возмутило провинциальное дворянство, и между его представителями и чиновниками начались интриги и политические распри, дабы заручиться поддержкой царя. Дворяне проиграли, отчасти потому, что чиновники сумели убедить царя в настрое подавляющего большинства губернских комитетов против освобождения, а отчасти из-за гнева царя на дерзость дворян, осмелившихся усомниться в его воле.

Редакционные комиссии работали на полную мощность в течение года и семи месяцев, проведя 409 заседаний и выпустив тома докладов и меморандумов. Дабы сэкономить время и имея дело с огромным потоком обрушившейся на них информации, они решили использовать только данные, собранные для владельцев 100 и более душ. Условия для собственников с меньшим количеством душ просто игнорировались. 10 октября 1860 г. комиссии завершили проект закона и передали его в Главный комитет. Комитет обсуждал проект до 14 января 1861 г., но практически не внес в него существенных изменений. Проект затем отправился в Императорский совет, где царь и его советники изучали его до середины февраля. Ими было добавлено положение, имевшее большое значение в последующие годы. Оно позволяло помещикам отдать крестьянину по взаимному соглашению одну четверть земли, требуемой по закону, после чего все их обязательства друг перед другом аннулировались. Эта поправка была предложена князем Гагариным, сторонником безземельного освобождения, как способ уменьшить количество земли, которую освободившиеся крестьяне имели бы в своей собственности.

Редакционные комиссии завершили последний этап своей работы в условиях полной секретности. Когда готовый закон поступил в государственную типографию, тамошним рабочим пригрозили ссылкой в Сибирь, если они допустят утечку какой-либо информации. Даже высокопоставленные чиновники не знали, что в нем содержится. Люди, которые думали, что разбираются в вопросах протокола, ожидали, что царь опубликует закон 19 февраля, в шестую годовщину коронации. Александр действительно подписал указ в тот день. Но неделей позже, 26-го числа, должны были начаться масленичные празднования, и правительство опасалось, как бы известие об освобождении в сочетании с пьянством и разгулом, имевшим место во время Масленичной недели, не привело к серьезным беспорядкам. Поэтому обнародование было отложено до дня перед началом Великого поста, воскресенья 5 марта, в надежде, что мрачность покаянного сезона ослабит народную возбудимость. В этот день царский манифест, возвещающий новый закон и краткое изложение его основных положений, был прочитан в церквях, роздан и расклеен повсюду. Официальному документу потребовалось больше времени, чтобы добраться до окраин; некоторые деревни не получили манифест и текст закона до самого мая.

Манифест был написан напыщенным и местами непонятным языком. Но смысл его был ясен тем, кто его читал или кому ему читали. Князь Кропоткин, писавший 40 лет спустя, вспоминал то воскресенье в Петербурге как день необузданной радости. Толпы народа собрались перед Зимним дворцом, выкрикивая «ура!», в опере публика снова и снова пела Императорский гимн, и возбужденные люди бежали за каретой царя, когда он проезжал по улицам. Но все то волнение, которое помнил Кропоткин, похоже, ускользнуло от внимания американского министра, находившегося тогда в Санкт-Петербурге.

В депеше в Вашингтон, посланной всего через три дня после объявления об освобождении, он сообщал: «В Петербурге было очень тихо… с момента публикации „Крепостного манифеста“. В воскресенье я проехался по городу, дабы глянуть, как его обнародование повлияет на людей. Оно было воспринято очень спокойно, волнений нигде не наблюдалось. Я несколько раз встречался с императором, но его продвижение по улицам, похоже, не вызывало особого восторга. В понедельник и во вторник, как я понял, была устроена демонстрация, и толпа однажды остановила карету императора и приветствовала его. Подобная демонстрация была, как мне сказали, в честь великого князя Константина. Но в целом удивительно видеть, с каким спокойствием было встречено столь великое мероприятие».

Таким образом, возникает вопрос о том, как столичные жители встретили эту новость. Но информация о реакции большинства крестьян отсутствует. Они были жестоко разочарованы. Не могли поверить, что их любимый царь не дал им земли вместе со свободой, что им придется платить за свои наделы, которыми так долго пользовались, что у некоторых из них будет меньше земли, чем при крепостном положении, и к тому же волю получат не сразу. Некоторые из них твердо верили, что помещики с помощью коррумпированных чиновников и священников скрыли истинный манифест и заменили его одним из своих собственных изобретений. Все осложнялось еще тем, что длинноты и хитросплетения самого закона приводили к бесконечной путанице, а иногда и к фантастическому непониманию. Власти не предприняли усилий разъяснить его положения простым, прямым языком, и крестьянам, редко умевшим читать, приходилось полагаться на толкование какого-нибудь полуграмотного священника или приказчика. Рокот недовольства быстро перерос в открытое и активное сопротивление. Через несколько дней после опубликования закона в Санкт-Петербург стали поступать сообщения о беспорядках и восстаниях, и по мере того, как шли недели и месяцы, количество массовых волнений тревожно возрастало. В 1861 г. акты неповиновения были зарегистрированы в 1176 поместьях, в 1862 г. – в 400, а в 1836 г. – в 386.

Бурная реакция крестьян застала некоторых либеральных реформаторов врасплох. Они понимали, что закон не оправдает всех возложенных на него надежд, но никак не ожидали, что народ взбунтуется против него. Правительство, и особенно царь Александр, оказались лучше осведомлены о нравах своих крестьян. Уже в 1858 г. царь обратил внимание на вероятность сельских беспорядков при опубликовании закона, и против них были разработаны подробные планы и инструкции для полицейских и военных действий. Когда произошло ожидаемое, режим был к этому готов. Крестьян расстреливали прямо на деревенских улицах, многих выпороли или сослали в Сибирь. В 1864 г. вспышки были зарегистрированы в 75 поместьях.

Сам закон представлял собой чрезвычайно длинный документ из почти 400 печатных страниц, разделенный на семнадцать отдельных уставов и два приложения, изобилующий сложными, а иногда и противоречивыми положениями. В «Общем положении о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости» излагались основные условия отмены крепостного права. Крестьяне получали личную свободу и право свободно распоряжаться своим имуществом. Помещики сохраняли собственность на все принадлежавшие им земли, однако обязаны были предоставить в постоянное пользование крестьянам «усадебную оседлость», то есть усадьбу с приусадебным участком, а также и полевой надел «для обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей перед правительством и помещиком…».

Начнем с того, что закон теперь называл крестьян свободными. Но он предписывал им в течение следующих двух лет платить своему бывшему господину те же повинности и те же обязательства, которые они платили как крепостные. В течение этого переходного периода должны были быть проведены необходимые обследования и мероприятия по освобождению каждой собственности. По истечении этих двух лет крестьяне еще не становились ни свободными, ни землевладельцами. Вместо этого они должны были перейти в статус «временнообязанных». Собственник должен продолжать осуществлять вотчинные полномочия над ними и иметь власть над сельскими общинами. Он должен был разрешить крестьянам пользоваться их усадьбами и наделами, но сохранил за собой полное владение землей. Крестьянин должен платить ему ренту наличными или, по желанию, отработкой. Крестьяне выходили из временнообязанного статуса и полностью освобождались от господской власти лишь тогда, когда выкупали свои владения у собственника. Поскольку закон предусматривал, что выкуп мог быть совершен только с согласия помещика, многие крестьяне обрекались на длительное и даже постоянное состояние «временнообязанных».

В течение первых девяти лет после обнародования закона об освобождении каждый подходящий под определение крестьянин должен был получить участок, а потому переходил во временнообязанное состояние. Дворовые крепостные, однако, должны были стать полностью свободными в конце двухлетнего переходного периода. Но они не должны были получить земли, если у них не имелось собственности на 2 марта 1858 г., дату указа, запрещавшего дальнейшее превращение крестьян-земледельцев в дворовую прислугу. Если у них имелись земельные участки к тому времени, с ними надлежало обращаться как и с другими крестьянами.

Все это выглядело чрезвычайно сложным способом предоставления людям свободы, однако казалось почти простым по сравнению с положениями, установленными для выделения земли крестьянам. Дабы сохранить справедливость в отношении законодателей, стоит отметить, что вопрос о владениях представлял много трудностей из-за различий в существующей форме крестьянского землевладения и в экономических условиях отдельных частей империи. Они попытались решить проблему, разделив страну на четыре основных части и издав специальный закон для каждого сектора. Кроме того, были составлены уставы для Донской казачьей земли, Ставрополья, Сибири, Бессарабии, для заводских и посессионных крестьян. Все эти особые статусы были включены в закон об освобождении.

Вопрос о размерах земельных наделов, а также о платежах и повинностях за пользование ими определялся «Местными положениями». «Местных положений» было издано четыре. «Местное положение о поземельном устройстве крестьян, водворенных на помещичьих землях в губерниях: великороссийских, новороссийских и белорусских» распространялось на 29 так называемых великороссийских губерний, 3 новороссийские – Екатеринославскую, Таврическую и Херсонскую губернии, и белорусские – Могилевскую и часть Витебской, а также на часть Харьковской губернии, в которой существовало общинное землепользование. Далее следует назвать «Малороссийское местное положение», распространявшееся на левобережную часть Украины: Черниговскую, Полтавскую и остальную часть Харьковской губернии. Необходимость издания отдельного положения для Левобережной Украины определялась тем, что на Украине общины не существовало и наделение землей производилось подворно, в зависимости от наличия тягловой силы.

Большинство крестьян в губерниях были организованы в поземельные общины. Община получила право распределять землю между своими членами. Ей надлежало использовать тот же метод распределения, что применялся до освобождения, то есть либо в соответствии с размером семьи, либо в

соответствии с потребностями. На общину также возлагалась ответственность за взаимную гарантию, согласно которой все ее члены несли ответственность по обязательствам друг друга.

Территория, охватываемая Великороссийским положением, включавшая, как и большую часть европейской части России и, безусловно, большую часть крепостных, имела, конечно, множество географических и экономических вариаций. Чтобы скорректировать эти различия, законодатели разделили всю область на три зоны: нечерноземную, черноземную и степную. Затем они разделили каждую из трех зон на девять, восемь и двенадцать подразделений соответственно. Подразделения назывались «местностями» (нечерноземная – на девять, черноземная – на восемь, степная – на двенадцать), для каждой из которых устанавливался особый душевой земельный надел. Земля распределялась по ревизским душам, то есть женщинам не отводилась. В состав душевого надела входила как «усадебная оседлость», так и полевой надел, включавший в себя пахотные, пастбищные и сенокосные земли. Для первой и второй полос устанавливался высший и низший душевые наделы, причем низший составлял одну треть высшего. Для нечерноземной полосы высший душевой надел составлял от 3 до 7 десятин, соответственно этому низший – от 1 до 27_3 десятины. В черноземной полосе высший душевой надел составлял от 2 до 6 десятин, низший – от 2200 квадратных сажен до 2 десятин.

В степной полосе устанавливался один так называемый указный надел. Установление единого указного надела в этих районах определялось характером полеводства в степных губерниях, где в основном господствовала переложная система. Именно поэтому установить размеры надела с такой точностью, как это делалось в нечерноземных губерниях, было невозможно. Для великороссийских степных губерний – Самарской, Саратовской и Оренбургской – размер указного надела составлял от 6 до 12 десятин. Для новороссийских – Херсонской, Таврической и Екатеринославской – от 3 до 6½ десятины. (Наибольший по размерам надел устанавливается там, где земля представляла незначительную ценность, как, например, в северных уездах Вологодской, Олонецкой губерний наивысший душевой надел был установлен в 7 десятин.)

Помещики должны были передать общине хотя бы минимальное количество земли. Минимальная сумма определялась путем умножения установленного законом минимального индивидуального землевладения в данной местности на число крестьян-мужчин в общине. Помещики первой и второй зоны не должны были отдавать общине более одной трети своего имущества, а третьей зоны – не более половины. Леса не входили в землю, которую крестьяне должны были получить, за исключением некоторых особых случаев, и помещик не был обязан позволять крестьянам бесплатно собирать дрова.

Местное положение устанавливало ренту за максимальный размер наделов в период временной повинности в 8, 9, 10 или 12 рублей в год, в зависимости от района и местности. Арендная плата не могла быть изменена в течение двадцати лет, а после этого не могла быть увеличена или уменьшена более чем на 20 процентов. Одно из самых несправедливых постановлений всего закона об отмене крепостного права требовало от крестьян, получивших наделы меньше максимального размера, платить больше ренты за десятину, чем от тех, кто имел наделы максимального размера. Это делалось путем установления более высокой арендной платы за первую десятину, а в некоторых местностях и за вторую десятину, чем за остальные десятины наделов. Например, в нечерноземной зоне рента за первую десятину равнялась половине, а за вторую десятину – одной четверти ренты за максимальное по размеру хозяйство. Таким образом, чем меньше был участок, тем выше была рента за десятину.

Второе из четырех, так называемое «Малороссийское положение», апеллировало к губерниям Черниговской, Полтавской и части Харьковской. В целях определения размеров наделов и ренты оно делило эти губернии соответственно на две, три и четыре местности. В отличие от Великороссии, общины в малороссийских губерниях не владели землей коллективно и не прибегали к переделам участков. Вместо этого каждое дворовое хозяйство сохраняло наследственный надел одним и тем же владением. Однако часть земли надлежало передать общине для распределения между безземельными крестьянами. Положение установило нормы для наделов, вырезанных из общинной земли, максимальный размер которых варьировался от 2^3/4 до 3½ десятины на одного крепостного мужчину, в зависимости от местности. Минимум был зафиксирован на уровне половины максимума. Крестьянские семьи, имевшие тягловых животных, должны были иметь более крупные наделы, чем те, у которых их не было, так что размер наделов напрямую зависел от экономических ресурсов хозяйства. Арендная плата при временном обязательстве должна была составлять от 1,40 до 2,50 рубля в год. Индивидуальное хозяйство несло ответственность за все расходы, связанные с его владением. Помещик не должен был отдавать крестьянам более двух третей своей земли.

Третье «Местное положение для Правобережной Украины» применялось к юго-западным губерниям – Киевской, Подольской и Волынской. В этих губерниях в конце 1840-х гг. была введена инвентаризация. Положение постановило, что наделы и повинности крестьян должны быть такими, какие указаны в инвентарях. Крестьянские хозяйства владели землей единолично. Некоторые земли, однако, находились в общинной собственности, и закон предписывал, чтобы они оставались в этой собственности.

Последние из «Местных положений» применялось к литовским губерниям Виленской, Гродненской и Ковенской, а также к Минску и частям Витебска в Белоруссии. Общинное землевладение в этих районах было почти неизвестно, поэтому положение постановляло, что вся крестьянская земля должна принадлежать единоличному хозяйству. Размер наделов должен был основываться на инвентарях, составленных для этих губерний, но землевладелец не должен был отдавать более двух третей своего имущества. Крестьянская рента во время их временной повинности должна была быть такой же, как требовалось по инвентарям, но не превышать 3 рублей в год, кроме особых обстоятельств.

Возвращаясь к положениям закона, распространявшимся на все части империи, напомним, что после двухлетнего переходного периода крестьяне должны были перейти на временнообязанное состояние. Закон устанавливал два способа, с помощью которых они могли выйти из этого состояния и стать собственниками своих наделов и освободиться от вотчинного контроля. Один из способов позволял крестьянам бесплатно получать землю. Другой был связан с долгосрочными займами. Первый способ позволял землевладельцу выделять крестьянам, если они давали согласие, наделы, равные одной четверти максимального размера, установленного законом для наделов в данной местности. В обмен на такое земельное пожертвование крестьяне становились полноправными собственниками этих так называемых «безвозмездных наделов» и ничего за них не платили. Крестьяне, особенно в районах, где земли было еще много и ее можно было дешево арендовать, были привлечены возможностью получить участки бесплатно, и некоторые помещики были готовы идти им навстречу, поскольку таким образом они могли сохранить больше земли для собственного использования. К 1 января 1864 г. 405 112 человек предпочли получить эти уменьшенные наделы, а к 1 января 1878 г. их общее количество возросло до 640 380 человек.

Другим способом, согласно которому крестьяне становились собственниками своих наделов, был выкуп. Закон 1861 г. разрешал им делать это только в том случае, если хозяин соглашался с просьбой крестьян или если он сам этого хотел, независимо от того, согласен был крестьянин или нет. Однако указ от 28 декабря 1881 г. сделал выкуп обязательным. Стоимость выкупа надела была определена путем капитализации его годовой ренты в размере 6 процентов. Правительство авансировало большую часть стоимости, выплатив владельцам необходимую сумму в виде 5 процентов государственных облигаций. Оно уплатило 80 процентов выкупной цены крестьян, получивших наделы максимального размера, и 75 процентов, если они были меньше максимального размера. Если выкуп производился по требованию помещика, этот платеж становился полным урегулированием вопроса о земле. Если это делалось по взаимному соглашению между хозяином и крестьянином, то остальные 20–25 процентов крестьянин выплачивал непосредственно хозяину, причем способ платежа определялся по соглашению между двумя сторонами. Закон предписывал крестьянину возвращать государству 6 процентов годовых от суммы, которую оно авансировало (5 процентов на возмещение правительству, 0,5 процента на издержки, 0,5 процента на амортизацию). Операция должна была продолжаться 49 лет, по истечении которых крестьянин становился полноправным владельцем своего надела. Правительство не оказывало помощи в покупке усадьбы; крестьянин должен был полностью оплатить ее за свой счет. Погашение крестьянами выкупных платежей производилось сельскими обществами, то есть «миром», на основе принципа круговой поруки. (Лишь там, где существовало подворное или участковое землепользование, ответственность за погашение выкупных платежей при условии единоличных выкупных сделок была ндивидуальной.) Вплоть до окончания погашения выкупных платежей крестьяне не имели права ни закладывать, ни продавать приобретенную ими в собственность землю.

Таким образом, выкуп и ежегодные взносы, которые надлежало выплачивать государству, основывались на ренте, уплачиваемой крестьянином как «временнообязанным». Закон, однако, в большинстве губерний установил эту ренту на более высоком уровне, чем была гарантированная стоимость земли. Таким образом, помещики получали завышенные цены на землю, а ежегодные выкупные взносы, уплачиваемые крестьянами, были гораздо больше, чем они должны были быть. Проведенное во второй половине 1870-х гг. исследование выкупных сборов показало, что они часто превышали денежный доход хозяйства, в некоторых случаях на 200 процентов и даже на 565 процентов. Очевидно, что этим крестьянам приходилось искать работу за пределами своих хозяйств, дабы заработать деньги, необходимые им для выкупа своей земли. Это противоречило одному из принципов освобождения, провозглашенному правительством, а именно что крестьянин должен быть обеспечен достаточным количеством земли, чтобы прокормить себя и выполнить все свои обязательства перед помещиком и государством. Высказывались предположения, что составители закона намеренно нарушили этот принцип, поскольку правительство решило, что крестьяне будут платить крепостникам за полученную ими землю, а не за свою личную свободу. Крепостной представлял денежную стоимость для хозяина, так что тот понес финансовые убытки, когда отказался от права собственности на крестьянина. Устанавливая арендную плату выше обоснованной стоимости земли, законодатели предусматривали скрытую компенсацию бывшим крепостникам за этот убыток. Другая и, возможно, гораздо более важная причина высокой ренты, а также небольшого размера земельных участков заключалась в том, чтобы наверняка заставить крестьян искать работу на стороне, дабы сводить концы с концами, и тем самым поставлять дешевую рабочую силу для помещиков.

Составители закона опасались, что, когда крепостные освободятся от помещичьего надзора, их предполагаемое отсутствие самодисциплины, их невежество или неумение упорно трудиться вызовут социальные потрясения и затруднят помещикам и государству сбор ренты и выкупных платежей. Поэтому они решили заменить помещика общиной в качестве надзирателя за крестьянской деятельностью. Согласно «Положению» в селениях бывших помещичьих крестьян создавались органы крестьянского «общественного» управления, находившиеся в большой зависимости от местного дворянства и административно-полицейских властей. Низовым звеном этих органов являлось сельское общество, состоявшее из крестьян, «водворенных на земле одного помещика».

Например, закон предписывал, чтобы крестьяне каждого поместья образовывали отдельную общину, если только их не набиралось меньше двадцати ревизионных душ – в таком случае они должны были объединяться с крестьянами соседних поместий для образования общины. Следовательно, в одном и том же селении могло быть несколько сельских обществ, принадлежавших различным владельцам. Несколько сельских обществ образовывали волость, создававшуюся по территориальному принципу и включавшую от 300 до 2000 ревизских душ. Как правило, волость должна была совпадать с церковным приходом. При малочисленности прихода соединялись в одну волость два или несколько приходов.

Сельское общественное управление составляло сельский сход, избиравший сельского старосту и ряд должностных лиц (сборщики податей, смотрители хлебных магазинов и т. д.). Сельский сход состоял из всех крестьян-домохозяев, а также выборных сельских должностных лиц. Сход собирал староста как по собственной инициативе, так и по требованию помещика. Помимо выборов должностных лиц, сельский сход ведал вопросами пользования общинной землей, раскладкой казенных податей, рекрутскими наборами, сбором податей и недоимок. Решения сельского схода должны были выполняться сельским старостой, который имел определенные административно-полицейские права. Сельский староста «по делам полицейского ведомства» подчинялся как волостному начальству, так и чинам полиции. В его обязанность входило «принимать необходимые меры для охранения благочиния, порядка и безопасности лиц и имуществ от преступных действий…».

Волостное управление составлялось из волостного схода, волостного старшины с волостным правлением и волостного крестьянского суда. Фактическим хозяином волости являлся волостной старшина, отвечавший «за сохранение общего порядка, спокойствия и благочиния» в волости.

Закон об освобождении от 19 февраля 1861 г. распространялся только на крестьян частных помещиков. Однако другие несвободные сельские группы не были забыты. В 1858 г. правительство создало комиссию для разработки планов освобождения удельных крестьян. Высочайший указ от 20 июня 1863 г. наделял их участками земли и регулировал условия их владения. Вся земля, которой они до сих пор пользовались, была передана им, и ее выкуп стал обязательным. Они должны были продолжать в течение следующих 49 лет вносить те же платежи, которые они платили до сих пор, чтобы возместить правительству расходы на использование земли и погасить ее стоимость. В конце этого периода они должны были стать владельцами своих наделов.

В 1859 г. начали разрабатываться планы окончательного освобождения государственных крестьян. 5 марта 1861 г. Министерство государственного имущества получило указание разработать положение, применяющее к этим крестьянам принципы закона от 21 февраля 1861 г. В начале 1863 г. император одобрил основные положения предложенного закона, но он не был издан до ноября 1866 г. Закон предоставил государственным крестьянам постоянное пользование землей, которую они занимали в обмен на арендную плату, разрешал им выкупать свои наделы и становиться собственниками, давал им общинную автономию и предписывал им владеть своей землей сообща или индивидуально, в зависимости от сложившейся ситуации. Хотя в ряде мест закон повысил ренту по сравнению с прежним, исход операции по освобождению оказался гораздо более благоприятным для государственных крестьян, чем для крепостных. Государственные крестьяне получили наделы, которые почти везде были больше, чем у бывших крепостных, а их платежи по ренте были намного меньше, так что их ежегодные выкупные платежи были на 50–60 процентов меньше, чем платежи бывших крепостных.

Глава 27

Некоторые выводы и обобщения

Если тысячелетнюю историю отношений между русскими землевладельцами и крестьянами, изложенную здесь, охарактеризовать в нескольких словах, то можно было бы сказать, что она обусловливалась политической и экономической эволюцией этой страны. Институциональные механизмы деревенской жизни отражали нужды и требования государства, а также долгосрочные тенденции экономического роста и спада. На каждом этапе эти две контролирующие силы не оказывали одинакового влияния. Иногда первостепенным становилось одно, иногда другое. Если результаты были сбалансированными, политические соображения, вероятно, преобладали чаще, но это никоим образом не уменьшало критического влияния экономического фактора. Временами они были так тесно взаимосвязаны, что распутывание и оценка их относительной важности сопряжены с риском чрезмерного упрощения. В то же время отношение барин – крестьянин само по себе не являлось зависимой переменной; условия в стране во многом определяли политическую и экономическую жизнь.

Немногочисленные источники ранней русской истории свидетельствуют, что эти взаимодействия проявлялись с самого начала. В VIII и IX вв. новая правящая верхушка, состоявшая из князей-воинов и их свиты, установила свое владычество над восточными славянами. Поначалу князья и их дружины жили за счет сбора дани, военных трофеев, разбоя и торговли. Затем, в X и XI вв., они решили утвердиться в качестве владельцев крупных земельных комплексов и взялись за «окняжение земли», создавая свои владения за счет экспроприации земли, принадлежавшей крестьянским общинам, а также за счет внутренней колонизации и пограничного заселения. Таким образом, они занялись вовлечением населения территорий в отношения поземельной зависимости.

Напрашивалось несколько объяснений этого перехода к землевладению. Во-первых, из-за увеличения свиты князьям стало слишком дорого содержать ее за счет собственных доходов. Возможно также, что представители новой элиты не стремились осесть землевладельцами до тех пор, пока не обрели прочное положение на завоеванной ими земле. И наконец, новые возможности прибыльного земледельческого производства вполне могли стимулировать крупное частное землевладение. Киевская эпоха была периодом экономической экспансии (как и те же века в Западной Европе), которая характеризовалась активной местной и межрегиональной торговлей, усовершенствованием техники земледелия, подъемом промышленного производства, увеличением использования денег, ростом городов, колонизацией новых территорий и значительным приростом населения. Все это позволило расширить рынок для земледельческой продукции. Новые землевладельцы быстро осознали эти преимущества, поскольку скудные и косвенные данные о внутренней организации их владений свидетельствуют о том, что они занимались натуральным производством. Они, вероятно, использовали большую часть продукции, которую выращивали, для содержания собственного хозяйства. Но, принимая во внимание торговый опыт и тот факт, что они могли обеспечивать свои нужды, сдавая землю в аренду в обмен на оплату натурой, кажется вероятным, что часть их продукции, а возможно, и большая ее часть предназначалась для рынка.

Введение крупного землевладения представителями господствующего класса стало отправной точкой в истории порабощения русского крестьянства. Имеющиеся сведения указывают на то, что в XI в. все свободные люди пользовались определенным равенством. Но когда земля, принадлежавшая крестьянским общинам, была обращена в частную собственность крупных бояр, крестьяне оказались арендаторами своих бывших полей, а некоторые из них, по-видимому, были оттеснены от своих участков и стали закупами, наемными рабочими – рядовичами и вольноотпущенниками – изгоями. Они оставались свободными, но их экономическая зависимость от собственников привела к ухудшению их правового и социального положения по сравнению с теми крестьянами (людинами), которые еще жили в независимых общинах.

Напротив, установление крупной частной собственности на землю способствовало укреплению политического и экономического положения княжеских дружинников, бояр и детей боярских. Будучи землевладельцем, дружинник больше не должен был полностью зависеть от постоянной щедрости правителя. Более того, хотя он и получил землю в награду за свои услуги князю, но он не владел ею на условии продолжения службы. Вместо этого он становился ее полноправным владельцем. Если он оставлял княжескую службу, земля оставалась за ним, даже если он поступал на службу к другому князю. Это неизбежно позволило ему стать гораздо более независимым от своего господина, чем он был до сих пор. Теперь его доход и престиж все больше зависели от владения землей.

В XII в. киевское сообщество начало распадаться под воздействием непрекращающихся междоусобиц между князьями и нашествия степных кочевников. Оно полностью рухнуло в следующем столетии, когда на его территорию вторглись монголы. Многие жители долины Днепра уже мигрировали в лесистую местность Окско-Волжского треугольника, а после татарского нашествия эта местность превратилась в центр русской жизни. Территория страны находилась под сюзеренитетом монголов, но они позволили потомкам киевских династий править во многих княжествах, на которые она была разделена. Непрекращающаяся вражда этих князей и дальнейшие вторжения монголов и других народов привели к политическому хаосу. Положение усугублялось резким экономическим спадом, начавшимся в XIII в. и продолжавшимся вплоть до XV в. Население сократилось, многие земли лежали невспаханными, торговля и промышленность пришли в упадок, а большинство городов стали не более чем административными и военными центрами.

Изменения в политической и экономической жизни поначалу шли на благо крестьянства и против интересов знати. Князья и частные землевладельцы, столкнувшись с убылью населения, пускали в ход множество соблазнов, дабы привлечь поселенцев на свои земли. Они больше не занимались рыночным производством, а передавали свою вотчину крестьянам в обмен на арендную плату. Они предоставили крестьянину-арендатору практически все права собственности на его владение, пока он обрабатывал его и выполнял любые требуемые от него повинности. Князья и бояре шли на такие уступки по той причине, что их политическая власть и их экономическое благополучие зависели от наличия на их землях крестьян. Если бы они предлагали менее выгодные условия, то не смогли бы привлечь нужных им земледельцев, а их поля не приносили бы им дохода. Пытаясь найти выход из своего затруднительного положения, они старались ограничить свободу передвижения крестьян. Но конкуренция из-за нехватки арендаторов помешала успеху их усилий. Однако они смогли ограничить время, в течение которого крестьянину дозволялось покинуть свое хозяйство, чтобы поселиться в другом месте, определенными периодами в году и взимать плату за выход.

Но в долгосрочной перспективе неурегулированные политические и экономические условия не благоприятствовали крестьянам. Князья, стремясь заручиться поддержкой, жаловали знати и церковникам много черносошных земель, тем самым превращая свободных общинников, людинов, на этой земле в арендаторов. Некоторые общинники, пытаясь найти защиту в те смутные времена, добровольно становились арендаторами могущественных бояр и монастырей. Неспособность слабых князей эффективно управлять своими вотчинами, их потребность заручиться поддержкой аристократии и духовенства, а также необходимость последних идти на фискальные уступки, которые привлекли бы поселенцев на их земли, убедили правителей предоставить правовые и административные привилегии землевладельцам. Существуют свидетельства того, что в киевский период князья иногда наделяли землевладельцев этими полномочиями, но в эпоху монгольского владычества такая практика стала повсеместной. В результате крестьянин, арендовавший у частного боярина землю, попадал в зависимое от него положение.

Ко второй половине XV в. статус крестьянина-арендатора ухудшился по сравнению с тем, каким он был в начале периода монгольского владычества. В последующую эпоху, когда великие князья Московские утвердились в качестве полновластных правителей Русской земли, понижение крестьянского статуса продолжалось, пока наконец он не сделался крепостным своего барина.

Для достижения цели абсолютного господства московским князьям приходилось преодолевать сопротивление крупной знати. Путем конфискации и, в конечном счете, истребления они уничтожили власть могущественной аристократии и заручились поддержкой менее знатных служилых людей, предоставив им землю и крестьян – при условии продолжения службы государю – и подняв их на видное положение в управлении государством.

Между тем нестабильность экономической жизни создавали условия, которые в контексте изменившейся политической обстановки делали выгодным для землевладельцев все более усиливающуюся власть над крестьянами, проживающими на их землях. Рост цен, расширение использования денег, возможности прибыльного производства для рынка, предлагаемые экономической экспансией эпохи, в сочетании с возросшими требованиями царской службы к доходам бояр и детей боярских, заставили их потребовать увеличения денежного оброка и барщины со своих крестьян. Эти повышенные требования поставили крестьян в еще большую экономическую зависимость от своих хозяев. Затем экономический кризис и обезлюдение последних десятилетий XVI в. и продолжающиеся лихолетья в новом веке убедили земледельцев в том, что для их собственного экономического благополучия необходимо лишить своих крестьян права свободного перехода.

Государство, со своей стороны, в полной мере сотрудничало со знатью, ибо отождествляло свои интересы с ее интересами, полагая, что если они не смогут содержать себя за свои земли, то не смогут выполнить служебные обязательства перед государством. Прежде всего, мелкому дворянству, которое служило главной опорой царского режима, грозило экономическое разорение как класса, если оно не смогло бы удержать своих крестьян от ухода. Были затронуты и фискальные интересы правительства, поскольку возможность крестьян передвигаться затрудняла сбор неуклонно растущих налоговых выплат. Так что в указах и постановлениях, издававшихся с последних лет XV в. по первую половину XVII в. и особенно с 1580-х гг., цари постепенно уничтожали свободу крестьян, связывая их с волей знати.

Но знать должна была платить за привилегии, которые она получила. Ценой была служба государству для всех мирских землевладельцев, независимо от того, владели ли они своей землей или держали ее как поместье. Право иметь землю и крестьян зависело от несения службы. В служебном государстве, созданном московскими правителями, каждому его подданному, от самого знатного до самого меньшего по чину, отводилась роль, которая определялась интересами государства. В этом смысле история отношений между барином и крестьянином и крепостного права есть история подчинения и барина и крестьянина воле государства. Но в этом кроется нечто большее. Институты и практика, создавшиеся за столетия до установления единого и абсолютистского государства, а также приспособление землевладельцев к долговременным колебаниям экономической жизни до и во время эпохи абсолютизма являлись решающими элементами в формировании природы отношений между барином и крестьянином. Новый абсолютизм только направил и усилил уже существующие тенденции. Приписывать этому больше – значит принимать слишком узкий взгляд на то, что на самом деле произошло.

В самом деле, мне кажется, что история аграрных институтов в России пошла бы примерно так же, если бы не создание абсолютного государства, поскольку российский опыт не был уникальным. Наоборот, он являлся частью широкомасштабного движения, выходящего за национальные границы и охватившего все земли Восточной Европы. В те же самые века, когда русский крестьянин был прикреплен к земле, крестьяне Восточной Германии, Ливонии, Польши, Литвы, Богемии, Силезии и Венгрии также лишились свободы. К концу XV в. большинство крестьян от Эльбы до Волги находились на пути к крепостному праву. В течение следующего столетия повинности и ограничения, тяжким бременем давившие на них, продолжали расти, так что к концу XVI в. процесс закрепощения почти завершился, хотя законы, которые излагали это, не были изданы в некоторых странах до XVII в., и все же оставались группы крестьян, которым удалось избежать участи своих собратьев.

Хотя особенности развития различались в каждой из названных стран, при сопоставлении их истории в течение этих веков обнаруживаются определенные явления, которые можно считать общими для всех из них. Я полагаю, что эти общие черты объясняют происхождение и рост крепостничества в каждой из этих стран. Абсолютизма среди них нет; он появился только в России.

Общими для этих стран чертами было усиление политической власти знати, и особенно мелкой знати; пожалование князьями служилой знати юрисдикционной власти над крестьянами, которые жили на их владениях, приспособление собственников к определенным тенденциям экономической жизни и неспособность городского среднего сословия утвердиться в качестве экономической и политической силы. Я подробно останавливался на этих вопросах, так что здесь будет достаточно обрисовать ту роль, которую данные факторы сыграли в установлении крепостного права.

Политическое господство восточной знати происходило за счет государя. Правители, ослабленные династическим соперничеством, войнами, восстаниями и финансовыми трудностями, должны были постоянно идти на уступки, дабы завоевать и удержать поддержку своей знати. Так было и в России, пока московские правители не объединили страну. Но своим триумфом над соперниками они были обязаны поддержке мелкой знати, и, как мы видели, они наградили этих людей землей, крестьянами и влиятельными должностями.

Рост политического влияния этих людей позволил в то время выдвигать успешные требования к своим государям в отношении свободы действий в обращении со своими крестьянами. Хотя степень перехода суверенитета от князя к знати различалась в разных странах, крестьяне повсюду становились в первую очередь подданными своих господ, а не короны.

Землевладельцы, вооруженные государственными полномочиями, взимали в свое собственное пользование повинности, первоначально возложенные в пользу князя, ужесточали ограничения на свободу выхода своих крестьян, взыскивали с них повышенное количество товаров и услуг, изменяли условия крестьянской ренты и выселяли крестьян из их владений ради создания на них собственной барской запашки. Таким образом, вполне законными средствами землевладельцы смогли стать деспотами своих деревень и поставить крестьян в состояние подчинения и зависимости от них.

Те корректировки, которые они внесли в вековые тенденции экономического спада и роста на третьем этапе развития, как я полагаю, объясняют закрепощение европейского крестьянства. Весьма скудные данные указывают на то, что Восточная Европа, как и Западная Европа, пережила значительный экономический спад в течение XIV и XV вв., отмеченных уменьшением земледельческого производства, большим количеством пустующих земель и значительным сокращением населения. Землевладельцы, доходы которых зависели от трудовых повинностей и платежей крестьян, серьезно пострадали от падения численности населения. Они испробовали множество способов, дабы спастись от ухудшения своего экономического положения, некоторые даже обратились к разбою. Но наиболее распространенной их реакцией стало наложение ограничений на право крестьянина приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Во всех этих восточноевропейских государствах с середины XIV в. и особенно в течение XV в. совершались постоянные ущемления свободы передвижения крестьян-арендаторов.

Затем, в конце XV в., восточные станы вместе с остальной Европой вступили в новую эру экономического роста. Восточные землевладельцы увидели возможность извлечь выгоду из изменившихся условий, самим производя продукцию на рынок. Они расширили свою барскую запашку, часто за счет крестьянских земель; повысили обязательства своих крестьян, в том числе трудовую повинность; и с помощью своих правительств наложили еще большие ограничения на свободу передвижения крестьян. Приобретение ими привилегий над своими крестьянами и политическое влияние, которым они пользовались в отношении своих сюзеренов, позволило им осуществить эти посягательства на землю, труд и свободу крестьян. Последние были бессильны оказать сопротивление, если не считать таких противоправных – и почти всегда безуспешных – действий, как бегство или восстание.

Наконец, в Восточной Европе не появилась городская буржуазия, достаточно сильная, чтобы противодействовать знати. С XIII по XV в. города Восточной Германии, Богемии, Ливонии и Польши, действовавшие часто в сотрудничестве с центральной властью, могли противостоять земледельцам. Потом в XV в. они стали терять позиции. Их упадок, по-видимому, можно в значительной степени приписать политике Ганзейского союза (к которому принадлежал ряд балтийских городов), соперничеству англичан и датчан на Балтике, ослаблению Тевтонского ордена, члены которого контролировали большую часть восточной торговли, сокращению рынка в результате депопуляции, войн, вторжений и междоусобиц той эпохи и, наконец, антигородской политике восточногерманской, ливонской, польской и богемской знати. Влиятельные магнаты этих земель оказывали давление на свои правительства с начала XV в. с целью ограничения городов и уступок, которые способствовали бы их собственным экономическим интересам за счет горожан. Благодаря политическому могуществу им удалось осуществить большую часть своей программы, нанеся тем самым серьезный ущерб городским центрам.

Значительно пострадавшие от подобных неурядиц, большинство городов Восточной Европы, вместо того чтобы извлечь выгоду из экономического возрождения XVI в., превратились в сонные провинциальные центры, а мелкие города стали походить на деревни. В России, напротив, городские поселения разрастались и приобретали важное экономическое значение. Более того, они, по-видимому, обеспечивали главные рынки сбыта для расширения помещичьего производства, ибо, в отличие от других восточных стран, Россия в то время не являлась экспортером зерна. Тем не менее политически привилегированный и экономически важный класс российской буржуазии так и не сложился. Вместо этого события пошли совершенно противоположным путем. Правительство лишило горожан права приходить и уходить по своей воле и прикрепило их к своим поселениям. Крестьяне, чьи господа разрешили им перебираться в города, унаследовали большую часть местной торговли. Эти люди оставались в юридическом статусе крестьян и должны были платить повинности своим хозяевам, независимо от того, как долго они жили в городе. Межрегиональная торговля находилась в руках купечества, особого класса бродячих торговцев, и царя, который через своих представителей являлся главным торговцем царства.

Отсутствие сильного буржуазного класса в восточноевропейских странах означало, что притязания знати на социальное, политическое и экономическое господство не оспаривались. Как бы они ни старались, самим крестьянам не хватало руководства и силы, чтобы свергнуть господство знати, как слишком ясно показали многочисленные крестьянские восстания этого и последующих столетий. Таким образом, значение городского среднего сословия имеет фундаментальное значение для объяснения эволюции отношений между барином и крестьянином в Восточной Европе.

Между тем в Западной Европе в те же века положение крестьянства неуклонно улучшалось. В начале XII в. большинство крестьян в землях, лежащих западнее Эльбы, были крепостными. К концу XVI в. во многих из этих стран крепостное право исчезло и там, где оно еще продолжало существовать, стало гораздо менее обременительным, чем прежде.

Крах старого сеньорального порядка на Западе иногда приписывали росту денежного хозяйства, или росту торговли, или развитию капитализма. На Востоке денежное хозяйство, торговля и капитализм (о чем свидетельствует прямое производство помещиков на рынок) тоже росли, однако крепостное право там продолжало укрепляться. Мне кажется, что основная причина этого различия между Востоком и Западом заключалась в противоположности их политического развития. В борьбе за господство в государстве восточные магнаты взяли верх над князями и городами или, как в России, стали сословием, от которого зависела поддержка престола, в то время как на Западе зародилась буржуазия как важная политическая сила. Дворянство восточных земель благодаря своему неоспоримому политическому превосходству могло добиваться от государей уступок и привилегий, позволивших им установить экономический и социальный контроль над крестьянством и господствовать над горожанами.

Расхождение между Востоком и Западом в характере отношений барина и крестьянина оказалось решающим поворотным пунктом в истории свободы в современном мире. Ибо это означало, что Россия и другие страны Восточной Европы оставались отсталыми аграрными обществами, признавшими принуждение в качестве предпосылки социальной организации. Традиция принуждения и раболепия, а также согласие с правом нескольких человек удерживать в рабстве миллионы их собратьев стали наследием народов Восточной Европы. Запад вступил в эпоху, когда идея свободы жить по собственной воле и убежденность в том, что личная свобода является естественным и неотъемлемым правом человека, получили возможность укорениться и расцвести. Не то чтобы эти убеждения были признаны и реализованы сразу же после исчезновения крепостного права. Отнюдь это было не так. Но, как заметил Р.Г. Тоуни в сочинении об Англии XVI в., хотя свобода долгое время оставалась скорее тенью, чем субстанцией, «тем не менее тень сама по себе являлась залогом более грандиозных вещей». Современная концепция индивидуальной свободы часто восходит к эпохе Возрождения и Реформации. Мне кажется, что освобождение крестьянства Западной Европы имеет не менее важное значение, чем история этого великого западного вклада в прогресс человечества.

Долгий путь закрепощения русского крестьянина закончился в 1649 г. изданием Соборного уложения. Этот свод законов и обычаев, регулирующих отношения между барином и крестьянином, как бы указывал на то, что крепостное право дошло до своего полного развития. В течение следующих двухсот лет, вплоть до освобождения в 1861 г., путем внесения некоторых изменений основы господско-крестьянских отношений в России оставались неизменными. В течение этих двух столетий продолжала проявляться схема взаимодействия между политической и экономической эволюцией и аграрными институтами, как это было с киевских времен. Требования государства и его представление о своих интересах, создание дворянской касты, экономический рост, начавшийся во второй четверти XVIII в., увеличение населения и территории – все это формировало и обусловливало отношения между барином и крестьянином и само находилось под влиянием этих отношений.

Обсуждая эти и другие вопросы, я преследовал две цели. Одна из них заключалась в том, чтобы описать и проанализировать эти события как части истории аграрной жизни России. Другая должна была объяснить приход освобождения крестьянства. Причины этого события – как и причины другого великого события 1861 г., Гражданской войны в США, – многократно обсуждались и оспаривались историками. Большинство авторов, занимавшихся этой проблемой, признавали множество причин, но обычно подчеркивали одну из них как наиболее важную. В предыдущих главах я представил материалы, на которых основаны эти толкования, и изложил свои собственные взгляды. Мне кажется, что, упорядочив основные выводы этих глав в рамках, даваемых объяснениями отмены крепостного права, на этих последних страницах я могу одновременно рассмотреть выводы и вновь высказать свое собственное мнение о причинах освобождения.

Объяснения отмены крепостничества можно разделить на пять основных причинно-следственных категорий. Первая из них связывает освобождение с процессом экономического развития. Те, кто подчеркивал эту интерпретацию, утверждали, что рост рыночной экономики, отмеченный расширением рынка и увеличением использования денег, делал крепостное право безнадежно устаревшим. Старая система из-за своей неэффективности, низкой производительности и ограничений на свободный выход крестьян служила препятствием для роста городов, торговли и промышленности, поэтому она была упразднена. Современные советские историки восприняли эти доводы, но облекли их в диалектическую форму. Следуя общепринятой советской методике, они обычно ссылаются на учение марксизма-ленинизма, утверждающее, что крепостное право могло существовать лишь до тех пор, пока сохранялось «натуральное хозяйство».

«Феодальное» поместье представляло собой замкнутое самодостаточное образование, имеющее лишь самую слабую связь с остальным миром. Начав производить для рынка, оно обрекло себя на гибель, ибо «феодальные» производители по самой своей природе не могли приспособиться к рынку и стать доходными производственными единицами. Недостаток капитала, низкая производительность крепостного труда и характер устройства всего «феодального» хозяйства препятствовали внедрению технических усовершенствований и эффективной организации. По этим причинам в последние десятилетия в земледелии крепостничества развился кризис, выразившийся в резком колебании цен и абсолютном сокращении числа крепостных, увеличении недоимок и ускорении темпов крестьянских волнений. Аграрный кризис, в свою очередь, стал причиной политического кризиса середины 1850-х гг. Поражение в Крымской войне и последовавшие за ним тягостные мирные условия были явными симптомами краха всей политической и экономической системы старых феодальных порядков в России.

Другая экономическая интерпретация, гораздо менее радикальная, приписывает освобождение личным интересам крепостников. Согласно ей, в первой половине XIX в. возрос интерес помещиков к рыночному производству. Они убедились, что крепостной труд является непреодолимым препятствием для повышения производительности их поместий. Они сочли, что свободный наемный труд будет для них более выгодным, и поэтому поддержали освобождение. Они хотели освободить крепостных без земли, дабы те стали сельским пролетариатом, единственным средством к существованию которого была бы работа на бывших хозяев. Но этим помещикам пришлось отказаться от части своей программы, потому что крепостники нечерноземных губерний, получавшие свои доходы от оброка, не желали оставлять себе всю свою землю. Собственники менее плодородных районов хотели освободить своих крестьян со значительными наделами и, соответственно, высокой ценой выкупа. Опасения, что безземельное освобождение вызовет бурю крестьянского насилия, также отговаривали крепостников от поддержки безземельного освобождения.

Экономическое объяснение освобождения крестьян получило широкое признание среди российских историков как до 1917 г., так и после него. Материалистическая интерпретация, как указывал Лазарь Волин (западный экономический историк), стала интеллектуально модной задолго до того, как приобрела монопольную исключительность политической ортодоксии после революции. Какими бы привлекательными ни были или остаются эти интерпретации, они игнорируют или вскользь проходятся по слишком многим фактам. Самый вопиющий недостаток заключается в том, что, по их мнению, подавляющее большинство крепостников не хотело отказываться от крепостного права. Отнюдь не считая его расточительным и неэффективным, большинство собственников очень высоко ценили крепостное право как социальный и экономический институт. Они пытались распространить его и на другие части империи, они сопротивлялись попыткам правительства ограничить систему или улучшить положение крепостных, они яростно протестовали, когда царь велел им составить план освобождения, и они тянули с этим так долго, как только могли. Не может быть никаких сомнений в том, что большинство крепостников твердо считали освобождение во многом противоречащим их экономическим интересам.

Более того, весьма вероятно, что они знали, о чем говорили. Имеющиеся данные не подтверждают доводы меньшинства собственников о том, что бесплатный труд был выгоднее помещикам, чем крестьянская барщина. В центральных земледельческих районах эти условия крепостников вполне устраивали, о чем свидетельствует нежелание их менять. В губерниях Нижнего Поволжья и Новороссии, где плотность крепостного населения была гораздо меньше, рабочей силы не хватало, и поэтому наемные рабочие стоили дороже, чем в центральных земледельческих губерниях. Для того чтобы снизить стоимость рабочей силы, собственники переводили или покупали крепостных из центра. Таким образом, они тоже хотели сохранить крепостное право. Не меньше желали удержать прежний порядок и крепостники, получавшие доходы от выплат наличными и натурой. Действительно, данные о ценах на землю и крепостных в середине XIX в. говорят о том, что эти собственники находили крепостное владение более выгодным, чем те, кто требовал от своих крестьян трудовых повинностей.

Аргумент в пользу того, что крепостное право стало анахронизмом в контексте развивающейся российской экономики, также имеет серьезные недостатки. Фабричная промышленность смогла найти необходимую ей рабочую силу среди крепостных и государственных крестьян, которые покинули свои деревни, чтобы найти работу в другом месте, а заводы, принадлежавшие дворянам и укомплектованные крепостными, продолжали процветать вплоть до освобождения. Торговля, большая часть которой велась крепостными и государственными крестьянами, также расширилась. Недостатки и неудовлетворительное развитие транспортной системы, несоответствие и неадекватное распределение природных ресурсов, а не крепостное право, представляли наибольшие препятствия для экономического роста России.

Представление о том, что само сельское хозяйство оказалось охвачено кризисом в последнее десятилетие крепостничества, также выглядит необоснованным. Производители центральных земледельческих провинций, безусловно, испытывали определенное конкурентное давление со стороны южных степей. Возможно, это может помочь в объяснении того, почему в первой половине XIX в. собственники центральных земледельческих районов не увеличили свою продукцию для реализации на рынке. Однако высокая стоимость доставки зерна с юга защищала для него большую долю внутреннего рынка. Утверждение о том, что предложение зерна обычно превышало спрос и что это во многом было связано с созданием кризисной ситуации, также вызывает серьезные сомнения.

Струве, критикуя довод, что внутреннее развитие крепостничества привело к его ликвидации, дал совершенно оригинальное объяснение освобождению крестьянства. Он настаивал на том, что крепостное право не являлось абсолютным в середине XIX в. Напротив, оно достигло пика своей производительности в 1850-х гг. Тем не менее экономическая необходимость требовала освобождения крепостных. Струве утверждал, что будущее экономики в виде железной дороги отбросило тень на крепостное право и вынесло ему приговор, несмотря на его цветущее состояние. Введение железной дороги произвело революцию в экономических отношениях, и Россия не выдержала бы цепей принудительной системы труда. Трудно что-то сделать с исторической интерпретацией, которая ставит причину после следствия, однако следует заметить, что данные не подтверждают предположение, что люди, призывавшие к отмене крепостного права или разработавшие его законодательство, игнорировали железную дорогу.

Другое более важное толкование, объясняющее наступление освобождения, кажется мне более обоснованным, чем те, которые основываются главным образом на предполагаемых экономических явлениях или мотивах. Одна из этих причин подчеркивает значимость гуманитарных и либеральных идей. Согласно этой точке зрения, либерально настроенные русские интеллигенты начиная с Радищева и далее заложили основу для отмены крепостного права. Ученые среди них разработали теоретическую основу для освобождения, а публицисты и романисты выступили в роли апостолов свободы. Их труды убедили просвещенных людей той эпохи, состоявших почти исключительно из дворянства, в том, что, хотя освобождение и казалось противоречащим их личным интересам, оно принесет им моральную и духовную пользу. Иллюстрацией этого отношения может служить разговор в романе «Анна Каренина» Л.Н. Толстого между братьями Левиными.

«Позволь, – перебил с улыбкой Иван Сергеевич, – личный интерес не побуждал нас работать над освобождением крестьян, а мы работали».

«Нет! – Константин Левин вмешался с еще большим жаром. – Освобождение крестьян – совсем другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей…»

Страх перед крестьянским восстанием – еще одна причина, которую подчеркивают почти все историки. Они указывают на то, что непрекращающийся поток беспорядков убедил правителей империи в том, что освобождение жизненно необходимо для сохранения общественного порядка. Александр II дал классическую формулировку этого убеждения, когда сказал, что крепостное право должно быть упразднено сверху, прежде чем оно уничтожит себя снизу. Были также крепостники, которые поддерживали его отмену, потому что боялись крестьянского насилия. Но, судя по реакции, наступившей после того, как Александр объявил о своем намерении освободить крепостных, гораздо большее число людей было уверено, что это повлечет за собой еще большую опасность для общественного порядка. Они предупреждали, что освобожденные крестьяне, которым не свойственна ни самодисциплина, ни ответственность, обратятся к праздности, пьянству и бесчинствам.

Крымская война также практически всегда считается одним из основных факторов освобождения. Некоторые придавали ей первостепенное значение, утверждая, что масштабные реформы возможны только после того, как какое-нибудь крупное бедствие извне обнажит слабости общества. Ибо даже если люди и утратили веру в свои старые институты, Vis inertiae (сила инерции, косность) обычаев настолько сильна, что радикальные изменения могут быть осуществлены только под суровым принуждением военного краха. Однако большинство историков считают поражение в войне катализатором, ускорившим принятие реформ, которые в любом случае были бы проведены.

В последней главной интерпретации освобождение рассматривается как результат решения Александра, убежденного в том, что отмена крепостного права необходима для raison d’etat (государственных интересов). Великий авторитет суверена позволил ему провести социальную революцию там, где он считал нужным. Александр II навязал дворянам свои пожелания, не считаясь с их личным интересом и не обращая внимания на их возмущенный протест. Еще его отец, царь Николай, осознавал необходимость реформ, но его антипатия к переменам заставила его медлить. Потрясение от крымского поражения вынудило Александра предпринять активные действия.

Многое можно сказать об этой последней точке зрения. Доводы и труды гуманитариев и либералов обеспечили интеллектуальную и техническую подготовку к освобождению среди образованных людей, и особенно среди некоторых чиновников, сыгравших ключевую роль в разработке освободительного законодательства. Точно также недовольство крестьянства показало, что сельские беспорядки ставят под угрозу безопасность страны. Однако при самодержавном строе Российского государства ни освобождение, ни какие-либо другие великие перемены были невозможны без одобрения царя. Александр, убежденный поражением в Крымской войне, что его государство балансирует на грани политического коллапса, обладал волей к проведению реформ и решимостью претворить их в жизнь.

Закон об освобождении уничтожил власть и привилегии, которыми землевладельцы так долго обладали над своими крестьянами. Помещик не мог больше продавать своих крестьян, заставлять их переезжать из одного места в другое, отправлять их в Сибирь или в армию и так далее по списку полномочий, которыми когда-то барин владел над своими крепостными. Эпоха «молчаливого послушания» была навсегда упразднена. С ее исчезновением правительство Александра смогло принять ряд законов, призванных реформировать правовую и административную структуру империи. Наиболее значительным результатом этих реформ стала замена сословных привилегий и различий правовым равноправием.

Правовым равноправием – то есть для всех, кроме крестьян. В своей прокламации об освобождении царь-Освободитель обещал крестьянам, что «в установленный законом срок» им будут дарованы все привилегии вольных людей. Есть все основания полагать, что его обещание было искренним. Александр с надеждой ожидал того дня, когда освобожденные крестьяне будут пользоваться такими же гражданскими правами, как и остальные подданные. Но он и его советники считали, что крестьяне не готовы к привилегиям и к ответственности полноправного гражданства. Кроме того, государство ссудило вольноотпущенникам деньги для выкупа своих владений у помещиков, а составители устава об освобождении хотели удостовериться, что крестьяне вернут свой долг. Вот они и решили, что крестьяне должны пройти переходный этап. Бывшие крепостные и государственные крестьяне были помещены в своеобразную правовую категорию, в которой они признавались свободными людьми, но были лишены многих гражданских прав, связанных с личной свободой. В большей части империи единоличный крестьянин не получил права частной собственности на землю. Вместо этого всей землей деревни владела община и раздавала ее своим членам подворно. Каждый крестьянин должен был принадлежать к общине и двору, хотел он того или нет, и каждый двор должен был принять земельный надел независимо от своего желания. Крестьянин не имел право отказаться от своего двора и членства в общине и сохранял его, даже если он покидал деревню и жил в другом месте. Все члены общины несли взаимную ответственность по налогам и другим обязательствам. Дабы гарантировать, что никто не избежит своей доли бремени, община и глава соответствующего двора должны были дать свое согласие, прежде чем крестьянин мог покинуть деревню для длительного отсутствия. Освобожденный крестьянин имел право на свободное передвижение не больше, чем он имел его до освобождения.

Все эти ограничения личной свободы должны были отпасть, когда крестьянин завершит свои выкупные платежи государству. По крайней мере, таково было намерение людей, разработавших закон об освобождении. Но это намерение вскоре было забыто. Вместо того чтобы рассматриваться как кандидаты на полное гражданство, крестьянство теперь рассматривалось как уникальное сословие, чья общинная жизнь вносила незаменимые моральные ценности в российское общество. Поэтому ему нужно было уделять особое внимание и защищать. Крестьянская земля считалась принципиально отличной от других видов земли, ибо ее назначение состояло в том, чтобы обеспечить дальнейшее существование крестьянства как сословия, и поэтому она не могла быть частной собственностью тех, кто ее возделывал. Нельзя было допустить, чтобы представители крестьянства вышли из этого сословия и стали рабочими, ибо пролетаризация деревенского крестьянина привела бы к моральному разложению русского народа. Для реализации этих понятий был создан специальный свод законов о крестьянах, который регулировал не только их имущественные отношения, но и другие правовые отношения. Имелись даже отдельные положения уголовного закона, распространявшиеся только на крестьян.

Изменение отношения к крестьянству проявилось уже через несколько лет после освобождения и прочно закрепилось в царствование Александра III (1881–1894). Эти взгляды не ограничивались правящими кругами. Их разделяли люди, начиная от одного конца политического спектра к другому, от самых черных реакционеров до самых необузданных радикалов. Левая аграрная программа, именуемая в самом широком смысле популизмом, была, как указывал Зайцев, «не чем иным, как подправленным вариантом отношения к правам крестьян, до известной степени доведенным до завершенности мерами, принятыми правительством и прочно закрепленными в тексте законов».

Затем, после революционной бури 1905 г., правительство резко изменило свою политику. Ряд указов отменил большую часть ограничений на личную вольность крестьянина, позволил ему освободиться от подчинения общине и стать собственником своего надела, заменил совместное семейное владение крестьянским двором единоличной собственностью, отменил оставшиеся выкупные платежи и учредил кредиты на покупку земли крестьянами. Были намечены и другие меры по ликвидации разрыва между положением крестьянства и другими слоями русского общества.

Свобода, обещанная в 1861 г., казалось, наконец-то приблизилась. Но надежды на полное гражданское равноправие крестьян были обречены на забвение войной и революцией.

Примечания

1

Б ед а Достопочтенный (672–736) – бенедиктинский монах. Поскольку Беда написал одну из первых историй Англии под названием «Церковная история народа англов», она принесла ему славу «отца английской истории». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Составление Устава в конце X – начале XI в. приписывается князю Владимиру Святославичу. Устав впервые на Руси разграничил подведомственность дел между светскими и церковными судами, а также устанавливал уплату десятины со всех княжеских доходов в пользу церкви. Один из основных письменных источников русского права.

3

Перевод Д.С. Лихачева.

4

Новгородская летопись младшего извода говорит о участии Свенельда в завоевании уличей и сборе дани с подвластных славянских племен. Свенельд имел личную дружину и обладал значительными богатствами. Некоторые историки считают, что Свенельд контролировал часть территории Руси на западе (древляне) и юго-западе (уличи). За счет уличской и древлянской даней Свенельд и его дружина обогатились, тогда как княжеские дружинники остались «наги». Ропотом и жалобами они вынудили князя взимать дань в увеличенном размере, что вызвало возмущение древлян и убийство ими Игоря.

5

Не все историки, изучавшие эту эпоху, соглашались с тем, что среди смердов существовало подобное разделение. Многие, особенно более ранние авторитеты, утверждали, что статус всех смердов был одинаковый. Другие видные историки, такие как Юшков и Вернадский, настаивают на том, что термин «смерды» не был nomen generale для всего крестьянства, а относился только к зависимым крестьянам, перешедшим под контроль частного землевладельца, или же тем, чей правовой статус был ограничен властью князя. Представленная здесь интерпретация предложена рядом историков, в том числе Владимирским-Будановым, Павловым-Сильванским и Грековым. (Примеч. авт.)

6

В Киевской Руси феодальная лестница (система сеньоров и вассалов) отсутствовала. Имелись лишь бояре, владевшие наследственными вотчинами.

7

Аллод (фр. alodis от al «полный» + od «владение») – свободно отчуждаемая индивидуально-семейная земельная собственность в раннефеодальной Западной Европе.

8

Исторически немецкое право сформировалось под значительным влиянием римского права. Начиная с XII в. стали составляться письменные своды местных законов общего права, как, например, «Зеркало Саксонии» (нем. Sachsenspiegel, 1220–1227), составленное рыцарем Эйке фон Репков, и «Зеркало Швабии» (нем. Schwabenspiegel, 1275).

9

Половник – крестьянин-издольщик. Половниками становились малоземельные крестьяне-общинники, а также отпущенные на волю холопы и обедневшие горожане. Они получали земельный участок в ссуду, заключив договор с землевладельцем, и «половье» – срок работы, размер полученной ссуды, повинности (доля урожая от половины до двух третей, полевые и строительные работы, деньги и др.).

10

6 б ж а – единица площади для поземельного налога в Новгородской земле в XV–XVI вв. Равнялась площади земли, которая вспахивалась с помощью одной лошади в течение одного светового дня.

11

Акты феодального землевладения и хозяйства XIV–XV веков. М., 1951. Ч. 1. № 201. С. 179–180. Печатается по кн.: Хрестоматия по истории СССР с древнейших времен до конца XVIII в. ⁄ Сост. П.П. Епифанов, О.П. Епифанова. М., 1989. С. 90–92.

12

С Троицким монастырем связано одно из самых драматичных событий междоусобных войн в Московской Руси. В 1442 г. в монастыре у гроба Сергия состоялось примирение Василия II с двоюродным братом Дмитрием Шемякой, которым закончились долгие годы междоусобицы. Однако спустя два года Дмитрий нарушил данную клятву; люди Шемяки схватили Василия, молившегося у гроба Сергия, и отправили под конвоем в Москву, где спустя два дня Василий был ослеплен и сослан в Углич. Духовенство Троицкого монастыря осудило действия Дмитрия Шемяки (первой в церковном осуждении Шемяки стоит подпись троицкого игумена Мартиниана), а освобожденный из заточения Василий II в 1450–1462 гг. дал монастырю ряд жалованных грамот.

13

Шапиро А.Л. О «Пожилом» Судебников 1497 и 1550 гг.

14

Свои впечатления о Москве Ричард Ченслор выразил так: «Сама Москва очень велика. Я считаю, что город в целом больше, чем Лондон с предместьями. Но она построена очень грубо и стоит без всякого порядка. Все дома деревянные, что очень опасно в пожарном отношении. Есть в Москве прекрасный замок, высокие стены которого выстроены из кирпича. Царь живет в замке, в котором есть девять прекрасных церквей и при них духовенство».

15

Уже в летописях, отметивших реформу 1534 г., новая тяжелая деньга вследствие избранного для нее изображения (всадник с копьем), которое отличало ее от деньги-московки (всадник с саблей), получила название «копейной деньги», «копейки».

16

Ценовая революция, иногда известная как испанская ценовая революция, представляла собой серию экономических событий, произошедших между второй половиной XV и первой половиной XVII в. и наиболее конкретно связанных с высокими темпами роста инфляции, что произошло в этот период в Западной Европе.

17

Княжата – наименование в России XV–XVII вв. потомков удельных князей (Рюриковичей и Гедиминовичей).

18

В архиве Разрядного приказа хранился известный Государев родословец (1555 г.).

19

В своем обращении к ним он обвинял их в том, что «бояре и воеводы от службы учали удалятися, за православных крестьян кровопро-литиев против басурманы против латын и немец стояли не похотели».

20

После смерти Анастасии в 1560 г. Иван заключил еще несколько браков, помимо которых у него имелось множество любовниц. По-видимому, он был женат на семи женщинах, пять из которых были коронованы как царицы. Иван утверждал, что три из семи его жен были отравлены его врагами, две другие были вынуждены принять постриг, а одну утопили по приказу самого Ивана. Седьмая и последняя тоже была на пути к забвению в монастыре, когда ее спасла смерть Ивана. Вскоре после того, как она вышла за него замуж, царь принялся подыскивать новую невесту, на этот раз предлагая руку Мэри Гастингс, англичанке (Флоринский М. Россия: История и интерпретация. Т. 1. 188). (Примеч. авт.)

21

Земля для этой цели силой отбиралась у крестьян и обрабатывалась в порядке выполнения барщинной повинности. Появление и рост барской запашки означали развитие отработочной ренты, усиление эксплуатации крестьян.

22

Наиболее важным публицистическим произведением Ермолая-Еразма является трактат «Благохотящим царем правительница», который был направлен им царю с предложением проведения социальных реформ. Это произведение датируется серединой века. Трактат содержит проект податных реформ и переустройства поземельного обеспечения военной службы. Автор «Правительницы», безусловно, сочувственно относится к крестьянству как основному создателю благосостояния общества. По его мнению, крестьянство терпит непосильные лишения, более всего притесняемое боярством.

23

Идея подворного обложения привлекала многих, так как этот налог был значительно проще, чем посошное обложение. На Земском соборе 1642 г. дворяне и дети боярские просили собирать подати по числу крестьянских дворов: «Деньги и всякие запасы ратным людям имати, сколько за кем крестьянских дворов, а не по писцовым книгам». В 1646 г. была проведена общая подворная перепись, которая переводила некоторые виды прямого обложения с сошного письма на дворовое число. Новая подворная перепись (дворы с их обитателями) была проведена в 1678–1679 гг. Порядок раскладки прямых налогов остался прежний: назначался средний подворный оклад подати по числу дворов, а раскладка на каждый двор производилась самими плательщиками. В результате крестьяне стали расширять запашку земель, поступления в казну увеличились.

24

Таким докладным кабальным людям предписывается от господ не отходить, денег по кабалам у них не брать, а отдавать в службу до смерти господ. С этих пор докладные кабальные люди юридически сделались невольными и стали называться холопами и на официальном языке.

25

После победы войск Шуйского в октябре 1607 г. Болотников был сослан в Каргополь, ослеплен и утоплен в проруби.

26

В течение столетия различия между обоими видами пашенных холопов исчезли, и в составе сельского населения – благодаря стремлению помещиков переводить своих дворовых людей на пашню – образовался многочисленный класс холопов, одинаковый по своему назначению с крестьянами, но не тянувший тягла и не подлежавший поэтому мирским разрубам и розметам.

27

Это название вскоре стало применяться к самому пассажирскому зданию станции, которая была воротами, через которые большинство посетителей заходили в сады. Позже оно стало обозначать пассажирское здание любой железнодорожной станции.

28

Массовое заражение картофельных посевов патогенным микроорганизмом оомицетом.

29

В широком смысле первым дворянством именуют европейскую феодальную аристократию в целом. В этом смысле можно говорить о «французском дворянстве», «немецком дворянстве» и так далее. Первоначальное значение русского термина «дворянство» и западноевропейских терминов, переводимых на русский язык как «дворянство», не идентично: если на Руси дворянство при возникновении – это военно-служилый слой, противопоставляемый родовой аристократии – боярству, то французский термин noblesse, английский nobility, немецкий Adel первоначально означали прежде всего родовую знать (аристократию, от лат. nobilis – знатный). По мере стирания общественных различий между служилой и родовой аристократией и объединения всех светских феодалов в единое сословие эти терминологические различия исчезали. Теперь оно применялось ко всем дворянам, великим и малым, – подходящее название для знати, занимавшей видное положение на службе у царя.

30

Грамота на права, вольности и преимущества благородного российского дворянства, законодательный акт Екатерины II – свод дворянских привилегий. В соответствии с ней дворянству предоставлялись особые существенные льготы в сравнении с другими сословиями – свобода от обязательной службы, уплаты податей, право на владение крепостными крестьянами и земельными недрами в пределах своих владений.

31

Нормы свода содержали и наследование по закону, и наследование по завещанию. Духовное завещание должно было составляться «в здравом уме и твердой памяти» лицами не моложе 21 года, «имеющими по законам право отчуждать свое имущество». Право наследования по закону принадлежало лицам, состоящим с владельцем имущества в родстве, за исключением лишенных всех прав состояния и постригшихся в монахи. По завещанию: по усмотрению наследодателя допускалось завещать благоприобретенное имущество как движимое, так и недвижимое. Родовое имущество можно было завещать одному из близких или дальних родственников в том случае, если владелец родового имения был бездетным.

32

«Землевед такой – у него ничего нет даром. Мало, что он почву знает, но знает, какое соседство для чего нужно, возле какого хлеба какое дерево. Все у него три-четыре должности разом отправляют. Лес у него, кроме того, что для леса, нужен затем, чтобы в таком-то месте настолько-то влаги прибавить полям, настолько-то унавозить падающим листом, настолько-то дать тени… Когда вокруг засуха, у него нет засухи; когда вокруг неурожай, у него нет неурожая».

33

Рекрутская квитанция – документ об уплате установленной денежной суммы на наем добровольца, освобождавший владельца квитанции от военной службы по рекрутской повинности.

34

Синодальное управление – правительственное учреждение в Российской империи для управления земельными владениями духовных лиц и учреждений и сбора с них казенных доходов, создано в ходе проводимой реформы секуляризации церковных земель.

35

Волости создавались из состоящих в одном уезде смежных сельских общин.

36

Термин «тягло» после введения в 1724 г. подушной подати был заменен словом «подать», но употреблялся как условная единица обложения в XVIII–XIX вв.

37

4 сентября 1790 г. появился именной указ, который признавал Радищева виновным в преступлении присяги и должности подданного изданием книги, «наполненной самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный, умаляющими должное ко властям уважение, стремящимися к тому, чтобы произвести в народе негодование противу начальников и начальства и, наконец, оскорбительными и неистовыми изражениями противу сана и власти царской».

38

Существует версия, что причиной смерти стал несчастный случай.

39

Некоторые историки и исследователи биографии Пестеля полагают, что он по каким-то своим мотивам намеренно старался впутать в это дело наибольшее количество людей.

Content

Джером Блум
Барин и крестьянин в России IX–XIX веков. Влияние исторических событий на земельные отношения во времена Киевской Руси, в монгольский период и последние 150 лет крепостного права

Введение

Часть первая Киевская Русь

Глава 1 Начало эпохи экономического развития

Глава 2 Крестьянские общины и частные землевладельцы

Глава 3 Организация поместья и рабочая сила

Часть вторая Монгольский период

Глава 4 Монгольское иго: период упадка

Глава 5 Землевладельцы монгольского периода

Глава 6 Черносошные люди и помещичьи (сеньоральные) крестьяне

Глава 7 Крестьяне, холопы и батраки

Часть третья XVI и XVII века

Глава 8 Новая эпоха экономического развития

Глава 9 Абсолютизм и аристократия

Глава 10 Депрессия и медленное восстановление

Глава 11 Землевладельцы в эпоху революции

Глава 12 Изменения в помещичьем (сеньоральном) хозяйстве

Глава 13 Бедственное положение крестьянства

Глава 14 Окончательное закрепощение

Часть четвертая Последние 150 лет крепостного права

Глава 15 Торговля и промышленность

Глава 16 Заводские рабочие

Глава 17 Сельское хозяйство

Глава 18 Подъем дворянства

Глава 19 Богатые дворяне, бедные дворяне

Глава 20 Помещичье (сеньоральное) хозяйство

Глава 21 Господа и крепостные

Глава 22 Молчаливое повиновение

Глава 23 Непомещичье (несеньоральное) крестьянство

Глава 24 Сельская община

Глава 25 Реформаторы, бунтари и аболиционисты – сторонники отмены крепостного права

Глава 26 Конец эпохи

Глава 27 Некоторые выводы и обобщения

Примечания